Эва Гарсиа Саэнс де Уртури

Корни ненависти

Eva Garcia Sáenz de Urturi

Los señores del tiempo

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Eva Garcia Sáenz de Urturi, 2018

© Петухова Е.В., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство Эксмо», 2024

1. Дворец Вилья-Сусо

Унаи

Сентябрь 2019 года

Я мог бы начать эту историю с рассказа о трупе, обнаруженном при загадочных обстоятельствах во дворце Вилья-Сусо[1]: одного из богатейших людей страны, владельца империи недорогой одежды нашли отравленным кантáридой – легендарной средневековой «Виагрой».

Однако я не стану этого делать.

Лучше изложу по порядку события того вечера, когда мы отправились на таинственную презентацию «Повелителей времени» – книги, о которой только и говорили вокруг.

Все мы оказались в плену у этого исторического романа – и, признаюсь, я в первую очередь. Он не отпускал уже с самого начала, словно магнит или невидимая рука, которая схватила за горло и тянет в свой жестокий средневековый мир, а ты не испытываешь желания сопротивляться. Не книга, а бумажная ловушка, словесная западня, откуда нет выхода.

Мой брат Герман, мое альтер эго Эстибалис, друзья – все говорили только об одном. Многие проглотили четыреста семьдесят страниц залпом, всего за три вечера. Другие, наоборот, растягивали удовольствие, цедя роман по капле, словно яд, пытаясь подольше задержаться в 1192 году от Рождества Христова. Погружение было настолько полным, что порой, когда в утренние часы мы с Альбой возились под простынями в беспорядочном переплетении бедер и языков, я называл ее «моя госпожа».

Дополнительную загадку составляла личность неуловимого автора.

Книга разлетелась с полок магазинов за полторы недели, однако его фотография не мелькала ни на обложке, ни в одной из газет. Он не раздавал интервью, не вел страницы в социальных сетях. У него даже не было сайта. Либо этот человек являлся отшельником, либо жил в устаревшем аналоговом мире.

Высказывались предположения, что вынесенное на обложку имя – Диего Вейлас – это псевдоним, отсылка к рассказчику и главному герою романа, неотразимому графу Дьяго Веле. Откуда нам было знать… В то время истина еще не расправила свои капризные крылья над мощеными улицами Средневекового квартала.

* * *

Вечернее небо уже окрасилось в цвет сепии, когда я с Дебой на плечах пересек площадь Мачете. Я был уверен, что малышка (которая в два года считала себя взрослой) не помешает на презентации книги. К тому же мы привлекли дополнительные силы в лице дедушки, хотя дело происходило в канун Дня святого Андреса, покровителя Вильяверде.

Дед появился на пороге со словами: «Я пригляжу за малóй, сынок». Нам с Альбой действительно не мешало расслабиться. Вот уже две недели мы в поте лица работали над делом о пропаже двух сестер, которые исчезли при весьма загадочных обстоятельствах.

Мы мечтали о том, как через пару часов наконец выдохнем после четырнадцати бесплодных дней расследования и рухнем под одеяло, чтобы собраться с силами перед субботой, которая обещала быть такой же безрезультатной.

К делу подошли со всем тщанием: провели обыски с участием волонтеров и собак, получили судебный ордер на прослушку мобильных телефонов родственников и друзей, просмотрели записи с камер видеонаблюдения по всей провинции, а группа криминалистов досконально проверила транспортные средства семьи. Мы опросили всех, кто контактировал с девочками семнадцати и двенадцати лет за их недолгую жизнь, однако ничего не достигли.

* * *

Они растворились в воздухе.

К тому же их было двое, что вдвойне усугубляло драму, как и давление, которое комиссар Медина оказывал на Альбу.

* * *

В ожидании начала презентации под тусклым светом уличных фонарей выстроилась километровая очередь.

Мероприятие совпало с традиционной средневековой ярмаркой, проводимой в сентябре. Над мощеной площадью плыли ароматы кукурузных початков и пирогов со шкварками[2]. Акробат в зеленом бархате жонглировал тремя красными мячами, мужчина с бычьей шеей засовывал себе в рот голову удава-альбиноса, а яростные скрипки наигрывали тему из «Игры престолов».

Площадь, на которой в старину располагался городской рынок, выглядела оживленной, как никогда. Очередь из читателей терялась за Арками правосудия[3], утопая в многоголосии торговцев керамикой и лавандовым маслом.

Я приметил Эстибалис, мою напарницу по отделу уголовного розыска, в компании с матерью Альбы, которая буквально удочерила ее при первой встрече и с тех пор приглашала на все наши семейные мероприятия.

Моя теща, Ньевес Диас де Сальватьерра, некогда юная звездочка испанского кинематографа 1950-х годов, теперь вышла на пенсию и обрела желанный покой среди виноградников Лагуардии, управляя отелем в старинном замке у подножия Сьерры-де-Толоньо. Горный хребет получил название в честь кельтского бога Тулонио, к которому я обращал молитвы всякий раз, когда мир летел в тартарары.

– Унаи! – воскликнула Эстибалис, вскинув руку. – Сюда!

Мы с Альбой и дедом направились в их сторону. Деба обслюнявила щеку своей тети Эсти в звучном поцелуе, и наша компания наконец вошла во дворец Вилья-Сусо – каменное здание эпохи Возрождения, на протяжении пяти столетий господствующее на самой высокой точке города.

– Похоже, вся семья в сборе. – Я вытянул руку с мобильником к небу, которое уже окрасилось в глубокий цвет индиго. – Посмотрите в камеру.

Четыре поколения семейств Диас де Сальватьерра и Лопес де Айяла улыбнулись для группового селфи.

– Полагаю, презентация состоится в зале Мартина де Салинаса[4] на втором этаже, – сказала Альба, шагая впереди. – Скоро загадка решится сама собой, да?

– Что ты имеешь в виду? – спросил я.

– Таинственную личность автора. Сегодня мы наконец узнаем, кто это, – ответила она, переплетая свои пальцы с моими. – Вот бы все тайны, с которыми мы имеем дело на работе, были такими простыми…

– Кстати, о тайнах, – вмешалась Эстибалис, слегка подтолкнув Альбу локтем перед входом в зал. – Не наступи на Замурованную. По словам охранников, она появляется ночью в пустынных коридорах возле туалетов и жутко стонет. Говорят, это самые непопулярные уборные в городе.

Альба отпрыгнула в сторону. Увлекаемая толпой, она случайно наступила на стеклянную панель в полу, сквозь которую виднелась надгробная плита – место захоронения останков средневековой женщины, как гласила табличка на стене[5].

– Не говори о призраках и скелетах при Дебе, – подмигнула Альба, понизив голос. – Не хочу, чтобы дочка возилась без сна. Сегодня она должна спать как убитая. Ее матери срочно нужен отдых.

На лице у дедушки появилась характерная полуулыбка столетнего человека, который за долгую жизнь прекрасно научился читать людей.

– Как будто малышку напугаешь горсткой неупокоенных костей…

Готов поклясться, что в его грубоватом голосе прозвучала горделивая нотка. Дед и правда понимал Дебу лучше всех. Между ними существовала немудреная, но эффективная связь, исключающая остальных: ее мать, бабушку Ньевес, дядю Германа, тетю Эсти и даже меня. Дебе и ее прадедушке хватало одного взгляда или пожатия плеч. Мы недоумевали, как он умудряется лучше всех понимать оттенки ее плача или причины, по которым она отказывалась надевать резиновые сапоги, даже когда это было абсолютно необходимо, или значение загадочных каракулей, которые Деба рисовала где придется.

Наконец мы попали в переполненный зал, хотя пришлось довольствоваться местами в предпоследнем ряду. Посадив Дебу на колени, дедушка позволил ей надеть свой берет, что лишь подчеркивало их сходство – малышка превратилась в его миниатюрную копию.

Пока дед развлекал мою дочь, я попытался на мгновение выкинуть из головы рабочие неурядицы и обвел взглядом тесное помещение с каменными стенами и толстыми деревянными балками на потолке. Бо́льшую часть стены позади длинного стола с тремя непочатыми бутылками воды и тремя пустыми стульями занимал выцветший гобелен с изображением Троянского коня.

Никто из спикеров еще не появился. Я посмотрел на экран мобильника: презентация книги задерживалась почти на сорок пять минут. Мужчина справа от меня, державший на коленях экземпляр романа, нетерпеливо ерзал на стуле. И не он один. Во взгляде Альбы читалось: «Если это затянется, придется отнести Дебу домой».

Я кивнул и погладил ее по руке, ответным взглядом обещая провести ночь вместе, несмотря ни на что.

Какое счастье не прятаться на публике! Какое счастье, что нас теперь трое! Как прекрасна жизнь, когда все не летит к чертям… А моя жизнь вот уже два долгих года, со дня рождения Дебы, представляла собой счастливую череду семейных дел. И мне нравилось проводить ничем не омраченные дни с моими дамами…

В этот момент мимо прошел толстый потный мужчина, в котором я узнал владельца издательства «Малатрама». Мы познакомились несколькими годами ранее во время «Дела о водных ритуалах». Он опубликовал работу одной из жертв, Аннабель Ли, художницы-комиксистки, которая к тому же была первой любовью всех парней из моей тусовки. Я был рад увидеть его снова. Следом шагал мужчина с густой остроконечной бородкой. Возможно, наш неуловимый автор? По залу пронесся вздох облегчения, казалось, прощавший почти часовую задержку.

– Наконец-то, – вполголоса заметила сидевшая рядом Эсти. – Еще пять минут, и пришлось бы вызывать группу охраны общественного порядка.

– Не шути так. – Я бросил на нее предостерегающий взгляд. – Нам и без того хватило цирка за последние две недели из-за пропавших девочек.

Эсти наклонилась ближе, заслонив мне обзор своей огненно-рыжей шевелюрой, и прошептала:

– Я тысячу раз говорила, они скоро вернутся домой к маме с папой.

– Пусть добрые феи тебя услышат и мы наконец-то выспимся, – ответил я, подавляя зевок.

К счастью, моя способность говорить почти полностью восстановилась после афазии Брока, которую я перенес в 2016 году. Три года интенсивных занятий у логопеда вернули меня в ряды красноречивых следователей, и, если не считать временных провалов из-за переутомления, стресса или недосыпа, мои ораторские способности вновь были на высоте.

– Раз-два, раз-два… – прострекотал в микрофон издатель. – Меня хорошо слышно?

Присутствующие дружно кивнули.

– Прошу прощения за задержку. – Он пригладил густую курчавую бороду дрожащей рукой. – Вынужден сообщить, что автор не сможет сегодня к нам присоединиться.

Реакция не заставила себя ждать, и некоторые из гостей покинули зал, выражая недовольство. Издатель с отчаянием посмотрел вслед первым дезертирам.

– Поверьте, мне понятно ваше разочарование. Это определенно не входило в план. Однако я не хочу портить вечер тем, кто ждал появления автора, поэтому позвольте представить Андреса Мадариагу, доктора исторических наук. Он входит в команду археологов из Фонда собора Санта-Мария, которые несколько лет назад проводили раскопки в считаных метрах отсюда, на холме Вилья-де-Сусо[6] и в катакомбах Старого собора. Он надеялся поддержать нашего дорогого автора и объяснить гостям невероятные параллели между Средневековым кварталом, каким мы его знаем теперь, и Викторией[7] двенадцатого века, описанной в романе.

– Верно, – сказал археолог, прочистив горло. – Книга поразительно точна, словно автор действительно ходил по этим самым улицам почти тысячу лет назад. Прямо здесь, рядом с древним входом во дворец, на месте лестницы Сан-Бартоломе в Средние века находились Южные ворота – один из проходов в окруженный стеной город…

– Он тоже не в курсе, – прошептала Альба мне на ухо, мочка которого вспыхнула от прикосновения ее губ.

– Ты о чем? – пробормотал я.

– Издатель тоже не знает, кто автор. Он ни разу не назвал его имени и не использовал псевдоним Диего Вейлас. Он понятия не имеет, о ком идет речь.

– Или ждет появления автора и не хочет раскрывать интригу раньше времени.

Альба посмотрела на меня, как на маленького ребенка. Мои слова ее не убедили.

– Готова поклясться, что он в таком же неведении, как и все мы.

Археолог тем временем продолжал:

– Не знаю, в курсе ли вы, но мы находимся рядом с первоначальной крепостной стеной, построенной еще до основания города. Вот, видите? – Он указал на каменную стену справа от себя. – Благодаря радиоуглеродному датированию мы знаем, что она существовала уже в конце одиннадцатого века, за сто лет до того, как считали ранее. Это означает, что мы сидим именно там, где происходит действие романа. Фактически один из персонажей книги умирает неподалеку от места пролегания стены. Многим из вас, вероятно, интересно, что собой представляет кантарида, она же шпанская мушка или жук-нарывник. В романе вещество описано как коричневый порошок, который в качестве афродизиака подсыпают нашему несчастному герою. Так и есть. Вернее, – поправился археолог, – это недалеко от истины.

Он поднял голову и, убедившись, что мы все внимательно слушаем, удовлетворенно продолжил:

– В Средние века кантарида служила главным образом аналогом современной «Виагры». Порошок готовили из блестящего зеленого панциря маленького жука, весьма распространенного в Африке. Это был единственный действенный афродизиак, способный поддерживать эрекцию, поскольку очень эффективно расширяет кровеносные сосуды. Однако он вышел из употребления, потому что, как говорит Парацельс, «только доза отличает яд от лекарства». Два грамма шпанской мушки убили бы даже самого здорового человека в этом зале. Ее перестали использовать в семнадцатом веке, после того как во Франции во время оргий так называемые «леденцы Ришелье» отправили на тот свет половину королевского двора. Не говоря уже о том, что маркиза де Сада обвинили в убийстве нескольких наивных дам, которых он угостил этим лакомством.

Я окинул взглядом зал. Все, кто присутствовал на импровизированной беседе археолога, с интересом слушали средневековые байки. Деба в беретке деда спала, уютно устроившись в руках столетнего гиганта. Ньевес внимательно следила за рассказом, Альба поглаживала меня по бедру, а Эсти рассеянно смотрела на потолочные балки. Короче говоря, все шло хорошо.

Сорок минут спустя издатель надел на кончик своего огромного носа видавшие виды очки-половинки и объявил:

– В завершение нашей встречи я хотел бы зачитать первые абзацы «Повелителей времени»:

Меня зовут Дьяго Вела – граф дон Дьяго Вела, если угодно. События, описанные мною в этой хронике, берут начало в тот день, когда после двухлетнего отсутствия я возвратился в старинную деревушку Гастейс, известную также под языческим названием Гастель-Хайтс, «замок на скале».

Мой обратный путь пролегал через Аквитанию. Миновав Северную Наварру…

Внезапно дверь у меня за спиной распахнулась. Я с любопытством обернулся и увидел седовласого мужчину лет пятидесяти, который ковылял, опираясь на костыль.

– Есть тут врач? – крикнул он. – Во дворце больше никого, а нужен врач!

Мы с Альбой и Эсти, словно троица телепатов, дружно вскочили на ноги и подошли к мужчине, чтобы его успокоить.

– Вам нехорошо? – как всегда деловито спросила Альба. – Мы вызовем «скорую», но сначала расскажите, что с вами случилось.

– Не со мной. Это для человека, которого я нашел внизу, в туалете.

– Что с ним произошло? – поторопил я, доставая мобильник.

– Он лежит на полу. Из-за костыля мне трудно было присесть и проверить, жив ли он, но клянусь, он не двигается. Так что либо он без сознания, либо мертв, – заключил мужчина. – Вообще-то, мне кажется, я его узнал. Думаю, это…

– Не беспокойтесь. Мы обо всем позаботимся, – вмешалась Эстибалис, в очередной раз демонстрируя свое легендарное нетерпение.

Притихший зал внимательно смотрел на нас. Должно быть, издатель прервал чтение. Не знаю. Я бросил взгляд на деда, и тот без слов дал понять, что отнесет Дебу домой и уложит в постель.

Мы с Эсти побежали к лестнице, ведущей вниз, в спешке наступив на стеклянную панель над останками замурованной женщины. Я не придал этому значения. Первым влетев в туалет, обнаружил на полу крупного и хорошо одетого мужчину. Он лежал неподвижно, на его лице застыло выражение такой сильной муки, что мне тоже стало больно.

Туалет выглядел стерильно белым и безупречным. Дверцы кабинок украшал фотоколлаж с изображением крыш и четырех башен Витории.

Я достал из кармана телефон, включил фонарик и поднес почти вплотную к лицу мужчины. Ничего. Зрачки не реагировали.

– Проклятье… – выдохнул я, прижав пальцы к его сонной артерии. – Зрачки не сужаются, Эсти. Пульса тоже нет. Он мертв. Ничего не трогай. Сообщи заместителю комиссара, пусть уведомит о происшествии.

Моя напарница кивнула и уже начала набирать номер Альбы, когда я ее остановил.

– Пахнет тухлыми яйцами, – сказал я, принюхиваясь. – Покойник пользовался дорогим одеколоном, но даже он не в состоянии замаскировать ужасную вонь.

– Мы в мужском туалете. Чего ты ждал?

– Я о другом. Пахнет бомбами-вонючками, какие продавались в магазине праздничных аксессуаров, когда мы были детьми. Помнишь? Они лежали в коробках с силуэтом китайца.

Мы переглянулись. На сей раз речь шла не о детских забавах.

– Хочешь сказать, этого мужчину отравили? – спросила Эсти.

Я не знал, с чем мы столкнулись: с естественной смертью или отравлением. Но поскольку я человек осмотрительный и не люблю сожалеть о том, что чего-то не сделал, опустился на колено из уважения к покойнику и прошептал свое заклинание:

– Здесь кончается твоя охота и начинается моя.

Затем внимательно оглядел его и перешел к практическим вопросам:

– Думаю, наш свидетель прав. Хотя фотографий не так много, у погибшего весьма своеобразное телосложение, и я всегда подозревал… Думаю, это случай арахнидизма.

– Выражайся по-человечески, Кракен.

– Он страдает – точнее, страдал – синдромом Марфана. Длинные конечности, глаза навыкате… Посмотри на его пальцы. На рост. Если это тот, о ком я думаю, здесь разверзнется ад. Побудь с телом. Я попрошу Альбу закрыть выходы из здания и никого не выпускать. Нам необходимо допросить двести человек. Если он умер недавно, убийца все еще находится во дворце.

2. Северные ворота

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Меня зовут Дьяго Вела – граф дон Дьяго Вела, если угодно. События, описанные мною в этой хронике, берут начало в тот день, когда после двухлетнего отсутствия я возвратился в старинную деревушку Гастейс, известную также под языческим названием Гастель-Хайтс, «замок на скале».

Мой обратный путь пролегал через Аквитанию. Миновав Северную Наварру, я свернул с дороги, ведущей в Туделу[8], не желая до поры до времени давать отчет старому королю Санчо[9]. Я передал его дочь Беренгарию будущему супругу, безжалостному Ричарду Львиное Сердце, который получил свое прозвище отнюдь не за благородство характера, смею вас заверить. Однако сейчас меня куда больше заботило то, что находилось за городской стеной, уже показавшейся вдали.

Ночь была ненастная, и только плащ из меха горной кошки не позволил мне промерзнуть до костей.

Скоро я увижу Оннеку…

Мой измученный конь с трудом взобрался по крутому склону, ведущему к Северным воротам, закрывавшим въезд в Вилью-де-Сусо со стороны дороги на Арриагу. Защитные рвы остались позади, однако меня не покидала тревожная уверенность в том, что на протяжении трех лун за мной следует всадник – еще один повод пришпорить коня и наконец оказаться в безопасности за городской стеной. Уже стемнело, и ветер обещал вскоре принести первые снега суровой зимы. Не слишком подходящий момент для прибытия в Викторию. Ворота Вильи-де-Сусо по вечерам закрывали сразу после наступления комендантского часа. С меня наверняка потребуют объяснений, но я отчаянно хотел как можно скорее попасть домой…

Ночь выдалась безлунная, поэтому я ехал с факелом в руке. Слева проступили очертания старого кладбища церкви Санта-Мария; был базарный день, и на могилах лежали рыбьи кости. Рыскающие поблизости ночные существа скрылись, почуяв мое присутствие.

– Кого принесло в такой час? Не видите, что ворота закрыты? Нам здесь бродяги не нужны! – крикнул со стены дозорный.

– Вы называете бродягой своего господина дона Велу? – Я поднял голову и возвысил голос: – Иньиго, верно? Единственный сын Нуньо-скорняка?

– Сеньор дон Вела умер.

– Кто так утверждает?

– Все. А кто вы, чтобы это отрицать?

– Покойный. Моя сестра, донна Лира, дома?

– Должно быть, она во дворе кузницы. Мой брат держит для нее факел. Полагаю, донна Лира отказалась присутствовать на церемонии помолвки. Я схожу за ней, но клянусь, если это ловушка для моей госпожи…

«Какая еще помолвка?» – в недоумении подумал я.

– Не клянитесь, Иньиго, не то взыщу с вас плату за богохульство. Хотите сделать меня богаче? – Я рассмеялся.

– Если б ваш убитый горем и горячо любимый брат Нагорно не объявил о вашей смерти, я мог бы ручаться, что говорю со своим господином: вы такой же высокий и крепкий, каким был он…

Вот и объяснение: Нагорно. Как всегда. Вездесущий Нагорно.

– Умоляю, ступай и разыщи мою сестру, – прервал я его, – не то у меня яйца отвалятся.

Пока он отсутствовал, я спешился и размял закоченевшие члены. Скоро ли пойдет снег? Виктория страдала от сурового климата, и шкуры у горожан были крепкими, словно дубленая кожа.

Я редко так жаждал оказаться у очага, как в ту ночь.

А Оннека… возможно, спит?

«Значит, еще несколько часов, – сказал я себе. – Терпение, Дьяго. Всему свое время». Я исполнил долг, теперь пора вернуться к нормальной жизни.

Вскоре возвратился дозорный.

– Донна Лира велела открыть ворота и не сомневаться, что вы живы, мой… господин. Вы найдете ее в патио кузницы.

Наконец оставив ненастье позади, я в последний раз оглянулся на пустые безмолвные земли.

– Иньиго, если ночью или на рассвете кто-то еще попросится войти, не открывайте и предупредите меня, – приказал я парню. – То же самое передайте дозорным у Южных и Оружейных ворот.

Кивнув, он побежал известить стражу на соседних входах в Вилью-де-Сусо. Верхом на коне я обогнул кладбище и направился к дому моей семьи на Руа-де-ла-Астерия.

Фамильное гнездо нашего рода, Вела, располагалось на северном склоне холма вот уже пять веков – дольше, чем существовало название Гастейс.

Наша кузница выстояла под натиском столетий, несмотря на то что двести лет назад сгорела практически дотла во время набега проклятых сарацин. Однако мы ее восстановили, укрепили стены, заменили бревна, и жизнь потекла своим чередом.

Для моей семьи жизнь всегда текла своим чередом, наперекор времени. Мы построили первые городские стены, чтобы прикрыть тылы. На их возведение потребовалось девяносто человек и почти десять лет. Деревня тем временем разрасталась: по четвергам рынок напротив нашей кузницы привлекал купцов, крестьян и батраков из соседних селений. Затем появилась церковь Санта-Мария, также примыкающая к крепостной стене.

С наступлением комендантского часа в городе на всю ночь воцарялась тишина. В черном небе мелькали белые перья и редкие хлопья первого снега, еще не укрывшего черепичные кровли. Я вошел во двор кузни в поисках сестры.

Маленький дворик тускло освещали несколько факелов, вставленных в колонны, однако я издали угадал ее фигуру. Лира часто упражнялась с оружием в попытке восполнить немощь своего хрупкого тела изогнутым лезвием скрамасакса. Правда, сегодня вечером она швыряла в соломенное чучело пару боевых топоров, подражая скандинавам. Как странно… Возможно ли, что мой верный Гуннар…

Ощутив укол сожаления из-за двух лет, проведенных в разлуке, я спешился, подошел сзади и крепко обнял ее.

– Дорогая сестра, мне так недоставало твоих… – только и успел промолвить я.

В следующее мгновение на меня обрушились удары клювом, когти вырвали с головы несколько пучков волос. Свирепая бестия появилась буквально ниоткуда – точнее, с крыши патио.

– Мунио, прекрати, умоляю! Ты меня позоришь! – крикнул голос, не принадлежащий моей сестре.

Девушка, которую я обнял, не была Лирой, хотя обладала похожим телосложением и таким же маленьким ростом. Других различий я обнаружить не успел, пытаясь помешать адской птице выклевать мне глаза.

Затем девушка издала несвойственный ее полу свист, и огромная белая сова опустилась на протянутую руку, напоследок бросив в мою сторону предупреждающее шипение.

– Простите его, сир! – взмолилась незнакомка.

Очевидно, она была не из местных, потому что незамужние женщины в Виктории стригли волосы коротко, оставляя только две длинные пряди возле ушей. При этом девушка не носила току[10], как замужние дамы. Это меня порядком заинтриговало. Густые темно-русые локоны, ниспадающие ей на плечи, были нечастым явлением в наших краях.

– Мунио рос вместе со мной, с тех пор как мы родились, и очень ко мне привязан. Такое случается с некоторыми домашними птицами. Он считает меня своей женой и ревнует ко всем мужчинам, – объяснила она извиняющимся тоном.

– Как вас зовут, сеньора?

– Я Аликс, ковщица.

– Ковщица? Когда я уезжал, главным ковщиком был Анхевин де Сальседо.

– Это мой покойный отец, сир. Мои старшие братья тоже умерли от золотухи, поэтому я вернулась из монастыря Лейре[11]. Отец отправил меня туда несколько лет назад, хотя я любила кузницу. По моим венам течет расплавленное железо.

– Значит, в каком-то смысле вы монахиня-воительница, – с улыбкой сказал я, глядя на боевой топор.

– Я была послушницей, однако приходилось защищать монастырь от злодеев, которые выдавали себя за паломников, следующих по Пути Сантьяго.

– Ее сюда привез я, мой дорогой кузен, – раздался из темноты звучный голос. – Лира попросила меня вернуть Аликс домой, после того как ее братья умерли и некому было помогать с кузницей.

– Гуннар! Неужели?! Я думал, ты водишь паломников по Английскому пути[12]! – воскликнул я, бросившись его обнимать.

Из тени вышел смеющийся великан с белыми бровями. Он поднял меня так, словно я весил не больше воробушка, а ведь я на две головы превосходил любого человека из своего окружения. Гуннар Кольбрунсон являлся выходцем из датских земель, потомком северной ветви нашего рода, хотя многие в Виктории тайно держали пари, что в нем течет кровь гигантов, населявших местные горы на заре человечества.

– Я знал, что ты жив. Как ты мог умереть, если переживешь нас всех? – прошептал Гуннар мне на ухо дрожащим от волнения голосом.

– Кто сказал, что я умер? – спросил я второй раз за вечер.

– Задай этот вопрос своему брату. На самом деле я приехал в Викторию на помолвку Нагорно. Они уже принесли клятву, Дьяго. Нагорно вручил ей монеты[13], – осторожно сообщил он, как будто выражая мне соболезнования. – Теперь они обручены. Нагорно и отец невесты настояли на проверке ее целомудрия при свидетелях. Лира не захотела присутствовать, да и я не пошел из уважения к твоей памяти. А еще потому, что соблюдаю целибат и не хочу сегодня спать с ноющими яйцами. В общем, решай сам. Они отправились в спальню некоторое время назад.

Тут во дворе появилась моя сестра с факелом в руке и пятнами сажи на лице. На Лире был тот же кожаный кузнечный фартук, что и в день нашего расставания. На Востоке я нередко тосковал ночами по тем минутам, которые мы с ней провели в тишине у очага.

– Верно, брат, я не пойду, – сказала Лира с серьезным выражением лица.

Похоже, мои худшие опасения подтвердились. То, о чем я никогда не мог помыслить, прямо противоположное тому, на что я надеялся, направляя лошадь к Виктории…

– Где?

– Ты и сам знаешь. В доме графа де Маэсту, по кантону[14] Армерия. Во имя Лур, поклянись, что не заставишь меня пожалеть о сказанном, – потребовал Гуннар.

– Ничьи головы не полетят, если тебя это беспокоит.

– Разумеется, беспокоит. Поклянись.

– Клянусь.

– Именем Лур, – настаивал Гуннар.

Я вздохнул.

– Именем Лур. Только не ходи со мной – ты всегда защищаешь Нагорно.

– Не пойду, Дьяго. Я знаю, твое слово – закон, но не заставляй меня выбирать между тобой и Нагорно. Он спас мне жизнь в датских землях, благодаря ему я стал настоящим мужчиной. Ты знаешь, я в долгу перед ним за то, кем теперь являюсь.

«Задиристый торговец, чьему слову нельзя доверять. Вот в кого, милый Гуннар, тебя превратил мой брат». Однако я воздержался от комментариев: нет смысла возвращаться к старым спорам.

Развернувшись, я направился на Руа-де-лас-Тендериас, к дому досточтимого графа Фуртадо де Маэсту – человека, который должен был стать моим тестем.

– Аликс, иди с ним! – раздался у меня за спиной приказ Лиры. – Следи, чтобы мой брат не натворил глупостей. Я посажу Мунио в клетку.

Через пару мгновений я услышал позади легкие шаги.

– Мне не нужна нянька. Займитесь своими делами, – отрезал я, искоса глянув на девушку.

Она накинула на голову нижний край юбки в качестве капюшона, чтобы прикрыть волосы.

– В отсутствие госпожи Лиры я служу Гуннару, сир. Но поскольку вы являетесь сеньором этого города, в отсутствие Гуннара я служу вам. – Аликс показала мне боевой топор, спрятанный под накидкой, и заговорщически махнула рукой. – Если вы решите рубить головы, я буду рядом, чтобы вы не лишились своей.

Утомленный спорами и долгим путешествием из Наварры, я позволил новому оруженосцу в юбке идти следом за мной по темной мощеной улице.

Найти дом графа де Маэсту не составило труда: из окон лилось теплое сияние свечей, что резко выделяло его среди погруженных во мрак соседних жилищ.

У главного входа нас встретил мертвецки пьяный слуга, привалившийся к дверному косяку.

– Стой, кто идет? – пробормотал он.

– Ваш сеньор, граф дон Вела. – Постоянные вопросы меня уже порядком утомили.

– Граф дон Вела сейчас занят другими, гораздо более приятными делами на верхнем этаже, – выпалил слуга с той нелепой горячностью, которую Бог дарует пьяницам.

Я вскинул руку и локтем прижал его шею к двери – ровно настолько, чтобы он воспринял мои слова серьезно.

– Я Дьяго Вела, Ремиро, и если ты меня не узнаёшь, то единственно потому, что слишком пьян. Пропусти, не то расскажу графу о твоей привычке воровать его вино, – сердито прошипел я.

Втянув немного воздуха в грудь, Ремиро наконец признал меня.

– Ах да, теперь вижу… Входите, мой добрый господин. В Виктории вас очень не хватало.

– Где они? – коротко спросил я, сытый по горло закрытыми дверями.

– В спальне.

Аликс, мой верный оруженосец, с обеспокоенным видом вошла следом. По старой деревянной лестнице, скрипящей под тяжестью шагов, я поднялся в спальню, где уже бывал раньше. Дюжина гостей заслоняли кровать под балдахином.

Я заработал локтями, пробираясь через толпу. Некоторые из присутствующих воззрились на меня так, будто увидели призрака. Я заметил в их глазах испуг. Многие перекрестились. Но я уже целиком был занят другим: попыткой угадать, что происходит под пологом.

А там мой брат Нагорно, не обращая внимания на зрителей, с кем-то совокуплялся. Святая Римская Церковь осуждала плотские сношения, во время которых мужчина находился не сверху, а также запрещала наготу в постели. Однако Нагорно снял рубашку, выставив напоказ блестящую темную спину с множеством шрамов, полученных им на поле боя. По бокам от него белели женские бедра. Она все еще была в ночной сорочке, но выражение лица и стоны не оставляли сомнений в том, что действия моего брата дарят ей наслаждение.

Два года я не видел эти дорогие мне черты, эти золотистые глаза, бледные губы и такие же черные, как у меня, волосы. Оннека наслаждалась обескураженными взглядами зрителей, привыкших к ужасу и страданию на лице новобрачной.

«Ради бога, Оннека! Если тебя заставили делать это при свидетелях, то хотя бы притворяйся девственницей», – подумал я.

Она совокуплялась с моим братом, и тем не менее я беспокоился за нее.

Ни один из двоих не сдерживал криков удовольствия. Когда наконец наступила развязка, Нагорно откатился в сторону, беззастенчиво демонстрируя гостям свое обнаженное мускулистое тело. Дюжина любопытных голов склонилась ближе, дабы засвидетельствовать результат баталии. Три избранные матроны отодвинули занавеску и осмотрели постель. И вот оно: пятно крови, на которое так надеялся ее отец.

Я вздохнул с облегчением, вспомнив об изобретательности Оннеки. Она никогда не оставила бы на волю случая что-то столь важное.

Мы оба знали, как сымитировать утраченную девственность. Обычно в интимном месте невесты прятали куриную кровь. Несколько лет назад, планируя нашу помолвку, мы с Оннекой смеялись над этим в моей постели, понимая, что отец потребует доказательство ее невинности.

Не думаю, что в то мгновение она меня узнала. Ее куда больше заботило то, как сохранить достойный вид, будучи в одной сорочке, и не открыть слишком многого нашим не в меру любопытным вассалам. Зато брат меня точно заметил. Мы встретились глазами лишь на секунду; он сжал губы и удовлетворенно улыбнулся.

Моя рука, движимая яростью, невольно метнулась к спрятанному под плащом кинжалу. Но другая рука, поменьше, не позволила мне обнажить оружие.

– Здесь граф де Маэсту, сир, – предупредила Аликс.

Фуртадо де Маэсту по-прежнему выглядел внушительно, хотя заметно сдал с нашей последней встречи: некогда блестящая шевелюра поседела, черты лица исказила гримаса напряжения. И все же он остался верен привычке всегда одеваться так, словно каждый день выдавал дочь замуж. Недаром своим состоянием он был обязан торговле сукном, пользующимся большим спросом у жителей Кастилии. Благодаря Маэсту гильдия ткачей стала крупнейшей в Новой Виктории, бывшем предместье Сан-Мигель. Десятью годами ранее король Санчо Мудрый подписал нашу хартию, фуэро[15], присоединив Новую Викторию к Вилье-де-Сусо. На бумаге два района образовывали один окруженный стеной город, Викторию, расположенный на границе королевства. Однако стены с воротами разделяли нечто большее, чем улицы и кварталы.

– Возможно ли это, мой дорогой Дьяго? Вы живы! – прошептал граф, тревожно озираясь по сторонам.

– Как и всегда, – с досадой ответил я. – Извольте мне кое-что объяснить, дорогой друг. Мы попрощались с условием о помолвке. Вы обещали стать моим любимым тестем. А кто я теперь? Брат мужа вашей дочери, моей нареченной?

Жестом призвав меня хранить молчание, он сделал знак в сторону лестницы, ведущей на третий этаж. Я взглядом приказал Аликс де Сальседо подождать в спальне вместе с остальными. Явно не испытывая восторга по этому поводу, она все же подчинилась.

– Вы не попрощались, сеньор, – выпалил граф, когда мы остались наедине. – Вы просто исчезли.

– У меня были на то причины. Я не обязан отчитываться.

– Разумеется. Моя убитая горем дочь ждала вас, и я держал обещание обручить ее с вами, поверьте. Но затем пришло известие о вашей смерти. – Он вытер рукавом губы, смахнув оставшиеся после трапезы крошки, извлек из обитого бархатом сундука письмо и протянул мне.

Ознакомившись с содержанием, я спросил:

– Кто его доставил?

– Посыльный, полагаю.

– И вы поверили?

– Как же было не поверить? Здесь масса подробностей о том, как ваш корабль потерпел крушение у берегов Сицилии.

Человек, написавший письмо, обладал сведениями, известными лишь немногим: что я пересек Альпы по пути в Сицилию и шторм отделил нас от других кораблей. О чем еще он знал?

– Все так, я путешествовал морем и попал в шторм. Корабль действительно сбился с пути, и нас отнесло к Сицилии. Однако судно не затонуло, и никто не погиб. Даже я, как видите. Значит, из-за письма, доставленного неизвестным посланником, вы отдали обещанную мне невесту моему брату? – спросил я, повышая голос.

– Ш-ш-ш! Ведите себя прилично. Вы в моем доме, и большинство гостей вас не видели; нам еще предстоит это уладить. Отвечая на ваш вопрос: да, я поверил письму, потому что на нем стояла королевская печать. Я не счел нужным сохранить конверт, поэтому не могу вам его показать. Но вот символ короля – тамплиерский крест.

Глянув в конец послания, я невольно хмыкнул.

– Знак Санчо Мудрого…

– Нашего нынешнего монарха. Или вы знаете другого правителя в землях Наварры?

«Не может быть. Он не стал бы так жестоко разрушать мое будущее после всего, что я для него сделал», – подумал я.

– Ступайте, поспите немного, сир. Уже поздно. Видно, что вы устали с дороги; у вас в волосах кровь. Вам нельзя здесь оставаться – будет скандал. Позвольте старому другу достойно отпраздновать свадьбу дочери, а завтра посмотрим, как можно уладить это недоразумение. Боюсь, вы столкнетесь с более серьезными проблемами, чем тот факт, что брат украл у вас невесту. Нагорно, новый граф дон Вела, подчинил себе дворян, недавно поселившихся в Новой Виктории, и, по мнению старожилов Вильи-де-Сусо, слишком к ним благоволит. Если мой никчемный сын продолжит развлекаться крестовыми походами и не заведет наследников, согласно подписанному сегодня брачному договору потомки Оннеки станут графами де Маэсту. Таким образом, этот брак объединит мое состояние с тем, которое когда-то принадлежало вам. Нагорно и Оннека будут владеть всем, что находится в этих стенах.

3. Крыши Сан-Мигеля

Унаи

Сентябрь 2019 года

Я поспешил наверх по узкой лестнице в главный зал, где Альба ожидала новостей.

– Нужно вызвать подкрепление. И побыстрее! – сказал я, возможно, слишком громко. – Необходимо перекрыть все выходы. У нас покойник; похоже, его отравили.

Достав телефон, Альба начала звонить. Двери в зал Мартина де Салинаса были закрыты. Все, кто пришел на презентацию книги, находились внутри, не подозревая о том, что происходит в считаных метрах от них.

В это мгновение я уловил тень на лестнице, ведущей наверх.

– Оставайся здесь, – прошептал я Альбе. – Мне кажется, я только что увидел… монахиню?

Миновав огромное окно, выходящее на задний фасад церкви Сан-Мигель, я поднялся на третий этаж, стараясь не производить шума.

Это и в самом деле была монахиня в белом одеянии и черной головной накидке.

– Стоять! Ни с места! – закричал я.

Проигнорировав мой приказ, женщина кинулась к аварийному выходу из здания. Не ожидая такой прыти, я на пару секунд замешкался, а затем побежал следом за ней на террасу, несколько ступеней которой примыкали к крыше церкви. Монахиня перепрыгивала с крыши на крышу, удаляясь от меня.

– Стоять! – повторил я, понимая, что не смогу ее догнать. Поэтому сменил тактику, решив действовать на опережение.

Монахиня тем временем достигла дальнего конца крыши, и ей не оставалось ничего другого, как спрыгнуть на землю, в один из узких проходов между церковью и дворцом. Выхода оттуда не было: окаймленные кустами лаванды проходы упирались в отреставрированную средневековую стену. Я прыгнул в один из них и притаился за углом в тени перекидного мостика.

Монахиня тоже спрыгнула с высоты нескольких метров и перекатилась по земле.

«Вот вы и в ловушке, сестра», – подумал я.

Однако не успел подбежать к ней, как она вскочила на ноги и понеслась прочь. Я погнался следом, но, когда свернул за угол… она уже исчезла. Испарилась.

Спрятаться здесь было негде. Кусты лаванды росли невысоко, а проход заканчивался у стены.

– Стоять! – крикнул я в третий раз.

Увы, мои крики были напрасны, как и поиски. Дважды обойдя проходы и обшарив кусты, я набрал номер Альбы.

– Скажи охраннику, что я застрял между дворцом и церковью Сан-Мигель, под отреставрированной стеной.

– Я пытаюсь координировать весь этот бардак. Что ты там делаешь?

– Собери показания у всех во дворце, – сказал я. – Узнай, не заметил ли кто-нибудь что-то необычное. Также необходимо оцепить площадь Мачете и опросить людей, работающих на средневековой ярмарке.

– Что мы ищем?

– Монахиню. Только никаких наводящих вопросов. Не упоминай ее, если этого не сделает свидетель. Я не хочу, чтобы кто-то начал выдумывать.

4. Южные ворота

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Бессонную ночь разорвал женский крик. Заря уже позолотила верхушки зубцов на крепостной стене, а я все еще беспокойно ворочался в своей старой постели, пустой и заиндевелой. Огонь в спальне погас до рассвета, и ночная сырость не давала мне уснуть. По крайней мере, я не видел во сне кораблекрушений.

Голос доносился со стороны Руа-де-лас-Тендериас.

– Графа нашли! Графа нашли!

Открыв некогда принадлежавший мне сундук, я выбрал самую приличную одежду: ни к чему, чтобы меня снова приняли за бродягу. Потом умылся водой из таза и побежал вниз.

Мне не пришлось спрашивать, где обнаружили графа. Достаточно было следовать за потоком испуганных людей.

Вскоре я оказался у Южных ворот. За городом, поверх стены, возвышался шпиль церкви Сан-Мигель, равнодушный к трагедии.

Над покойником склонились несколько голов. К тому времени как я протолкался ближе, тело уже остыло.

Передо мной лежал человек, которому суждено было стать моим тестем, – граф Фуртадо де Маэсту…

Когда мы прощались накануне вечером, он пребывал не в лучшем состоянии, выглядел обеспокоенным и изможденным. От одного рукава пахло рвотой – очевидно, граф вытирал им рот. Я списал это на переедание и обилие вина.

Мне уже приходилось видеть подобные преступления, однако необходимо было удостовериться. Только вот как подтвердить свои догадки, когда вокруг толпятся люди?

Я наклонился ближе. Хотя темная материя хорошо скрывала пятно, я разглядел, что умерший обмочился кровью.

В то же мгновение я заметил Аликс де Сальседо, но уже без злополучной белой совы. Волосы девушка спрятала под токой с тремя вершинами – весьма необычная деталь. Впрочем, я приберег свое любопытство на потом и взглядом попросил ее подойти.

– Граф был достойным человеком. Я думала, он умрет от старости, – сказала она вполголоса, не отрывая глаз от окоченевшего трупа.

– Не могли бы вы раздобыть мне кролика? – прошептал я.

– Живого или мертвого?

– Главное – со шкуркой.

– Вряд ли сейчас кого-то выпустят из города… Правда, сын мясника держит кроликов у себя во дворе. Мне купить или украсть?

Я сунул пару монет в ее смуглую ладонь. У нее были мозолистые руки человека, привыкшего обращаться с оружием – или кувалдой.

– Куда его принести?

– В особняк графа, там и встретимся.

Не успел я отвернуться, как она исчезла.

– Ступайте по своим делам! – крикнул я. – Пусть кто-нибудь пригонит телегу и мула. Нужно отвезти доброго графа в его дом.

– Это вы, господин дон Дьяго Вела? – спросил арбалетчик.

– Верно, Парисио. Вам сообщили о моей смерти, но я вернулся. Скажите всем, что я здесь и готов выслушать жалобы, как всегда. Однако, прежде чем я наведу порядок в Виктории, надо разрешить эту чрезвычайную ситуацию.

– Теперь жалобами занимается ваш брат, граф Нагорно. К кому из вас нам обращаться?

Я улыбнулся, изобразив спокойствие.

– Ко мне, разумеется. Он примет на себя дела, только когда я и вправду околею.

Все с облегчением рассмеялись.

Тело де Маэсту перенесли в дом, подняли по старой лестнице на господский этаж и положили на кровать, где всего несколькими часами ранее его дочь консумировала брак с моим вероломным братом.

– Ковщица здесь? – спросил я, раздевая покойника.

В этот момент появилась Аликс де Сальседо с белым кроликом.

– Всем выйти, – приказал я.

Ремиро, пожилой слуга графа, и двое горожан, сопровождавшие меня в особняк, спустились по лестнице, которая скрипела и стонала под тяжестью их шагов.

Аликс, однако, не повиновалась. Выражение ее лица говорило: «Я ни за что отсюда не уйду».

– Как хотите. Вы умеете обращаться с бритвой?

– Раньше я брила отца и братьев. У меня твердая рука.

– На сей раз предстоит побрить кролика.

– Простите, сир?

– Или это сделаю я, а вы вскроете тело. Нужно торопиться, пока кто-нибудь не вернулся и не помешал нам.

Без лишних вопросов Аликс достала кинжал и отошла к окну, где было больше света. Я поднял тунику графа, чтобы разрезать живот и вынуть внутренности. Затем осторожно, стараясь их не касаться, захватил органы куском ткани и положил в умывальник.

– Принесите мне кроличью шкурку, Аликс. Надо потереть ее о внутренности.

– Что вы хотите узнать?

На шкурке выступили волдыри, часть кожи как будто обгорела.

– А вот что. Несколько лет назад один врач из Памплоны показал мне этот способ. Перед вами результат действия нарывника, если применить его в большем количестве, чем следует.

– Вы про тот бурый порошок, который солдаты используют в борделях, когда их подводит мужество?

Я улыбнулся.

– Для послушницы вы прекрасно осведомлены. От своих братьев, полагаю? – спросил я, пока не касаясь тайны ее трехвершинного головного убора.

– Да, от братьев, сир. Могу ли я по крайней мере перед вами не притворяться, что краснею от подобных речей? Быть хорошей христианкой так утомительно…

– Не притворяйтесь, меня трудно шокировать. Старый граф жил с женщиной?

– Говорят, после смерти жены он проливал слезы на ее могиле и предпочитал молиться у холодного алтаря, а не делить с кем-то теплую постель.

– Значит, он не нуждался в порошках.

– Если честно, мне трудно представить человека, более чуждого плотским желаниям.

– Тогда надо найти кого-нибудь, кто разбирается в ядах… – пробормотал я, помещая внутренности обратно в тело и стягивая пояс на тунике. – Не могли бы вы смыть кровь, избавиться от кролика и помалкивать о том, что здесь видели?

Не успел я озвучить просьбу, как Аликс быстро и четко исполнила мои указания. Вместе с тем девушка не производила впечатления покорной овечки. Напротив, она казалась бунтаркой, как и моя неукротимая сестра Лира.

* * *

К слову о ядовитых созданиях… Я разыскал Нагорно в маленькой мастерской, расположенной по соседству с семейной кузницей. Мой брат мог бы стать выдающимся ювелиром, не родись он в привилегированной семье.

При помощи миниатюрного молоточка Нагорно ковал из золота и эмали брошь с изображением орла, отгоняющего змею, которая обвила его шею.

– Мастеришь украшение для своей жены? В последние годы Церковь выступает против показной роскоши, – сказал я.

– Входи без стука, брат, – ответил он, не прерывая занятия. Глухой звук его голоса напоминал тихое шипение. – Для тебя дверь всегда открыта. Папа Целестин Третий[16] запретил преуспевающим купцам носить меха, драгоценные камни и пояса с вычурными пряжками. Но поскольку моя жена не из числа этих выскочек, ей не придется скрывать мои дары. Я рад, что ты жив, дорогой Дьяго.

– Однако куда счастливее ты выглядел вчера, когда считал меня мертвым, – заметил я, усаживаясь на столешницу.

Нагорно со вздохом отложил работу над украшением.

– Ты оскорблен, Дьяго? Кто-то должен был спасти нас от анархии, которую ты оставил после себя два года назад. Я сделал это ради нашей семьи.

– Женившись на моей нареченной?

– Ты исчез без объяснений, сказав только: «Я вернусь». Шли месяцы, и твое обещание выглядело все менее правдоподобным. Может, расскажешь, почему ты уехал?

– Не могу, Нагорно. Король Санчо Мудрый, прибегнув к завуалированным угрозам, поручил мне миссию, от которой нельзя было отказаться. Я не предвидел, что путешествие обернется столькими трудностями. Я до сих пор не побывал при дворе в Туделе, опасаясь, как бы король не отправил меня бог знает куда с еще одним рискованным поручением. Возможно, через несколько лет я смогу рассказать тебе, что произошло и во что я ввязался, но не сейчас, – солгал я. Нужно было выяснить, много ли знает Нагорно.

– Договорились, – кивнул он. Мой брат всегда умел вовремя отступить. – Ты в самом деле расстроен, что я женился на Оннеке? Для меня это стало настоящей жертвой. Ты ведь знаешь, я терпеть не могу брак. Сколько раз я оставался вдовцом?

– Слишком часто, – пробормотал я.

– Будь я уверен, что ты жив, никогда не женился бы на ней. Но Оннека отвергла два предложения руки и сердца, а тебе известно, что по законам Наварры женщина обязана принять третье.

– Кто сделал эти предложения?

– Сеньор де Ибида, Бермудес де Гобео, и Видаль, сын сеньора де Фунеса.

– Выживший из ума старик и несмышленый ребенок… Неудивительно, что граф их отверг.

– Их отвергла Оннека, – поправил Нагорно. – Не стоит ее недооценивать.

– И в мыслях не было. К тому же их земли мало что принесли бы ее отцу. Родственники низшего происхождения, мелкая знать…

– Теперь ты видишь, что я оказал тебе услугу, брат?

– Вчера ты получал от этого удовольствие.

– Всякая жертва заслуживает награды. Не терпится узнать, какова наша дама наедине, без свидетелей… Хотя, может, ты сам мне расскажешь?

– Как ты верно заметил, отныне это меня не касается. – Я изобразил фальшивую улыбку, уже начиная к ней привыкать.

– Нет, дело в другом. Ты видел, что моя госпожа неравнодушна ко мне, и это тебя гложет. Ты никогда не сомневался в своей доблести, но теперь… Я вижу все оттенки твоего гнева и то, что таится у тебя в душе после увиденного, – сомнение.

Я проигнорировал укол. Нагорно пытался нащупать мое слабое место, словно тупой палаш, бьющий в плечо, бедро, спину, выискивая под доспехами точку, где скрывается открытая рана. Однако бессонная ночь залечила рану от предательства Оннеки. Она больше не кровоточила. Окружающие не должны ничего узнать: нельзя показывать слабость нашим врагам. А враги у меня, без сомнения, были. Вопрос в том, насколько близко.

– Ты знаешь, что тебе придется подарить ей наследника. – Теперь я бередил старые раны.

Лицо Нагорно застыло маской – верный признак того, что я причинил ему куда больше боли, чем смел надеяться.

– Да, конечно, именно этого от меня ждут.

– И как ты думаешь выкрутиться, брат? – не отступал я.

– Всему свое время, брат.

– Хорошо. Я не сомневаюсь в твоей способности обманывать: ты найдешь лазейку. Лучше поговорим о другом. Что тебе известно о письме, которое превратило меня в покойного графа Велу?

– Посыльного никто толком не разглядел. Рассказы дозорных противоречат друг другу. Никто не смог ответить мне на вопрос, как он выглядел. Двое стражников клялись, что видели его в сумерках возле Южных ворот. Я приказал им идти по следу, но они потеряли его за Мельничным протоком.

– Значит, надо было идти самому! – вскричал я. Мое терпение лопнуло.

– Письмо предназначалось графу де Маэсту. Как тебе известно, я хорошо разбираюсь в подделках…

– Не скромничай, ты мастер в этом деле.

Нагорно улыбнулся, признавая свои грехи. Тщеславие никогда не было ему чуждо.

– Я веду к тому, что мне удалось как следует рассмотреть королевскую печать, Дьяго.

– Все можно подделать.

– Да, все можно подделать, – согласился он. – Я сам научил тебя этому. Однако письмо было от короля Санчо Мудрого, а подделка королевского письма является государственной изменой и карается повешением. Вряд ли кто-то пошел бы на подобный риск. Так что же мне оставалось, брат, как не оплакивать тебя и не взять на себя ответственность за благополучие нашей семьи?

Я схватил его за горло, устав от бесконечного притворства и уверток.

– Ни на секунду не поверю, что ты считал меня мертвым. Мы с тобой побывали в разных передрягах и знаем, что нас нелегко свести в могилу. Я должен выяснить, кто отправил послание.

Нагорно наконец сбросил маску, и мы могли поговорить начистоту.

– Значит, по-твоему, не король?

– Не вижу причин, зачем ему так поступать.

– Ты мне не поверишь, но я здесь тоже ни при чем.

«Нет, не поверю, Нагорно. Ты повелитель лжи. Как я могу тебе верить, если знаю тебя с самого рождения?» – подумал я, но ничего не сказал. В этом не было смысла. Лучше сменить тему.

– Есть еще кое-что. Ты позвал сюда нашего дорогого Гуннара.

– Верно.

– Зачем?

– При дворе Туделы высокий спрос на рог единорога.

По мнению многих надежных источников, рог единорога являлся лучшим средством для поддержания эрекции. Однако его невозможно было найти. Из путешествий по северным морям Гуннар привез удобную замену, и никто не обнаружил разницы.

– Бивень нарвала – единственный афродизиак, который пользуется спросом при дворе?

– Он дороже других и, по крайней мере, себя окупает.

Я не стал высказывать подозрений относительно нарывника. Этот жук не водится в Наварре. Он обитает в теплых краях, и кому-то пришлось везти его издалека. Впрочем, в Виктории было много негоциантов. Вопрос в том, имеет ли Нагорно – или Гуннар – какое-либо отношение к этому делу?

Ударил колокол, возвещая о кончине одного из горожан.

– Тебе известно о смерти моего тестя? – спросил Нагорно.

– В этом городе ничего невозможно утаить. Как Оннека?

Брат искоса посмотрел на меня.

– Страдает, – с удрученным видом пробормотал он.

Я в замешательстве отвел взгляд. Неужели Оннека что-то для него значит?..

– Похороны графа начнутся в полдень, – ледяным тоном продолжил Нагорно. – Я заплатил за хор плакальщиц. Думаю, весь город придет в особняк графа на традиционный поклон. Хорошо бы нас увидели там вместе…

– Ты нанял плакальщиц?

– И заказал надгробную песнь для моего любимого тестя. Граф заслуживает всех почестей, какие я могу себе позволить. Он был человеком чести. Оннека сейчас в спальне, бдит возле тела отца. Нас всех должны увидеть там вместе. Придут окружной судья, алькальд, пристав, королевский наместник и священник церкви Санта-Мария. Я договорился, чтобы графа похоронили на нашем кладбище. Он теперь член семьи, так пусть найдет успокоение среди рода Вела.

Я кивнул, на этот раз соглашаясь с Нагорно.

Когда мы выходили из маленькой мастерской, от меня не укрылось, что он положил брошь для Оннеки в потайной карман своей роскошной красной туники.

Мы направились в сторону кантона Армерия. Улицы были заполнены рыночными лотками и поросятами, по дороге нам то и дело приходилось огибать водовозов и торговок всякой мелочью. Через несколько домов мы увидели толпу соседей, пришедших засвидетельствовать почтение семье графа. Явились все: из Новой Виктории, из Вильи-де-Сусо и даже из предместья ножовщиков за городской стеной.

Согласно древней традиции, семья умершего собиралась у тела своего близкого и ждала, пока все местные жители поднимутся в комнату, где лежал покойник. Если семья была из бедных, покойника оставляли на обеденном столе – обычно он представлял собой доску, которую устанавливали каждый вечер, когда домочадцы собирались на трапезу. Затем участники церемонии приносили соболезнования родственникам усопшего, а те всякий раз отвечали кивком. Ритуал был долгий и утомительный, но его соблюдали в Виктории уже много веков, и отказаться не представлялось возможным.

– А остальные дети графа будут присутствовать на похоронах?

– Вряд ли. Его никчемный старший отпрыск находится в Эдессе[17], где убивает неверных. А двух младших дочерей заточили в темницу.

– Обеих? – удивленно спросил я.

Нагорно не соизволил ответить. Целиком занятый мыслями о похоронной церемонии, которой ему предстояло руководить, он встал у входа в особняк графа, наблюдая за входящими.

Я знал о семейной традиции заточения молодых девушек. Когда рождалось слишком много дочерей, графы де Маэсту отправляли их в какой-нибудь близлежащий приход, где для этих целей возводилась каморка, и девочки посвящали свою жизнь молитве, замурованные в крохотном пространстве. Одни добровольно, другие нет.

Я уже собирался войти в дом, когда Нагорно осторожно взял меня под локоть и прошептал:

– Ты еще не спросил, не я ли покончил с добрым графом. Означает ли это, что у нас перемирие?

– Не спросил. Хотя у тебя есть мотивы, средства и ты никогда не испытывал недостатка в воображении.

– Так это перемирие? – настаивал он.

– Да.

– Почему?

– Потому что ты тоже меня не спрашивал, – ответил я.

Мы молча вошли в особняк. У подножия узкой деревянной лестницы толклись соседи: одни поднимались наверх, другие спускались. Прощание грозило затянуться на все утро.

Я представил Оннеку, в одиночестве сидящую рядом с телом отца – телом, которое я осквернил. Я ощутил укол вины.

Однако в это самое мгновение на наши головы обрушился деревянный ад: древняя лестница провалилась под весом стольких людей. Раздался оглушительный грохот падающих досок, и мы оказались погребены под кучей окровавленных рук и ног, придавленные тяжестью мертвых тел.

5. Улица Пинторерия

Унаи

Сентябрь 2019 года

Надо ли говорить, что в ту ночь ни шеф, ни я глаз не сомкнули.

Первый отчет о вскрытии не заставил себя долго ждать: стремительно приближающиеся выходные были отодвинуты на второй план.

Что же до убитого… Убитый попал в заголовки газет по всей стране. Приватность, которую он так оберегал при жизни, утекла через сливное отверстие в полу секционного зала.

Андони Ласага, основатель и владелец империи одежды, выросшей за три десятилетия из небольшой галантерейной лавки на улице Серкас-Бахас.

Шарфы.

Все началось с шерстяных шарфов.

Устав зависеть от поставщиков, он открыл невзрачный цех в индустриальном районе Али-Гобео. В то время городской совет Витории охотно выделял свободные площади, пытаясь привлечь в город текстильную промышленность. На смену шарфам пришли куртки и пальто из качественных материалов, а через несколько лет производство выросло до национальных масштабов. О Ласаге ничего не знали, о его семье – совсем немногое. Ходили слухи, что он живет в Мадриде и каждое утро летает на частном самолете, чтобы успеть на работу к завтраку. Его ближайшее окружение не общалось с прессой, а единственная фотография, которой располагали газеты, была сделана двадцать лет назад. Никто не узнал бы Ласагу на улице Дато, остановись он утром выпить кофе. Никто.

За считаные часы, прошедшие после его кончины, мы раскопали информацию об активах Ласаги. Он был Великим Гэтсби из Северной Испании. Прирожденным стяжателем. Ему принадлежали земли в Алаве, Бискайе, Кантабрии, Гипускоа и Бургосе, а также виноградники в районе Риоха-Алавеса и Наварре. Несмотря на свои шестьдесят семь лет, Андони Ласага не выпускал из рук бразды правления фирмой. Он был из тех, кто умирает у станка.

Судмедэксперт обещала прислать результаты анализов к полудню, однако Эстибалис в очередном приступе нетерпения набрала номер доктора Гевары из кабинета Альбы и включила громкую связь, чтобы мы трое могли услышать предварительные выводы.

За окном конторы солнце золотило листья деревьев, а легкий ветерок колыхал афиши на бульваре.

– Доктор Гевара, еще раз спасибо за оперативность, – начала Альба, собирая длинные черные волосы в тугую косу – жест, который она повторяла раз двадцать за день. – Что у вас есть?

– Доброе утро, заместитель. Я знала потерпевшего, мы с его женой дружили с давних пор. Он овдовел менее полугода назад. Жаль, очень интеллигентный человек и хороший семьянин.

– Удалось ли установить причину смерти? Мы с инспектором Лопесом де Айялой заметили посторонний неприятный запах в уборной, где было обнаружено тело, – сказала Эстибалис. – Вы нашли что-нибудь необычное в ходе вскрытия?

– Да: поврежден пищевод, как после ожога. Мочевой пузырь – тоже. Предположу, что за несколько часов до смерти погибший плохо себя чувствовал. Болезненное мочеиспускание, приступы головокружения. За последний день его рвало по меньшей мере один раз.

– И все же он пошел на мероприятие, – вмешался я.

– Превозмогая боль. Наверное, решил, что это всего лишь расстройство желудка и инфекция мочевыводящих путей, и не стал ничего предпринимать.

– Какова же тогда причина смерти? – спросил я.

– Разрыв аорты. Его сердце не выдержало.

– Из ваших слов следует, что он проглотил некое вещество, которое вызвало внутренние повреждения.

– Думаю, да. Однако я жду, пока из лаборатории пришлют химико-токсикологический отчет, – сказала доктор Гевара. – По правде говоря, я ожидала получить ответ еще час назад. Никогда не видела, чтобы органы были так сильно повреждены. Вероятно, это очень едкая субстанция. Не хочу делать поспешных выводов, пока не получу всю информацию, но вчера мне позвонил инспектор Лопес де Айяла и попросил сравнить результаты с определенным веществом. Если он прав, мы сэкономим много часов на поисках.

– Какое вещество, Унаи? Не поделишься своими мыслями? – спросила Эсти.

– Да, я хотел рассказать тебе перед тем, как мы пришли в офис, но меня отвлекли более насущные дела.

Прозвучало не очень убедительно. Эстибалис посмотрела на меня, как на безнадежный случай. Альба пожала плечами. Я проигнорировал их сомнения. Мне было не привыкать – они никогда не верили в мои первоначальные теории. Но я работал именно так: забрасывал удочку во всех направлениях и ждал, пока не случится поклевка.

– При любом исходе, если подтвердится смерть в результате отравления, придется выяснить, чем он питался последние несколько раз. Где завтракал, обедал и перекусывал в день гибели и в предшествующие сутки, – сказала Альба.

– И с кем, – добавила Эстибалис.

– Помогите мне кое-что прояснить, – обратился я к доктору Геваре. – Жертва родилась с синдромом Марфана, так?

– Верно. Длинные и тонкие конечности, впалая грудная клетка, сколиоз, плоскостопие, маленькая нижняя челюсть, колобома[18] радужки… И ослабленные стенки аорты. Не знаю, что он проглотил или был вынужден проглотить, но его сосуды не выдержали расширения, которое за этим последовало. Люди с синдромом Марфана обычно находятся под тщательным медицинским наблюдением. Пострадавший наверняка знал о своем состоянии. Держу пари, мы обнаружим в крови следы лекарств.

– Что-нибудь еще, доктор? – спросила Альба.

– Да, хотя не совсем по теме. Получена ДНК крови, найденной на месте исчезновения сестер Найера.

– Расскажите, – попросила Эсти.

– Вся кровь на ковре в спальне принадлежит младшей сестре. Не знаю, поможет ли это вам. Мы взяли образцы ДНК у родителей, а криминалисты привезли грязную одежду обеих сестер. Кровь совпала с ДНК, которую мы нашли на трех вещах младшей девочки. Вот и все, что у меня есть на данный момент.

У Альбы завибрировал телефон. Глянув на сообщение, она нахмурилась.

– Доктор Гевара, пожалуйста, держите нас в курсе. И спасибо за все.

Альба нажала отбой и с обеспокоенным видом посмотрела на нас с Эсти.

– Комиссар Медина созывает экстренное совещание. Это не сулит ничего хорошего.

Мы молча покинули кабинет. Два открытых дела. Столько всего еще предстояло проанализировать и решить…

Мы вошли в темную комнату, где проектор транслировал на стену фотографии двух сестер. Слегка полноватая Стефания выглядела застенчивой. У Ойаны были необыкновенные волосы до талии. Ее портрет бесконечно повторялся на плакатах, расклеенных по всему городу. Комиссар с серьезным выражением лица махнул рукой, предлагая нам сесть. Сам он остался стоять.

– Мы две недели бьемся над делом «Холодное сердце» – и все без толку. Теперь еще с покойником разбираться… Можете себе представить, как на меня давят сверху, требуя объяснений по делу Андони Ласаги. Умер ли он естественной смертью, покончил ли с собой, был ли это несчастный случай или убийство? Итак, давайте по порядку: во-первых, что известно на данный момент о пропавших сестрах?

– Обе несовершеннолетние, – начала Эстибалис. – Стефания и Ойана Найера, семнадцати и двенадцати лет. Старшая – ответственная девочка. Младшая еще совсем ребенок и бунтарка по натуре. Родители молоды, преподают в консерватории имени Хесуса Гуриди по классу фагота и виолончели. Семья со средним достатком, своя квартира на улице Пинторерия. По словам отца, дочери хорошо ладили. Однако мать в его отсутствие сообщила, что сестры часто ссорились; она объясняет это различиями в возрасте и характерах. В ночь исчезновения девочек родители отправились ужинать с друзьями и оставили младшую дочь на попечении старшей. Домой вернулись за полночь, в двадцать минут второго. Мы проверили записи с камер видеонаблюдения ближайших магазинов. После ухода родителей и до их возвращения никто не входил в подъезд и не выходил оттуда. Если вы скажете, что такое невозможно, и посоветуете нам просмотреть отснятый материал снова, то мы уже несколько раз это сделали…

– И прежде чем вы зададите следующий вопрос, – вмешался я, – замечу, что улица не слишком оживленная. Девочки пропали в конце августа, в будний день. В городе в это время почти никого, большинство разъезжается в отпуска. На записях нет машин, закрывающих обзор, – входную дверь хорошо видно. Что же до самого здания, здесь начинаются странности. Когда родители вернулись, квартира была заперта изнутри. Девочки всегда так делали, когда оставались одни. Мобильный телефон Стефании был выключен в двадцать два тридцать восемь, что не совсем обычно для подростка, если только она не легла спать пораньше. По словам родителей, это маловероятно. У младшей сестры телефона не было. Опережая ваш вопрос – окна тоже закрыты изнутри. Больше всего настораживает след крови на ковре в спальне старшей девочки. Доктор Гевара только что подтвердила, что кровь принадлежит Ойане.

– И много ее?

– Всего двенадцать миллилитров. Не представляет угрозы для жизни, если вы об этом. Она не истекла кровью – по крайней мере, в квартире. Криминалисты также осмотрели лестницу и вестибюль, крови больше не обнаружили. Деньги и одежда на месте. Родители не верят, что девочки сбежали. Они хорошо учились, не имели проблем с наркотиками, в социальных сетях старшей дочери ничего подозрительного. Версия о похищении с целью выкупа кажется все менее состоятельной: с родителями никто не связывался. Мы с инспектором Руис де Гауна в постоянном контакте с ними; вряд ли они лгут. На всякий случай мы установили наблюдение, а офицер Милан Мартинес отслеживает их банковские счета. Никаких подозрительных переводов, указывающих на то, что они за нашей спиной собирают деньги или просят помощи у знакомых. След крови заставляет опасаться худшего. Нападавший мог ударить Ойану по голове, чтобы оглушить ее и припугнуть Стефанию. Или же сестры поспорили. Короче говоря, неясно, что произошло. Реконструировать события сложно. Мы не уверены, что это похищение с целью выкупа или побег: им некуда было идти и неоткуда взять деньги.

Меня крайне беспокоило, в каком направлении вели наши гипотезы.

– И что вы думаете, инспектор Лопес де Айяла? – Комиссар уселся на стол для совещаний и постучал по фотографии девочек, которая теперь проецировалась на его кожу. Выглядело жутковато.

– Что место преступления говорит само за себя.

Прозвучало не очень, знаю. Иногда я словно сам с собой разговариваю.

– Что вы имеете в виду?

Во взгляде Альбы, брошенном на меня, читалось: «Пожалуйста, давай без шуток».

– Сцена постановочная, – уточнил я.

– Не могли бы вы пояснить?

– Это типичная загадка запертой комнаты. Двери закрыты изнутри, жертвы растворились в воздухе, тел нет… С другой стороны, кровь младшей сестры предполагает борьбу, принуждение либо насилие и ведет нас к старшей сестре, как бы указывая на то, что она причинила вред младшей или случайно убила ее. Мы осмотрели мебель, стены и пол: следов ДНК девочки больше нигде нет. Орудие преступления мы также не нашли. Скорее всего, им стал случайный предмет, достаточно тяжелый, чтобы поранить до крови. Вот почему я говорю, что сцена поставлена для того, чтобы сбить нас с толку и повести в двух совершенно разных направлениях.

– И что вы предлагаете?

– Единственное, что в наших силах: продолжать их искать, живых или мертвых. Давайте не будем строить гипотезы о том, что произошло, пока девочки – или их тела – не найдутся. Сцена исчезновения создана для того, чтобы отвлечь нас от главного, а именно – от поисков. Но мы не сдадимся. Мы продолжим операцию «Холодное сердце».

В этот момент нас прервал робкий стук в дверь.

– Милан, стучаться необязательно, – в сотый раз повторила Альба. – Ты часть команды.

Агент Милан Мартинес работала с нами уже три года, но оставалась все такой же неуклюжей великаншей, лепившей на столы яркие стикеры. Она очень сблизилась с Эсти и Альбой, и по выходным все трое отправлялись в горы, чтобы ненадолго забыть о службе. Помощник инспектора Ману Пенья почитал Милан как богиню любви, секса и всего прочего. Однако она решила двигаться дальше, и теперь мне приходилось утешать разбитое сердце скрипача за выпивкой в одном из баров в центре города.

Проскользнув через полуоткрытую дверь в затемненную комнату, Милан достала из кармана оранжевый стикер.

– У меня сообщение, – сказала она, в темноте приглядываясь к написанному. – Кантаридин. Доктору Геваре только что позвонили из токсикологической лаборатории и подтвердили, что в теле жертвы обнаружены два грамма Lytta vesicatoria.

– А человеческим языком? – спросил комиссар.

– Жук-нарывник, он же шпанская мушка, или кантарида.

6. Старая кузница

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Я пришел в сознание от ударов клювом по голове.

– Перестань, ради всего святого! Хватит! – крикнул я.

– Вы живы! – раздался голос Аликс де Сальседо.

– Можете снять с меня эту бестию? – взмолился я, расталкивая груду бревен.

Вокруг царило смятение: люди вытаскивали соседей из-под завалов, слышались стоны.

– Как вы меня нашли?

– Вас нашел Мунио, моя сова. Он запомнил вас после вчерашнего, – с тревогой в голосе ответила Аликс. – Вижу, вы такой же синий, как и всегда, значит, с вами всё в порядке.

– Синий? Как мертвец? – озадаченно спросил я.

– Нет, не в этом дело, – поспешно объяснила она. – Просто… мои чувства перемешиваются: цвета обретают запах, а звуки – вкус. Для меня у каждого человека свой цвет. Я всегда была такой[19]. Только никому не говорите – еще подумают, что я сумасшедшая.

– Значит, мой цвет – синий? – с улыбкой уточнил я, ощупывая огромную шишку на голове.

– Словно у вас в глазах капелька моря. Она довлеет над вами, но в то же время является вашей неотъемлемой частью. Так странно, ведь вы родом из города, окруженного сушей…

– А как насчет остальных? Или я – единственная ходячая радуга?

– Гуннар белый. Ваш кузен Гектор, сеньор Дикастильо, землистого цвета. Граф Нагорно красный. Мне продолжать?

– Если честно, с удовольствием послушал бы, – сказал я, пока Аликс помогала мне подняться на ноги, – однако сначала давайте определим, кто жив, а кто мертв, и поможем раненым.

Хотя у меня слегка кружилась голова, я по мере сил старался помочь всем. Оказывая помощь пострадавшим, я услышал, что некоторые люди из Новой Виктории обвиняли в несчастном случае жителей Вильи-де-Сусо.

– Теперь мы слышим такое каждый день, – вздохнула Аликс. – Когда происходит несчастье, все винят друг друга.

Погибли четверо горожан. Весть о бедствии мигом разлетелась до самой Памплоны, и на следующий день жители близлежащих деревень пришли на похороны со своими свечами.

В Северные ворота вошла процессия священников и монахинь во главе с Гарсией, протеже графа де Маэсту и самым молодым епископом из когда-либо рукоположенных в сан. Благодаря своим дипломатическим способностям он уже в семнадцать лет был желанным гостем при любом дворе. Я познакомился с епископом в Туделе и питал к нему симпатию; мы считали друг друга практически кузенами. Такие же отношения связывали его с Оннекой. Мы все стали свидетелями их взаимного благорасположения: едва Гарсия спешился, Оннека бросилась к нему в объятия. Несмотря на то что вместе со снегом пришли холода, на молодом человеке была только риза. Монахини, сопровождавшие епископа на ослах, смотрели на него с обожанием.

– Столько несчастий, кузина!.. Я сразу же поспешил сюда, чтобы присутствовать на похоронах вашего отца и погибших горожан.

– Благодарю вас, кузен, – с достоинством ответила Оннека.

* * *

Когда похороны закончились, по пути к себе домой на Руа-де-ла-Астерия я заглянул в нашу семейную кузницу.

Моя сестра твердой рукой управляла подмастерьями. Аликс тем временем отдавала приказы ученикам, разгружающим добычу из рудников в Багоэте.

– Лира, ты еще не рассказала мне о том, что происходит в городе. Здесь все изменилось. Жители двух районов враждуют.

Она кивнула и жестом подозвала Аликс. Я внимательно следил за Мунио; сова грозно посмотрела на меня, но осталась сидеть на крыше.

– Аликс, мой брат хочет узнать о городе. Расскажи ему, что беспокоит жителей Вильи-де-Сусо.

– В ваше отсутствие благородные семьи из окрестных деревень взяли под свой контроль городские ворота, – объяснила Аликс, прервавшая работу на наковальне. – Мендоса, которые испокон веков живут в башне Мартиоды на севере, недавно добились права взимать десятину с фруктов, несмотря на противодействие покойного графа де Маэсту. Однако ваш брат Нагорно в качестве графа Велы переубедил совет. Люди из Вильи-де-Сусо недовольны тем, что на улице Пескадериас теперь разрешено продавать только морскую рыбу. Поэтому, чтобы не платить пошлину, женщинам приходится торговать речной рыбой на кладбище Санта-Мария за стенами. Вы оставили город в полном благополучии, но боюсь, Виктории, по которой вы так скучали, больше нет.

7. Арментия

Унаи

Сентябрь 2019 года

– Что все это значит? – спросил комиссар Медина.

– Бизнесмен проглотил смертельную дозу вещества, которое со времен Средневековья использовалось в качестве афродизиака, – объяснила Альба. – Эта информация дает расследованию новое направление. Что еще, Милан?

– В приемной ждут двое сыновей вчерашней жертвы. Им не терпится поговорить с «инспектором Кракеном», как они выразились.

Эсти, черт бы ее побрал, спрятала улыбку. Я вздохнул. К моему неудовольствию, я стал лицом отдела уголовных расследований с тех пор, как три года назад старина Тасио Ортис де Сарате засветил меня в интернете. Отныне любой, у кого имелись проблемы с законом, какая-либо информация или подозрения, приходил в полицейский участок на Порталь-де-Форонда и спрашивал «инспектора Кракена».

– Полагаю, вас ждут дела. Надеюсь вскоре получить ответы, – сказал комиссар, выходя из комнаты с мобильным телефоном в руке.

– Пусть поднимаются. Посмотрим, расскажут ли они нам что-нибудь интересное. Эсти, Милан, вы пойдете со мной, – велел я и направился вниз по лестнице.

– Итак, у нас покойник с эрекцией, – сказала Эстибалис, пока мы спускались.

– У него не было эрекции. Такое случается только с повешенными, – напомнил я.

– Да, но он хотел ее вызвать. Приняв средневековую «Виагру».

– Это предстоит выяснить. Кое-что меня смущает.

– Например?

– Например, статистика. Большинство непредумышленных убийств женщин происходят в результате сексуального или домашнего насилия. Мужчин же, напротив, чаще убивают в результате физической расправы, сведения счетов или, не приведи Господь, случайного нападения.

– Нам в Витории случайности ни к чему. Если выяснится, что Андони Ласага – случайная жертва, найти связь между ним и преступником будет сложно.

– Ты только что озвучила мои опасения, Эсти. Судя по тому, что мы увидели во дворце Вилья-Сусо… Жертву не удерживали, не обездвиживали и даже не били. Он пошел в уборную добровольно, – сказал я, когда мы уже подходили к приемной, где ожидали братья Ласага.

Оба были намного ниже меня ростом, лет тридцати с небольшим. Более смуглый – с вьющимися волосами и рукопожатием как из бизнес-школы – взял инициативу на себя.

– Инспектор Кракен, если не ошибаюсь?

– Вообще-то инспектор Лопес де Айяла. Сожалею о вашей утрате. Полагаю, у вас сегодня тяжелый день.

– Да, и поэтому я сразу перейду к делу. Нас в семье четверо братьев, всего пятеро детей, включая сестру. Остальные сейчас улаживают формальности. Мы с братом пришли, потому что… Может, присядем? – Он похлопал меня по плечу жестом, намекающим на доверие, которым еще и не пахло. – Так будет удобнее.

– Конечно. – Я посмотрел на Эстибалис и кивнул. – Это моя напарница, инспектор Руис де Гауна. Мы вдвоем нашли вашего отца в туалете. Офицера Милан Мартинес вы уже знаете.

– Именно об этом я хотел поговорить. – Он откашлялся, проигнорировав Эсти и Милан, стоявших позади него.

Другой брат, молчаливый, точно статуя, тоже послушно сел с выражением беспокойства на лице.

– Простите, как вас?..

– Андони. Андони Ласага, старший сын.

– Ясно. Будет лучше, если вы расскажете, что вас привело, а также немного о своем отце и остальных членах семьи.

– Наша мать умерла несколько месяцев назад. Они с отцом жили душа в душу. У нас традиционная семья, и родители были людьми старой закалки. Отец сильно тосковал по ней.

Я кивнул, не сомневаясь, что он говорит правду – по крайней мере, об этом свидетельствовало обручальное кольцо на цепочке, которое я заметил на шее у покойного в день смерти. Если новоиспеченный вдовец захотел бы употребить афродизиак с определенной целью, разве не снял бы он кольцо умершей жены? Весьма сомнительный способ начать новую жизнь.

– Я имею в виду, что… все происходит слишком быстро. Сначала автокатастрофа и мама. Теперь отец…

– Что вы пытаетесь сказать?

– Не доверяйте ей, – выдохнул он, и его шепот прозвучал как удар хлыста.

– Андони! – в ужасе воскликнул младший брат.

– Это правда! Кто-то должен их предупредить, ты не согласен?

– Вы о ком? – спросила Эстибалис.

– О нашей сестре Ирен, средней из детей. Она была папиной любимицей, всегда к нему подлизывалась. Промывала мозги. Она очень амбициозна и хочет заполучить все.

– Андони, не преувеличивай! Ты попросил меня пойти в полицейский участок, чтобы расспросить об отце, а не для того, чтобы обвинять нашу сестру. Ты одержим навязчивой идеей!

– Она и тебе промыла мозги. Именно этим она и занимается, прирожденный манипулятор, психопатка… Вы ведь специалист по таким людям; почему бы вам с ней не поговорить, инспектор Кракен?

Он вновь похлопал меня по руке тем же дружеским жестом. Таким же фальшивым, как и все в нем.

– Вообще-то мы планируем побеседовать со всеми, кто был близок с вашим отцом. Но позвольте мне для ясности перефразировать то, что вы сейчас сказали. Вы намекаете, что смерть вашего отца наступила не в результате естественных причин или несчастного случая. Вы обвиняете свою сестру в том, что она причастна к убийству по финансовым мотивам, я прав? Потому что если это официальное заявление, вам придется его подписать.

– Ну же, Андони, подумай хорошенько, – прошептал ему брат. – Ты сейчас расстроен, а это не пустой треп в баре. Ты обвиняешь Ирен в серьезных вещах. Не поступай так с нами. Папа этого не заслуживает.

Старший брат сжал кулаки и разочарованно выдохнул.

Нам потребовалось еще целых десять минут, чтобы от них избавиться. Когда братья наконец ушли, я какое-то время сидел, глядя на белую дверь.

– Династическая борьба…

– Вернись в двадцать первый век, Кракен. Ты нужен нам здесь, – сказала Эстибалис.

– Если угодно, выражусь современным языком: они глотки друг другу перегрызут из-за наследства.

– Что думаешь? – обратилась Эстибалис к Милан.

– Андони Ласага властный, импульсивный человек. Не блещет умом. Показательно, что об отце говорит в прошедшем времени. У него дорогой мобильник, однако модель устаревшая, а экран разбит. Носит дизайнерскую обувь, но подошвы стерты. Рукава и воротничок на его траурном костюме выцвели. Младший брат, напротив, ведет себя куда скромнее, зато мобильник и одежда у него новые, хорошего качества.

Я гордо кивнул. Мы научили Милан и Пенью наблюдательности, и я полагал, что вряд ли сможем научить чему-то новому.

– Кроме того, – продолжала она, – доктор Гевара сказала мне, что знает эту семью, поэтому я воспользовалась случаем и расспросила ее. Старший раньше работал в отцовской фирме; толку от него не было, и в итоге Андони исключили из совета директоров. Он получает – или получал – определенную сумму от отца, но разбрасывается деньгами, поэтому ему всегда не хватает. Остальные дети живут более скромно и дружно. Они все получили образование и готовы перенять управление фирмой, однако настоящий мозг у них – сестра: высшие оценки, степень магистра делового администрирования, опыт работы за границей. Она работает у отца больше десяти лет. Начала с самых низов и прошла через все подразделения фирмы. В любом случае не похоже, чтобы Андони Ласага торопился отдать бразды правления. Думаю, пора съездить в Арментию.

– В Арментию? – спросила Эстибалис.

– Там жил наш бизнесмен. Он владел несколькими объектами недвижимости, но жил на скромной вилле в районе Арментия.

В этот момент вошел Пенья с объемистой папкой в руках.

– Я вас искал. Кажется, я засек нашу монахиню. Вот, собрал всю информацию, полученную от свидетелей, которые вчера были во дворце. Сто восемьдесят семь человек. Из них только шестеро подтверждают, что видели монахиню. Все шесть говорят, что это красивая женщина лет тридцати-сорока. Рост – метр пятьдесят-шестьдесят. Один свидетель описал ее как низкорослую. Остальные пятеро не заметили в ее росте ничего необычного. Двое утверждают, что она была в белой рясе и белой головной накидке, четверо – что ряса была белая, а накидка темная: то ли черная, то ли темно-коричневая – в темноте не разглядеть.

«Эффект ложной памяти», – подумал я. Свидетели не всегда столь надежны, как они сами считают.

– Значит, – вмешалась Эстибалис, – мы ищем женщину?

– Доминиканку.

– Доминиканку?

– Да. Я все утро изучал информацию о религиозных орденах в округе. Если исходить из показаний большинства свидетелей и описания инспектора Лопеса де Айяла, подозреваемая – монахиня доминиканского ордена, вероятно, из монастыря Девы Марии дель Кабельо в Кехане.

– Это в районе Куадрилья-де-Айяла. Кракен, разве твои предки не были сеньорами Айялы? – спросила Эстибалис.

– Конечно. У меня там замок и обширные владения… А если серьезно, судя по тому, что я читал в газетах, монастырь закрыт, а орден несколько лет назад переехал в Сан-Себастьян. К тому времени в нем оставались всего шесть монахинь, и всем за девяносто. А я гонялся по крышам не за девяностолетней бабулей, уверяю тебя.

– Если только она не переживает чрезвычайно долгую молодость или исключительно здоровую старость, – парировала моя напарница. – В любом случае, если монастырь давно закрылся, возможно, одеяние никак не связано с доминиканками. Белая ряса, черная накидка… Кто угодно мог выбрать такую комбинацию. Давайте пока не будем на этом зацикливаться. Нам еще предстоит опросить всех работающих на средневековой ярмарке и выяснить, не был ли кто-нибудь переодет монахиней. Пенья, возьми пару агентов и займись этим.

– Милан, нужно, чтобы ты побродила в интернете по черному рынку, – сказал я.

– Что мне искать?

– Не покупал ли кто-нибудь в последнее время шпанскую мушку. Проследи местные IP-адреса. Если речь действительно о кантаридине, мы имеем дело с запрещенным веществом. Посмотрим, удастся ли что-то найти.

– Если что-то есть, я найду, – сказала она.

Эсти улыбнулась. Это был присущий Милан рефлекс, своего рода мантра. Наша исполинская коллега повторяла данную фразу всякий раз, когда ее просили покопаться в сточных канавах Сети. И обычно ей все удавалось. Вот уже три года я не прибегал к помощи своих внештатных компьютерных гениев – Матусалема и Голден Герл. Меня такое положение дел устраивало. Слишком часто просить дьявола об услугах – верный способ угодить в его кипящий котел.

* * *

Когда мы вошли в ворота огромного частного поместья в Арментии, к югу от Витории, я едва не присвистнул. Вилла впечатляла своими размерами, и масштабы сада ей ничуть не уступали.

К нам подошла женщина лет тридцати пяти, с грустным взглядом, короткими каштановыми волосами и челкой на один бок. Она была в садовых перчатках и держала в руках грабли. Ее рукопожатие оказалось таким же крепким, как и у старшего брата.

– Вы, должно быть, Ирен… Примите наши соболезнования.

К изумлению Эстибалис, я наклонился к Ирен и поцеловал ее в обе щеки, отметив про себя серый шарф и духи, показавшиеся мне знакомыми.

– Инспектор Лопес де Айяла, – представился я. – А это инспектор Руис де Гауна.

– Благодарю, офицеры. Я пришла собрать листья. Обычно газон чистит папа, это помогает ему снять напряжение. Но недавно пронесся ветер, и я подумала, что сад будет усыпан листьями. Мне стало слегка не по себе, когда я увидела, что здесь все по-прежнему, а его уже несколько часов как нет… Думаю, папа хотел бы, чтобы сегодня кто-нибудь прибрался, – прошептала она. – Как по-вашему, сколько времени должно пройти, чтобы начать говорить в прошедшем времени о ком-то, кого ты очень любил?

«В среднем пять дней», – мысленно ответил я. Однако момент для статистики был неподходящий.

– Боюсь, у всех по-разному.

– Полгода назад мама, а теперь отец… Просто голова кругом, когда осознаёшь, что ты сирота; впрочем, по-моему, он меня к этому подготовил. Возможно, не стоит так говорить. Сегодня не лучший день, все идет наперекосяк, а я изо всех сил стараюсь не расклеиться. Избитое клише – единственная дочка, избалованная отцом…

– Вы не похожи на избалованную дочку, – вставил я. – Говорят, вы с самого начала могли работать в отцовской фирме, однако не стали.

– Я хотела набраться опыта, чтобы принести больше пользы, а не занимать должность просто по праву рождения и быть всего лишь дочерью начальника. Хотя теперь у меня никогда не будет кабинета по соседству с ним…

– Расскажите о своих братьях, – прервала ее Эстибалис.

– У нас дружная семья. Конечно, бывают взлеты и падения, но не ищите между нами разногласий.

– А если они все-таки есть? – спросила моя напарница.

– Что вы имеете в виду?

– Пару часов назад к нам в участок явились двое ваших братьев. Андони обвинил вас в манипулировании и попросил, чтобы мы расследовали обстоятельства смерти ваших родителей.

Ирен перестала сгребать листья и, несмотря на внешнее спокойствие, в некотором замешательстве оперлась на ручку граблей.

– Признаться, не ожидала, – произнесла она. – Немного неприятно это слышать, особенно в такой день… Пожалуйста, не сочтите меня святой или наивной, потому что это не так, однако я не стану подливать масло в огонь и плохо отзываться о братьях. Хотя мне больно, очень больно, что они так сказали. И раз вы здесь, значит, не верите, что отец умер естественной смертью… Но если подозреваете кого-то из нас, его детей, то уверяю: вы на ложном пути.

– Кто-нибудь мог желать зла вашему отцу – коллега или бывший сотрудник?

– Похоже, вы не осознаёте, насколько велико состояние моего отца. В нашей семье осмотрительность – это почти вопрос выживания. В неспокойные годы[20] никто в Стране Басков не позволял себе выставлять богатство напоказ. Пойдемте.

Ирен пригласила нас в дом. В гостиной сразу бросалась в глаза библиотека: полки высотой пять метров были доверху заставлены книгами. Кресло в правом углу, вероятно, стоившее мою годовую зарплату плюс командировочные, ожидало владельца, который никогда не вернется. Сколько часов провел там Андони Ласага?

– Какие книги ему нравились?

– Он обожал эпоху Средневековья. Особенно средневековую историю Алавы.

– Вы не знаете, он читал роман «Повелители времени»?

– Он постоянно что-то читал. Заставлял себя читать по крайней мере сто страниц каждый вечер, даже когда много работал. Это было его личное время, его священное место. Папа до такой степени погружался в книгу, что не замечал ничего вокруг, даже пятерых детей, прыгающих у него на коленях. Возможно, он прочел этот роман, как и все. Если честно, я не спрашивала.

– Очевидно, что ваш отец любил книги. Он сам что-нибудь писал?

Ирен озадаченно взглянула на меня.

– Нет, насколько мне известно… Он был очень скрытен в своих привычках. Всегда делал заметки на отдельных листках или в блокнотах, но я считала, что они имеют отношение к работе… Это важно?

– Забудьте мой вопрос. Я просто увидел огромную библиотеку и увлекся, – с улыбкой сказал я.

Затем подошел к единственной полке, на которой стояли не книги, а семейные фотографии в рамках. Пятеро детей разного возраста, в разные периоды жизни. Черно-белая свадебная фотография, семидесятые годы в сепии, восьмидесятые и усы, девяностые и строгий стиль. Ни на одной я не заметил рядом с ним дочери. Интересно. Это противоречило теории старшего сына. Если она действительно была любимицей отца, тот старался этого не показывать.

Ирен, похоже, не возражала против нашего неприкрытого копания в семейных воспоминаниях. Казалось, она погрузилась в собственные. Стоя позади меня, женщина смотрела на фотографии, и я почти ощутил затылком ее вздох.

Этот запах…

– Не могли бы вы прислать мне список пятнадцати ближайших друзей вашего отца? – спросил я, возвращаясь к роли беспристрастного следователя.

– Пятнадцати? – удивилась Ирен. – Да, конечно. Только мне нужно подумать.

Я протянул ей карточку с адресом своей рабочей почты.

– И напоследок, – вмешалась Эстибалис, – нам необходимо кое-что прояснить. Не поймите неправильно, мы просто делаем свою работу. Где вы были вчера между десятью часами утра и половиной восьмого вечера? Возможно, вы завтракали, обедали или пили чай с отцом…

– Я была в своем офисе и провела несколько видеоконференций. Попрошу секретаря прислать вам мое расписание. Все, с кем я общалась, могут подтвердить мое местонахождение в эти часы. Вчера я с отцом не виделась. Был рабочий день, а мы оба занятые люди.

– Что случилось с вашей матерью? – внезапно спросила Эстибалис. Иногда она так поступала, чтобы увидеть реакцию, сломать шаблон и застать собеседника врасплох.

Я молча наблюдал.

Еще более глубокая печаль. Неподдельная.

– Автомобильная авария. Карлос вел машину.

– Карлос?

– Наш бессменный водитель. Он был нам как дядя, работал на семью не один десяток лет. Они оба умерли через несколько дней в реанимации. Столкновение было очень сильным.

Я осмотрелся. Самый роскошный дом в Витории, в котором мне доводилось бывать.

– У вашего отца диагностировали синдром Марфана, не так ли?

– Верно. Об этом мало кто знал, хотя все домашние в курсе папиного диагноза. Однако он наблюдается… то есть наблюдался у кардиолога. В его возрасте существовал риск осложнений: из-за болезни стенки аорты истончились.

– Спасибо, Ирен. Больше не будем вас беспокоить. Отправьте нам список друзей и попросите секретаря прислать копию вчерашнего расписания. Сожалеем, что встретились с вами при таких обстоятельствах.

– Это не ваша вина. Я провожу вас к выходу.

* * *

На обратном пути к машине мы с Эстибалис нашли укромную скамейку и присели. Нам требовалось некоторое время, чтобы собраться с мыслями и обсудить увиденное.

– По-твоему, это она? Думаешь, Ирен торопилась унаследовать бизнес? – спросила Эсти.

– Нет, ее горе искреннее. На ней был мужской шарф, принадлежавший отцу. Должно быть, Ирен нашла его в спальне. От него исходил тот же запах дорогого одеколона, который я почувствовал вчера, когда наклонился проверить зрачки. Первое, что она сделала сегодня, – пришла почистить отцовский сад. Бессмысленный и сентиментальный поступок. Никто этого не увидит, а завтра опадут новые листья… И все же она сделала это ради отца.

– Или она прирожденный манипулятор, как утверждает старший брат.

– Трудно судить по одной встрече. Да, возможно, она нами манипулировала. И все же не думаю, что это Ирен или кто-либо из братьев. Тем не менее Андони Ласага не принимал шпанскую мушку добровольно. Очевидно, что дети не от него, а от Карлоса, водителя. Однако покойный любил свою жену.

– Что, прости?

– Что именно тебе непонятно?

– Для начала: с чего ты взял, что дети не от него?

– Пять детей, отец с синдромом Марфана. Ты хорошо рассмотрела фотографии? Все пятеро нормального роста, с конечностями обычной длины. Вероятность, что дети унаследуют болезнь, составляла пятьдесят процентов. Но никто из них ее не унаследовал. Ни один. По статистике, такое практически невозможно.

– И что из этого следует?

– Как сказал бы дедушка: он вырастил чужой приплод.

– И все же ты уверен, что никто из них не подсыпал отцу кантариду.

– Никто. Все знали, что у него слабое сердце, а кантарида обладает сосудорасширяющим действием. Отравитель дал ему двухграммовую дозу, смертельную для человека. То есть целью было убийство. Это наша лучшая зацепка. Любой из детей постарался бы нас убедить, что отец принял шпанскую мушку в качестве стимулятора. Даже обычной дозы хватило бы, чтобы отправить его на тот свет. Однако убийца об этом не знал, что исключает и самого Ласагу. Если он принимал лекарства для сердца, зачем ему подвергать себя риску? И зачем принимать смертельную дозу афродизиака? В самоубийство я тоже не верю. Грязный, болезненный и неудобный способ, к тому же в тот день он не остался дома, а умер на глазах у всех. Скромный человек не стал бы обрекать семью на такой ужасный скандал. Вероятно, преступник принадлежит к его близкому кругу. Так что есть два варианта: либо убийца – его знакомый, либо он выбрал свою жертву наугад. Увидев дом Ласаги, я подумал об одном из смертных грехов: жадности. Мы желаем того, что у нас перед глазами. Теперь я не так в этом уверен, Эсти, и чертовски боюсь, что он мог стать случайной жертвой.

– Потому что тогда мы не найдем связь между убийцей и жертвой. Ее не будет, – закончила она, словно читая мои мысли.

За много лет совместной работы у нас образовался своего рода коллективный мозг.

* * *

Вернувшись домой тем вечером, я сел в кресло лицом к окну. Передо мной лежала площадь Белой Богородицы, сердце города. Деба уже давно уснула у меня на коленях, и я уложил ее в постель. Альба растянулась на диване, а я читал подаренный ею экземпляр «Повелителей времени». Взаимные подарки, взаимные посвящения… Это была наша традиция как читающей пары. Если нам обоим нравился роман, мы дарили друг другу по экземпляру и соревновались в том, кто напишет самое запоминающееся, самое трепетное посвящение, какое только взбредет в голову.

На первой пустой странице «Повелителей времени» Альба скопировала для меня стихотворение Майи Энджелу[21], которое ее мать годами читала на сцене: «И все-таки я поднимусь». В экземпляре, купленном для нее, я написал строчку из Жоана Маргарита[22]: «И в ранах можно черпать силы для жизни».

– Ты очень задумчив, Унаи. Не знаю, считать ли это сексуальным или начать беспокоиться.

– Ты не против, если я подумаю вслух? Сегодня даже тебе не под силу разогнать мои грозовые тучи.

– Давай. Что тебя так тревожит?

– Вопросы из первого курса профайлинга. Почему именно таким способом? Почему здесь, в этом городе? Почему сейчас? Почему шпанская мушка? Почему во дворце Вилья-Сусо? Почему во время презентации романа, с которым его связывают три общие черты: место, профессия и способ убийства?

– И каков же твой ответ?

– Что Вселенная ленива.

– Ленива? – озадаченно повторила Альба.

– Да. Она не стремится устраивать случайные совпадения, поэтому, по статистике, их количество чрезвычайно мало. Другими словами, я не верю, что здесь случайно сошлись сразу три обстоятельства: текстильный магнат умирает так же, как и в романе, презентация которого происходит в тот же день и время, что и убийство. Нет, преступник хотел оставить нам сообщение, причем публично, чтобы все поняли: «Убийство связано с романом. Расследуйте его». Именно этим я и планирую заняться.

Я посмотрел на Альбу – точнее, полюбовался ею – и сказал, словно вынося приговор:

– Пришло время навестить издателя.

8. Дворец семьи

Алава-Эскивель

Унаи

Сентябрь 2019 года

В тот день мне было уготовано встретить одного из самых необычных и исключительных людей за всю мою карьеру психолога-криминалиста. Однако, направляясь вместе с Эстибалис и Милан во дворец семьи Алава-Эскивель[23], я понятия не имел, что нас ждет.

Хотя здание еще противостояло разрушительному натиску времени, для защиты фасада все же потребовалась сетка. Позади сада с несуразными пальмами на углу кантона Сан-Роке и улицы Эррерия гордо возвышалось полуразрушенное белокаменное строение, где жили последние дворцовые обитатели Витории. Семьи, которые в обмен на бессрочную аренду смиренно терпели сырость и облупившуюся штукатурку на стенах.

Подойдя к полукруглой арке ворот, я нажал кнопку домофона, и низкий голос спросил:

– Кто там?

– Пруденсио, это инспектор Унаи Лопес де Айяла. Не могли бы вы открыть?

После короткой паузы он ответил:

– Конечно, инспектор. Входите.

Мы обогнули яркий трехколесный велосипед и начали восхождение по кривым ступеням на третий этаж дворца, который разваливался, точно старый гаванский особняк.

– Милан, тебе удалось отследить кантариду на черном рынке? – спросил я, пока мы поднимались.

– Нет, глухо. – Она пожала плечами, однако ее «нет» прозвучало как «да». – Под видом шпанской мушки продается множество веществ, но по факту в их составе только L-аргинин и витамин С. Одним словом – подделки. Никто не ищет настоящую шпанскую мушку. Зачем, если есть тысячи аналогов стимуляторов на любой кошелек? Я не обнаружила абсолютно ничего. Ни спроса, ни предложения. Не думаю, что кто-то стал бы покупать ее в интернете.

– Следовательно…

– Он изготовил ее самостоятельно. Из насекомых, жуков. Измельчил панцири и получил два грамма чистого порошка.

– И ты нашла того, кто купил этих букашек? – спросила Эстибалис.

– Нет. Зато я нашла кое-что получше.

– В каком смысле «получше»? – не отставала Эсти.

– Заявление о краже из Музея естествознания в конце августа. Целая партия из двухсот жесткокрылых, доставленных для пополнения коллекции. Я подумала: а что, если среди этих жучков была шпанская мушка? Если вы не против, мы могли бы съездить в музей после того, как поговорим с издателем.

– Хорошо, займись этим, – сказал я, краем глаза наблюдая за реакцией Эстибалис.

Моя напарница с отстраненным видом подняла воротник куртки. Музей естествознания располагался в башне доньи Очанды, и путь туда лежал мимо магазина эзотерических книг, которым когда-то владел ее покойный брат Энеко. Прошло уже довольно много времени с тех пор, как его не стало, но смогла ли Эстибалис оставить прошлое позади? Можно ли вообще смириться с потерей брата, пускай даже кретина и наркодилера?

– Что тебя тревожит, Эсти? – спросил я.

– Расследование убийства бизнесмена отвлекает нас от поисков сестер, – пробормотала она, не глядя в мою сторону.

– А если они исчезли добровольно? Ушли из дома по собственному желанию?

– Что ты имеешь в виду?

– Стефания не ладила с младшей сестрой. Возможно, они поругались. Или Стефания неудачно ударила девочку, а затем избавилась от тела и сбежала. В этом случае похищения не было, а значит, некому требовать выкуп. Что, если похитителя нет и все сводится к банальной, древней как мир истории о Каине и Авеле?

– Как мало у тебя веры в человечество! Сестры, убивающие сестер… Даже думать об этом не хочу, – фыркнула Эсти, разглядывая пару крошечных овальных окон.

– Мы работаем в уголовном розыске, а ты говоришь мне о вере в человечество? – Я подмигнул ей, чтобы рассеять висящее в воздухе напряжение. – Ладно, допустим, я ошибаюсь. Что же тогда с ними произошло, Эсти?

– Семнадцатилетняя девочка не сбежала бы, прихватив двенадцатилетнюю сестру. Ей не по силам такое бремя. Стефания еще даже не совершеннолетняя. Что-то наверняка произошло. Мы обнаружили следы крови Ойаны.

– Мы уже две недели ходим кругами. Давай будем делать то же, что и всегда, когда попадается непростое дело: идти вперед шаг за шагом. И это приводит нас… сюда. – Я остановился напротив третьей слева двери. – Доброе утро, Пруденсио.

– Лучше Пруден. И не стойте на пороге, входите.

Издательство «Малатрама» представляло собой помещение без перегородок; высокий потолок с дугообразными балками из светлого дерева поддерживали несколько тонких колонн. Все стены были увешаны пугающими изображениями богинь и апокалиптических пейзажей. Это производило головокружительный эффект и заставляло почувствовать себя песчинкой. По-видимому, не у меня одного возникло гнетущее впечатление.

– Вам не мешают сосредоточиться все эти изображения? – поеживаясь, спросила Милан. – Они такие…

– Поразительные, полные жизни, внушительные?

– Точно.

– Это дань уважения самым крупным успехам издательства… на данный момент, – ответил Пруден. Хотя день выдался не особенно жарким, издатель отирал пот со своих пухлых щек маленьким носовым платком. В другой руке он держал большую металлическую лейку.

Пруден ходил по теплому деревянному полу босиком, в белых льняных штанах и белом пиджаке, который едва сходился на его огромном животе. Своими седыми волосами и вьющейся бородой он напоминал друида, в любой момент готового проглотить жареного кабана.

– Я поливал цветы, – сообщил Пруден. – Если не ошибаюсь, на днях видел вас на неудавшейся презентации во дворце Вилья-Сусо.

Мы вышли за ним на открытый балкон. Осторожно перегнувшись через перила, я разглядел внизу аккуратный внутренний дворик. Ухоженная герань соседствовала с грохотом кастрюль, утренними дебатами по телевизору, безразличными ко всему кошками в темных углах двора и мокрым бельем, развешанным на веревке под хлипким навесом. Я словно заглянул под нижнюю юбку маленькой общины в центре Витории и увидел самые интимные подробности.

В одной из квартир на первом этаже, должно быть, готовила какая-то женщина: до нас доносился аромат картошки с чорисо[24]. Эстибалис попыталась заглушить урчание в животе.

– Мне нравится думать, что я обитаю в том же месте, где люди жили тысячу лет назад, еще до того, как в пятнадцатом веке построили этот дворец. Как и вы, – хохотнул он, указывая на меня. – Какое совпадение, что вы, Лопес де Айяла, живете прямо на углу улицы Коррерия…

Я мысленно выругался. Неужели весь город знает, где я живу? У меня не было шансов вернуть анонимность с тех пор, как я, на глазах у всей Витории, родился заново после дела о двойном убийстве в дольмене, и люди нанесли свечей к моему подъезду.

– В пятнадцатом веке, – продолжал Пруден, – когда враждующие кланы боролись между собой, ваши предки контролировали несколько стратегически важных въездов в город. Айяла проводили собрания у дверей церкви Сан-Мигель. Семейство Кальеха – у Сумеречных ворот, неподалеку отсюда, в конце кантона Анорбин, или Анхевин, как его именовали в средневековых документах. Айяла защищали интересы первых жителей Витории. Квартира на площади Белой Богородицы принадлежит вашей семье?

– Нет, я арендовал ее почти за бесценок.

– Любопытное совпадение: представитель Айяла все еще присматривает за этой частью города…

Мне понравилась идея насчет покровительства, хотя что толку. Скажите это двум пропавшим девочкам или отцу пятерых детей, пускай даже неродному.

– Не будем отвлекаться, хорошо? – Я кашлянул. – Касательно вашего предыдущего вопроса: да, я был на презентации. Надеялся, как и все остальные, получить автограф. Увы, не срослось. Похоже, ваш автор – весьма скользкий тип.

– Я бы сказал – скромный.

– Давайте начистоту: вы знаете, кто он?

– Ах, если бы…

– Но у вас хотя бы есть предположения? – вмешалась Эстибалис.

– Может, присядем? Я вам еще ничего не предложил.

– Не беспокойтесь, мы ненадолго. Нас ждут другие дела. Видите ли, после обнаружения трупа во дворце Вилья-Сусо начато расследование по делу Андони Ласаги.

Пруден застыл, на его лице отобразилось удивление.

– Значит, вы подтверждаете, что он умер не естественной смертью. Мне еще тогда показалось странным, что вы оцепили дворец и допросили столько людей, хотя полицейские уверяли, что это обычная процедура.

– Мы пока не можем давать комментарии: расследование только началось и многое предстоит выяснить. Работа ведется в нескольких направлениях. Не хотим вас тревожить, однако необходимо установить, связана ли смерть Ласаги с презентацией романа. Поэтому нам крайне важно знать имя автора «Повелителей времени».

– Я бы сказала, писателя-призрака, – прошептала мне на ухо Эстибалис.

– Не буду лгать, у меня есть догадки. – Повернувшись к нам спиной, Пруден уставился на живописную стену. – И я уже предвижу ваш следующий вопрос: как я могу этого не знать? Неужели я никогда с ним не виделся, не разговаривал по телефону? Разве мы не встречались, чтобы подписать контракт на книгу?

– Да, подобные вопросы приходили нам в голову, – подтвердил я.

– Он общался со мной по электронной почте и всегда использовал псевдоним: Диего Вейлас. У нас небольшое издательство, и обычно мы не публикуем прозу. В основном графические романы и каталоги выставок, финансируемых музеями и городскими советами. Но когда он прислал свою рукопись… Это же чистое золото! Как я мог отказаться? Хотя в нашем деле многое зависит от случая – никогда не знаешь, как отреагирует рынок. Однако ради этого романа я был готов рискнуть. В конце концов, у меня есть связи с книжными магазинами, парой рекламных агентств, типографиями и дистрибьюторами… Словом, вся необходимая для публикации инфраструктура. Найти хорошего иллюстратора для обложки не составляло труда, я ведь работаю с ними ежедневно. Все дела велись по электронной почте. Разумеется, я настаивал на личной встрече. Я всегда знакомлюсь с нашими авторами – предпочитаю находиться в тесном контакте, чтобы решать возникающие творческие вопросы. Только он ни в какую не соглашался. А я не мог упустить эту книгу.

– Вы сказали, у вас есть догадки, – напомнил я.

– Да. Хочу вам кое-что показать, так будет понятнее. – Он подвел нас к монитору своего компьютера. – У меня есть два рабочих адреса электронной почты. Первый указан на сайте издательства – на него пишут художники и учреждения, которые хотят с нами сотрудничать. Он общедоступен, поэтому вы не представляете, какую лавину писем я получаю. Второй адрес – мой личный, его я даю нашим будущим авторам только после подписания контракта.

– Сколько человек с вами работают?

– Не так много, двадцать восемь.

– Вы утверждаете, что загадочный автор «Повелителей времени» связался с вами напрямую по вашей личной электронной почте, а не через адрес, указанный на сайте. Вот почему у вас зародились подозрения, – предположил я.

Несколько опешив, Пруден потеребил завитки своей бороды.

– А вы действительно схватываете на лету… Да, именно это я и хотел до вас донести. Либо Диего Вейлас уже публиковался у меня, либо кто-то – поди теперь узнай кто – дал ему мой адрес электронной почты. Честно говоря, художников-комиксистов не так много, конкуренция в этом тесном кругу очень высока. Им трудно найти издателя, и обычно они не делятся советами или контактами с коллегами по цеху. Сомневаюсь, что кто-то стал бы давать мой адрес, по крайней мере, не спросив сначала моего разрешения, или хотя бы не упомянул, что его знакомый хочет связаться со мной насчет публикации романа.

– Следовательно, у нас есть список из двадцати восьми художников, которые потенциально могут быть нашим автором, – подытожила Милан, и ее глаза сверкнули. – Позволите взглянуть?

– Да, разумеется. Я не намерен препятствовать расследованию уголовного дела. Хотя надеюсь, вы понимаете, что речь идет о личных и конфиденциальных данных.

– Понимаем, – заверил я. – Они не выйдут за эти стены. Однако у меня сложилось впечатление, что вы имели в виду конкретных людей…

– Я немного покопаюсь в вашем компьютере, – сказала Милан, усевшись на огромный трон издателя. – Нужно отследить все адреса и определить, откуда пришли электронные письма. Не могли бы вы отфильтровать сообщения нашего автора?

– Конечно. – Пруден напечатал «Диего Вейлас».

Под нашими пристальными взорами Милан застучала по клавишам. Через несколько минут произошло волшебство, белая магия: на карте провинции Алава появилась точка в долине Вальдеговия.

– Любопытно… – пробормотал издатель.

– Что именно? – спросил я.

– Это одно из моих предположений.

– Пару месяцев назад я была там на выставке, – раздался у меня над ухом голос Эстибалис. Она отошла на несколько метров и начала что-то искать в своем телефоне. Затем спросила, не отрываясь от экрана: – GPS указывает на башню Нограро в долине Вальдеговия, верно?

Милан кивнула, и Эсти незаметно поманила меня к себе.

– В одном из залов башни выставлялась одежда монахини-доминиканки из монастыря Девы Марии дель Кабельо. Взгляни, Кракен, – прошептала она, показывая мне фотографию стройного манекена в том же облачении, за которым я гнался по крышам Сан-Мигеля.

– Пруден, – спросил я, – вы нанимали актеров, чтобы оживить презентацию книги?

– Актеров? Не совсем понимаю… Могу вас заверить, что археолог, который был со мной, действительно работал на раскопках, проводимых Фондом собора Санта-Мария.

– Нет, я не про то. Я имел в виду монахиню-доминиканку.

– Подобное мне даже в голову не приходило. Зачем, если роман и так стал бестселлером? – Он надул щеки и еще раз вытер пот с висков.

Тупик, сказал я себе. Придется искать нашу монахиню на других крышах, потому что здесь ею и не пахло.

– Вернемся к вашим предположениям. Похоже, вы не удивились, что электронное письмо отправлено именно оттуда, из долины Вальдеговия.

– Рамиро Альвар Нограро, владелец башни Нограро, – торжественно ответил Пруден, словно это имя должно было нам о чем-то говорить.

– Кто-кто? – заинтересовалась Эстибалис.

– Рамиро Альвар Нограро, двадцать пятый сеньор Нограро, – объяснил он. – Молодой человек, еще нет сорока, однако настоящий эрудит. Очень застенчивый. Воспитан как дворянин девятнадцатого века и обладает энциклопедическими знаниями о славном прошлом своего рода. Из тех ученых, которые хоронят себя заживо. Родился, вырос и умрет, не покидая родной башни. Его предки заправляли в этой долине со времен Средневековья. Все первенцы наследуют имя Альвар, а младшие братья носят его в качестве второго на случай, если наследник умрет бездетным. Думаю, это единственный в провинции пример родового поместья, которое успешно функционирует на протяжении тысячелетия. Они до сих пор сдают в аренду строения и земли вокруг башни. Когда-то сеньоры Нограро владели кузней, мельницей и церковью, как и другие знатные семьи: Мендоса, Авенданьо, Гевара… Рамиро Альвар однажды поведал мне с некоторым смущением, что, по его расчетам, семейного состояния хватит, чтобы его потомкам не пришлось работать в течение следующих пятисот лет. Хотя вряд ли такой юноша, как он, обзаведется потомством, несмотря на блестящий ум и образованность. За все время нашей совместной работы он ни разу не покидал башню. Мне приходилось встречаться с ним там.

– Над чем вы работали? – спросила Эстибалис.

– Над каталогом выставки о долине Вальдеговия, которую не так давно организовал городской совет Угарте. Рамиро Альвар хотел привлечь в регион туристов. Он всегда был местным меценатом, но втайне.

– Наверное, именно на эту выставку я и ходила, – сказала Эстибалис. – У вас есть экземпляр каталога?

Издатель кивнул и принялся шарить на одной из полок.

– По-вашему, Рамиро Альвар подходит на роль нашего автора? – спросил я.

– Честно? Я рассматривал нескольких авторов-мужчин, а также одну женщину, и действительно спрашивал себя, не он ли это.

– Вы говорите, он болезненно застенчив…

– Книжный червь. Боится всего на свете и не привык иметь дело с другими людьми, кроме женщины, которую местный совет нанял для проведения экскурсий по башне. Тем не менее в деревне его очень любят. Мэр и члены городского совета говорят, что с ним легко работать; к нему постоянно ходят его адвокаты и местные жители, если возникают вопросы по аренде. У Рамиро даже нет мобильного телефона: говорит, ему достаточно стационарного аппарата, установленного в одном из кабинетов. Он живет на двух верхних этажах башни и, такое впечатление, никогда оттуда не выходит. Первый этаж доступен для посетителей, там выставлены различные семейные реликвии: антиквариат, военная форма, ружья, седла, книги из библиотеки его предков… Кого только у них в роду не было: солдаты, священники, литераторы и даже градоначальники. Их портреты, похожие как две капли воды, запечатлены на гравюрах, дагерротипах, черно-белых фотографиях, в сепии и, наконец, в цвете.

– Возможно, именно поэтому он не дает интервью и не появляется в СМИ, – сказала Эстибалис.

– Действительно, таких авторов довольно много. Одно дело – писать, но не каждый готов общаться с прессой или выступать публично. Это два совершенно разных занятия, и не всякому хорошо удается и то, и другое.

– А что насчет контракта, который вы подписали? Чье имя там значится?

– ООО «Диего Вейлас». Указан номер банковского счета, принадлежащий известной неправительственной организации. Я хочу сказать, Рамиро не волновало, сколько он заработает на своем произведении, да мы и не ожидали подобного успеха.

– Значит, деньги его не интересуют… – произнесла Эсти, погрузившись в собственные размышления.

«Или не такая сумма», – подумал я. Если этот Рамиро Альвар настолько богат, какое значение для него имеет маловероятный гонорар?

В этот момент позвонил Пенья, и я отошел от стола издателя.

– Кракен, мы только что получили сообщение со стройки в Старом городе, между Кучильерией и кантоном Санта-Мария. Ты сейчас где-то рядом?

– Да. В чем дело?

– Пока не знаю точно. Из квартиры, в которой идет ремонт, исходит неприятный запах. Хотя в помещении нет абсолютно ничего, только голые стены… Я съезжу посмотреть, на всякий случай.

– Держу пари, кошка застряла в трубе.

Нам приходилось иметь дело с подобными вызовами как минимум дважды в год. Обычно мы передавали обращение пожарным или они перенаправляли его к нам. Горячую картошку перекидывали туда и обратно, в зависимости от того, куда первым делом позвонил житель с чувствительным носом.

– Ты приедешь?

– Мы с Эстибалис уезжаем в Вальдеговию. Вернемся через пару часов. С нами Милан. – Я посмотрел на нее, и она беспокойно поерзала. С тех пор как Милан рассталась с Пеньей, они пытались скрыть напряженность, возникающую во время совместной работы. Я избегал поручать им общие задания, но застенчивый Рамиро Альвар Нограро возбудил мое любопытство. Было интересно с ним встретиться, не важно, автор он или нет. – Милан присоединится к тебе на месте.

– Милан… Конечно, шеф. Скажи ей, что я буду через десять минут. – И он покорно вздохнул.

* * *

Мы выехали из Витории и направились в долину Вальдеговия. Эстибалис вела машину. Я откинулся на пассажирском сиденье и просто смотрел на золотые кроны буков, пока нас постепенно не окружили холмы, а шоссе не превратилось в узкую колею.

Я уже несколько дней не появлялся в Вильяверде: два текущих расследования отнимали слишком много времени. Мне не хватало свежего воздуха родных холмов, бесцельных прогулок среди дубовых и самшитовых рощ, пыльной листвы под ногами.

Мы проехали небольшую деревню Угарте – восхитительное местечко с фуксиями на подоконниках, сохранившее свой средневековый облик, – а затем свернули на узкую дорогу, ведущую к башне Нограро, всего в семиста метрах от выезда из деревни.

На огороженной территории возвышалась прямоугольная башня с зубцами и бойницами. Немногочисленные окна выходили на все четыре стороны, а невысокая стена по периметру скрывала ров. Главный вход представлял собой остроконечную арку с маленьким окном наверху.

– Значит, ты бывала здесь раньше, – сказал я, пока Эстибалис парковалась.

– Да, но я посещала выставку во внеэкскурсионное время и понятия не имела, что старый хозяин башни обитает в этом же здании.

– Башня, может, и старая, а вот владелец – нет, если верить Пруденсио, – заметил я, вылезая из машины.

Мы пересекли небольшой мост, вошли во двор – и словно попали в другое время. У наших ног лежала огромная роза ветров, выложенная из гальки. Над головами располагались римские весы с датой «1777», а на земле тут и там стояли оббитые скульптуры. Чистое Средневековье. Потрясающе.

У маленькой стойки сбоку от входа нас встретила очень высокая молодая женщина с ямочкой на подбородке и заплетенными в длинную косу волосами. Мы предположили, что она и есть гид, которого городской совет нанял проводить экскурсии по открытой части башни.

– Добрый день, – начал я, – мы пришли…

– Вы звонили? На сегодня у меня не запланировано посещений, – сказала она приятным голосом.

– Отдел уголовных расследований, – вмешалась Эсти, показывая свой значок. Она уже начала терять терпение и отбросила любезности. – Можем ли мы увидеть хозяина башни?

– Конечно. Я передам ему, что вы здесь. – Девушка нажала кнопку домофона рядом с полированной деревянной поверхностью.

Я оглядел рабочее место гида. Древний компьютер, витрина с каталогами и больше ничего. Я представил, как она долгими часами скучает в этом забытом раю посреди пшеничных полей.

– Рамиро Альвар, к тебе посетители, – все тем же ровным тоном произнесла девушка.

– Меня нет.

– Я думаю, тебе лучше их принять, – настаивала она.

– Это инспектор Лопес де Айяла из уголовного… – начал я.

– Лопес де Айяла? Выходит, они еще не все вымерли… Поднимайтесь. Я вас приму. – В голосе молодого человека слышалась властность, которой мне временами недоставало.

– Ступайте на третий этаж. Он в кабинете, в зале с пейзажами, – сообщила девушка.

– О, так у графа несколько кабинетов, – сказала Эсти не то с благоговением, не то с сарказмом.

Богатые люди всегда на нее так влияли, и она не умела это скрывать. Эстибалис выросла в крайней бедности, в ветхой лачуге в пятидесяти километрах отсюда.

Не обращая внимания на ее комментарий, гид открыла дверь, ведущую к деревянной лестнице. Мы поднялись на третий этаж и вошли в зал, стены которого были оклеены полотнами с изображением сцены охоты: свора гончих преследовала желанную добычу.

Затем появился хозяин. Очевидно, с единственной целью – ошеломить нас.

Он медленно и уверенно прошел перед портретами своих предков, сцепив руки за спиной и насмешливо улыбаясь уголками губ. Выглядел он как озорной мальчик, демонстрирующий свою игровую комнату, или домик на дереве, или палатку на лужайке за домом.

Рамиро Альвар Нограро, в сутане и алой ризе с изящной вышивкой, был самым привлекательным аббатом, священником или епископом – называйте, как хотите, – которого мы когда-либо видели. Я говорю «мы», потому что в другой жизни я бы убил ради того, чтобы Эстибалис вот так на меня посмотрела.

В ту пору, когда Эсти начала тусоваться и мы пересекались в одних барах Старого города. Когда она переживала панк-фазу, и меня сводило с ума то, какая она свободная и как ей наплевать на все. Когда я норовил случайно наткнуться на эту рыжую крошку. А однажды я выплакал свое горе на плече у ее лучшей подруги Паулы, после того как напился калимочо[25] и меня развезло. Паула меня утешила, и за первой чашкой кофе в «Эль Карузо» последовала вторая, затем еще и еще, пока на той сосновой аллее старуха с косой не положила конец нашей истории…

Я вернулся в настоящее и сосредоточил внимание на стоящем передо мной обитателе башни. Его аккуратно зачесанные назад, уложенные гелем светлые волосы открывали выдающийся лоб, а из-под бровей, точно с воображаемой кафедры, на нас смотрели чрезвычайно умные, пронзительные голубые глаза.

– Не соизволят ли добрые люди составить мне компанию за обедом? Могу предложить вам петушиные гребешки, мое любимое блюдо.

Я собирался вежливо отклонить приглашение, однако от неловкости меня избавил звонок мобильника. На экране мелькнуло лицо Альбы.

– Унаи, с мамой произошел несчастный случай. Я срочно выезжаю в больницу.

9. Мельничный проток

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Клянусь, я не хотел, чтобы это произошло, и теперь склонен думать, что события того морозного рассвета положили начало многим смертям и несчастьям, которые настигли нас позже.

Я увидел Оннеку, когда она с коньками на плече шла босиком по голубоватому снегу так, будто холод не облизывал ей голые ступни, не впивался в них ледяными иглами.

Широкоплечая, с плоской грудью и царственной осанкой, она была целиком поглощена своими намерениями и не обращала внимания на окружающий мир: завывание студеного ветра, придавленные снегом дубовые ветви, зимних белых птиц, выискивающих мышей… Напади на старую мельницу вооруженная банда, она и глазом не моргнула бы. В этом была вся Оннека.

Она не видела, как я пришел на Мельничный проток. Мне нравилось скрытое от посторонних глаз место к востоку от городской стены. Безмятежное лазурное небо отражалось в нетронутом снеге, как в зеркале; передо мной словно бы расстилалась спокойная морская гладь.

Густая дубовая роща дарила уединение, которого я искал. Я подошел к увитым плющом руинам старой мельницы. Некогда она имела большое значение, однако утратила его по мере того, как дорога на Арриагу становилась более оживленной. По каналу, вырытому под огромным деревянным колесом, вода теперь текла тоненькой струйкой, а лопасти едва выдерживали вес сосулек. Мельница напоминала старуху, у которой на щеках застыли слезы.

Я сидел на пне и смотрел на замерзшую поверхность реки, когда в отдалении появилась Оннека. Она скользила на коньках, устремив взор в какую-то точку на горизонте, видимую только ей.

Почувствовав чужое присутствие, она вздрогнула, однако, узнав меня, тут же успокоилась, сняла ботинки и подошла, не обращая внимания на хрустевший под босыми ногами снег.

– Где твоя обувь?

– Я оставила ее на берегу заводи, – ответила Оннека, не придавая этому большого значения.

– Сожалею о смерти твоего отца, – осторожно сказал я, пытаясь предугадать ее реакцию. Как мне теперь вести себя по отношению к невестке?

– Я приходила сюда каждую неделю на протяжении последних двух лет. До петухов, в тот час, когда мы обычно встречались тайком от отца. – Оннека пристально взглянула на меня покрасневшими глазами. Мне почудилась в них глубокая печаль. – Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Я многое хотел ей сказать, но промолчал. Взгляды, которыми мы обменялись, говорили красноречивее любых слов.

Я прошел за Оннекой до северной стены мельницы. Время превратило ее в руины, как и все, что было у нас прежде и уже никогда не вернется.

– Что это? – в замешательстве спросил я.

Она наклонилась к маленькому камню с выбитой надписью и стряхнула снег.

– Твоя могила. Я посадила лаванду, чтобы ты не чувствовал себя одиноко. Она выжила. А я, глупая, не разглядела в этом знак, что ты жив… Хотя все было у меня под носом.

– Ты поставила мне надгробие?..

– Разве это имеет значение теперь, когда ты здесь? – воскликнула она. – Как мне жить дальше? Как спать с твоим братом, зная, что ты в считаных метрах от меня?

– Я перееду в другой дом.

– Поверить не могу. Ты дышишь! – Оннека приблизилась. – Сколько бессонных ночей я думала, что ты гниешь под водой… Беспокоилась о твоих костях, о том, как им сыро и холодно…

Она смотрела на меня, будто на привидение, с той же смесью недоверия и благоговения перед непостижимым. Затем подняла руку и дотронулась до моей щеки. Я отвел ее горячие пальцы – слишком горячие.

– Мне теперь нельзя даже прикасаться к тебе, дорогой Дьяго?

– Ты знаешь, что случается с неверными женами. Нагорно с тебя глаз не спустит. Лучше нам не видеться наедине.

– Предлагаешь мне довольствоваться взглядами и вежливыми словами дорогого зятя?

– Иного нам не дано.

«Из-за одного проклятого дня», – мысленно добавил я.

– По крайней мере, скажи, что ты не думал о других, что я была единственной.

Я присел на собственное надгробие, прячась от яркого солнца.

– Да. Это правда.

– Ходили слухи… – начала Оннека.

– Всего лишь слухи. Ничего не было.

– Набожная тихоня Беренгария…

– Я доставил ее к Ричарду нетронутой, как и поручил ее отец. По-твоему, я настолько глуп, чтобы дать королям Наварры и Англии повод отрубить мне мужское достоинство?

– Значит, это никак не связано со мной? Я надеялась на более романтичное объяснение…

– Все всегда связано с тобой, ты и сама знаешь. Зачем что-то повторять или приукрашивать? Ты не из тех женщин, которые ждут комплиментов. Тебе довольно зеркала и того, что напишут в хрониках о твоей династии. Кто рассказал тебе о поручении короля Санчо?

– По твоему меткому выражению, я – глаза и уши Новой Виктории. Неужели ты думал, что я не выясню, зачем ты однажды ночью без объяснений поскакал в Аквитанию?

– Кто тебе сообщил, Оннека? – настаивал я. – Даже твой отец не знал.

– А кто, по-твоему, достаточно близок ко двору Туделы, чтобы быть в курсе всех приготовлений?

Я поднялся на ноги, размышляя.

– Ах, теперь понятно… Добрый епископ Гарсия, протеже твоего отца.

– Он беспокоился, видя, в каком я отчаянии, и поэтому все рассказал. Не вини его. Мы разговаривали по душам, как кузены. Это останется тайной только между нами тремя.

– Да будет так. Король доверился мне, и я рискую жизнью, если правда о последних двух годах выплывет наружу. Я не мог открыться даже тебе, Оннека. Ты когда-нибудь меня простишь?

– Одна весточка, Дьяго. Хватило бы одной весточки. Ты доверяешь мне сейчас; почему не доверял, когда мы были обручены?

– В этом все дело? Ты злишься?

Оннека сжала побелевшие губы.

– Злюсь? – воскликнула она. – Я в ярости! Меня едва не отдали в жены горбатому вдовцу, престарелому сеньору де Ибида, а затем – сыну де Фунеса, известному мужеложцу – спроси любого моряка из Сан-Себастьяна. Если б не твой брат…

– Больше ни слова о Нагорно, – взмолился я, подойдя ближе и прикрывая ей рот, чтобы не слышать, как она произносит имя моего брата. – Это невыносимо.

А дальше мы рухнули на мою могилу (или на то, что должно было ею стать) и вновь превратились в страстных любовников, какими я нас помнил. Ощутив на себе тяжесть ее тела и губы, которые искали мои, я впервые за два года почувствовал себя живым.

– Оннека, пойдем под крышу, – прошептал я. – Здесь можно замерзнуть насмерть.

Словно парочка юнцов, мы проскользнули во внутреннее помещение мельницы. Оно было частично разрушено, однако еще оставалось пространство, защищенное от снега. Старые деревянные доски давали немного тепла в то зимнее утро.

В отличие от меня, Оннека не спешила. Она сняла белую току замужней дамы, затем расстегнула кожаный ремень, и приталенная туника из желтого сукна упала к ее ногам. Не знаю, сколько ночей я лелеял воспоминания о ее обнаженном теле. Оннека села на камень, который сто лет назад перемалывал зерно в муку, и жестом пригласила меня подойти.

Я приспустил штаны и уже собирался наброситься на нее, когда она меня остановила.

– Нет, я хочу, чтобы ты тоже снял одежду.

Разумеется, я повиновался.

Нагие, мы упали друг другу в объятия.

Два года воздержания остались позади. Мы стонали от наслаждения, как прежде, наши тела заново узнавали друг друга, а ласки рождались сами собой.

– Теперь ты веришь? – сдавленным голосом спросил я.

– Ты и правда тосковал по мне! – Оннека рассмеялась.

Какое-то время я лежал молча, глубоко задумавшись. Затем помог ей натянуть тунику через голову и прошептал:

– Мне тебя не хватало. Я думал, как только исполню поручение, мы поженимся и осуществим наши планы относительно Виктории. Не представляю, как буду управлять двумя воюющими районами без твоей поддержки.

Оннека, уже одетая, села спиной ко мне возле корыта с зерном.

– У тебя в волосах пшеница, а коса распустилась. Давай я тебя причешу. И надень мои ботинки, пока не отморозила ноги.

Она с улыбкой кивнула и надела ботинки, а затем прислонилась ко мне спиной, чтобы я привел в порядок ее косу.

– Церковникам не понравится, что ты не полностью покрываешь волосы, – заметил я.

– Епископ Гарсия для меня как брат. Если он говорит, остальные помалкивают. А если что-то разрешает, все держат обвиняющий перст в кармане. Вчера на похоронах отца люди видели, как епископ дал мне свое благословение. Никто меня не упрекнет и не скажет ни слова за то, что я выставляю волосы напоказ.

В этом была вся Оннека. Ей всегда удавалось добиться своего. Я восхищался ее прагматичным подходом к жизни.

Так или иначе, грязным взорам представителей Церкви этот головной убор никогда не нравился, и они намеревались запретить ношение токи: ее фаллическая форма казалась им оскорблением морали.

– Когда я увидел, как ты получаешь удовольствие с ним, – задумчиво начал я, – то решил, что между нами все безвозвратно потеряно, стало пережитком прошлого. Нас разлучил один-единственный день, и мне трудно с этим смириться. Вернись я на день раньше, ты все еще была бы не замужем и мы могли бы отменить свадьбу.

– Отменить? Думаешь, я бы ее отменила? – удивленно спросила Оннека чужим голосом.

Я отпустил ее косу и сел к ней лицом.

– Ты бы вышла замуж за Нагорно, даже если б знала, что я жив?

– Нагорно – прекрасный человек. Он внимателен и любезен со мной.

«Это лишь одна из его многочисленных масок, – едва не сказал я. – Через тебя он надеется получить власть над ткачами; ему нужны твои земли и все остальное». Но как ей объяснить? С чего начать?

– И он проводит важные реформы в городе, – продолжила Оннека.

– Важные реформы? Семейство Мендоса и так уже контролирует дорогу на Арриагу, а теперь Нагорно разрешил им собирать десятину с фруктов. И что они сделали? Еще больше притеснили торговцев. Вчера я проезжал через рынок Санта-Мария. Яблок, репы и лука-порея почти нет. Если горожане не смогут купить фрукты или овощи здесь, то пойдут в другие места. Нам это не нужно. Мы не хотим, чтобы дворяне жили припеваючи за счет увеличения податей. Виктория всегда была городом ремесленников и купцов.

– Странно слышать подобное от графа.

– Прежде чем стать графами, мы были кузнецами. Городские сеньоры должны защищать Викторию. Вот почему во времена короля Альфонсо Воителя[26] мой предок, граф дон Вела, приказал построить стены. Чтобы жители и гости Виктории чувствовали себя в безопасности. Если рынок опустеет, люди уйдут.

– Ты говоришь, как мой отец, – вполголоса промолвила Оннека.

– И его нашли мертвым…

– Все мы однажды умрем, – сказала она, возвращая мне ботинки. – Он был стариком. Его время пришло.

«Он был крепким мужчиной, которому еще не исполнилось сорока пяти лет, Оннека». Но я промолчал, ибо у меня не имелось никаких доказательств, только подозрения.

– С тех пор как ты уехал, город вырос. Я была маленькой девочкой, когда король пожаловал нам фэуро и предместье Сан-Мигель стало Новой Викторией. В конце концов то же самое произойдет и с предместьем ножовщиков на востоке – другой король построит вокруг него стены для защиты. Нам нужно контролировать городские ворота. Семейство Матурана теперь живет недалеко от Сумеречных ворот, в конце кантона Анхевин. Мой отец не хотел давать им право собирать налоги и отверг это предложение в совете. А вот Нагорно не против, и я его поддерживаю.

– Что ты такое говоришь? Поручить знатным семьям из других деревень надсматривать за нашими воротами и взимать десятину, пошлины и налоги? По какому праву?

– Тебе прекрасно известно, что они недовольны законами короля Санчо. Жители Авенданьо переезжают в Новую Викторию, покидая свои деревни, как и жители Адурсы, Аречавалеты и Оларису. Сеньоры из этих земель будут рады пойти на нас войной. Те, что из Авенданьо, уже дважды нападали на Викторию. Они подожгли две крыши на Руа-де-ла-Феррерия, и Англеса, жена пекаря, получила сильные ожоги. Почему бы тебе не подумать о будущем? Мы передадим контроль над воротами семьям, которые об этом просят, и сделаем их своими союзниками.

– Боюсь, они злоупотребят своей властью, Оннека! Что говорят торговки?

Эти женщины снабжали город всем необходимым так же, как хорошая хозяйка следит, чтобы ее кладовая была доверху забита. Если в городе заканчивалась соленая рыба к Великому посту или ожидался плохой урожай, они предвидели это за несколько месяцев и привозили из-за моря семена пшеницы, чтобы никто не страдал от голода, а также масло, свечи, сардины… Совет контролировал цены и наказывал тех, кто должным образом не обеспечивал город продовольствием. Гуляя по улицам среди прилавков и болтая за прялкой с женами ремесленников, Оннека знала, кто пьет, кто занимается блудом, кто изменяет жене и какая из кумушек едва не сорвала с другой току – преступление, караемое штрафом в пятьдесят сольдо. Молчаливые и разговорчивые, хитрые и легковерные, веселые и меланхоличные, вместе они составляли основу, которая сплачивала Новую Викторию. Оннека знала обо всем, что происходит в городе – в этом улье, состоящем из улиц, ворот и двойных стен.

– Они не будут жаловаться, пока зарабатывают деньги, – сказала она.

– Я слышал другое. За что изгнали Жоану де Бальмаседа?

– За мошенничество с какими-то свечами.

– Почему она, вдова с двумя маленькими детьми, так поступила? Зачем ей рисковать? Вряд ли люди так уж довольны, как ты говоришь. Мне это не по нраву, Оннека. Мне не нравится то, что позволяет себе Нагорно, и твоему отцу это тоже не нравилось. Он сказал об этом накануне своей смерти.

– Отца больше нет. И пока мой брат не вернется из похода, я глава семьи де Маэсту. Полагаю, ты возвратишь себе титул, и Нагорно больше не будет графом Вела.

– Конечно. Завтра нотариус подготовит документы, а королевский наместник, алькальд и пристав выступят свидетелями.

– В конце концов, я пробуду графиней Вела всего несколько дней. – Оннека вздохнула.

– А Нагорно со вчерашнего дня стал графом де Маэсту.

– Разумеется, – сказала она.

– Разумеется.

Именно так мы обычно заканчивали наши споры, не желая уступать друг другу.

– Наш наследник будет Маэсту и Вела. Если ты не женишься, кто знает, возможно, следующим графом Вела станет мой сын от твоего брата.

Мне не хотелось продолжать этот разговор. Вероятно, два года – слишком долгий срок. Вероятно, Нагорно стал последней каплей.

* * *

На выходе из мельницы на нас обрушился порыв ветра с градом. Отступив перед безжалостным натиском стихии, мы услышали лошадиное ржание и обернулись. От дверей за нами наблюдал Нагорно. Он был не один, а с великолепной кобылой – мне еще не доводилось видеть животного прекраснее. Ее короткая блестящая шерсть чистым золотом отражалась в глазах Оннеки.

– Пошел снег, поэтому мы искали убежища, – солгала она.

– Я знаю, – безмятежно улыбнулся мой брат.

– Он нас не видел, – шепнула она мне на ухо. – И не знает, чем мы занимались.

«Дорогая Оннека, это же Нагорно, – хотел сказать я. – Поверь, он знает о том, чем мы занимались, лучше нас с тобой».

10. Башня Нограро

Унаи

Сентябрь 2019 года

– Что случилось с твоей мамой? – нетерпеливо спросил я, выходя из кабинета Рамиро Альвара в коридор.

– Упала с парадной лестницы, когда спускалась передать Дебу Герману. Ее оперируют: похоже, она сломала бедро.

– Я сейчас же приеду.

– Где ты находишься?

Я вкратце рассказал ей о своих визитах в издательство и башню Нограро.

– Тогда приезжай, как закончишь. Деба с твоим братом, а дедушка на пути из Вильяверде. Он доберется раньше тебя. Я еду в больницу, хотя ближайшие три часа мама пробудет в операционной. Забери Дебу, когда вернешься в город. Я позвоню, если появятся новости, а до тех пор мы бессильны.

– Хорошо, я закончу дела здесь, а потом мы приедем. Эстибалис тоже захочет повидать Ньевес.

– Знаю. Скоро увидимся.

– Альба…

– Что?

– Не переживай. Твоя мама сильная, мы о ней позаботимся.

Я вернулся в кабинет и, пользуясь тем, что мобильник все еще у меня в руке, незаметно сфотографировал Рамиро Альвара. Хозяин башни как раз открывал окна – с улицы потянуло холодом. Эстибалис непроизвольно подняла воротник куртки.

Рамиро Альвар, не обращая внимания на сквозняк, сел в белое кожаное кресло за огромным письменным столом и воззрился на нас насмешливым взглядом.

– Так что же привело Лопеса де Айялу в родовое гнездо Нограро?

– Я здесь в качестве инспектора уголовного розыска. Мы хотели с вами побеседовать и задать несколько вопросов. Это инспектор Эстибалис Руис де Гауна…

– Руис де Гауна… Все интереснее. Известно ли вам, что Aestibalis – латинское слово? Оно обозначает римскую летнюю виллу.

– Нет, я этого не знала, – ответила Эсти.

Рамиро Альвару, похоже, понравился ее бесхитростный ответ – он посмотрел на нее, как на драгоценную статуэтку.

– Итак, что же вас сюда привело? Не представляю менее подходящего места для двух блюстителей закона. У нас всё в порядке. Как всегда. Здесь только я и девушка, которую присылает альгвасил[27].

– Вы имеете в виду – местный совет? – поправил я его. Рамиро Альвар, похоже, не отдавал себе отчета, в каком веке мы находимся.

– Несущественные детали… Вы так и не ответили, желаете ли присоединиться ко мне за обедом. Петушиные гребешки вот-вот остынут.

– Не стоит беспокойства, правда, – вмешалась Эстибалис. – Мы пришли спросить вас о романе «Повелители времени». Что вы можете о нем рассказать?

– «Повелители времени»?.. Не читал. И вы проделали весь путь из Витории, чтобы спросить меня об этом?

Я наблюдал за выражением лица Рамиро Альвара. Вопрос его почти не заинтересовал; ему уже стало скучно с нами – или, по крайней мере, со мной.

Я достал из кармана экземпляр книги, приготовленный для так и не состоявшейся автограф-сессии. Возможно, как раз этот человек должен был его подписать?

– Симпатичная обложка. Кантон Карнисериас и улицы гильдий, – сказал он, внимательно разглядывая изображение. – Но я до сих пор не понимаю, почему с таким вопросом вы обращаетесь именно ко мне.

– Это вы – Диего Вейлас? – нетерпеливо спросила Эстибалис.

– Я? Вела? – скривив лицо, повторил он. – Ради всего святого, с какой стати мне быть Вела, если я Альвар Нограро, двадцать четвертый сеньор башни Нограро? Династия Вела пресеклась, моя по-прежнему существует. Вы хотели бы принадлежать к вымершему роду?

– Ни в малейшей степени, – ответила Эстибалис.

– О чем этот роман? – спросил Рамиро Альвар, глядя на лежащую перед ним книгу, как на странное насекомое.

– Действие происходит в двенадцатом веке, – объяснил я. – Граф Дьяго Вела возвращается в тогдашнюю Викторию и сталкивается с графом Нагорно…

– Простите, что перебиваю вас, молодой человек, но я не уловил связи между историческим романом и вашей работой.

– Видите ли, в книге умирает много людей, – ответил я.

– Средневековье, что тут скажешь… – рассеянно заметил Альвар. Его внимание уже переключилось на книгу; он перелистывал ее, останавливаясь то на одной, то на другой странице, словно выхватывая случайные отрывки.

– Мы расследуем смерть бизнесмена, который умер несколько дней назад при обстоятельствах, аналогичных одной из смертей в романе.

– Поясните, что за обстоятельства?

– Все произошло неподалеку от заднего фасада дворца Вилья-Сусо. Как вам наверняка известно, первоначально там находилась средневековая стена, возведенная в…

– То есть этот человек умер недалеко от городской стены?

– Есть и другие параллели с книгой. Вы слышали о кантариде?

– Шпанская мушка? Ливия, жена Цезаря, потчевала ею своих гостей. Она добавляла порошок в блюда на банкетах и ждала, пока мать-природа сделает свое дело, а затем угрожала разрушить их репутацию… Учитывая, какой оборот приняла беседа, пожалуй, я больше не буду настаивать, чтобы вы со мной отобедали. – Он озорно подмигнул.

– Еще раз спасибо, но мы на службе, – отрезала Эстибалис.

– Итак, этот человек умер во грехе или с намерением согрешить…

– Вообще-то мы так не думаем, – сказал я. – Принятая доза вынуждает нас предположить, что кантарида использовалась как яд, а не в качестве афродизиака.

– Тогда я рад за его душу. Объясните наконец, какое отношение к вашему расследованию имеет башня Нограро.

– Мы знаем, что вы сотрудничали с «Малатрамой», издательством, которое опубликовало роман. У нас есть основания полагать, что автор, скрывающийся под именем Диего Вейлас, связался с издателем именно отсюда. Все это наводит на мысль, что вы по какой-то причине опубликовали данный роман под псевдонимом.

– И зачем же мне его издавать? Чтобы заработать на жизнь?

– Как вариант, – ответил я.

Альвар поднялся из громоздкого кресла, похожего на трон, и жестом пригласил нас подойти к широкому окну, занимавшему большую часть стены.

– Видите мои владения?

Отсюда открывался вид на убранные пшеничные поля, тополиную рощу, посаженную с геометрической точностью, несколько огородов, кладбище, сад и пару-тройку домов ближайшей деревни Угарте.

– Моя семья веками управляла этими землями. В свое время нам принадлежали также мельница, кузня, переходной мост и церковь. Пожалуйста, не подумайте, что я страдаю гордыней, это смертный грех, но поверьте, никому из нашей семьи работать не нужно.

– Вы даже мессу не служите? – спросила Эсти, которая встала рядом с ним, чтобы насладиться видом.

– Я вас умоляю…

Альвар напустил на себя безразличие, однако по-прежнему сжимал в руках мой экземпляр «Повелителей времени», заложив пальцем место в книге. Похоже, его внимание привлек определенный отрывок.

– Видите вон тот ров, Эстибалис? – ни с того ни с сего спросил он.

– Да. Я думала, они существуют только в сказках и костюмированных драмах. Не ожидала увидеть ров, наполненный водой.

– Это одно из моих самых ранних воспоминаний. Когда я был ребенком, мы всей семьей садились в маленькую лодку и катались вокруг башни – просто ради развлечения. Хотите попробовать?

– О, с удовольствием! Обожаю воду, – ответила Эстибалис, достаточно правдоподобно изображая энтузиазм.

Мы мельком переглянулись. «Я беру его на себя, а ты займись ею», – безмолвно сказала она. Я кивнул.

– Пожалуй, я пас. Попрошу гида показать мне… – начал я, но в этом не было необходимости: Альвар уже потерял интерес к нашему разговору.

Он провел Эстибалис через дверь, замаскированную обоями, а я воспользовался случаем и осмотрел библиотеку, заставленную тяжелыми томами в старинных кожаных переплетах. В конце концов спустился тем же путем, которым пришел. Гид за стойкой с показным усердием что-то печатала на клавиатуре.

– Если вас не затруднит моя просьба, не покажете ли мне открытую для посетителей часть башни?

Девушка робко улыбнулась и взяла связку ключей.

– Пойдемте в выставочный зал. Спрашивайте, что захотите. В любом случае много времени это не займет. Через двадцать минут я должна здесь все закрыть.

– Тогда давайте начнем, если не возражаете.

Она кивнула, и мы вошли в зал с витринами, где были выставлены портреты предыдущих хозяев башни.

Я остановился, чтобы их изучить. Лица некоторых мужчин походили на Альвара, такие же молодые и привлекательные. Другие были темноволосыми, с густыми усами. Имелись и групповые снимки – например, старая фотография нескольких женщин с маленькими детьми в весельной лодке, которую сталкивал на воду священник.

– Наследники всегда носили имя Альвар, – сообщила гид. – Они также должны были уважать кодекс чести, согласно привилегиям, дарованным Фердинандом Четвертым[28].

Затем она показала мне большой холст с нарисованным фамильным древом, усеянным крошечными рукописными именами. От ствола в стороны расходились ветви младших сыновей, поколение за поколением – около тридцати за тысячу лет.

– Я ожидал увидеть манекен в монашеском облачении.

– Манекен? Насколько мне известно, костюмы здесь никогда не выставлялись, – озадаченно сказала девушка.

Я показал фотографию, которую прислала Эстибалис, и гид с любопытством взглянула на нее.

– Да, витрины похожи. Наверное, это была временная выставка. Я работаю здесь не так давно, но знаю, что экспонаты меняют, чтобы они не портились. К сожалению, ничем не могу вам помочь. Спросите у Рамиро Альвара, он разбирается во всем этом лучше остальных.

Затем она показала мне предметы, принадлежавшие прошлым владельцам башни: охотничьи ружья, винтовки, револьверы, ржавые патроны, хлысты и потертые седла с обивкой из красного бархата. Здесь же находилась примечательная коллекция мощей святых, а также каминные кочерги, лодочные весла…

На стойке гида зазвонил телефон.

– Извините, мне нужно ответить, – сказала девушка.

…И тут перед моим изумленным взором предстали священник и моя напарница. С заговорщицкими улыбками они залезли в одну из витрин и вытащили старые весла. Потом озорник Альвар снял со стены изящный белый зонтик с вышивкой. Думаю, они меня даже не заметили, словно аквариумные рыбки, безразличные к наблюдающим за ними людям. Парочка выскользнула через маленькую дверь позади витрин и секунду спустя исчезла из поля зрения.

Через десять минут я попрощался с гидом у остроконечной арки входа. Мне не хотелось звонить Эстибалис и отвлекать ее от приватного разговора с загадочным Альваром.

Пересекая лужайку перед башней, я увидел их.

Это походило на старинную гравюру: анахроничная картинка никак не вписывалась в настоящее. По заполненному водой рву неторопливо скользила лодка, где во всем блеске и с зонтиком в руке сидел священник; Эстибалис, составлявшая ему компанию, расслабленно гребла, смеясь и наслаждаясь прогулкой. Завидев меня, она налегла на весла, и старомодное суденышко поравнялось со мной.

– Большое спасибо за прогулку, – сказала Эстибалис, вновь ступив на твердую землю. – К сожалению, пора вернуться к работе.

– Воля ваша, Аэстибалис, – с безмятежной улыбкой ответил Альвар.

От меня не ускользнуло, что он не взял с собой экземпляр «Повелителей времени». Так и не дождавшись от него обещания вернуть книгу, я сделал мысленную заметку, и мы стали прощаться.

В этот момент у меня зазвонил мобильник.

– Пенья, в чем дело? – ответил я, не принимая во внимание, что Альвар все еще рядом.

– Ты должен приехать, шеф. Две сестры… Похоже, они замурованы.

От этих слов меня бросило в холод. Знаю, не следовало повторять эту информацию вслух. Но иногда ты в первую очередь человек, а уже потом полицейский, и ужас застает тебя врасплох.

– Что значит «замурованы»? Вы нашли тела… в стене? – наконец выдавил я.

Эсти вопросительно посмотрела в мою сторону. Я отошел от них с Альваром. Мой мир перевернулся с ног на голову.

– Нет, нет! Они живы. Мы с Милан находимся в квартире, откуда исходил неприятный запах. Здесь есть кирпичная стена, кладка совсем свежая. Когда мы вошли, детский голос начал звать на помощь. Похоже, это младшая из сестер, Ойана. Пожарные и «скорая» уже едут. Мы планируем ломать стену.

– Вызови криминалистов, – приказал я. – Раздайте перчатки и бахилы всем, кто зайдет в квартиру. Речь идет о похищении, возможно, даже покушении на убийство.

– Понял. Ты скоро будешь?

– Мы в Угарте, в сорока километрах от города. Дай разрешение на снос стены. Главное – спасти жизни девочек.

11. Кучильерия

Унаи

Сентябрь 2019 года

Мы ехали в Виторию на предельно допустимой скорости. Оба напряженные, оба сосредоточенные на своих мрачных мыслях, но все-таки полные надежды. С каким облегчением можно будет наконец снять с пробковой доски в кабинете фотографию пропавших!

Я первым решился сломать стену молчания.

– Удалось что-то вытянуть из нашего молодого Папы?

– Нет, он очень уклончив. Не скажет ничего, если сам не пожелает. Я пробовала спрашивать напрямик – он просто меняет тему и уходит от ответа. Мы ничего от него не добьемся, пока он строит из себя короля, или Папу, или кого угодно. Он в своей стихии, у себя дома и контролирует ситуацию, отводя нам роль зрителей.

– И что предлагаешь? – спросил я. – По словам издателя, он никогда не покидает башню.

Эсти пожала плечами.

– Придется выманить его из логова.

– У тебя получится? – спросил я. – Ты уже знаешь, как?

Моя напарница медлила с ответом.

– Что у тебя на уме? – не отставал я. Мне надоело молчание. Я не выносил тишину, она сводила меня с ума. Не хотелось даже думать о том, что нас ждет: стена и две перепуганные девочки по другую сторону.

– Я размышляла о сестрах Найера, – солгала Эстибалис, явно избегая нежелательного разговора. – По крайней мере, они живы. Каким надо быть чудовищем, чтобы замуровать двух детей?

– Разве ты не читала роман, Эсти?

– И дался тебе этот роман!.. Нет, Кракен, у меня не было времени.

– Прочти – и тогда лучше поймешь, с чем мы имеем дело. Это твоя первоочередная задача. Начни сегодня же. Обещаешь?

– Ладно. А теперь давай оставим чертову беллетристику и сосредоточимся на двух делах, которые надо раскрыть.

«Если только это не одно дело», – хотел сказать я. Как объяснить ей мои опасения, возможно, преждевременные?

– Не думаю, что книгу написал Альвар, – наконец проговорила она.

– Я тоже не уверен. Конечно, у него в библиотеке есть все необходимые материалы… Но ты заметила, как он отреагировал, когда его спросили о книге?

– Да, весьма странно, – согласилась Эсти. – Сначала не проявил интереса. Могу поклясться, он готов был выставить нас за дверь. Потом что-то увидел в романе – и заложил страницу пальцем. А когда мы спустились за веслами, оставил книгу на письменном столе, украдкой сунув в нее нож для писем. Вот почему я не верю, что он автор. Иначе зачем ему оставлять себе экземпляр и помечать отрывок? У него нашлись бы копии черновиков, рукописей или чего там еще.

Альвар оставил у себя мой экземпляр, и это давало мне отличный предлог, чтобы вернуться.

– Ладно, допустим, автор не он, – кивнул я. – Однако что-то все же привлекло его внимание.

– Да, и поскольку ты не в его вкусе, он решил поймать на крючок меня. Вроде как пытался меня соблазнить, чтобы вытянуть информацию.

– И?..

– Он спросил, как звали погибшего бизнесмена. Я не сказала. Хотела посмотреть, насколько это для него важно. Да и потом, он легко мог узнать имя из газет. Итак, предположим, он не автор, но убийца. У Альвара подходящий профиль, Кракен?

Я уже некоторое время ждал этого вопроса.

– Сама знаешь, никто не возьмется составлять психологический портрет на основе единственной встречи с субъектом.

– Хотя бы поделись первыми впечатлениями.

– Ладно, попробую. У него есть нарциссические черты. Он считает себя выше других в культурном, социальном и интеллектуальном плане – по крайней мере, согласно его шкале ценностей. Подчеркивает свой авторитет, называя нас «молодыми людьми», хотя сам моложе нас. Оторван от реальности. Предположу, что он не испытывает потребности в общении. Гедонист, окружает себя красивыми вещами и любит поесть. Наслаждается обществом женщин, ищет его и располагает для этого средствами. Высокомерен и начисто лишен эмпатии.

– Так, понятно: нарциссический профиль. Я давно с тобой работаю и знаю, что небольшой процент нарциссов в конечном итоге переступает черту, если кто-то встает у них на пути. Но зачем ему убивать?

Как будто на этот извечный вопрос мог быть один универсальный ответ! Его не было. Ни одного, даже самого простого. Даже самого логичного.

– Самовлюбленным психопатам становится скучно, – я пожал плечами. – Они быстро устают, как избалованные дети, которые через несколько минут выбрасывают новую игрушку. Они не думают о завтрашнем дне или о последствиях. Только о том, как манипулировать окружающими, чтобы добиться желаемого. Однако мы заходим слишком далеко. У Альвара есть нарциссические черты, но отсюда до психопата – целая пропасть. Психопаты лишены сочувствия. Они не способны понять страдания других, хотя очень хорошо умеют изображать эмоции, которых от них ждут в каждом конкретном случае. Они эмоциональные хамелеоны. Такова их природа, ее нельзя исправить. Понадобится еще не одна встреча с Альваром, чтобы прийти к выводу о том, психопат он или нет.

– Я собираюсь сделать то, что тебе не понравится, – сказала она, не отрывая взгляда от дороги.

– Да, ты уже упомянула, что хочешь выманить его из башни.

– Он меня заинтриговал. Не каждый день встретишь такого человека.

Я приподнял бровь.

– Мы всё еще говорим о работе?

– Почему ты спрашиваешь? Ты что-то заметил?

– Искры между вами, и то, как вы двое смотрели друг на друга… Он трижды намеренно коснулся тебя. Два раза – тыльной стороны ладони, а потом затылка, когда ты стояла у окна рядом с ним.

– У меня всё под контролем, ясно?

«Твои расширенные зрачки говорили о другом», – подумал я.

– Знаю, Эсти. Я видел, как за эти годы ты разбиралась с десятками разных соблазнителей. Ты осталась равнодушна к Игнасио Ортису де Сарате и не поддалась обаянию Тасио или Сауля Товара. Тебя нелегко смутить.

– Рада, что ты это понимаешь. Давай сменим тему. Не поверишь, но у Рамиро Альвара нет мобильника. Только стационарный телефон.

– Издатель сказал то же самое. Возможно, нам это пригодится. Попрошу Милан проверить.

– Я все задаюсь вопросом, Кракен: зачем такому человеку, оторванному от внешнего мира, богатому, с манией величия, далекому от реальности, которая ему неинтересна, усложнять себе жизнь, убивая известного бизнесмена?

– У Андони Ласаги было много собственности в провинции. Возможно, возник спор из-за земли.

– Не исключено. Однако речь идет о двух чрезвычайно богатых людях: у одного нет семьи, у другого – пятеро наследников, хотя и неродных. Я изо всех сил пытаюсь увидеть мотив, связь. Нечто большее, чем кантарида и место преступления. Но не могу.

– Ты его не видишь, потому что расследование еще не завершено. Необходимо выяснить, какой собственностью они владеют, были ли какие-либо земельные споры… И еще кое-что.

– Что?

– Имелись ли у предпринимателя знатные предки в Средневековье.

– То есть?

– Его звали Андони Ласага Перес. В Алаве многие Лопесы, Мартинесы и другие потеряли двойные фамилии несколько поколений назад из-за ошибок приходских священников в свидетельствах о рождении или браке. Пускай Пенья поговорит с дочерью Ласаги и соберет всю возможную информацию об их происхождении. Затем попроси его связаться с какой-нибудь фирмой в Витории, которая специализируется на генеалогии уроженцев Алавы. Нам нужен мотив, и все указывает на прошлое этого региона. Как бы то ни было, ты не задала мне самый главный вопрос: где Рамиро Альвар?

– Прости, но разве не с ним мы только что познакомились?

– Нет, Эсти. Издатель рассказывал нам о другом человеке. Пруденсио описал застенчивого Рамиро Альвара, у которого вряд ли будет потомство. Так где же он?

– При чем здесь потомство?

– Пруденсио встречался не с этим Альваром, по крайней мере, тот был не в сутане. Иначе издатель не упомянул бы насчет возможности иметь детей. Кроме того, человек, которого мы сегодня встретили, представился как Альвар, двадцать четвертый сеньор Нограро, а не как Рамиро Альвар.

У меня были и другие подозрения, слишком расплывчатые, и я не хотел ими делиться, пока в ближайшие дни кое-что не проверю.

– Понятно, – не стала спорить Эсти. Она сделала вид, что говорить больше не о чем, и просто отложила это для «будущего разговора с Кракеном».

Машина остановилась у первого светофора на въезде в Виторию. Сейчас был самый подходящий момент.

– И еще… Ньевес упала с лестницы в моем доме.

Вспыхнул зеленый, но Эсти не двинулась с места.

– Что? С ней всё в порядке?

– Ее оперируют. Альба говорит, это займет три часа, а до тех пор в больнице делать нечего.

– Мы будем там через пятнадцать минут. Я все равно поеду, хотя бы составлю компанию Альбе, – решительно заявила она. – А ты езжай в квартиру на Кучильерии и разберись со всем: комиссар выйдет из себя, если узнает, что у нас две замурованные девушки, а мы трое торчим в больнице.

– Может, я посижу с Альбой?

– Будет лучше, если ты прикроешь ее на месте. Времени достаточно. Ты успеешь приехать в больницу еще до того, как закончится операция.

Мне эта идея пришлась не по душе, однако Эстибалис не хуже моего знала, что в комнате ожидания на меня обрушится лавина упреков, как только Альба узнает про найденных девочек.

* * *

Когда Эсти высадила меня возле Кучильерии, найти нужный дом не составило труда: он был оцеплен, а улицу перекрывали «скорая» и несколько полицейских автомобилей.

Вокруг толпились любопытные. Если б они знали, что ждет нас наверху, то убежали бы домой и спрятались под одеялом. Я показал жетон и поднялся по лестнице.

В подъезде шел ремонт. Повсюду стояли мешки с цементом и другими строительными материалами. Обогнув ведра со щебнем, я зашел в квартиру, о которой говорил Пенья. Пожарные как раз ломали стену в пустой комнате; несколько кирпичей уже вылетели от удара кувалдой.

– Почему не начали раньше? – спросил я у Милан с порога.

– Мы услышали голос Ойаны и некоторое время решали, как лучше снести стену, чтобы не задеть девочек. Пожарные не рискнули использовать таран: вдруг внутри мало места… Крики затихли двадцать три минуты назад. Дурной знак. Медики готовы сразу же отвезти их в больницу. Надеюсь, мы не опоздали.

Перед тем как возобновить работу, двое пожарных окликнули сестер, но ответа не последовало. Тогда они начали бить кувалдами по стене, и с каждым ударом я нервничал все больше.

«Давайте, они нужны нам живыми», – думал я, словно мое стремление их спасти могло облегчить тяжесть ситуации.

Удары эхом разносились по комнате. Обломки кирпичей летели под ноги. Мне следовало отойти подальше, но я отчаянно хотел прыгнуть в дыру и как можно быстрее вытащить бедных девочек.

«Обет тьмы…» Кому могло прийти в голову подобное? Я годами изучал худшие стороны человеческой души по книгам и на курсах для психологов-криминалистов. Разные способы, жуткие преступления… Но я не мог припомнить ни одного случая замуровывания за всю новейшую историю мировой криминологии. По крайней мере, за последние сто лет. Никто не убивал подобным образом. Почему сейчас? Или преступник подражает роману?

Невозможно: даты не совпадали.

Сестры Найера исчезли за пару недель до публикации. Для любого профайлера это был существенный факт: он позволял исключить всех, кто прочел книгу после ее выхода. Если преступление все-таки связано с романом, число подозреваемых сводится к ограниченному кругу людей, которые могли ознакомиться с рукописью заранее.

Проклятый шум. Проклятая медлительность. Наконец я не выдержал и, схватив кувалду, бросился помогать пожарным. Не знаю, сколько голосов призывали меня остановиться, не лезть, говорили, что это опасно для девочек, что… К черту.

Я не был готов к тому, что увидел.

У моих ног лежал труп, покрытый красной пылью. Труп девушки, заморенной голодом, на поздней стадии разложения. Вероятно, она умерла несколько дней назад. Вонь стояла невыносимая. Я побежал в недостроенный туалет, где меня вырвало. Даже сильный запах ментола не мог заглушить зловоние смерти.

Несмотря на отвращение и рвотные позывы, я сделал глубокий вдох и вернулся к пролому в стене. Двое пожарных всё еще разбирали мусор. Вошел один из медиков, хотя проверять пульс у трупа не было необходимости.

Однако имелась и хорошая новость. Луч фонарика высветил девочку в углу. И вроде бы она шевельнулась.

Я подскочил к бесформенному комочку, прижавшемуся к стене: только одежда и копна густых спутанных волос до талии. Она пыталась накрыться парой грубых полиэтиленовых мешков. Ойана, младшая сестра.

Мы вытащили девочку из заполненного экскрементами склепа, и медики начали реанимировать ее прямо на полу квартиры. Семеро взрослых с ужасом наблюдали за мешочком костей, который едва реагировал на попытки привести его в чувство. Казалось, мы опоздали.

Затем произошло чудо.

Изможденная голодом, покрытая красной кирпичной пылью девочка начала кашлять и задышала. Еле слышно, почти незаметно. Ей надели кислородную маску и положили на носилки. Любой мог бы поднять ее одной рукой.

После того как Ойану вынесли, нас окружила плотная тишина и запах трупа ее сестры. У полудюжины отчаявшихся стражей порядка почти не осталось сил продолжать работу в этой гробнице.

12. Таверна «Ла Романа»

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Оннека подошла ближе, зачарованно глядя на великолепную золотистую кобылу.

– Никогда не видела такого красивого животного. Как она попала в город?

– Их разводят в землях Альмохадов[29]. Я велел привезти Ольбию в качестве свадебного подарка, но его пришлось отложить из-за похорон твоего отца. Когда я проснулся на рассвете, твоя половина постели уже остыла, и я решил, что ты примеряешь коньки – подарок кузена Гуннара.

– Ольбия… – прошептала Оннека, с благоговением поглаживая блестящую гриву.

Мой брат довольно улыбнулся. До настоящего момента я не задумывался о том, что их сблизило, кроме удобного брака.

– Тут целая история, – продолжил Нагорно самым пленительным тоном. – Помнишь, в летописи, что я тебе подарил, Геродот упоминает скифскую колонию? Ольбия – имя опытной наездницы, такой же, как и вы, моя госпожа. Она была кровожадной предводительницей и умела на скаку стрелять из лука, а кроме того, владела кнутом и акинаком, изогнутым скифским мечом.

– Ты слишком увлечен идеей войны, брат, – вмешался я. – Оннеке вряд ли придется размахивать мечом.

– Она не похожа на наших северных лошадей, – сказала Оннека, пропустив мое замечание мимо ушей.

– Ольбия из породы аргамаков. Их разводили далеко отсюда, в землях тюрков, еще до пришествия Христа. Она – прямой потомок коня Александра Македонского.

– Буцефала?

– Верно. – Нагорно довольно улыбнулся. – Теперь она твоя. Возвращайся в город верхом, если хочешь; я пойду рядом.

– Поедем вдвоем, – предложила Оннека.

– Приглядись. Она совсем не похожа на местных лошадей. Ольбия – королева, и к ней следует относиться с уважением, подобающим ее родословной. – Нагорно послал мне предостерегающий взгляд.

Я кивнул, не желая вступать в спор.

– Пожалуй, прогуляюсь в «Ла Роману».

– Заниматься развратом, брат? Ты так жаждешь любви?

Вместо ответа я ограничился улыбкой. Меня ждало расследование и назначенная встреча с одним из немногих родственников, которому я доверил бы свою жизнь.

Вообще-то в прошлом мне неоднократно случалось это делать.

Оннека тоже ждала моего ответа – безрезультатно.

– Встретимся позже в зале совета, Нагорно. Я вызвал нотариуса; алькальд и еще несколько человек подтвердят, что я по-прежнему дышу и готов вернуть себе титул, который ты в мое отсутствие так ревностно оберегал… Господь свидетель, я тебе за это благодарен. Дорогая невестка… – Я почтительно склонил голову, а затем, поправив штаны, зашагал на север по нетронутому снегу.

* * *

Таверна «Ла Романа» служила временным пристанищем для паломников из Гипускоа, Аквитании и Наварры. Постоялый двор также был известен своей не столь благотворительной, зато куда более доходной деятельностью. Он несколько раз переходил из рук в руки; порой здесь разгорались нешуточные стычки, и даже хозяин не был застрахован от ножевого ранения.

Накануне отъезда я объявил публичные дома в городе вне закона, поэтому не ждал в таверне теплого приема.

Проходя мимо конюшен, я заметил у стены подвыпившего фермера, перед которым на коленях стояла пышнотелая девица. Похоже, они решили не терять времени даром.

Внутри женщина без носа и со скошенным подбородком убирала со столов.

– Вам вина? – спросила она, едва удостоив меня взглядом.

– Я ищу старого друга. Меня кто-нибудь ждет наверху?

– Поднимайтесь, уже оплачено.

– Хорошо. Пускай нас не беспокоят. Хотя… Не подскажете, где здесь найти средство из нарывника?

Женщина принялась натирать стол с удвоенным рвением.

– Похоже, вы что-то напутали. Мы предлагаем только еду и напитки. Вы граф дон Вела, не так ли? Воскресший…

– Для этого мне пришлось бы сначала умереть, – повторил я в сотый раз. – Поскольку вы знаете, кто я, перефразирую свой вопрос: заходил ли сюда в последнее время мой брат Нагорно?

Хозяйка отвела взгляд и закусила губу. Возможно, Нагорно ей угрожал?

– Я облегчу вам задачу. Мой брат бывает здесь каждую пятницу и всегда водит наверх трех девушек. И щедро платит. Он когда-нибудь просил у вас кантариду?

– Судя по рассказам моих сестер, ваш брат не из тех, кто в этом нуждается. Не знаете, вернется ли он к нам теперь, будучи женатым человеком?

– Даже не сомневайтесь, он не изменяет привычкам.

По своей давней традиции, Нагорно каждую пятницу отдавал дань богине Венере вместе с тремя женщинами. В душе он всегда оставался язычником, и число три было для него священным. Нагорно, как и автор этих строк, цеплялся за свои ритуалы, подобно мху на стволе тысячелетнего дерева.

Я поднялся по лестнице, на всякий случай сжимая рукоять кинжала у пояса, и постучал в дверь. Скрипнули половицы, раздались быстрые шаги, и едва я отступил на шаг, как дверь распахнулась.

– Дьяго! – воскликнул мой кузен Гектор и тут же на пороге тепло обнял меня. Я ответил ему взаимностью. – Так и знал, что ты не умер. Но задержись ты еще немного, я отправился бы на поиски.

– Знаю.

Гектор Дикастильо был сеньором одной из деревень к югу от города. Наши семейные узы уходили корнями в глубь веков. В отличие от большинства дворян, Гектор не испытывал желания переезжать в Викторию, довольствуясь спокойной жизнью в маленьком замке в Кастильо.

Я сразу перешел к делу:

– Ты принес то, что я просил?

– Сначала объясни, что происходит и почему ты не пожелал встретиться в городе?

– Не хотел, чтобы ты столкнулся с Нагорно прежде, чем я расскажу, в чем дело.

– Я не пошел на свадебную церемонию из уважения к тебе. Женщина, с которой ты был обручен…

– Это в прошлом, – прервал я. – Теперь она его жена. Я попросил тебя о встрече в столь укромном месте, потому что хочу узнать, является ли письмо короля Санчо подделкой.

Я вручил сложенный лист Гектору; он в свою очередь достал из сумки пару свитков.

– Здесь у меня королевские грамоты, устанавливающие пошлины и другие налоги для жителей Кастильо.

– По-твоему, они написаны той же рукой?

Гектор развернул бумаги на соломенном тюфяке. То же самое я проделал с письмом, в котором сообщалось о моей смерти.

– Хризма[30] идентична. Крест с чертой и буква «Р». Буквы альфа и омега. Именно такой символ используется при дворе Наварры.

Он продолжил сравнивать два документа.

– «In nomine omnipotentis Dei, Ego Sancius Dei gratia, rex Navarre…»[31] Та же самая формула. А подпись чья? – Гектор заглянул в конец письма. – Его верного нотариуса Феррандо: «Ego quoque Ferrandus domini regis notaries eius iussione: han cartam scripsi et hoc Signum Feci»[32].

– Дьяго, это символ короля Санчо Мудрого. Имеется ли у него причина объявить тебя мертвым?

– Не знаю, но у меня нет желания ехать в Туделу и выяснять это. По крайней мере, сейчас.

– Почему?

– Во-первых, я боюсь, что он снова отправит меня с какой-нибудь миссией в дальние края или в крестовый поход, а я хочу спокойно пожить здесь, в Виктории. Во-вторых, в городе происходит что-то непонятное. Ползут слухи… Это не та процветающая Виктория, которую я оставил. И наконец нужно выяснить, кто убил графа де Маэсту.

– Ты намекаешь, что Нагорно было бы выгодно?..

– Нет. Даже мой брат не опустился бы до того, чтобы жениться на дочери графа и тут же его отравить.

Гектор неловко поднялся.

– Ты знаешь, я всегда защищал Нагорно, однако не одобряю того, что он делал в Виктории во время твоего отсутствия. Куда ни пойди – всюду жалобы. Рабочие, покинувшие Вильяфранка-де-Эстибалис из-за ссоры с монахами, теперь живут в предместье Сан-Мигель и стонут под гнетом налогов. Некоторые понятия не имеют, смогут ли заплатить мартовские подати.

– Знаю. В городе что-то назревает. Люди, всю жизнь прожившие в Вилье-де-Сусо, с подозрением смотрят на вновь прибывших. А богатые семьи выкидывают торговцев за ворота, словно пешек с шахматной доски. Мы должны их остановить, прежде чем опустеют оба района. Мне понадобятся союзники, Гектор. Лира меня поддерживает; она хочет мира в городе, как и я. Гуннар, как всегда, попытается усидеть на двух стульях, но не предаст Нагорно.

– Мы братья, в наших жилах течет одна кровь, – ответил Гектор. – Я на твоей стороне, только не забывай: города завоевывают и сдают, возводят и бросают. Цепь насилия тянется с незапамятных времен, и нам ее не остановить. Но семья незыблема.

– Никогда этого не забуду, Гектор.

Он встал с измятой постели и собрал свитки.

– Что ж, тогда пойдем, пока нас не обвинили в мужеложестве.

* * *

Выйдя из таверны, я заметил во дворе паренька со скошенным подбородком и копной светлых волос. Он развлекался тем, что бросал небольшой топорик в тюк соломы. В тот день я уже видел такой подбородок.

– Ты сын одной из хозяек, верно?

– Я Лопе, господин. Моя мать Астонга управляет делами. Вы тоже хотите послушать ее историю?

Я подошел ближе. Во время нашего разговора парень продолжал бросать топор, демонстрируя похвальную меткость. Он напомнил мне Гуннара в юности, пока тот еще не превратился в гиганта.

– Какую историю? – спросил я без особого интереса.

– О том, как ей отрезали нос.

– Позволь, угадаю: ее наказали за воровство. Я уже видел подобное. В Кастилии и Леоне вор теряет руку; в тавернах на Пути Сантьяго наказание более суровое: Римская церковь не хочет распространения слухов о том, что на дороге опасно.

– Видать, вы много путешествовали.

– Все так и было?

– Хотите знать правду?

– Конечно. В последнее время вокруг слишком много лжи.

– Обычная история про бедняков. Вам, наверное, доводилось такие слыхать. Дед с бабкой держали таверну на Пути паломников. Они рано умерли от карбункула[33], оставив семь дочерей. Моей матери, старшей, в двенадцать лет пришлось присматривать за сестрами. Однажды, пользуясь ее доверчивостью, компания пьяных наваррских солдат во главе со своим сеньором съели всю провизию, а платить отказались. Этот господин также позволял себе вольности с младшей сестрой матери. Мать хотела, чтобы сеньор предстал перед судом, а он обвинил ее в воровстве. Естественно, суд вынес решение в его пользу. Матери отрезали нос, а постоялый двор сожгли дотла. Сестры поклялись никогда не разлучаться. Попытав счастья в Памплоне, они в конце концов осели здесь и трудятся не покладая рук, как видите. Сюда приходят важные люди, – сообщил мальчишка с серьезностью, несвойственной столь юному возрасту. – И я наверняка сын важного человека. Моей матери не придется работать в старости.

Несчастный бастард, сын шлюхи и неизвестного отца… Учитывая, что младенца после рождения не бросили в лесу умирать от холода, его отцом, вероятно, являлся женатый человек из города, заплативший за благополучие мальчика.

– И как же ты намерен это устроить?

Он улыбнулся, словно давая понять, что умеет хранить секреты, и поманил меня подойти ближе. Я так и сделал, хотя поднес руку к кинжалу на случай заготовленной ловушки.

– Вам нужно средство для мужественности? Вы ушли, не воспользовавшись услугами моих тетушек.

Я искал в таверне, а виновник все это время находился снаружи…

– Ты можешь его достать?

– У меня есть порошки, которые решат вашу проблему.

– Рог единорога или жук-нарывник?

– Вижу, вам не впервой, – сказал он. – Я не продаю рог единорога: слишком дорого, только богатые господа могут его себе позволить. Да и вообще он бесполезен. Из-за этой чертовой штуки мне подбросили змею, и я чуть не лишился правой руки – она распухла и почернела.

– Кто-то из городских подкинул сюда змею? Тебе известно кто?

Лопе нервно переступил с ноги на ногу, затем подошел к тюку с соломой и выдернул топор.

– Сын Руя, кто ж еще. Знаете, такой, с гладкими щеками и багровыми, как побеги лозы, венами на носу. У него еще взгляд безумца.

– О ком ты?

– О Руисе де Матурана.

– Паренек Матурана?

Видимо, за время моего отсутствия он превратился в мужчину. Даже в юности Руис обладал дурной репутацией. Он гонялся за кошками, которых позже находили выпотрошенными. Его отец любил распускать руки, и, по слухам, Руис был внебрачным ребенком одной из служанок, которую скотина Руй избивал.

– Да, он самый. Приходится его терпеть. На днях он купил три щепотки.

– Три щепотки чего?

– Средства из нарывника.

– Даже быку хватило бы одной.

Парень пожал плечами.

– Должно быть, он готовится к долгой зиме. Я не задаю вопросов, господин. Если берут на один раз, я продаю. Если надо для целой армии, я постараюсь набрать. Так вы будете покупать или нет?

13. Lau Teilatu[34]

Унаи

Сентябрь 2019 года

Мы уложили Дебу в теплую берлогу ее спальни. За пределами нашей маленькой квартирки стоял почти зимний холод, и оконные стекла запотели из-за перепада температур.

– Как он мог?.. – произнес я, погруженный в свои мысли.

Я сидел на деревянном полу в гостиной, прислонившись к стене рядом со стеклянной дверью на балкон. Альба устроилась напротив. Мы часто выбирали такие симметричные позы для разговоров, иногда перетекавших в долгое молчание. Находясь у себя дома, мы в то же время могли наблюдать за внешним миром и тем, что происходит у наших ног, в самом центре города.

Альба купила рамку для семейного фото, сделанного в день презентации книги, и теперь обрезала его так, чтобы уместить наши улыбающиеся физиономии в деревянные границы. Однако ее мысли были где-то далеко. Я знал, что она беспокоится о матери – за последние годы их связь окрепла, как быстросохнущий цемент, который не поддается даже землетрясениям. Операция прошла успешно, Ньевес оставалось только пройти реабилитацию перед возвращением в Лагуардию.

Был вечер четверга, и компании молодых людей спешили через площадь Белой Богородицы в сторону Куэсты, к барам на Кучи или Пинто, чтобы приблизить конец недели. Как по мне, лучше б она закончилась еще в понедельник. Слишком много плохих новостей.

Младшая сестра, Ойана Найера, выжила. Врачи успели ее спасти, однако предупредили нас, что пройдет минимум неделя, прежде чем девочка окрепнет и сможет с нами поговорить. Пока же нам оставалось только исследовать новое место преступления. По предварительной оценке Мугурусы, шефа криминалистического отдела, квартиру зачистили и вымыли. На полу не было даже намека на следы, а стену, вероятно, возводили в перчатках, которые мы не нашли. Экспертиза не дала никаких зацепок.

Сестер принесли в полиэтиленовых мешках, вроде тех, какие обычно используются на стройках. При осмотре внутри обнаружили волосы девушек. Других вещей в том свинарнике, где на шести квадратных метрах содержали двух несовершеннолетних, не оказалось. Две недели без воды, еды и воздуха. Отложенное убийство. Их оставили умирать от жажды и голода.

Насколько хладнокровным нужно быть, чтобы сотворить подобное с девочками?

Размышляя над этим, я вертел в руках керамическую безделушку – трехмерную копию Средневекового квартала. Такие сувениры продавались в магазинчиках по всей Витории. Глиняные миниатюры воспроизводили белые фасады и оранжевые крыши Старого города. Я мог провести пальцем по рельефам домов, церквей, улиц и кварталов, представляя, как Бог наблюдает за происходящим с высоты птичьего полета.

– Каким образом ублюдок похитил двух девочек из дома, перевез на стройку и замуровал так, чтобы никто ничего не заметил? – задумчиво прошептал я.

Альба бросила на меня странный, исполненный тоски взгляд.

Для нее день выдался вдвойне трудным. Сначала операция Ньевес, затем пришлось сообщить новость родителям сестер. У Альбы это неплохо получалось. Ее спокойствие и уверенность дарили родственникам надежду, что злодея поймают. Мать обняла ее, а отец ударил кулаком о дверь, разбив костяшки пальцев. Альба сказала, что кровь была повсюду.

Когда я вернулся домой, ее белое пальто сушилось на вешалке в душе. Брызги крови так и не отстирались. Они шли по восходящей линии, напоминая мазок экспрессиониста-изувера. Пытаясь стереть пятно, Альба только помяла ткань. Она так любила это белое пальто, а теперь на нем останется несмываемый отпечаток того дня… Возможно, лучше было избавиться от него и от воспоминаний, въевшихся между волокон.

«Это не должно повлиять на нашу семью. Не впускай ублюдков в свой дом», – в сотый раз приказал я себе. Таков был мой принцип с тех пор, как родилась Деба, в тех обстоятельствах, при которых она появилась на свет: не позволять работе становиться помехой. Мы и так дорого за все заплатили, поэтому в конце дня старались не обсуждать текущие дела. Вот только закончится ли это когда-нибудь или наша жизнь – бесконечное расследование, а мы раз за разом будем передавать улики и подозреваемого следственному судье?

Я по-прежнему вертел в руках модель средневековой Витории, ощупывая крыши и вершины четырех церковных башен, когда зазвонил мобильник Альбы и раздалась мелодия «Lau teilatu».

Сколько воды утекло с того дня, как мы впервые вместе слушали ее на крыше, в нескольких метрах над этой гостиной, во время нашего первого праздника Белой Богородицы, еще до того как стали парой. С тех пор мы редко поднимались наверх, а после рождения Дебы и вовсе забросили эту традицию. Не было и речи о том, чтобы выйти на крышу, оставив дочку одну в квартире. Да и времени на себя не хватало, даже когда за Дебой присматривали дедушка, Ньевес или Герман…

И тут меня осенило: «Lau teilatu». Четыре крыши.

Семья Найера жила на улице Пинторерия, а девочек нашли в доме на Кучильерии. Крыши двух улиц соприкасались. Во многих домах Старого города на крышах имелись небольшие люки в качестве дополнительного источника света, которого не хватало на узких улочках гильдий.

Я поискал в картах «Гугл» более актуальный, чем на средневековой модели, вид сверху.

Вернулась Альба с сияющим от облегчения лицом.

– Это Милан. Она вызвалась подежурить в больнице, чтобы я немного отдохнула. Говорит, маму накачали обезболивающими, и она спит. Лучше я тоже лягу пораньше, а завтра с утра навещу ее. Если соберешься на пробежку в шесть, я дождусь твоего возвращения, а потом заскочу в больницу по дороге на работу.

Я с облегчением выдохнул. Моя теща была сильной женщиной и многое пережила. Падение с лестницы не остановило бы ее так легко, однако в силу возраста ей требовалось больше времени, чтобы вернуться в строй.

Погруженная в свои мысли, Альба вновь села напротив, спиной к стене. Потом заметила блеск в моих глазах.

– В чем дело, Унаи?

– Я знаю, как похититель проник внутрь. «Lau teilatu», Альба. Четыре крыши. Он вошел через люк в крыше и через него же вытащил девочек. Был конец августа, поэтому многие соседи уехали из города. Его никто не видел. Он пронес их по крышам, а затем спустил в другую квартиру. В том здании также есть люк. В квартире шел ремонт. Стена была почти достроена, за исключением отверстия, которое он потом заложил. Наша монахиня тоже сбежала через крышу Сан-Мигеля, и весьма проворно. Что, если преступник хорошо знает крыши Витории в силу своей профессии либо по другой причине, которая дает ему преимущество?

– В твоей теории есть несколько лакун. Это все равно преступление в запертой комнате. Не забывай: квартира была закрыта изнутри, окна тоже. За годы работы я всякое повидала, но до сих пор не понимаю, как можно было так жестоко поступить с двумя девочками.

– Нет, не с двумя девочками – с двумя мешками, – заметил я.

– Не оправдывай его. Обе сестры в момент похищения были живы.

– Верно. И все-таки я настаиваю, что использование мешков говорит о способности убийцы к состраданию. Он не хотел думать, что лишает жизни двух девочек, поэтому завернул их в мешки.

– К чему ты клонишь?

– Он испытывает сочувствие, следовательно, он не психопат. Убийство нужно ему для достижения определенной цели. Для него цель оправдывает средства. Таков план. Речи об удовольствии не идет.

Она нахмурилась.

– Это хорошо или плохо?

– Плохо, и даже очень, – сказал я. – Он уже приступил к выполнению плана.

Альбу мои слова не обрадовали. Кого угодно встревожила бы мысль о новых чудовищных убийствах, совершенных средневековыми методами вроде отравления шпанской мушкой или замуровывания.

Однако мыслями Альба явно находилась где-то еще.

– Альба, в чем дело? Рано или поздно нам придется поговорить. Ты в последнее время какая-то отстраненная. У меня такое чувство, что я снова живу один.

Скрестив руки на груди, она посмотрела на памятник Битве при Витории.

– Я подумываю вернуться в Лагуардию, чтобы помогать маме.

– Когда ее выпишут?

– Да. Она не сможет управлять отелем в одиночку, а для пяти семей ее сотрудников важно, чтобы мы не закрылись. В силу возраста маме скоро придется отойти от дел, а оставить отель не на кого. Кроме разве что меня. Я с детства занималась бронированием и оформлением документов, поэтому легко со всем справлюсь, когда она выйдет на пенсию.

– Погоди… То есть мы говорим не о том, что ты съездишь в Лагуардию на несколько дней, когда Ньевес выпишут из больницы, так? Что ты пытаешься мне сказать?

Альба глубоко вздохнула и посмотрела мне прямо в глаза.

– Не знаю, хочу ли я и дальше здесь работать, Унаи. Хочу ли оставаться заместителем комиссара, изо дня в день видеть трагедии и уродливую изнанку человечества. После рождения Дебы я смотрю на вещи по-другому. У меня только одна жизнь, и у нее тоже: одна жизнь, один отец и одна мать. Ты всегда на линии огня, тебя знает вся Витория. Деба – дочь Кракена, или того хуже… – Она замолчала.

– Хуже? – повторил я. – Что ты имеешь в виду? Я за тобой не поспеваю. О чем именно идет речь? О профессиональном кризисе или о будущем Дебы? Ты намерена попросить о переводе в полицейский участок Лагуардии? Там ты уже не будешь заместителем комиссара. Никто лучше тебя не знает, как трудно было пробить чертов стеклянный потолок. В подразделении ты живая легенда, самая молодая женщина, получившая эту должность. Тебя все уважают. А теперь ты говоришь о том, чтобы взять отпуск на неопределенный срок и помогать матери управлять отелем?

– Именно. Я хочу снова жить среди гор, в более размеренном темпе. Приходить домой на ужин не в брызгах крови. Закрывать глаза и не видеть гниющий труп девочки-подростка. Моя мать с каждым днем все сильнее во мне нуждается. Мы с ней очень сблизились, и я хочу провести эти годы вместе. Хочу, чтобы Деба выросла рядом с ней и со своим прадедом. Если мы переедем в Лагуардию, то будем ближе к Вильяверде. Ты знаешь, что Деба и твой дедушка неразлучны. Она придаст их жизни новый смысл.

– А что насчет ее отца? Разве Деба не должна расти с отцом? Какое место отведено мне?

Альба по-прежнему сидела на полу, я же в какой-то момент разговора поднялся на ноги. В какой-то момент повысил голос – потому что появилась Деба в своей мышиной пижаме и с широко распахнутыми глазенками.

– Можно мне спать с вами? – спросила она заплетающимся языком.

– Конечно, малышка. Папа уже собирался в постель, – сказал я. – Альба, завтра в шесть я пойду на пробежку. Увидимся на работе. – Я поцеловал ее в губы, и она легонько ответила тем же. Потом подхватил дочку за талию и понес в нашу спальню, словно маленький подарок.

В плохие дни я находил утешение, наблюдая за спящей Дебой. Видимо, в прошлой жизни я сделал что-то очень хорошее, раз теперь имел возможность держать на руках такое сокровище. Быстрый ритм ее крошечного сердечка дарил необходимое тепло.

Но в тот вечер моей дочери тоже не спалось.

– Папа, а двайцать два – это много? – прошептала она.

– Смотря двадцать два чего. Двадцать два объятия – мало. По утрам я обнимаю тебя гораздо больше. Двадцать два жареных каштана – много. Помнишь, что произошло, когда ты съела целый кулек?

– Двайцать два покойника, – сказала Деба.

Эти слова, произнесенные тонким голоском моей дочери, произвели на меня ошеломляющий эффект. Я похолодел.

– Каких еще двадцать два покойника, дочка?

– Я услышала это в садике, когда делала пи-пи в туалете. Один взьослый сказал, что у моего отца за спиной двайцать два покойника. Можно их увидеть?

Черт. Вот что имела в виду Альба… Вот в чем причина. Для некоторых Деба была дочерью Кракена. Другие же видели в ней дочь того, кто убил двадцать два человека.

– Меня раскрыли! Как они узнали? – беззаботно ответил я.

– Что узнали, папа?

– О моем костюме на Хэллоуин. Я собирался стать охотником на зомби и носить на спине мешок с двадцатью двумя куклами-зомби… Но это секрет. Как они узнали?

– Папа, от людей из магазина костюмов.

– Точно! От них. Больше туда не пойдем, Деба, – сказал я, поглаживая ее мягкие светлые волосы, отчего дочка обычно засыпала за считаные минуты.

– Нет, не пойдем, папа… – пробормотала она и вскоре задышала ровнее.

В дверях, скрестив руки на груди, нас уже некоторое время слушала Альба. Слова были излишни.

Почти три года назад мы с Альбой дали обещание, которое объединило нас против всего мира: всегда придерживаться одной версии, без расхождений. Единым фронтом. Только это могло уберечь Дебу от гибельного влияния извне.

14. Эррерия

Унаи

Сентябрь 2019 года

Ночь выдалась тяжелая. Я любил их обеих, и никого дороже у меня в жизни не было. Но речь, как я уже начал догадываться, шла не о том, что Альбе нужно отдохнуть несколько дней в деревне.

Я не спал до пяти утра, изучая тени на потолке. Затем, приняв душ, прокрался в потемках поцеловать в лоб своих любимых женщин, натянул кроссовки и выскочил на асфальтированную дорожку. Раннее утро встретило меня ледяным дыханием. Я надел наушники и побежал трусцой под аккомпанемент «Cold Little Heart».

Я миновал площадь Белой Богородицы, намереваясь нырнуть под зеленые своды парка Флорида, когда возле поворота на Эррерию мой путь пересекли две странные фигуры. Странные, потому что одна из них была в сутане – деталь, показавшаяся мне как минимум неожиданной в шесть часов утра в пятницу. Рыжие волосы другой фигуры я узнал с первого взгляда. Оба непринужденно смеялись, хотя не выглядели пьяными.

– Доброе утро, Лопес де Айяла! Совершаете утренний обход? Горожане под надежной защитой? – спросил Альвар с неподдельной радостью. Он узнал меня, лишь когда мы оказались нос к носу.

– Дон Альвар, доброе утро… или лучше сказать – доброй ночи? – Я вопросительно посмотрел на Эстибалис.

– Вчера вечером мы пошли на выставку сутан в Музее сакрального искусства в Новом соборе, а потом я решила показать Альвару ночную жизнь Витории, – ответила Эсти и недоуменно уставилась на свой телефон. – Уже десять минут седьмого? Как такое возможно?

Только Эстибалис была способна вывести священника в сутане на прогулку по Витории. Она всегда действовала по наитию. Ей все-таки удалось вытащить Альвара из башни. Я знал, что за кружечкой в баре Эсти изучала и препарировала его. Не совсем по правилам, однако у нас было два тела в морге и девочка в больнице, поэтому я не возражал.

– А ты в курсе, что раньше улица Эррерия называлась Феррерия? Альвар знает прежние названия всех улиц Старого города. А Сапатерия писалась через «З». А Коррерия называлась Пеллехерия в честь кожевников, обрабатывавших шкуры, и…

– Прочти уже наконец роман, Эсти, – прошептал я ей на ухо, затем крепко пожал руку Альвару на прощание и побежал дальше.

Притворный энтузиазм Эстибалис действовал словно бальзам на раздутое эго Альвара, однако мы с ней знали, что она опытная охотница и умеет расставлять силки. В течение ночи Эсти неусыпно наблюдала за Альваром вне его зоны комфорта и запомнила каждую деталь, чтобы позже написать выводы в своем отчете.

Для моей напарницы рабочий четверг еще не закончился.

* * *

Днем, после того как я навестил тещу в больнице и с облегчением убедился, что она идет на поправку, я сел в машину и снова поехал в Вальдеговию. Нужно было кое-что проверить.

К моему удивлению, деревянная дверь оказалась заперта, и никто, даже гид, не ответил на звонок по стационарному телефону для посетителей. Мне лишь предложили оставить сообщение на автоответчике.

Тогда я прибегнул к архаичному методу и постучал дверным молотком. Наверняка Альвар дома – паркуясь на стоянке возле рва, я заметил, как кто-то закрыл окно в кабинете, но занавески мешали разглядеть фигуру.

Продолжая упорствовать, пока дверной молоток в форме кулака не нагрелся в моей ладони, я уже подумывал разбить лагерь снаружи, когда дверь наконец открылась. Незнакомый и тихий мужской голос произнес: «Сейчас, сейчас…»

Я ожидал появления нового обитателя башни, однако мне навстречу вышел Альвар, завернутый в теплое одеяло, которое волочилось за ним по округлым камням двора.

На нем были очки с толстыми линзами, из-за чего близорукие светло-голубые глаза казались меньше. Но даже они не могли скрыть темные круги и большие мешки под глазами – последствия бессонной ночи. Его светлые волосы не были зачесаны назад, несколько волнистых прядей падали на широкий лоб и закрывали правый глаз. Похоже, Альвар этого не замечал.

– Чем могу помочь? – спросил он.

Голос тоже меня потряс. Дело не только в том, что он говорил тихо, почти шепотом, словно боялся нарушить дневной сон матери. Голос был тоньше и моложе, чем я запомнил. Вот что делает похмелье…

– Добрый день, дон Альвар. Извините за беспокойство, я оставил у вас одну вещь и пришел ее забрать…

– Прошу прощения, мы знакомы? Ты из деревни?

– Э-э… Нет, не из деревни. Я инспектор Унаи Лопес де Айяла. Вчера я приходил сюда вместе со своей напарницей Эстибалис Руис де Гауна. Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, разумеется. Хотя немного устал, если честно. Наверное, у меня была тяжелая ночь. Но, пожалуйста, обращайся ко мне на «ты», иначе я чувствую себя стариком, а ведь я моложе тебя… Ты не зайдешь? Похоже, Клаудии нет. Не помню, чтобы у нее был выходной… Вероятно, сегодня нет посетителей, поэтому здесь только мы с тобой. Ты назвался инспектором. Могу ли я чем-то помочь? Полагаю, так принято спрашивать? – сказал он и перед моим изумленным взором еще плотнее закутался в тяжелое одеяло.

Слегка опешив, я тем не менее не мог упустить такую прекрасную возможность.

– Вообще-то да, – ответил я. – Давай зайдем внутрь и спокойно поговорим. Здесь довольно прохладно, тебе не кажется?

– Да, конечно. Извини, надеюсь, ты не сочтешь меня невоспитанным… Поднимемся в мою квартиру.

Мы вошли через другую дверь, на этот раз справа от прихожей, и зашагали по каменным ступеням на третий этаж. На каждой площадке валялись разномастные археологические объекты: обшарпанные известняковые балки, сломанные колонны и даже огромная купель, опрокинутая на бок и перекрывающая путь.

– Последний ремонт, – пробормотал Альвар извиняющимся тоном. – Не представляю, куда пристроить все эти излишки.

– Не волнуйся; многие убить готовы, чтобы жить в таком музее.

Он повернулся и выдавил смущенную улыбку.

– Мне здесь тоже очень нравится. Обожаю прошлое. Я отдаю себе отчет в том, что эта башня – кусочек живой истории, и делаю все возможное, чтобы стать достойным наследником своих предков.

Альвар казался болезненно застенчивым, и я посмотрел на него почти с нежностью. Почти.

Он провел меня через лабиринт коридоров башни. Некоторые я узнал, другие вели в помещения, которых накануне мы не видели. Комнаты с изразцами, детские, заброшенные несколько столетий назад, обеденные залы с накрытыми столами…

Когда мы поднялись на третий этаж, Альвар решительно направился в конец коридора – вероятно, в другой кабинет. Проходя мимо вчерашней комнаты с гобеленами, я улучил момент и вошел без приглашения.

– Моя книга! Надеюсь, она тебе понравилась. Однако это подарок моей жены, который мне очень дорог. Вообще-то за ним я сюда и пришел. – Не дожидаясь, пока меня остановят, я пересек комнату и взял свой экземпляр «Повелителей времени».

– А-а… так она твоя. Разумеется, – пробормотал он, наблюдая за тем, как я засовываю книгу во внутренний карман куртки, словно краду у него яйцо Фаберже. – Спасибо, что дал почитать. Правда, я только начал… Обязательно куплю себе экземпляр. Но скажи, что на самом деле тебя привело?

– Может, уйдем из этого коридора и поговорим в более теплом месте, Альвар?

– Рамиро. Рамиро Альвар. Прошу в мою библиотеку. Обогреть всю башню очень сложно, а я, как видишь, не выношу холод. Но ни за что на свете не переехал бы отсюда.

Я последовал за ним в его берлогу. Ничего общего с тем, что он показал нам накануне. Темно-красные и серые оттенки. Стиль более современный, чем вчера, но гостеприимный, свойственный человеку с хорошим вкусом. Объемное кресло располагало к приятным часам чтения в этом уединенном уголке. На огромном письменном столе лежали книги. Я заметил «Комментарии к „Семичастию“[35] Альфонсо X» и «Размышления» Марка Аврелия. Стены были заставлены книжными полками, доходившими до потолка. Имелось и несколько древних пергаментов в рамках.

Я подошел к одному из них.

– Это документ о привилегиях, дарованных сеньорам Нограро в тысяча триста шестом году. За подписью Фердинанда Четвертого, – объяснил Альвар. – Видишь тяжелую металлическую печать? Это королевская печать: разделенный на четыре части щит, украшенный замками и могучими львами. На реверсе, хотя его и не видно, изображена рельефная фигура короля верхом на коне. Подобные древние документы чрезвычайно ценны. У меня всего лишь копия; оригинал хранится в Историческом архиве Алавы, в Витории.

Я попробовал расшифровать написанное, однако быстро сдался.

– Это испанский? Не могу разобрать ни слова.

Альвар застенчиво улыбнулся.

– Здесь нужна практика. В этом отрывке говорится: «Да не ступит он в тюрьму и не будет осужден, дабы в роду его не переводились достойные люди». Это наша частная семейная библиотека. Здесь я храню завещания, брачные договоры, сведения о приданом, назначения, доказательства дворянства, судебные иски и дела. Но позволь наконец узнать причину твоего визита.

– Мне сообщили, что ты сотрудничал с издательством «Малатрама». В связи с какой-то выставкой в ратуше.

– Верно, им требовалось разрешение на фотоматериалы, и я помог. У Прудена большой опыт работы с подобными публикациями. У него проблемы? Ты поэтому здесь?

– Нет-нет, у него все хорошо. Дело в другом, Альвар. Буду честен: этот роман попал к нему под псевдонимом. И он думает, что автор – ты, учитывая твои обширные знания о Средневековье. Что скажешь?

– Рамиро, Рамиро Альвар, – вновь поправил он. – И могу тебя заверить, что никакой роман в издательство я не отправлял. Клянусь именем своей семьи, что впервые вижу эту книгу. Не отрицаю: кое-что я сегодня прочел. Сюжет мне знаком, как и некоторые персонажи. Однако я ее не писал. Есть сотни других авторов и историков. Почему издатель подозревает именно меня?

– Не люблю лгать, – перебил я, – поэтому скажу прямо: Пруден получил рукопись по электронной почте, и наши технические специалисты определили, что письмо отправлено отсюда, из этой башни.

– Что?

Я увидел на его лице недоумение, растерянность и почти первобытный ужас.

– Рукопись отправил ты?

– Конечно же, нет! Я не писал этот роман и тем более не просил его опубликовать. Мне…

– Да-да, знаю, деньги тебе не нужны, это очевидно, – вмешался я.

– Дело не в деньгах. Я хотел сказать другое… – Он отчаянно вздохнул. – Просто я никогда не опубликовал бы именно эту историю, понимаешь?

Альвар плотнее закутался в одеяло. Мне хотелось обрушить на него тысячу вопросов. «Неужели ты не помнишь, как вчера вечером ходил по барам с инспектором полиции? Где твоя сутана? Почему ты вдруг стал мерзнуть? Сколько раз ты солгал и что тебя останавливает, мучает и разрывает на части?»

Однако я решил оставить Альвара наедине с его страхами, чтобы он сам вывел меня из этого лабиринта. Я хотел посмотреть, какие вопросы он мне задаст.

– Инспектор Унаи…

– Просто Унаи.

– Зачем ко мне приходит инспектор и спрашивает, не я ли автор этой книги? Кто-нибудь подал жалобу? Или возникла проблема с авторскими правами?

– Очевидно, ты не понял. Я из уголовного розыска. Специалист по профайлингу.

– Профайлинг… Ты психолог?

– Хотя у меня есть диплом психолога-криминалиста, я не психолог в обычном понимании.

– Я изучал психиатрию. Дистанционно. У меня есть университетские степени в области истории, юриспруденции, экономики… В том, что я считал полезным для управления семейными делами. Я по мере сил распоряжаюсь имуществом и финансами. И весьма удовлетворительно… Однако вернемся к цели твоего визита: расследованию преступления. Что произошло?

– Несколько дней назад погиб бизнесмен. Причина его смерти весьма необычна: отравление шпанской мушкой, средневековым афродизиаком. Вчера мы нашли двух девочек-сестер замурованными в квартире в Старом городе. Старшая умерла от истощения. Младшая чудом выжила и сейчас в больнице.

Альвар согнулся пополам и схватился за живот.

– Две девочки? Не понимаю. Зачем кому-то убивать детей? – прошептал он. – Прости, я с трудом переношу мысли о смерти. Дай мне немного времени…

– Конечно.

Я терпеливо ждал. На несколько секунд он погрузился в горе. Я бы отдал двадцать два плюшевых медведя своей дочери, лишь бы узнать, что в этот момент происходит у него в голове. Я хотел сфотографировать Альвара, запечатлеть выражение его лица, но не нашел предлога, чтобы вытащить телефон.

– Значит, кто-то убивает людей средневековыми методами, – пробормотал он наконец.

– Это одно из направлений расследования, – признал я.

– Могу только сказать, что я не публиковал роман, не связывался с издателем и тем более никого не убивал. Полагаю, ты попросишь предоставить алиби, что, конечно, будет не так просто. В основном я работаю один. Не знаю, когда произошли убийства, но Клаудия может подтвердить, что я постоянно здесь. Ко мне время от времени приезжают родственники; возможно, они чем-то помогут. А еще мэр, члены совета, жители Угарте… Я не знаю, что нужно для расследования.

– Ладно. На сегодня хватит. Я вернусь через несколько дней, и мы всё проясним.

Альвар с облегчением кивнул, и мы молча спустились вниз. Казалось, вся тяжесть мира легла на его гранатово-красное одеяло.

Когда мы прощались на крыльце, он схватил меня за локоть, как утопающий.

– Унаи… Мне правда жаль, ужасно жаль погибших. Я желаю тебе удачи в расследовании.

Этот Рамиро Альвар не имел почти ничего общего с самоуверенным священником, которого Эстибалис водила по барам. Он сжал губы, словно человек, который скрывает слишком много тайн и боится ненароком что-то сболтнуть.

У него на лице отросла щетина, хотя накануне он был гладко выбрит. И голос… Этот тихий голос извинялся за то, что существует, за то, что занимает пространство. Я мог бы поклясться, что уловил в его глазах безмолвный крик, нечто вроде: «Не оставляй меня здесь одного!»

Я до сих пор не уверен, что было в этих светлых испуганных глазах: мольба о помощи или предупреждение держаться подальше. До сих пор себя спрашиваю.

По пути к машине меня не покидало ощущение, что обитатель башни наблюдает за мной из своего укрытия. Сев за руль, я набрал номер напарницы.

– Эсти, ты уже пришла в себя?

– По-твоему, я первый раз напиваюсь? Я в больнице с Ньевес и твоим дедушкой. Ей лучше. Она спрашивала о тебе.

– Скоро приеду. Можешь выйти из палаты? Есть рабочий разговор.

Я услышал звук закрывающейся двери и учащенное, как всегда, дыхание Эстибалис, пока она шла по коридору.

– Ладно, теперь я одна… Где тебя носит весь день? Ты не отвечаешь на мои звонки. Нашел что-нибудь интересное?

– Вроде того. Я был с Альваром в его башне. Но сначала расскажи, что ты узнала вчера вечером. Он принимал какие-либо наркотики?

– Насколько мне известно, нет. Я ни на секунду не выпускала его из виду, за исключением тех раз, когда он ходил в туалет. И знакомых у него в Витории, похоже, нет, он не привык гулять по городу ночью.

– Он пил?

– Пару бокалов вина. Больше ради моего удовольствия, чем по привычке.

– Всего пару?

– Всего пару, – заверила Эсти.

– Как по-твоему, он любит выпить?

– Я бы сказала, что нет. Он выпил много воды и несколько раз ходил отлить. Думаю, он стремился все контролировать, хотя и не отказывался, когда я предлагала купить ему выпивку. Но я не видела его пьяным, он был в трезвом уме. Постоянно начеку, ничего не упускал из виду.

– Просто чтобы внести ясность: мы по-прежнему говорим о работе? Ты выманила его из зоны комфорта, чтобы узнать, не замешан ли он в убийстве? Или это твоя личная жизнь, и я не должен вмешиваться?

– А ты разве не этим занят?

– Играть роль старшего брата? Ни за что. Ты в состоянии о себе позаботиться, и я не собираюсь подвергать сомнению твои вкусы. Я понимаю, что он…

– Харизматичный?

– Он король харизмы, но дело не только в этом. Он красивый, обаятельный…

– Может, забронировать вам двоим номер в отеле? – перебила Эсти.

– Не глупи. Я имею в виду, что понял бы, если б ты на него запала.

– Я этого не говорила.

– Да, не говорила.

– Ты расскажешь Альбе? – спросила она.

– Как подруга, она тебя поняла бы; как начальник… боюсь, Альба сочтет это непрофессионализмом с твоей стороны. Мы ведем расследование. К тому же я не хочу обременять Альбу новыми заботами. Происшествие с Ньевес выбило ее из колеи, не говоря уже о всей этой истории.

– Значит, ты пока сохранишь мою тайну?

– Даже если придется соврать шефу, жене и матери моего ребенка?

– Да, – решительно сказала Эсти, хотя в ее голосе я уловил нотку вины. Знакомое чувство.

– Ты знаешь ответ: разумеется. Только ради тебя. Ради всех остальных я не стал бы лгать Альбе, мне от этого не по себе. Так что не бери в привычку.

– Ты до сих пор не сказал, зачем ездил в башню.

– Чтобы закончить начатое и еще разок взглянуть на Альвара в его среде обитания после того, как ты его оттуда вытащила. И знаешь что? Сегодня он ничего не помнит. До такой степени, что даже меня не узнал.

– То есть как? – не поверила Эсти.

– Он был не в сутане. Выглядел помятым. Темные круги под глазами, вчерашняя щетина, усталый вид. Готов поклясться, он думал, что провел бессонную ночь в башне. И похоже, существование романа его озадачило. Он не помнил, что я вчера оставил книгу. Однако не хотел с ней расставаться, смотрел на нее, как на реликвию. Мне даже стало немного его жаль. Когда я сообщил ему о погибших, он очень расстроился. Но вот что любопытно: даже не поинтересовался именами жертв. Я бы сказал, что больше всего его потрясло известие о девочках. И кстати, мы имеем дело с гением. У Альвара есть ученые степени в области права, истории, экономики и… психиатрии. По его словам, он изучал все это на благо семейного наследия.

– Погоди, Кракен, давай помедленнее, я сегодня плохо соображаю. Хочешь сказать, у нашего подозреваемого амнезия?

– Понятия не имею, Эсти. Понятия не имею.

15. Канун Дня святой Агаты[36] Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Миновав Северные ворота, я направился прямиком к одному из старейших домов на Руа-де-лас-Пескадериас.

Уже начало темнеть, и на заснеженных мощеных улочках царило оживление. Молодые девушки, подоткнув подолы юбок, спешили в птичники собрать яйца и бережно укладывали их в корзины. Холостые парни, еще более взволнованные в предвкушении праздника, посмеивались, репетируя песни[37], и стучали по булыжнику маки́лами[38] из орехового дерева, словно принесенные из леса палки добавляли им смелости для предстоящей церемонии.

На мой стук в парадную дверь никто не ответил. Не дождавшись приглашения, я толкнул старую, обитую гвоздями дверь и свистнул. Хозяйка наверняка уже узнала меня по шагам: я не раз поднимался к ней прежде. Потопав ногами, чтобы стряхнуть снег, вошел в дом.

В полумраке лестницы таились тени, и моя рука вновь непроизвольно скользнула к кинжалу на поясе – безотчетный жест, сохранившийся со времен военной службы.

Я нашел ее наверху. Старуха сидела возле окна и наблюдала за праздничной толчеей на улице. При виде меня беззубый рот изогнулся в улыбке.

– Бабушка Лусия…

– Дьяго, мальчик мой, – проговорила она слабым голосом.

За последние две зимы бабушка заметно постарела. Мне хотелось верить, что время над ней не властно, только это было не так. Я помнил ее седые волосы и поредевшие зубы; теперь же она стала терять и волосы, и остатки зубов, как ореховое дерево теряет листву с наступлением заморозков. Спина у бабушки сгорбилась еще сильнее, вынуждая ее держать голову почти на уровне живота.

Все ее имущество состояло из узкой кровати и сундука, где она хранила скудное приданое – летнюю нижнюю юбку да пару сандалий на случай, если захочется выйти на улицу. В углу у окна располагалась изящная прялка, сделанная краснодеревщиком Лупо.

Я подошел к пустому табурету, который бабушка Лусия всегда ставила подле себя.

Местные жители навещали ее почти каждый день. Они приносили яблоки и репу, делились своими заботами, неурядицами и грехами, о которых не говорили даже на исповеди. А она терпеливо и сочувственно слушала. Люди знали, что за свою полуторавековую жизнь бабушка Лусия повидала слишком многое, чтобы кого-то осуждать или упрекать.

– Гектор передал тебе каштаны. Поджарю их, пока мы сидим.

Разровняв тлеющие угли кочергой, я вынул из-за пояса кинжал и стал протыкать каштаны, прежде чем положить их в очаг.

– Я до последнего не верила, что ты умер, – радостно сообщила бабушка, крепко сжимая мои ладони в своих усеянных старческими пятнами руках.

– Как же приятно вновь оказаться в тепле! – заметил я, усаживаясь рядом с ней.

На самом деле Лусия не приходилась мне бабушкой, просто за долгие годы все жители Вильи-де-Сусо привыкли считать ее таковой.

– Мне кажется, или я чую запах жареных свиных шкварок? – внезапно спросила она тоном маленькой девочки.

Я инстинктивно поднял голову и принюхался. С улицы плыл сладковатый аромат дрожжевого теста – напоминание о домашнем очаге, которого мне недоставало два долгих года.

– Бабушка Лусия, это я! – донеслось со двора.

– Крикни ей, пусть поднимается. У меня голос что-то совсем охрип.

Слабый свет очага и свечи у окна выхватил из мрака тень с пирогом в руках; запах от стряпни шел изумительный.

– Вы жарите каштаны? – поинтересовалась гостья.

– Аликс де Сальседо? – спросил я, разглядев у нее на голове току с тремя вершинами. Одну полагалось носить замужним дамам, две – тем, кто дважды овдовел. Три предназначались для женщин, похоронивших трех мужей.

Я встал, уступая место.

– Не говорите бабушке, что я иногда снимаю току, – с улыбкой прошептала она, проходя мимо, а затем возвысила голос, чтобы старуха могла расслышать: – Сир, не желаете разделить с нами трапезу? Как говорится, в тесноте, да не в обиде.

Не в силах отказаться, я придвинул сундук и сел напротив.

– Лусия действительно приходится вам бабушкой? – спросил я.

– Бабушкой моей бабушки, если точнее. Она была еще девочкой во времена правления Альфонсо Воителя, когда возводили городские стены. По моим подсчетам, ей больше ста шестидесяти лет.

– Сеньор Белако, твой прадед, – начала бабушка Лусия, обращаясь ко мне с беззубой улыбкой и полным ртом, – построил стену на деньги от кузницы. Он нанял двух каменщиков из Эстельи, человек сорок рабочих – плотников, пастухов, подмастерьев – и десяток женщин. Людей нанимали поденно. Тем, кто приходил со своей лошадью, платили двадцать два динеро[39]; остальным только семь. Я носила воду из колодца и зарабатывала четыре, почти как взрослая. На строительство стены ушло больше десяти лет. Многие затем поселились здесь: Грасиана де Рипа, Перо де Кастресана, Бона де Сараса… Их потомки есть и среди тех молодых людей, которые сегодня будут петь тебе серенады, Аликс. Так жаль, что граф умер в расцвете сил, не дожив до старости… Я была всего лишь девочкой, но любила его и горько плакала, когда его не стало. Граф заботился обо всех. В деревне нас в то время человек двести жили, и все приходились друг другу родственниками. Ты очень похож на него и на его внука. Те же голубые глаза. Даже запах такой же.

При последних словах Аликс потупила взгляд, сдерживая улыбку. Очевидно, в этом заключалась какая-то шутка, понятная только им.

– Почему я не помню вас в ту пору, как уехал из города два года назад?

– Мне было шестнадцать, сир, и я поздно расцвела. За два лета я сильно изменилась.

– Два лета и три супруга? – спросил я, не подумав, и тут же раскаялся. – Простите. Вы, наверное, устали отвечать на вопросы о покойных мужьях…

– Да. Знаю, что говорят о таких как я: «Незамужней вдове место в могиле или в монастыре».

– Мне никогда не нравилась эта поговорка. Неужели какой-то умник высмеивал вас за то, что вы потеряли трех мужей?

– И не один. Но лучше я расскажу вам все сама, прежде чем вы услышите от кого-то еще. Мой первый муж, Лиасар Диас, держал пекарню. Он был молодым человеком моего возраста, полным сил, и работал, не зная устали. Сам взвешивал мешки с зерном, хотя мы наняли для этого слугу. Однажды утром я нашла мужа на полу зернохранилища, в корчах, будто в него вселился демон. Это был огонь святого Антония[40]. Лиасар начал видеть корабли, плывущие по улицам, и деревья, поднимающиеся на холмы Монтес-Альтос. Я сама ухаживала за ним и не рассказывала никому, кроме бабушки Лусии. Ваш кузен Гуннар пытался меня успокоить и объяснил, что рожь в зернохранилище, должно быть, заражена спорыньей. Он поведал, как норманнские воины глотали ее, чтобы узреть видения, подобно святым, и вселить страх в сердца врагов.

Девушка стиснула зубы. Воспоминание до сих пор причиняло боль, и бабушка Лусия понимающе сжала ей руку.

– Когда Лиасар умер, я выплакала все глаза. Только работа в пекарне помогала отвлечься. Но я была беременна, и когда его брат Эстебан два года назад в эту самую ночь, накануне праздника святой Агаты, позвал меня замуж, я согласилась. Однако беда не приходит одна, и Эстебана забрала сонная болезнь. Он не вставал с постели, пока наконец не перестал дышать. Из-за скорби я потеряла ребенка и почти утратила любовь к выпечке. Затем появился Химено Селемин, оружейный мастер из кузницы Лиры Вела. Мы оба дни напролет работали с печами: я пекла хлеб, а он делал гвозди и подковы. А полгода назад случился пожар. Говорят, кто-то намеренно поджег солому в день южного ветра. Ходят слухи, что за этим стоят Мендоса – они живут на Руа-де-ла-Сапатерия. После смерти Химено ваша сестра Лира попросила меня стать главной ковщицей, как прежде мой отец. С тех пор я работаю в кузне.

– Всякий раз, когда в городе случается несчастье, кто-то указывает пальцем на соседей по ту сторону стены, – с горечью промолвила бабушка Лусия. – Проклятые стены… Почему бы тебе не разрушить труды твоего прадеда и не снести их?

– Стены нас защищают, бабушка.

– От кого?

– От внешних врагов.

– Но на нас ни разу не нападали.

– Четыре столетия тому назад, когда здесь не было ничего, кроме кузницы, колодца и особняка первых Вела, сарацины устраивали набеги после сбора урожая и забирали все подчистую. Бросив запасы зерна, Вела брали детей, стариков и прятались в горах, пока мародеры не уйдут. А однажды сарацины сожгли дома дотла. Вела отстроили все заново. Если раньше жилища были деревянными с соломенными крышами, то теперь их возводили на каменном фундаменте, с высокими и крепкими стенами. Жизнь потекла своим чередом… И все же городские укрепления необходимы. Нам по-прежнему грозит опасность от сарацин, хотя, возможно, и не сейчас, пока у нас есть король, знающий толк в дипломатии; и не от кастильцев – Альфонсо Благородный[41] уважает договоры. Но, так или иначе, городу нужна стена.

– А кто помешает жителям старого Гастейса и Новой Виктории убивать друг друга, юный Дьяго? Дворяне, которые устанавливают пошлины, или торговцы, которые хотят лишь одного – спокойно продавать свой товар?

– Никто никого не убивает, бабушка.

– Ладно, ты прав. – Она посмотрела в окно. Пряди волос на ее голове отливали золотом в проникающем с улицы свете факелов.

Однако в ее словах отчетливо прозвучало: «Ошибаешься, и тебе это известно».

Я с беспокойством отвернулся и пошел спасать каштаны из огня. Аликс поднялась, чтобы мне помочь.

– Хочу спросить вас о ночи своего возвращения, – вполголоса проговорил я, передвигая каштаны кочергой. – С кем из гостей граф выпивал за здравие новобрачных? Я немного отвлекся на… другое и не разглядел лиц.

– С местными идальго[42]: братьями Ортис де Сарате и Руисом, сыном Руя де Матураны. Хотя разговор казался не слишком дружеским: в последнее время они часто спорили на заседаниях городского совета.

– Покойный Руй де Матурана получил дворянский титул? – в недоумении спросил я.

– Идальго брагеты[43]: у него родились семеро законных сыновей, самый младший – вскоре после вашего отъезда. Правда, все умерли, остался только Руис.

– Благодарю вас за сведения. И за ужин, – сказал я, вытаскивая каштаны из углей.

– Я видела, как вы вошли через Северные ворота и направились к дому бабушки Лусии. Мне захотелось сделать вам приятное, хотя бы ненадолго. На похоронах графа от вас несло одиночеством, поэтому я решила приготовить что-нибудь и немного подбодрить.

Я поднял взгляд. Не знаю, что в нем преобладало: удивление или смущение.

– Не беспокойтесь из-за меня. Я исходил много пыльных дорог, но теперь наконец-то дома, в окружении своей семьи.

– И все же сердце у вас разбито. Я тоже была там, в первую брачную ночь вашего брата и Оннеки. Никогда не видела таких грустных глаз, как ваши. Глаза вдовца… Совсем как у меня, когда я потеряла Лиасара.

Я встал, чувствуя себя неловко.

– Я не вдовец, моя дорогая Аликс. И желаю своему брату и его супруге долгих лет жизни.

Я положил ей в ладони несколько жареных каштанов. Она не отдернула руки, привычные к жару кузницы. Напротив, придвинулась ближе, словно что-то заметила. На лице девушки промелькнуло озадаченное выражение.

– От вас и прежде пахло лавандой, но сегодня сильнее обычного. Вы что, извалялись в ней?

Я вспомнил лаванду возле моей пустой могилы рядом с заброшенной мельницей. И то, как откинулся на спину под тяжестью Оннеки…

– Идемте, бабушка все еще голодна, – проговорил я, пытаясь сменить тему.

– Погодите-ка, это не просто лаванда. Я бы сказала, что от вас пахнет мукой. Прогорклой мукой и… О, мой дорогой граф!

– Что?

– От вас пахнет женщиной.

Аликс покачала головой, словно я был пропащим человеком. Затем взяла еще горсть каштанов и направилась в уголок бабушки Лусии.

– Возможно, мне придется утешать вашего брата пирогом с олениной, – пробубнила она себе под нос, хотя я не уверен.

Старуха жевала кусок пирога беззубыми деснами, наблюдая за молодыми людьми на улице. Потом молча, с загадочной улыбкой открыла сундук и вынула моток красной шерсти. Достав из кармана, запрятанного в складках юбки, крохотный ножик, она отрезала от мотка три нити, связала их узлом с одного конца и начала сплетать вместе, придерживая узелок между коленей.

Мы с Аликс воздержались от расспросов.

Втроем мы доели каштаны, обсуждая недавний снегопад. Нас прервал звон колоколов на церкви Санта-Мария. Шум был призван отпугнуть гауэкос – духов ночи, которая уже простерла над нами свое покрывало. По заведенному обычаю я попросил приходского священника Видаля, худощавого и кроткого юношу, угостить неженатых парней кувшином вина.

Послышалось пение. Каждый год в канун Дня святой Агаты молодые парни становились вокруг колодца на кладбище и начинали постукивать длинными тростями по каменным надгробиям, погружая зрителей в благоговейное молчание.

Аликс не хотела подходить к окну, хотя первую серенаду пели у дома ее бабушки. Мы услышали торжественные голоса:

С Божьего согласия

И позволения алькальда

Мы поем серенаду,

Не причиняя никому вреда.

Когда стук тростей, приглушенный снежным покровом, стих, воздух наполнила гробовая тишина. Парни ждали награды.

– Не могли бы вы отнести им чорисо? – обратилась ко мне Аликс.

– Разве вы не хотите послушать серенаду? – озадаченно спросил я.

– Нет, хватит с меня мужей.

– Вы еще так молоды…

– Молода годами, но горе меня состарило. Я похоронила больше мужей, чем большинство женщин в этом городе. Уже после второго поползли слухи, а вслед за смертью третьего в Виктории на меня стали смотреть со страхом и недоверием. Ходили даже разговоры о том, чтобы объявить меня убийцей, но для многих жителей Вильи-де-Сусо кузница – единственный источник дохода. Этим тоже многие недовольны. Если я выйду замуж и овдовею в четвертый раз, как думаете, сколько времени им понадобится, чтобы меня повесить? Нет, уж лучше вы спуститесь к ним, а я посижу здесь с бабушкой.

– Не волнуйтесь, я схожу. И, пожалуй, присоединюсь к ним, – добавил я.

– Вы серьезно?

Я ухмыльнулся.

– Разве я не холостяк? Только окажите мне услугу и спуститесь со мной во двор, хорошо? Вас никто не заметит. Я дам им чорисо.

– Если лишь для этого… – неуверенно пробормотала Аликс, пожав плечами, и пошла со мной вниз.

В потемках я поискал палку, которая послужила бы мне тростью.

Стоя в тени у парадного входа, мы наблюдали за молодыми людьми, ожидающими снаружи с факелами в руках. В небе висела полная луна, и на заснеженных улицах хватало света, чтобы разглядеть лица собравшихся.

– Вон тот с выпученными глазами – Руис, верно? – прошептал я на ухо Аликс. Я не видел его с момента своего отъезда.

– Он самый. Наверняка ожидает получить сегодня награду в каком-нибудь сарае, – пробормотала Аликс, не глядя на меня.

Примерно дюжина молодых людей, посмеиваясь, обсуждали, кому дальше посвятить серенаду: Марии Бермудес или Санче де Галаретта, старшей дочери чулочника.

Я вышел на улицу и раздал им чорисо. У нескольких парней были с собой большие корзины, которые к концу вечера наполнятся хлебом, яйцами и крольчатиной.

– Я пойду с вами, – заявил я, вставая рядом с Руисом де Матураной.

– Сеньор Вела, я рад, что вы вернулись. В городе вас не хватало, – с широкой ухмылкой заметил он. Слишком широкой и слишком натянутой.

– Я знал вашего отца, он был достойным человеком.

– Да, был, – согласился Руис несколько вяло.

Подойдя к следующему дому, мы вновь собрались в круг и затянули песню, отсчитывая такт тростями и оставляя круглые отметины в снегу.

В эту ночь святой Агаты,

Память древнюю храня,

Вышли с песнями ребята

Показать себя.

Как ходили наши предки

Испокон веков,

Чтоб потомки не забыли

Песнопений слов.

Из окна второго этажа высунулись румяная девушка и ее мать. В последней я узнал Милию, прислужницу на похоронах: она расставляла свечи в часовне во время прощания с усопшими и приносила хлеб для поминок. Работы у нее всегда хватало, особенно зимой. Однако, несмотря на свою мрачную профессию, она обладала веселым нравом и, казалось, находила смешное во всем. Дочь Милии подбросила в воздух ковригу, и юноши кинулись ее ловить, расталкивая друг друга локтями и наперебой благодаря девушку.

– Мы с вашим отцом время от времени вели дела. Теперь вы ими занимаетесь? – прошептал я на ухо Руису, пока мы продолжали путь, смеясь вместе с остальными.

– Что за дела?

– Касающиеся мужественности… Не буду ходить вокруг да около: у вас есть средство из нарывника?

– Всего одна щепотка.

– Мне нужно две-три.

– Тогда лучше сходите в «Ла Роману».

– Я только что оттуда.

Я остановил Руиса посреди улицы. Другие молодые люди удалялись к Южным воротам, не замечая две отставшие тени.

– В таком случае не понимаю, чего вы от меня хотите. – Он пожал плечами и начал насвистывать незнакомую мне мелодию.

– Я хочу узнать, куда вы дели остальные две щепотки.

– Использовал для встречи с замужней дамой. Имени назвать не могу, иначе ее муж-рогоносец меня прибьет.

– Ложь. Одной щепотки достаточно, чтобы разжечь мужской пыл на два дня и две ночи. Если собираетесь и дальше лгать, осторожнее выбирайте слова, потому что дело серьезное.

– С чего вас так волнует, как я использую порошки?

– Меня волнует, не вы ли подсыпали две недостающие щепотки в кубок графа де Маэсту, в результате чего он умер от разрыва кишок.

По лицу Руиса расползлась неприятная ухмылка. Похоже, парень вечно ухмылялся.

– У вас нет доказательств.

– Я видел это собственными глазами. И если понадобится, вскрою тело снова, чтобы члены совета убедились.

– Хорошо, – наконец процедил он сквозь зубы. – Я виновен в двух грехах: похоти и жадности. Правда в том, что у меня остались две щепотки: одна с собой, другая – дома. Я просто не хотел ими делиться, на случай если сегодняшний вечер приведет к чему-то большему. Но вы – сеньор этого города, и о вашем остром уме ходят легенды. Вас не обмануть. Я поделюсь щепоткой, если щедро заплатите. Вряд ли мне понадобятся порошки, чтобы вырвать стоны у младшей дочери ножовщика.

Мы свернули к фруктовому саду шорника Перо Висиа. Руис велел подержать факел, а сам выудил из-за пазухи небольшой кожаный мешочек и протянул мне, а затем свистнул.

Я понял причину его свиста слишком поздно.

Как только я обнаружил, что мешочек пуст, чертов мальчишка поднял трость и ударил меня ею в пах.

Задохнувшись, я согнулся пополам. Тут из темноты выскочили две фигуры и с яростью начали меня избивать. Когда я упал, Руис ударил меня ногой по голове. После того как все кончилось, его сообщники исчезли, а Руис побежал к городской стене.

Я лежал, растянувшись посреди Руа-де-лас-Тендериас. Затем с трудом встал. Голова кружилась.

Снег, погасивший пламя факела, привел меня к Оружейным воротам. Я брел по следам Руиса, прижимая ладонь к груди. В другой руке я держал трость, готовый пустить ее в дело.

«Я выслежу убийцу твоего отца, Оннека». Мои мысли крутились только вокруг Оннеки, порошков и графа де Маэсту.

Издалека доносился шум веселья, но я ступал как можно тише и внимательно следил за малейшими звуками. Я знал, что Руис где-то поблизости.

Огромные ворота, за которыми пролегала дорога в деревню Али, были закрыты, и я не заметил дозорных на стене. Наверное, они присоединились к юным исполнителям серенад. Значит, помощи ждать неоткуда.

Я подошел к лестнице одной из башен, где заканчивались следы Руиса. Стоило взмахнуть тростью, как выступившая из темноты неясная фигура попыталась ударить меня в лицо. На сей раз я увернулся. Затем, взбежав по двум пролетам деревянных ступенек, неизвестный очутился на стене.

Я бросился в погоню, несмотря на боль в ребрах и звон в ушибленной голове.

– Стой, Руис!

Он побежал по дозорной галерее к следующей башне. Явившийся на крик часовой преградил Руису путь своей пикой. Оглянувшись, парень понял, что попал в ловушку.

– Ладно, сдаюсь! – крикнул он.

Но едва я подошел ближе, сын Руя оттолкнулся и прыгнул со стены, оказавшись за пределами города.

«Восемь вар[44]», – прикинул я. Руис, скорее всего, пережил падение. Однако травмы не позволили мне броситься следом. Подняв трость, как копье, я прицелился в фигуру, которая скатилась по земле и встала на ноги.

Мать-Луна вновь пришла мне на помощь. Я метнул деревянную трость в беглеца. Сильный удар в спину выбил из него дух; Руис упал.

– Откройте ворота и ступайте за мной, живо! – приказал я часовому. – Необходимо доставить Руиса де Матурану в тюрьму.

– По какому обвинению, сир? Он опять распускал руки с какой-нибудь девчонкой?

– Об этом лучше спросите в городе. Нет, я официально обвиняю его в убийстве графа Фуртадо де Маэсту.

16. Сантьяго

Унаи

Октябрь 2019 года

– Девочка умерла, – объявила Эсти, как только я взял трубку.

– Умерла? – недоверчиво переспросил я.

Прошло больше недели с тех пор, как мы ее освободили, и я как раз направлялся в больницу. Я рассчитывал на показания Ойаны, рассчитывал, что они прольют хоть какой-то свет на личность похитителя.

– Организм не выдержал. Она была слишком обезвожена, когда ее нашли. Повреждения головного мозга оказались значительными, хотя она продолжала бороться. До сегодняшнего утра. Ее убила полиорганная недостаточность. По словам врачей, дышать столько времени углекислым газом смертельно опасно. Я чувствую полнейшее бессилие, – с горечью сказала Эсти.

Я знал, что мою напарницу переполняет ярость.

– Где ты сейчас? – наконец спросил я, тоже не испытывая желания вести долгие разговоры.

Две замурованные девочки.

Больной ублюдок.

– В больнице Сантьяго, в ее палате. Зашла узнать, как она себя чувствует, а тут… такое.

– Жди меня, я скоро. – Мне не хотелось обсуждать ситуацию по телефону. – Скинь номер палаты на «Вотсапп».

Я ускорил шаг по улице Постас и наконец добрался до больницы – здания с белыми арками и шахматной плиткой на полу. В этот момент позвонила Альба.

– Унаи, она умерла. Я здесь, в больнице, – выдавила она срывающимся от напряжения голосом. Впервые Альба казалась более взволнованной, чем я.

– Знаю, знаю. Мне только что сообщили. Я внизу. В какой она палате?

– Ночью ее перевели в триста семнадцатую.

– Уже поднимаюсь.

Трудно оставаться равнодушным, когда жертва – ребенок. А с тех пор как мы с Альбой стали родителями, это был первый случай смерти детей. Никакие курсы не научат тебя встречать подобные новости. Полагаю, нужно просто ожесточить свое сердце.

Я ожидал найти в палате Эстибалис и родителей девочек, но увидел только Альбу. Она сидела на зеленом кожаном диване. Опустошенная.

На кровати лежала не девочка, а мать Альбы, Ньевес. Смертельно бледная, она уже перешла в загробный мир. Вот так просто.

– Что случилось? – выдавил я.

– Обширный инсульт. Врачи ничего не могли сделать, – медленно проговорила Альба, как будто репетируя эти слова, заучивая их, чтобы не забыть в безупречном спектакле, достойном ее матери.

– Иди сюда, мне оч… очень жаль. Уж… ужасно жаль. – В голове что-то щелкнуло, и на несколько секунд ко мне кошмарным воспоминанием вернулась афазия Брока.

Я обнял Альбу, этот крепкий ствол, который никогда не гнулся. Нам не требовались слова. Мы стали сиротами на передовой, как говаривал дедушка. Теперь мы по-настоящему остались одни, без отцов, без матерей. Одни.

Мы застыли в объятии. Но Альба была где-то далеко.

Очень, очень далеко.

Несколько жизней спустя – хотя, если верить мобильнику, прошло всего двадцать минут – Альба вернулась и начала нести какую-то бессмыслицу, которую я слушал с супружеским терпением.

– Знаешь, о чем мы с ней говорили в последний раз? Она рассказала, что изначально эта больница получила название в честь Девы Марии дель Кабельо и была создана по настоянию Марии Сармьенто, жены Фернана Переса де Айялы. Стремление защищать город было у них в крови. Так же, как у тебя. Ты бессилен против этого. Если в Витории произойдет убийство, ты не сможешь сидеть сложа руки в Лагуардии. Ты изведешься. Какое я имею право просить тебя отказаться от твоей сущности? Я не хочу, чтобы ты всю жизнь корил себя за то, какой ты есть. Знаешь, что говорила мне мама, когда я была маленькой? «Будь тем, кем можешь быть только ты. Делай то, что кроме тебя никто не сделает». Только ты можешь быть Кракеном. Никто другой не смог бы раскрыть двойное убийство в дольмене спустя двадцать лет. И «Дело о водных ритуалах». Вот кто ты есть; вот что у тебя получается лучше всего.

– Ты меня бросаешь? – прошептал я.

– Нет, во всяком случае, я этого не хочу. Однако я не могу требовать, чтобы ты поддержал мое решение.

– Я поддержу тебя, Альба. Разве может быть иначе? Ты не одна, мы вместе… Ты возьмешь Дебу с собой?

Она кивнула.

– Если ты не против, я заберу ее из детского сада, и мы уедем. У меня есть несколько дней отпуска по случаю утраты близкого. Назначу Эстибалис ответственной за расследование. У вас полно работы: три убийства, мало улик и нет явного мотива.

– Я знаю.

– Ты будешь приезжать к нам каждый день?

– Это всего пятьдесят минут на машине. Пятьдесят минут пути нас не разлучат.

17. Новый собор

Унаи

Октябрь 2019 года

К двенадцати часам похороны Ньевес подошли к концу. Не буду вдаваться в подробности. Хочу оставить при себе горе Альбы, свидетелем которого стал. Эстибалис тоже была очень расстроена: мне пришлось незаметно от Альбы помешать ей отвесить пинка заброшенной могиле, оказавшейся у нее на пути. Альба прочла стихотворение Майи Энджелу: «И все же, как пыль… я снова поднимаюсь». Затем она уехала с Дебой в Лагуардию. Я же направился в Виторию, к ступеням Нового собора, с конкретной целью: найти юного скейтбордиста.

Я насчитал их сразу девять, целую банду. В кепках, капюшонах, с пирсингом.

Ни следа Матусалема.

Мату был моим неофициальным компьютерным консультантом. Я обращался к нему только – подчеркиваю: только – в случае крайней необходимости. Например, когда Милан заходила в тупик, как в текущем расследовании.

Я питал неподдельное уважение к этому колючему, нелюдимому сквернослову. Не только из-за его не по годам развитого интеллекта, но и потому, что Мату смотрел на вещи яснее, чем большинство взрослых. Он сумел вовремя свернуть с преступной дорожки, которая в восемнадцать лет привела его в тюрьму из-за мошенничества с кредитными картами. Тасио Ортис де Сарате, осужденный двадцать лет назад за двойное убийство в дольмене, взял парня под свое крыло, благодаря чему его никто и пальцем не тронул за весь срок пребывания за решеткой. С тех пор Мату был предан ему до гроба.

А вот мне он оказывал услуги неохотно. Однако ни к кому больше я обратиться не мог: Голден Герл, другой мой контакт из хакерской среды, исчезла с радаров вместе со своими фальшивыми личностями после «Дела о водных ритуалах».

Я наблюдал за группкой ребят, сидя на скамейке в парке Флорида возле большого тиса, будившего мрачные воспоминания. И уже собирался уйти, когда заметил Мату у ступеней храма. В свои двадцать он по-прежнему выглядел как ребенок: такой же маленький, худой и безбородый, как и два года назад. Типичный персонаж из манги: огромные оленьи глаза и крашеные синие волосы под вечным белым капюшоном. Я узнал его по доске с изображением библейского патриарха Мафусаила. Парень имел художественный талант и состоял в группе уличных художников, украшавших городские стены муралами.

Будучи параноиком в силу своей профессиональной деятельности, Матусалем почувствовал мое присутствие за двадцать метров и жестом велел не подходить ближе.

Я безропотно остался на скамейке, наблюдая за голубями, и вскоре услышал за спиной юношеский голос:

– Жди в саду Секрето-дель-Агуа.

Я повиновался, как ягненок. В тот день на меня снизошла покорность: я только что похоронил тещу и был не в настроении спорить.

Я неторопливо пересек парк. Мимо проезжали велосипедисты, пенсионеры тянули тележки с покупками, собаки вели хозяев сквозь лабиринт гигантских деревьев. Словом, жизнь текла своим чередом, безразличная к той пустоте, которая образовалась в жизни самых дорогих мне людей после смерти Ньевес.

Я шагнул через металлическую калитку в сад Секрето-дель-Агуа, укромный уголок с сотнями высаженных квадратами растений.

Вскоре появился Матусалем в белой куртке с капюшоном.

– Сколько раз тебе говорить: я не хочу, чтобы меня видели в компании легавого! – прошипел он, оглядываясь через плечо.

– Знаю, Мату. Прости. Мне нужно пробить одно имя. У тебя на это уйдет пять минут, а у моей команды – целая вечность.

– Я не хочу снова тебе помогать. Каждый раз, когда ты меня впутываешь, я делаю то, чего не должен, – пробормотал он.

– Речь идет о девочках…

– Какие девочки? Те, которых похитили?

– О каких еще девочках стал бы тебе рассказывать инспектор уголовного розыска?

– Что с ними случилось? В газетах нет подробностей, только то, что Стефанию нашли мертвой, а младшая сестра умерла вчера. Я поверхностно знал Фани, моя подруга иногда тусовалась с ее компанией. В последние дни только об этом и говорят.

– Да, здесь все друг друга знают… И отвечая на твой вопрос: какой-то ублюдок замуровал их заживо. В Старом городе, на Кучи. Пока мы с тобой развлекались, попивая карахильо[45], в нескольких метрах над нашими головами две девушки звали на помощь. Никто их не услышал. Ни ты, ни я, ни соседи. И уж точно не друзья Стефании, которые, вероятно, ходили мимо парадной двери, под окнами этой самой квартиры. Сестры погибли от голода и жажды. Ойана видела, как умерла Стефания. А затем ей пришлось несколько дней находиться с трупом на шести квадратных метрах. Когда мы ее нашли, девочка была в тяжелом состоянии и ничего не могла сказать. А вот ты можешь пролить свет на это преступление.

Суровая правда подействовала: несмотря на показное мальчишеское безразличие, Матусалем пару раз тяжело сглотнул, его гладкий подбородок задрожал.

– Думаешь, я мог бы найти этого урода?

«Мог бы», в сослагательном наклонении. Подобная возможность уже посетила его мысли. Я решил закрутить гайки еще туже.

– Одним нажатием клавиш. Ты согласен использовать свои сверхспособности, чтобы помочь Ойане и Фани хотя бы посмертно?

Мату засунул руки в карманы и начал нервно пинать камешки.

– О чем речь? – наконец спросил он.

– Письмо, развязавшее этот Дантов ад, было отправлено из определенного места. Мне нужно узнать все об отправителе. Я хочу его остановить. Чтобы больше не видеть белых гробов.

– Ты опять меня во что-то впутываешь, Кракен. Я хотел держаться подальше от всего этого – так ведь не получается… Ты приходишь, подлизываешься, используешь меня, а потом исчезаешь. Дело благое, не спорю, но это ты решил стать полицейским, а не я.

– Что ты хочешь взамен?

– Похоже, ты не врубаешься. Я не набиваю себе цену, не строю из себя крутого и не торгуюсь. Я говорю тебе «нет». Я не хочу в этом участвовать.

– Как и я. Мне тоже не хочется. Однако порой людей убивают, и если мы все предпочтем держаться в стороне, то развяжем руки психопатам, которые переходят черту. А я терпеть не могу безнаказанность.

Мату встал, наступил на конец своей доски и с презрением посмотрел на меня, как на дилера, пытающегося толкнуть ему плохой товар.

– Нет, Кракен, и больше не проси. Ты живешь в чертовски мрачном мире, но это твой выбор, а не мой. Пока.

– Пока, – процедил я.

Отлично. Юный гений дает мне жизненные уроки, которые, вероятно, я сам не усвоил бы и за сто лет.

Разочарованный, я вышел из сада и поехал на трамвае в офис. Меня ждала важная встреча.

* * *

Через полчаса мы заперлись в конференц-зале вместе с Милан, Пеньей, Мугурусой из криминалистического отдела и доктором Геварой, судмедэкспертом. Эстибалис, похоже, пришла в себя после похорон Ньевес. Она взглядом предложила мне сесть, а затем приступила к делу.

– Как вам известно, заместитель комиссара Сальватьерра взяла отпуск на несколько дней и поручила мне вести два текущих расследования. Я созвала вас для того, чтобы обсудить дело Андони Ласаги и операцию «Холодное сердце», которая завершилась наихудшим образом. Начнем с Ласаги. Помощник инспектора Пенья, что у нас есть?

– Судья разрешила вести наблюдение за всеми пятью детьми Ласаги и отслеживать их мобильные телефоны, чтобы установить передвижения и звонки в дни до и после смерти отца. Никаких свидетельств их возможной причастности не найдено. Особое внимание мы уделили действиям Андони, старшего сына, который выдвинул обвинения против своей сестры Ирен. За ним не числится проблем с наркотиками или противоправных связей. Обычный мажор, живет на широкую ногу и погряз в долгах. Алиби Ирен тоже подтверждается: она действительно весь день находилась в офисе. Мы опросили пятнадцать ближайших друзей ее отца из списка и не заметили ничего подозрительного. Ласага был целиком погружен в свою работу и повседневные дела.

– Агент Мартинес, – обратился я к Милан, – вы проверили, нет ли каких-либо имущественных споров по недвижимости в Вальдеговии?

– Проверили. Ничего нет, ни на его имя, ни на имя компании. Дети Ласаги это подтверждают.

– А что насчет второй фамилии? – спросил я.

– Его дочь предоставила нам полное генеалогическое древо. Они не принадлежат ни к одному из знатных родов Алавы. Совпадений с фамилиями из романа тоже не выявлено, если вы об этом, инспектор. Однако обнаружилось кое-что интересное. Я побывала в башне доньи Очанды и поговорила с директором Музея естествознания. Женщина была очень встревожена и рассказала, что у них не только украли двести жесткокрылых, но и повредили другие витрины. В настоящее время сотрудники проводят инвентаризацию на предмет пропажи других экземпляров. Она дала мне накладную на украденную партию насекомых. Вот копия.

Милан положила на стол документ в пластиковом конверте. На нем был наклеен оранжевый стикер с большой стрелкой и надписью «См. здесь».

– «Lytta vesicatoria», – прочитала Эстибалис. – Жук-нарывник. Итак, пару недель назад кто-то похитил сырье для изготовления необычного яда, которым был отравлен Андони Ласага. Вот и зацепка. Хотя не знаю, примет ли ее судья. Тот факт, что насекомых украли в Витории, не означает, что вор является нашим убийцей. Кроме того, в ходе расследования подозреваемые не установлены. При осмотре места преступления криминалисты сверили найденные отпечатки пальцев с базой данных, однако совпадений не обнаружили. Все верно, Мугуруса?

Начальник криминалистического отдела кивнул.

– В общем, дело остается открытым. Мы не продвинулись ни на йоту.

– Возможно, у меня есть еще одна зацепка, – вмешался Пенья, неуверенно подняв палец.

– Выкладывай, – разрешила Эстибалис.

– За пару часов до презентации романа во дворце Вилья-Сусо состоялось другое мероприятие – встреча представителей местных компаний. Помощник Ласаги подтвердил, что его начальник тоже там присутствовал, однако я жду, пока организаторы пришлют мне список всех приглашенных. Самое интересное, что был еще и фуршет.

– Действительно, это совпадает по времени с тем промежутком, когда Ласага проглотил кантариду. А непереваренное содержимое его желудка вполне соответствует ингредиентам канапе: лосось, икра, белые грибы… – зачитала доктор Гевара из своего отчета.

– То есть не исключено, что кто-то подсыпал яд в одно из канапе, – подытожила Эстибалис.

– Например, в грибной соус, – кивнула Гевара. – Жертва могла проглотить его, не придав значения неприятному привкусу.

– Неужели такое возможно? – вмешалась Милан, сморщив нос. – Интересно, какова шпанская мушка на вкус?

– В специальной литературе не слишком много информации. Поскольку в прошлом этот афродизиак был весьма распространен, я откопала один фрагмент, в котором упоминается Жермена де Фуа, вторая жена Фердинанда Католика. Если верить хроникам, она была очень страстной восемнадцатилетней девушкой или же просто хотела, чтобы старый король перед смертью подарил ей наследника, несмотря на трудности с эрекцией. Жермена упоминает о «тошнотворных коричневых порошках, которые король пьет вместе со своими зельями». Отсюда можно предположить, что вкус у них был не из приятных, но вполне терпимый.

– По-прежнему остается открытым вопрос, предназначалась ли шпанская мушка Андони Ласаге или для целей отравителя сгодился бы любой из гостей, – вставил я. – На данном этапе у нас есть три убийства, совершенные необычным образом, и сходство с преступлениями, описанными в книге, слишком очевидно, чтобы игнорировать его в ходе расследования.

– Что, если убийца выбрал случайного бизнесмена – главное, чтобы тот умер в определенное время и в определенном месте?

– Хорошо, Пенья, – ободряюще сказал я. – Но с какой целью?

– Очевидно, чтобы связать убийство с романом.

– Кто мог подсыпать яд в канапе? – спросил я у всех.

– Любой сотрудник кейтеринговой компании или персонал кухни, – предположила Эстибалис.

– Один из уборщиков Вильи-Сусо или охранник, – добавила Милан.

– А как насчет переодетой монахини? – спросил Пенья.

– Зачем кому-то переодеваться монахиней? – уточнил я.

– Чтобы его не узнали. А средневековая ярмарка – отличное прикрытие, учитывая разнообразие костюмов, – ответил он.

– Давайте не будем забывать, что подсыпать яд в канапе мог любой из гостей. Нам нужен список, Пенья.

– Кстати, вы же ездили в башню Нограро, чтобы прояснить вопрос с монашеским облачением? – вмешалась Милан.

– Да, действительно, однако наряд, о котором идет речь, был частью временной экспозиции и больше не выставляется, – сказала Эстибалис. – В любом случае я планирую вернуться туда и расспросить хозяина. Предвосхищая ваши вопросы: мы с инспектором Айялой уже несколько раз беседовали с ним, поскольку письмо издателю было отправлено из башни, однако владелец отрицает этот факт, а также свою причастность к роману.

– Агент Мартинес, вы узнали, зарегистрирован ли на имя Рамиро Альвара Нограро номер мобильного телефона? – спросил я.

– Я обзвонила всех операторов, и оказалось, что он, похоже, единственный человек на планете, у которого нет мобильника.

– А как насчет фирмы ООО «Диего Вейлас»? – обратился я к Пенье.

– Здесь еще любопытней. Издатель подписал договор, не сверившись с Торговым реестром. Такой компании не существует. Чья-то шутка. Налоговый номер поддельный.

– То есть автор опубликовал роман не с намерением заработать, он просто хотел донести написанное до читателей, – резюмировал я. – Инспектор Руис де Гауна, когда в следующий раз будете говорить с владельцем башни, поинтересуйтесь, не входит ли он в число меценатов Музея естествознания.

– Конечно, спрошу, – кивнула она. – Мы продолжим разрабатывать эту линию, однако нужно сосредоточиться и на других направлениях расследования, чтобы судья видела, что мы не стоим на месте. А теперь давайте перейдем к операции «Холодное сердце».

– Я хотела кое-что добавить, – сказала Милан. – Владелец «Малатрамы» дал мне список из двадцати восьми художников, с которыми он обычно сотрудничает. Я проверила анкетные данные и в настоящее время допрашиваю всех по очереди на предмет алиби в день презентации книги. Пока ничего не нашла.

– Спасибо, агент Мартинес. Отличная работа, – похвалила Эстибалис. Милан покраснела, и мы постарались сдержать улыбки. – Доктор Гевара, давайте перейдем к результатам вскрытия сестер Найера.

– Мы не нашли следов сексуального насилия. Старшая погибла через шесть дней, ее труп не перемещали. Она умерла там, где ее нашли. У младшей на руке был порез, нанесенный ножом или другим острым предметом, не найденным на месте преступления. Вероятно, кровь, обнаруженная в доме, натекла из этой раны.

– Значит, можно утверждать, что их замуровали в конце августа, еще до публикации романа, – сказал я. – Следовательно, мы имеем дело не с подражателем, который вдохновился книгой и пошел на убийство. И не с тем, кто похитил девочек, а после случая с Ласагой решил их замуровать, чтобы все выглядело как работа серийного убийцы. Преступник знал содержание романа еще до его публикации. Таким образом, мы можем исключить рядовых читателей из числа подозреваемых.

– У меня интересные новости, – вставил Пенья. – Вчера я разговаривал с отцом Ойаны, после того как ему сообщили о смерти дочери. Он держался лучше, чем в тот день, когда их нашли замурованными. Возможно, потому, что был готов к такой развязке или просто эмоционально выжат. Так вот, он рассказал, что установил на мобильник GPS-приложение для отслеживания членов семьи, поэтому всегда знал, куда ходила старшая дочь. Однако не будем забывать, что телефон обнаружили в ее спальне. Так что либо похититель бросил его там, чтобы избежать слежки, либо девушка добровольно оставила телефон, чтобы отец не узнал, где она. В том и другом случае целью было скрыть ее местонахождение.

– И путь, каким они исчезли из квартиры, – добавил я. – Не забывайте, главная загадка заключается в том, как они выбрались из дома. Их нет на кадрах с видеокамер ближайших магазинов. К тому же этот район не просматривается ни с одной из сорока трех дорожных камер, к которым есть доступ из нашего центра наблюдения. Взгляните на снимок Средневекового квартала, сделанный со спутника. – Я вывел на проектор изображение из «Гугл Эрт». – Место, откуда были похищены девушки, находится в том же квартале, где их обнаружили. Присмотритесь, и вы увидите, что в обоих домах имеется световой люк в крыше. Я начинаю думать, что похититель вытащил девочек через крышу, чтобы не идти по улице. Мне нужно, чтобы вы нашли фирму, которая делала ремонт в этом здании, и запросили список рабочих. Узнайте, выполняют ли они высотные работы и есть ли у них люди, использующие страховочные ремни. Если да, проверьте, числятся ли за ними правонарушения или обвинения в сексуальном насилии. Тот факт, что на телах сестер нет следов насилия, не исключает вероятного сексуального мотива. Возможно, преступник намеревался их изнасиловать, но ситуация вышла из-под контроля. Возможно, они кричали или оказывали сопротивление, ведь их было двое. Возможно, он не собирался убивать, и ремонтные работы случайно натолкнули его на мысль о замуровывании. Не хочу увлекаться сходством этого дела с романом. Нужно сосредоточиться на уликах, например на полиэтиленовых мешках. Мугуруса, есть подробности?

– Могу лишь сказать, что мешки не тащили волоком, хотя девочки определенно были внутри. Мы проверяем другие мешки, найденные на стройке, но, как ни странно, эти два отличаются. Они белые, с красной полосой по нижнему краю. Других опознавательных знаков нет, и мы не знаем ни производителя, ни место, где их купили.

– Милан, Пенья, – сказала Эстибалис. – Я хочу, чтобы вы проверили всех поставщиков строительных и хозяйственных материалов. Все, что найдете, немедленно отправьте криминалистам на экспертизу. Кто-то же произвел и продал эти мешки.

* * *

Два дня спустя я получил неожиданное сообщение:

«Пришли мне всю информацию. Но это последний раз, когда я участвую в твоих делах, клянусь».

Матусалем сдался. Через несколько минут я уже отправил ему все, что он просил. Дело застопорилось, и нам было необходимо продвинуться хоть в каком-то направлении.

Двадцать четыре часа спустя он вновь связался со мной: «Я знаю, кто отправил письмо. Сегодня в 19.00 в крипте Нового собора».

Преисполненный надежды, я пришел точно в указанное время, как жених на первое свидание. Спустившись по безлюдным ступеням готического храма, оглядел отполированные скамьи в поисках своего контакта. Его еще не было.

Я в нетерпении ходил между пустым алтарем и букетами увядших цветов. От них пахло смертью. Цветы всегда производили на меня такое впечатление: уж слишком они напоминали венки на кладбищах.

Время шло. Я посмотрел на свой мобильник, который упорно молчал. Наконец он завибрировал, и я ждал услышать извинения или оправдания от Мату, хотя это было не в его стиле. Но звонила Эстибалис. За отсутствием свидетелей я рискнул совершить святотатство и ответить на звонок в храме.

– В чем дело, Эсти?

– Плохие новости, Кракен. Нашли мальчика.

– Мальчика?

– Да, в реке, в районе Гамарры, – сообщила она. – Он в бочке, которую кто-то бросил в воду. Но вот что самое странное: внутри также находились змея, собака, кошка и петух. Что, черт возьми, происходит?

– Проклятье, ты еще не прочитала книгу! Чем ты занята по вечерам? Я же тебе говорил: нужно начать с этого.

– Нет, ты только послушай себя! – крикнула она. – Я говорю, что ребенка утопили в реке, в бочке с четырьмя животными, а ты отправляешь меня читать!

– Да, Эстибалис! Да! Если б ты прочла роман, то знала бы, что мальчик стал жертвой средневековой казни в бочке.

18. Спальня графа

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

– Лихорадка не спадает, он весь горит. Рана на боку загноилась. Боюсь, жить ему недолго. Видно, таков его удел: говорят, всем графам Вела суждено умереть молодыми, – прошептал пожилой врач женщине со свечой в руке.

Я проснулся в своей постели, перебинтованный и оглушенный. Спину пронзала острая боль.

Дождавшись ухода врача, Оннека присела на кровать, которую мы часто делили в более счастливых обстоятельствах.

Огонь в очаге согревал каменные стены просторной комнаты, но в глазах Оннеки застыл лед.

– Мы были вместе на старой мельнице, и ты скрыл, что моего отца убили. – В ее словах звучали злость и обида.

– Это были всего лишь подозрения. – Я едва мог ворочать языком и боялся, что вот-вот начну бредить. – Я как раз шел в «Ла Роману» навести справки, когда случайно встретил тебя.

– Раньше мы делились всем, даже подозрениями… Особенно подозрениями.

– Раньше мы были помолвлены, и между нами ничто не стояло. Теперь ты моя невестка, и между нами всегда будет Нагорно.

Вскочив на ноги, Оннека ударила кулаком по стене.

– После смерти отца я не получила ни одной весточки от сестер! Я написала им в надежде, что они оставят свое затворничество, но они так и не явились на похороны. Я одна, Дьяго. Без сестер, без тебя. Мне даже поговорить не с кем.

Я как раз собирался с силами, чтобы ответить, когда вошел Нагорно. Трудно сказать, долго ли он подслушивал за дверью. Мой брат обладал способностью передвигаться бесшумно, словно рептилия.

– Вижу, ты полон решимости сделать меня следующим графом Велой, брат, – произнес он вместо приветствия. – Сколько еще раз ты намерен сводить счеты с жизнью?

Я закрыл глаза, не найдя сил дать достойный ответ.

– Оннека, дорогая, тебе здесь не место. Оставь нас вдвоем, – приказал он жене.

Оннека вновь поднялась на ноги. Она была выше моего брата и принадлежала к тем немногим женщинам, которые не подчинялись, когда он повышал голос.

– Напротив, я остаюсь. Твоему брату предстоит многое объяснить. Например, насчет отравления моего отца.

Подойдя ближе, Оннека в упор взглянула на меня.

Я был не в состоянии сесть в постели. Мое тело горело в лихорадке, а голова кружилась так, словно я находился на корабле.

– Я узнал признаки, едва увидел труп, и… Мне пришлось его осквернить, прости. Я разрезал тело и потер шкуру кролика о внутренности. Шкурка тут же покрылась волдырями. Твоего отца убили две щепотки нарывника. С ним безжалостно расправились.

Нагорно искоса взглянул на жену. Оннека сжала кулаки и отвернулась, пряча лицо.

– Это по-прежнему можно доказать? – спросила она, не глядя на меня.

– Я сохранил кроличью шкурку в том сундуке. Теперь она уже наполовину разложилась, но все равно сгодится. Если нужно, мы достанем твоего отца из могилы, чтобы подтвердить результаты вскрытия. Учитывая морозы последних дней, тело наверняка хорошо сохранилось.

– Надеюсь, в этом не возникнет необходимости, – пробормотала она.

– На суде понадобятся свидетели, – продолжил я, медленно ворочая языком. – Аликс де Сальседо помогала мне во время эксперимента и с готовностью все подтвердит. Нагорно, сходи в «Ла Роману». Несколько дней назад сын хозяйки продал Руису три щепотки порошка.

– Мальчик захочет говорить?

– Руис плохо обращался с ним и его тетушками, – ответил я. – Кроме того, как только горожане узнают, что порошки действуют, у него не будет отбоя от клиентов, и мальчишке это известно. Он заговорит по доброй воле.

– Ты разглядел нападавших? Сколько их было? – вмешался Нагорно. – Я видел тебя в бою, с одним ты легко справился бы.

– То был не бой. Мы пели серенады в честь Дня святой Агаты. Я ослабил бдительность, не ожидая, что негодяй набросится на меня. Хотя ты прав, он свистнул, и появились еще двое, по одному с каждой стороны. Руис ударил меня ногой по голове, и я увидел только их башмаки и палки.

– Вот ублюдок! – прошипел мой брат. – И я защищал его на заседаниях совета!

– Да, мне говорили, – ответил я, – но хотелось услышать это из твоих уст. Почему ты заступался за него? У их семьи всегда была дурная репутация в городе.

– Он идальго. Дворянин, хоть и мелкий. На одних ремесленниках и торговцах город долго не протянет. Необходимо привлекать дворян из окрестных поселений, чтобы они строили здесь дома, тратили деньги… Иначе наш город-крепость канет в небытие.

– Тебе следует мудрее выбирать союзников, Нагорно! Видишь, к чему привели твои связи? – воскликнул я, позабыв о боли. – Посмотри, что случилось с твоей женой!

– Это случилось с графом де Маэсту, который по глупости встал на сторону ремесленников, как и ты. И вот теперь напали на тебя… Ты должен действовать осмотрительнее.

– Я не намерен с оглядкой ходить по улицам, которые помогал мостить. Лучше поговорим о суде. Что скажешь, дорогая невестка?

Сидя за прялками в гостиной Оннеки, дочери семейств Мендоса и Ирунья открыто обсуждали то, что мужчины не осмеливались произносить вслух. Женщины поливали водой тлеющие угли гнева, пока те не вспыхнули.

– Торговцы требуют вернуть испытание кипятком или раскаленным железом[46]. Они хотят, чтобы Господь решил участь Руиса. Обстановка крайне напряженная. До твоего возвращения мой отец был их главным защитником в совете.

– Они просят о невозможном, – сказал я. – Король Санчо объявил Божий суд вне закона еще одиннадцать лет назад.

– Значит, убийцы моего отца и твоего верного друга избегнут правосудия? – воскликнула Оннека.

– Правосудие восторжествует, даю тебе слово, невестка. Однако необходимо следовать букве закона, поскольку на суде, помимо королевского наместника, будет присутствовать коронер из Туделы. Мы не можем пойти на риск и пренебречь волей монарха, иначе ему незамедлительно доложат.

– Мой брат прав, дорогая супруга.

– И что же, приговор сведется к простому возмещению ущерба? К уплате штрафа за убийство? – взволнованно спросила Оннека. – Жизнь моего отца стоила больше пятисот сольдо.

– Дело в другом, – вмешался Нагорно. – Согласно фуэро Виктории, всякий, кто обнажит меч внутри города с намерением ранить согражданина, лишается правой руки.

– Насколько я помню, меча никто не обнажал, – сказал я.

– Судя по кровавому пятну на твоем плаще, позволю себе не согласиться.

Я не заметил, что у меня кровоточит бок. Белый плащ из медвежьей шкуры, которую Гуннар привез из Фризии[47], пропитался красным. Приподняв его, Нагорно открыл мое израненное обнаженное тело, обмотанное кровавыми повязками.

– Оннека, помоги мне его поднять. Я хочу осмотреть рану на спине.

Мы с Оннекой тревожно переглянулись.

– Здесь нет ничего, что ты еще не видела, дорогая супруга. Сейчас не время играть роль благочестивой дамы. Помоги мне поднять твоего зятя, и давай заглянем под повязку.

Стоило приподняться, как у меня перед глазами все поплыло, и я всей тяжестью навалился на Оннеку. Впрочем, это не помешало мне учуять аппетитный запах тушеного мяса. Появившаяся в дверном проеме Аликс де Сальседо с пирогом в руках поспешила на помощь моему брату и его жене, чтобы я не свалился на пол в чем мать родила.

– Что вы делаете? Я думала, граф при смерти! Кому пришло в голову его поднять? – в недоумении спросила Аликс.

– Вы двое, подержите его под мышки, – не меняясь в лице, приказал Нагорно, – а я пока сниму повязки.

– Кто-нибудь, прикройте его срам! – возмутилась Аликс. – Я слышала, сюда скоро прибудет священник из Санта-Марии для соборования. Если он застанет нас троих с обнаженным графом, то отправит прямиком под суд за распутство.

– Тем больше оснований спешить. И, судя по трем вершинам на вашей токе, мужскую наготу вам видеть не впервой, – возразил мой брат.

Я слишком страдал от боли в голове и боку, чтобы чувствовать смущение перед женщинами, поддерживающими меня с двух сторон: Оннекой справа и Аликс слева.

Нагорно начал снимать повязки, кое-где прилипшие к коже спины. Смочив чистый кусок ткани в умывальнике, он аккуратно протер опухшую плоть.

– Вы говорили, что видите цвета людей, – шепнул я Аликс. – Какой у меня сейчас оттенок?

Сам я, вследствие стараний брата, видел перед глазами звезды.

– Вы все еще синий, только на этот раз мертвенно-синий. Жизнь вас покидает. Съешьте немного пирога из кабана с лавандой, он придаст вам сил, – прошептала Аликс, пока Оннека делала вид, что не слушает.

– У меня нет сил даже на то, чтобы есть.

– Я убила кабана и испекла для вас пирог по настоянию бабушки Лусии. Она сказала, что сама скормит его вам, если откажетесь.

– Вы убили кабана?

– Мой третий муж, кузнец, делал капканы. Их осталось столько, что хватит уничтожить целую армию.

– Ну, если бабушка Лусия настаивает, чтобы я жил, тогда придется себя заставить, – сказал я, выдавив улыбку.

– Вот и доказательство, – хриплым голосом заявил Нагорно. – Длинная прямая рана, непохожая на след от кинжала. Порез нанесен мечом.

– Вооруженные исполнители серенад? У кого достанет безрассудства нарушить запрет обнажать мечи в стенах города? – с тревогой во взгляде спросила Аликс. Пытаясь удержать меня в сидячем положении, она закинула мою руку себе на плечо, ее голова прижималась к моей груди. – Что, если эти двое с самого начала планировали напасть на вас?

19. Садорра

Унаи

Октябрь 2019 года

Когда я добрался до моста в районе Гамарры, территория была оцеплена, и криминалисты приступили к осмотру места происшествия. Не знаю, кто позвонил в СМИ, но две женщины-репортера уже освещали перед камерами событие, о котором я пока не имел ясного представления. Мальчик. Какая-то бессмыслица…

Когда Пенья поздоровался со мной, рука у него тряслась так, словно отбивала барабанную дробь. Очевидно, детские смерти действовали на нервы и ему. Мальчик в бочке, брошенной в реку… Непохоже на случайное убийство. Если здесь не было никакого умысла, тогда не знаю, куда смотрит Бог. Впрочем, в эти осенние дни Бог, похоже, был слишком занят, устилая опавшими листьями дорогу к безумию.

Я подошел к каменному мосту, сложенному из огромных цементных блоков, которые тянулись через реку подобно башенкам на водной стене. Садорра текла довольно быстро, в ее зеленых водах отражались плакучие ивы, росшие вдоль берега. Их протянутые в безнадежной мольбе ветви-руки доходили мне до талии и частично закрывали обзор.

Двое полицейских-водолазов суетились вокруг деревянной бочки. Они вытащили мальчика, а рядом, на специально разложенном куске пленки, лежали трупы мертвых животных с намокшими шкурами.

– Никогда не видел ничего подобного, босс, – прошептал Пенья. – Парня утопили. Когда его достали из бочки, он был уже мертв. Его запечатали там вместе с собакой…

– Кошкой, петухом и змеей, – закончил я.

– Откуда ты знаешь?

– Прочти, наконец, чертову книгу! Это казнь в бочке, которую власти королевства Наварра применяли в двенадцатом веке.

– Какой псих станет убивать подобным образом в наши дни?

– Не задавай мне вопросов, на которые, как тебе известно, у меня нет ответов, – нехотя пробормотал я. – Личность ребенка установили?

– Спроси Мугурусу. Территория большая, они еще не закончили. С минуты на минуту прибудут судья с секретарем, чтобы забрать тело. Парня вытащили из бочки, на случай если он жив, но… Кто-то сообщил, что в реке тонет бочка и слышен лай. Никаких криков. Видимо, собака продержалась дольше остальных.

Я подошел к распростертому на земле мокрому телу в белой куртке с капюшоном и опустился на колено, стараясь не привлекать внимания коллег, которые нумеровали и фотографировали десятки следов вокруг.

«Здесь кончается твоя охота и начинается моя».

Я поднял голову. Мне становилось плохо от вида мертвых детей. Лицо мальчика покрывали царапины, а волосы… Его волосы были выкрашены в синий цвет.

Это было хуже, чем удар в живот.

Передо мной лежал не просто случайный мальчик, а Матусалем.

Убийца отправил на тот свет Матусалема.

* * *

Его похоронили на кладбище Сальвадора, среди пшеничных полей и комьев вспаханной земли. Четверо друзей-скейтеров несли гроб, передвигаясь на своих досках, словно плывя через океан могил. Группа уличных художников нарисовала на крышке гроба огромного библейского патриарха среди кипарисов. Полагаю, на хакерских форумах ему тоже отдали дань уважения.

Кучка девушек утешала круглолицую девочку с синими волосами, которая обхватила себя руками за талию, словно пытаясь согреться. Я сразу понял: это подруга Матусалема.

И впервые мне на ум пришли слова, которыми он всегда встречал мои просьбы о помощи в очередном деле. Прежде я не думал о Мату как о человеке с семьей, девушкой, друзьями. Для меня он был редким и ценным инструментом, с которым нужно обращаться при помощи перчаток, пинцета и ювелирной точности.

Никогда не забуду, как эта девушка смотрела на гроб Матусалема. Словно не веря в происходящее.

Я хотел чувствовать то же самое.

Если б я снова мог так смотреть на смерть, это означало бы, что я не привык терять близких. Скольких уже не было рядом: моих родителей, бабушки, Паулы и двух моих нерожденных детей, Мартины, Хоты, Ньевес…

Я вздохнул и подошел к девушке после того, как остальные ушли.

– Мои соболезнования. Ты его подруга, да?

– А ты Кракен, – выпалила она.

Мне показалось, я увидел упрек в ее опухших глазах, хотя, возможно, это было лишь отражение моих собственных угрызений совести.

В любом случае ее ответ меня удивил. Я всегда считал, что Матусалем держит наши отношения в тайне. Хотя, когда тебе двадцать, ты, вероятно, делишься со своей половинкой всем, чем можно и нельзя. Однако чувствовал я себя паршиво.

Я попрощался с ней легким наклоном головы и отошел. Находиться рядом с эпицентром горя было невыносимо.

Неужели Матусалем погиб из-за меня, из-за моего поручения? Или он стал еще одной жертвой садиста, ищущего параллели с «Повелителями времени», и фамилия Матурана обрекла его на смерть?

Эсти, Милан и Пенья бросались в глаза, как лисы в курятнике: сидя в машине на стоянке, они фотографировали всех, кто входил и выходил с кладбища. Я был совершенно дезориентирован. Бросив попытки наблюдения за окружающими, я просто хотел, чтобы этот день поскорее закончился.

– Что происходит, Кракен? – обратился ко мне Лучо, когда гроб Матусалема занял свое место в ряду ниш. – Не хочешь ничем поделиться?

– Не сейчас, Лучо, – прошептал я.

Он будто не слышал.

– Знаю, знаю. После двойного убийства в дольмене судья требует соблюдать тайну следствия. Вы не говорите нам ни слова, но люди хотят знать, в чем дело и стоит ли беспокоиться. Смерть этого парнишки вызвала у многих тревогу…

– Кто вам сообщил? – спросил я.

– Не имеет значения. Какие-то местные из Гамарры гуляли поблизости, когда приехали «скорая» и машины криминалистов и территорию оцепили. Любой, у кого есть мобильный телефон, может сделать фото, поделиться им в соцсети, и информация попадет к нам. В наши дни каждый является потенциальным источником.

Ничего определенного, вполне в стиле Лучо. Большего от него не добьешься, да мне и не хотелось. Я повернулся с намерением отойти от могилы.

– С нашей стороны ничего не могу сообщить. Ведется расследование. Ты все узнаешь из пресс-релиза.

Взглядом, который бросил на меня Лучо, можно было отравить пару водохранилищ. Я ушел, оставив приятеля позади. Мне осточертели кладбища.

И тут я увидел его.

Он сидел чуть в стороне, на надгробии, и, похоже, ждал меня.

Тасио Ортис де Сарате.

Человек, приговоренный к двадцати годам заключения за двойное убийство в дольмене, который клялся в своей невиновности до тех пор, пока я не решил его выслушать. И который после освобождения сбежал в Штаты.

Прячась за дорогими солнцезащитными очками и приталенным костюмом, он жестом пригласил меня подойти ближе. Я инстинктивно сжал рукоятку пистолета, скрытого под курткой. У меня было такое чувство, словно я иду прямо к разъяренным животным из бочки Мату.

– Я думал, ты в Лос-Анджелесе, – сказал я, садясь рядом с ним на старую могильную плиту.

Гранит был ледяным, но я не хотел делить территорию. Мы даже не смотрели друг на друга, устремив взгляд на разношерстную свиту Матусалема.

– Я приехал ради Самуэля Матураны, – ответил он хриплым голосом. Почти таким же, какой я впервые услышал в тюрьме несколько жизней назад.

– Ты так быстро прилетел из-за океана? Должно быть, сорвался в ту же минуту. Или уже был здесь?

Тасио улыбнулся. Возможно, ожидал, что я поведу себя именно так.

– Ты меня допрашиваешь?

– Еще нет. Просто впечатлен тем, что ты успел на похороны.

– Я сделал это ради Матураны, – повторил он, и на этот раз его лицо исказилось от гнева.

– Ты можешь мне чем-нибудь помочь? Ты знал его лучше.

– Мы поддерживали связь. Парнишка больше не попадал в неприятности. Он исправился, наконец-то стал ценить жизнь вдали от тюрьмы. Думаю, он повзрослел. Я пытался быть для него кем-то вроде отца, давал понять, что он может обратиться ко мне за деньгами или моральной поддержкой… Очевидно, не сработало. Что случилось, Кракен?

– Если б я знал, то не был бы по уши в дерьме.

– Это имеет какое-то отношение к твоей работе? Ты его во что-то впутал? Обратился к нему за помощью?

Не ответив, я в отчаянии отвел глаза. Тасио понял все без слов.

– Будь ты проклят, Кракен! Если мальчик умер по твоей вине…

– Что тогда? Что ты со мной сделаешь? По-твоему, я хотел его смерти? – не выдержал я. – Ты сам разрушаешь все, к чему прикасаешься, и не тебе меня учить!

Я огляделся. Разговор на повышенных тонах на кладбище привлекал внимание. К счастью, вокруг были только надгробия. Люди уже расходились.

– Слушай, я вижу, у нас есть нерешенные проблемы. Ты до сих пор злишься на меня из-за Дебы, – пробормотал Тасио.

– Держись от нее подальше, – прошипел я.

– Или что?

– Ничего. Я не настолько глуп, чтобы тебе угрожать. Просто если ты действительно ее любишь или думаешь, что мог бы полюбить, оставь ее в покое и не разрушай нашу жизнь. Мне все это осточертело, Тасио. Разбираться с подонками, ходить на похороны… Мне надоело, что люди ждут от меня чудес. Не знаю, сколько раз можно изменить свою жизнь; вряд ли бесконечно.

– Понимаю, сейчас не лучшее время, Унаи, но не забывай: до сих пор я не лез в вашу жизнь. После событий, связанных с делом о водных ритуалах, я решил оставить вас в покое. Решил, что вы оба и так достаточно натерпелись.

– Да, мы заметили твое отсутствие.

«И спасибо тебе за это».

Я задавался вопросом, почему Тасио больше не настаивал на проведении ДНК-теста, чтобы выяснить правду о зачатии Дебы. Прошло два долгих года, а он не предпринял никаких действий. Его адвокат время от времени писал нам насчет будущего сериала по делу о двойном убийстве в дольмене, но я предоставил заниматься этим своему брату Герману. Я даже слышать не хотел о Тасио. Я мечтал, чтобы он исчез из нашей жизни. И вот он снова здесь, в Витории…

– Можно мне увидеть ее хотя бы одним глазком?

Не знаю, просил ли он разрешения или зондировал почву.

– Для чего, Тасио? Чтобы она к тебе привязалась? Ей лучше ничего не знать ни о тебе, ни об Игнасио. Хватит с нас проблем.

– У меня нет судебного запрета к ней приближаться, ты не сможешь меня остановить, – огрызнулся он.

– Ее мать только что умерла.

– Чья?

– Мать Альбы. Совсем недавно, несколько дней назад. Мы с Дебой – единственная семья, которая у нее осталась. Да еще моя родня: брат, дедушка… Не разрушай это, Тасио. Нас и так достаточно потрепало; мы нужны друг другу, чтобы не сломаться окончательно.

– По крайней мере, у тебя есть семья. А у меня после двадцати лет тюрьмы здесь никого нет. Кроме брата-близнеца. Друзья, близкие и дальние родственники, мертвые и живые – все растворились в воздухе. Они не хотят меня знать. Некоторые не отвечают на звонки, другие соглашаются выпить кофе, но чувствуют себя неуютно и только ищут предлог, чтобы уйти. А женщины… Женщины меня боятся, избегают. По крайней мере, в Лос-Анджелесе я никто. Человек, работающий в киноиндустрии, экзотический европейский сценарист. Витория для меня потеряна, Кракен. Я просто хочу сохранить хотя бы частичку чего-то светлого.

– Мне жаль, что ты пострадал от несправедливости, Тасио. Не забывай, это я поймал виновника и сам заплатил очень высокую цену. Однако Деба родилась не для того, чтобы взрослые решали за ее счет свои проблемы. Она не должна расти дочерью серийного убийцы. Так что держись подальше. Почему бы тебе не наладить свою жизнь, завести собственных детей? Зачем тебе Деба? Я правда этого не понимаю.

– Разумеется, не понимаешь. Куда тебе. Я никогда не смогу сблизиться с женщиной… По крайней мере, в том смысле, в котором ты думаешь.

– Не здесь точно. Зато в Лос-Анджелесе, как ты сам сказал, о тебе ничего не знают.

– Ты все еще не понял. Я не могу быть с женщиной. Тюрьма лишила меня и этого. – Тасио склонил голову. Последние слова он пробормотал очень тихо, будто опасаясь, что кто-то услышит.

– Что ты имеешь в виду? Ты полностью оправдан и вновь стал самим собой.

– Меня кастрировали. – Тасио снял темные очки. Глаза у него были воспаленные. Он пнул сухие листья.

– Что?

– В мой первый год в тюрьме. Несколько заключенных меня кастрировали. Для них я был монстром, который убил восьмерых детей. Люди кипели от ненависти. Никто не встал на мою защиту, все отвернулись. Да, меня вылечили, чтобы я не умер и не разразился скандал. Однако всем было плевать. Это меня изменило. Я стал другим человеком. Настоящим монстром. Долгое время боялся самого себя. Ничего не видел вокруг и только надеялся когда-нибудь выйти. Вот почему я взял под свое крыло Матусалема: не хотел, чтобы его раздавили так же, как меня. Он был слишком молод и сел ненадолго. Я знал: если его погубят, то, выйдя на свободу, он причинит много вреда. Он был как пластилин. Я пытался переделать его по-своему, чтобы ему ничего не угрожало ни в тюрьме, ни за ее стенами. Но в конце концов не смог защитить. Понимаешь, почему Деба так для меня важна?

Я встал. Ну и кто теперь главный неудачник?

– Прежде чем сделать следующий шаг, подумай, скольким людям ты испортишь жизнь, если не откажешься от своих намерений. Надеюсь никогда больше тебя не увидеть, Тасио Ортис де Сарате. До тех пор, пока я жив.

20. К,+1

Унаи

Октябрь 2019 года

Через несколько часов после похорон Матусалема я заставил себя пойти к доктору Геваре. Мне хотелось увидеть отчет о вскрытии. Фотографии трупа, стерильные данные о весе органов, сухие выводы о причине смерти.

Я был в долгу перед парнем.

За оказанные мне услуги, за то, что он не остался в стороне, за все те поиски, в которые он пускался каждый раз, когда я навязывал ему свои дела. Хорошенький же наставник из меня получился… Ничем не лучше Тасио. Нам не удалось его защитить. Возможно, я просто использовал Мату, находясь под впечатлением от его интеллекта.

Вина легла на мои плечи непосильным грузом.

– Инспектор. – Голос доктора Гевары вернул меня в мир живых. – Думаю, вы пришли как раз вовремя. Хочу кое-что вам показать. Когда убитого доставали из бочки, на это не обратили внимания, потому что он был полностью одет.

Я сел напротив нее и посмотрел на протокол вскрытия как на токсичный предмет. Затем открыл его и проглядел фотографии вещественных доказательств, собранных на месте преступления.

– Необходимо изучить все найденное на берегу реки. Пострадавший наверняка защищался, оставил какой-то намек на то, что там произошло, – сказал я.

Доктор взяла снимок левой руки посиневшего тела, которое прежде было Матусалемом.

– Именно это я и хотела вам показать. Убитый нацарапал кое-что на руке, когда его заперли в бочке с животными.

Я в ужасе уставился на изображение и разобрал несколько едва различимых неровных символов.

– Как думаете, что там написано? – спросила судмедэксперт.

– Похоже на «К+1», – предположил я. – «К плюс один»?

– Мне кажется, тут есть еще один знак. Либо он пытался написать что-то и не закончил, либо это просто случайная царапина, такая же, как на лице, шее и руках.

– Нет, запятая, – сказал я. – Думаю, здесь написано «К,+1». Вопрос в том, сам он это сделал или кто-то другой?

– Я уверена, что сам, и вы ни за что не угадаете, каким образом. Взгляните на фотографии животных, которых автор этого зверства засунул в бочку.

– Это средневековое наказание, описанное в романе, – уточнил я.

– Жестокая и ужасная смерть: если запечатать животных в бочке и бросить в воду, они в панике набрасываются на запертого с ними человека и начинают его рвать, кусать и жалить – если б змея была жива.

– Однако не в нашем случае, так? Осенью они впадают в спячку.

– Это чучело змеи. Просто реквизит. Но боюсь, другие животные были живы, когда их заперли с жертвой. Посмотрите на правую руку – она исцарапана гораздо сильнее, чем левая. Мальчик схватил петуха и написал эти знаки шпорой, используя шип в качестве тату-иглы. Было непросто. Птица явно защищалась: видите крохотные ранки от клюва и когтей? Кот и собака царапали и кусали потерпевшего за ноги, лишь частично защищенные одеждой. Животные изо всех сил пытались спастись, я нашла множество заноз в кошачьих лапах.

– Вы пришлете мне токсикологический отчет? Нужно выяснить, есть ли в организме следы наркотиков.

– Разумеется. Хотя если погибший действовал так, как мы предполагаем, он полностью владел собой и не был дезориентирован.

«Вы не знаете, на что способен этот парень», – подумал я.

Матусалем оставил мне сообщение.

Не кому-нибудь, а мне.

Я был в этом уверен. Он знал, что живым ему не выбраться, знал, что я буду присутствовать при вскрытии.

«К» – это Кракен. Однако что он имел в виду под «плюс один»?

Что нашел Матусалем в башне Рамиро Альвара Нограро?

И тогда меня осенило. Это предупреждение.

То, о чем я сам подспудно думал с тех пор, как во второй раз посетил родовое гнездо Нограро: «Кракен, больше одного».

Вот о чем говорилось в послании. Матусалем пришел к тому же выводу, что и я: возможно, за Альваром стоял не один человек, а несколько.

21. Площадь правосудия

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Руис прибыл на Площадь правосудия верхом на хромом осле, прямиком из тюремной камеры, расположенной возле крепости Сан-Висенте. Согласно королевскому указу, судебные тяжбы между соседями рассматривались у городских ворот, поэтому горожане собрались у Южной башни рядом со старым кладбищем церкви Сан-Мигель.

По одну сторону толпились семьи ремесленников: веревочники, лудильщики, сапожники, бакалейщики и мельники. С другой стороны, у лестницы, с тревогой наблюдали за обвиняемым мелкие дворяне и аристократы из соседних деревень: Ортис де Сарате, Мендоса, Исунса и несколько других, включая Авенданьо-отца и сына.

Некоторые приехали верхом. Оннека восседала на золотистой кобыле Ольбии, не обращая внимания на восхищенные взгляды, которыми горожане одаривали животное и хозяйку.

Толстые ветви старого дуба у подножия крепости Сан-Висенте с легкостью выдерживали вес преступников, и участь Руиса была почти предрешена: быстрая казнь в тот же день.

Не замечая царящую вокруг суматоху, парочка коз встала передними ногами на дерево, чтобы добраться до обледеневших побегов.

– Лоренсо, убери животных! – приказал алькальд. – Сегодня не пастбищный день.

Алькальд Перес де Оньяте, мужчина с большим животом, не любил, когда в такие моменты взгляды всех жителей обращались на него.

Смущенный насмешками толпы пастух, которому не исполнилось еще десяти, свистнул, и козы, звеня колокольчиками, отошли от дерева.

Пристав Мендьета, рыжеволосый здоровяк с косматой бородой, потянул хилого осла за поводья, подводя сидящего на нем пленника к городским властям. Руки у Руиса были связаны за спиной. Кое-что в его лице меня встревожило, и я подошел ближе.

Хотя врач наложил мне свежую повязку, а рана больше не кровоточила, я еще не полностью оправился. И все же было необходимо присутствовать на суде.

Я видел, что у сына Руя дела обстоят не лучше: изо рта у него текла кровь. Опасаясь худшего, я приоткрыл его губы.

– Боже правый, ему отрезали язык! Кто нес караул в тюрьме?

Королевский наместник Петро Ремирес, мужчина с пышными усами, подошел к нам.

– Когда это случилось и почему мне не доложили? – сердито спросил он у конвоиров, сопровождавших пленника. Те лишь опустили головы. – Бермудо, – обратился Ремирес к более худощавому из двоих, схватив мужчину за подбородок и вынуждая того поднять глаза.

– Это произошло в ту ночь, когда заключенного привезли в тюрьму. Мы заперли его в камере, а сами отправились гулять с остальными, ведь был канун святой Агаты. А на следующее утро обнаружили, что кто-то отрезал ему язык.

– Каким образом, если его заперли? – спросил алькальд.

– Это несложно, в двери камеры есть решетка, – ответил другой охранник. – Должно быть, Руиса подозвали и, когда он подошел достаточно близко, схватили и сделали свое дело. Откуда нам было знать? Раньше здесь ничего подобного не происходило.

– А теперь произошло! – крикнул Ремирес. – Пока вы ужинали яйцами с чорисо и упивались вином, кто-то отрезал этому бедолаге язык.

– Может, он и бедолага, но не безгрешный, – возразил первый охранник. – Спросите, какие части он любит отрезать кошкам, жеребятам и кроликам. Всем известно о его пристрастии к ножам.

– Тем больше оснований полагать, что не он отравил графа де Маэсту, – заявил один из представителей семейства Исунса.

– Пусть граф Вела изложит обвинение, – вмешался алькальд. – Он созвал суд, и ему полагается вынести приговор.

Я вспомнил, что еще не вернул себе графский титул. Подписание бумаг пришлось отложить, как и возвращение дома, наследства и других мирских благ, коими в настоящее время наслаждался мой дорогой брат Нагорно. Моя рана с каждым днем пахла хуже; волнения, связанные с этим судебным процессом, тоже давали о себе знать. Если так пойдет и дальше, возвращать титул уже не понадобится.

Собрав силы, я шагнул вперед, пытаясь скрыть дрожь в ногах. Приказал себе: «Не выказывай слабость».

Я по-прежнему не знал имени нападавшего либо того, кто ему заплатил, но не сомневался: этот человек сейчас внимательно за мной наблюдает. Нападение произошло ночью, после того как объявили комендантский час и заперли ворота, – значит, негодяи были из местных жителей.

– Я вызову свидетеля, который подтвердит, что пять ночей назад сын Руя купил три щепотки нарывника – подозрительно большое количество. Как подтвердит мой свидетель, одной щепотки хватает на два дня и две ночи, и все, кто пользуется такими порошками, делают это с осторожностью, так как чрезмерное употребление превращает их в яд и может привести к мучительной смерти. Однако в канун Дня святой Агаты, через две ночи после покупки, обвиняемый признался, что у него осталась только одна щепотка, хотя он ни с кем не делился. Если он использовал одну сам, у него все равно оставалось бы две. Поэтому я спрашиваю: где недостающие щепотки? Боюсь, они попали в желудок покойного графа де Маэсту. Вот доказательство отравления, – заявил я, демонстрируя почерневшую и покрытую волдырями шкурку кролика. О том, что этот способ мне открыл врач-еврей из Памплоны, я умолчал, дабы не давать своим противникам оружия. – Вообразите, дорогие соседи, что сделал порошок с внутренностями доброго графа, и представьте себе агонию его последних часов.

– Что скажет обвиняемый в свою защиту? – спросил алькальд.

Руис издал нечленораздельное мычание и замахал руками. Горожане восприняли это с неодобрением и стали его освистывать: не один год они выслушивали жалобы дочерей и боролись с набегами Руиса на свои фермы.

– Поскольку обвиняемый не способен себя защитить, возьмется ли кто-нибудь говорить за него?

– Давайте начистоту, – сказал Мендоса, выезжая вперед на лошади. – Почти все согласны с тем, что виновник – он. Я предлагаю взыскать с него штраф за убийство, а тюремный сбор отменить ввиду того, что с ним сделали в камере.

– И всё? – раздался взволнованный голос в рядах ремесленников. – Те, у кого есть деньги, могут убивать нас направо и налево? Сначала они лишили жизни нашего защитника, а теперь чуть не убили графа Велу…

Я попытался выйти вперед с намерением призвать к спокойствию, однако стоило сделать шаг, как дерево правосудия накренилось в мою сторону (или, по крайней мере, мне так показалось), и мир внезапно окутала тьма. Я рухнул на землю посреди площади.

* * *

Первое, что я увидел, придя в себя, была трехвершинная тока. Аликс де Сальседо сидела у постели, прижимая мне ко лбу холодный компресс.

– Что произошло?

– Рана у вас на спине вновь открылась во время суда. Вы потеряли много крови и поэтому упали в обморок. Вот, съешьте свиные почки. Бабушка Лусия говорит, что они восполняют кровь. Это она отправила меня присмотреть за вами.

Я слегка приподнялся, и Аликс передала мне нож, чтобы разрезать почки. От соуса пахло розмарином и красным вином. Покончив с трапезой, я подчистил миску хлебным мякишем, который протянула Аликс, и почувствовал прилив тепла и сил.

Аликс молча наблюдала за мной, поджав губы, и поглядывала в окно, как будто спешила уйти.

– Вы могли бы вызвать меня в качестве свидетеля, но предпочли этого не делать, – наконец сказала она.

– Обстановка слишком накалилась. Я не хотел подвергать вас риску.

– Я бы справилась. Вас чуть не убили… Впрочем, вы сильнее, чем я думала. Половина жителей Вильи-де-Сусо молилась за вашу душу, а другая половина держала пари, что еще один граф Вела умрет раньше срока.

– А вы?

По-прежнему избегая моего взгляда, Аликс беспокойно посмотрела на угли в камине.

– И то, и другое. А что до Руиса… Алькальд последовал вашему совету. Преступник будет казнен сегодня. Однако в Новой Виктории много недовольных. Вы правда считаете, что он заслуживает такой позорной смерти?

– Матурану так или иначе ждала виселица. Быстрая казнь станет поучительным примером для его сторонников.

– Сир…

– Просто Дьяго. На днях вы назвали меня Дьяго и видели в чем мать родила. Оставим формальности.

– Хорошо, Дьяго. Руиса не повесят. Его приговорили к казни в бочке. Вы сами рекомендовали ее в письме, со словами, что это самое подходящее наказание. И алькальд вас послушал.

– В каком письме, Аликс?

– Совет получил письмо, подписанное графом доном Велой. По крайней мере, так говорят.

Я едва не сказал, что не писал такого письма, но прикусил язык.

– Наказание уже приведено в исполнение?

– Те, кто хотел присутствовать, давно направились к реке.

– А вы? Не захотели?

– Дело в другом… Я просто подумала, что город полупустой, ворота открыты, а вы такой слабый и… – Она вытащила кинжал из складок платья.

– Вы остались, чтобы меня защитить… Я думал, вас отправила бабушка Лусия?

– Она и послала меня – откормить вас пирогами и сочнями. Но я не рассказала ей о вашем недавнем обмороке. Не хотела ее тревожить.

Я покачал головой.

– Она уже наверняка слышала об этом от сотни людей. – С трудом встал с кровати. – С вашей помощью или без, я намерен присутствовать на казни.

– Вы уверены?

Я слабо кивнул.

– Дело ваше, а с меня хватит жестокостей, – пробормотала Аликс. – Надеюсь, вы хорошо будете спать ночью.

С этими словами она исчезла за дверью, словно убегала от самого дьявола в моем лице. Ей было не по себе, и все же… она осталась, чтобы меня защитить. Я знал, что по городу вскоре поползут сплетни, если визиты Аликс де Сальседо продолжатся. После казни я поговорю с ней и с бабушкой Лусией, чтобы Аликс больше не приходила. С каждым днем у меня появлялось все больше и больше врагов. Я не годился на роль подходящего компаньона для молодой вдовы.

* * *

Через полчаса я достиг реки. В последние дни наступила оттепель, и снег растаял, но вода все равно была ледяной.

Я шел по следам, оставленным в грязи ногами, копытами и колесами. Судя по всему, никто не хотел пропустить зрелище. Казнь в бочке действительно была редким событием. Ходили слухи, что к ней прибегали влиятельные мужья, обвинявшие своих жен в неверности, однако никому из присутствующих не доводилось видеть ничего подобного.

Дойдя до того места, где течение реки замедлялось, я заметил пристава Мендьету, который изо всех сил пытался затолкать бездомную собаку в винную бочку.

С берега за ним внимательно наблюдала половина жителей города: кузнецы, сапожники, торговцы рыбой и даже две бакалейщицы с грудными младенцами. Более полусотни человек со смехом и шутками подбадривали Мендьету. На другом берегу Садорры, являя с ними резкий контраст, с серьезными лицами стояли аристократы и мелкие дворяне на лошадях. Они также не хотели пропустить казнь.

Мендьета открыл мешок с шипящим котом, не без труда засунул зверя в бочку и накрыл крышкой. Затем извлек из двух других мешков петуха и маленькую, свернувшуюся в клубок гадюку. Наверняка они заплатили одному из мальчишек, чтобы тот достал полусонную змею из-под какого-нибудь камня на холмах.

– Ты здесь, чтобы это остановить, – сказал Нагорно, подъезжая ко мне на своем коне Алтае.

Я даже не глянул в его сторону, слишком взволнованный происходящим. Когда пристав бросил закрытую бочку в реку, отчаянные крики Руиса заставили утихнуть не одного насмешника, а гомон и аплодисменты вскоре сменились неловким, а затем и мучительным молчанием.

– Это ты отправил письмо, – прошептал я.

– Я по-прежнему ношу титул графа Вела, – вполголоса ответил он. – Не вздумай оспаривать решение алькальда, ты подорвешь его авторитет. Переса де Оньяте избрали те самые жители Вильи-де-Сусо, которыми ты так дорожишь. Если пойдешь против них, то окажешься в одиночестве. У тебя и так достаточно врагов среди тех, кто на дальнем берегу. Они не забудут унижения. Теперь слишком поздно останавливать казнь, и, кроме того, Оннека начнет тебя презирать.

– Знаю.

Я и сам об этом думал: Оннека никогда не простила бы меня, прояви я снисхождение к убийце ее отца.

– Нагорно, ты взвесил возможные последствия для города?

– А как по-твоему? Я всегда был лучшим стратегом, чем ты.

Я тяжело сглотнул. Из плывущей по реке бочки доносились крики Руиса. Кожевник Тельо зажал уши маленького сынишки ладонями, затем взял его на руки и молча пошел по раскисшей дороге в сторону города. Многие последовали за ним, не говоря ни слова и опустив головы. Однако дворяне стояли до самого конца, пока вода не просочилась в деревянную бочку и она не стала тонуть.

– Значит, ты затеял шахматную партию… – промолвил я.

– Да, именно. С тех пор, как ты освободил место два года назад. Спасибо, брат, у меня было время все обдумать.

«Что ж, ладно, – решил я. – Мы уже играли в эту игру, только пешек и жизней на доске стояло больше». Никто не вышел победителем, но разве подобное волновало моего брата? В этом заключалась его сила и моя слабость.

– Один вопрос, Нагорно. Скоро ли начнется партия? У меня еще есть время?

Другими словами, следует ли мне немедленно готовиться к битве или можно немного пожить спокойно.

Нагорно улыбнулся.

– Неужели ты не видишь того, что происходит? Ты всегда был самым проницательным из нас. Партия начинается сегодня, глупый.

Пока он говорил, оставшиеся жители Вильи-де-Сусо покинули берег реки с горьким чувством. Крики Руиса потонули на дне вместе с лаем и мяуканьем.

Алькальд и пристав объявили человека и животных мертвыми, а затем бросили в воду моток каната, привезенного веревочником Сабатом. После нескольких неудачных попыток им удалось поймать бочку с мертвым грузом и водворить ее на повозку. Ни у кого не хватило смелости открыть крышку. Даже Мендьета, за долгие годы работы повидавший всякое, скрылся за тополем и с шумом выплеснул содержимое желудка.

Оннека в одиночестве сидела на лошади. Подъехав к нам, она спешилась и обратилась к Нагорно:

– Оставь нас, дорогой супруг. Мне нужно поговорить с твоим братом наедине.

– Предпочитаю остаться.

– Знаю. И тем не менее хочу поговорить с ним наедине. Подожди меня в нашей постели: после увиденного сегодня мне понадобится утешение в твоих объятиях.

Нагорно смерил меня взглядом, однако в конце концов подчинился.

– Ты многим рисковал, чтобы отомстить за моего отца, – сказала Оннека, едва мой брат скрылся из виду.

Что я мог на это ответить? Однажды она узнает правду.

– Чего ты хочешь, Оннека? Не стоило перечить Нагорно. Побереги силы, они тебе еще понадобятся.

– Не волнуйся насчет наших с ним споров. Я сама их решу. Я хотела поговорить с тобой, потому что беспокоюсь о своих сестрах. На этой неделе я вновь написала им о суде над убийцей отца, однако ответа не получила. Твоя семья издавна ведает делами Санта-Марии. Отец решил заточить сестер там, отделив часть зернохранилища. Как думаешь, в чем причина их упорного молчания?

– Наша семья построила скромную часовню, которую затем расширили по приказу короля. Но там мало что происходит, кроме служения месс и сбора пшеничной десятины да еще кое-каких церковных дел. Когда я уехал, твои сестры были маленькими девочками; граф обожал их, поэтому его решение стало для меня неожиданностью. Я узнаю, кто за ними присматривает. Тебе от меня еще что-нибудь нужно, невестка?

– Нет, Дьяго. Поправляйся. Ты выглядишь неважно.

Я оставался на берегу реки, пока не разъехались остальные: Оннека на своей золотистой кобыле; повозка со зловещим грузом; сыплющие проклятиями дворяне с того берега…

И я увидел, что город разделился надвое. Отныне никто не мог чувствовать себя безопасно в его стенах.

22. Аркауте

Унаи

Октябрь 2019 года

Я сел в машину и направился в полицейскую академию в Аркауте, на окраине Витории, где много лет назад прошел обучение, сначала как эрцайна[48], а затем как специалист по криминальному профайлингу. Академия находилась неподалеку от кладбища, о котором мне хотелось бы забыть, и я часто бегал по дорожкам вокруг комплекса, где новобранцы проживали вместе девять месяцев, пока слово «товарищ» наконец не приобретало более глубокое значение.

Я искал встречи со своей наставницей, психиатром Мариной Лейвой. Она с самого начала вела меня по темным лабиринтам разума психопатов, психотиков и самых отъявленных серийных убийц, ставших моей специальностью.

Пришлось показать жетон на входе, чтобы меня пропустили через турникет.

Любой новичок искал бы Марину в одной из аудиторий, где она проводила занятия, однако я хорошо знал ее привычки.

Глянув на часы в телефоне, я вошел в здание, где располагались крытые бассейны, и увидел миниатюрную фигуру Марины. Она плавала по пустым дорожкам в своем красном купальнике и резиновой шапочке, закрывающей светлые волосы.

Разувшись, я топтался с ботинками в руке среди лужиц хлорированной воды и терпеливо ждал, пока Марина закончит наворачивать круги и заметит меня.

– Унаи, какой сюрприз! Не ожидала тебя здесь увидеть, – сказала она, вылезая из бассейна по металлической лесенке.

– Боюсь, я слишком долго откладывал свой визит.

– Ты улетел из гнезда, и, насколько я слышала, у тебя все хорошо.

– Не так уж и хорошо. Я раскрыл несколько дел, но теперь мне нужна твоя помощь. Я столкнулся кое с чем… кое с кем, кто завел меня в тупик. – Я жестом предложил ей сесть на скамейку.

Марина слушала спокойно и терпеливо, ее внимательный взгляд и улыбка не вызывали неприятного ощущения, что тебя анализируют. Я уже забыл, каким успокаивающим бальзамом было для меня ее присутствие.

– И ты решил обратиться ко мне? – спросила она, неторопливо вытираясь полотенцем.

– Именно. Помню, ты рассказывала о том, как началось твое сотрудничество с полицией. Дело серийного насильника по прозвищу Балабол.

В то время я был слишком молод, об этих событиях не трубили национальные газеты, а социальных сетей, чтобы распространять информацию, еще не существовало. Он заслужил свое прозвище тем, что, насилуя жертв, разговаривал с ними и расспрашивал об их фантазиях и предпочтениях. Все женщины утверждали, что этот тип трещал без умолку и что у него восточноевропейский акцент. К счастью, полиции удалось взять образцы спермы, обнаруженной у нескольких жертв. Они проверили всех граждан соответствующих стран, за которыми числились преступления на сексуальной почве, но ничего не нашли.

Примерно в то же время в этом же районе действовал второй насильник. Пострадавшие описывали его как испанца, который никогда не говорил и отличался особой жестокостью. Поэтому полиция искала человека с другим профилем. Затем всплыла неожиданная зацепка: его ДНК совпала с ДНК Балабола. Преступник, испанец, был арестован. Он оказался пациентом доктора Лейвы. В течение многих лет она лечила его от ДРИ, диссоциативного расстройства идентичности. Тогда полиция и обратилась к ней за помощью.

– Такие показательные случаи довольно редки, – сказала Марина, аккуратно сворачивая полотенце у себя на коленях. – И большинство моих коллег скептически смотрят на раздвоение личности. Слишком много симулянтов. Видишь ли, диссоциативное расстройство обрело популярность в пятидесятых годах благодаря нашумевшему тогда фильму «Три лица Евы». Многие преступники начали симулировать симптомы в ходе судебно-психиатрической экспертизы, надеясь получить диагноз и таким образом избежать тюрьмы. Они разыгрывали амнезию или диссоциативную фугу[49]. Однако сегодня есть клинические методы, позволяющие определить, притворяется субъект или нет. ДРИ, безусловно, редкое заболевание, поэтому большинство психиатров никогда не сталкивались с подобными случаями и не диагностировали их. За тридцать лет я наблюдала лишь несколько таких пациентов. Почему ты обратился за советом именно ко мне?

– Хочу описать тебе одного человека, назовем его Альвар.

– Хорошо.

– Он священник, и ему еще нет сорока, – пояснил я. – Четкий нарциссический профиль, экстраверт, самоуверен. Приятный собеседник и любит, когда к нему обращаются на «вы». Ему всегда жарко, и он довольствуется одной сутаной, не важно, в помещении или ночью на улице. Аристократ, страдающий комплексом превосходства. Наследник богатой семьи, члены которой уже тысячу лет занимают привилегированное положение в обществе.

– Примерно поняла.

– На следующий день тот же человек представляется мне как Рамиро Альвар. Он меня не узнает и не помнит, что делал накануне. На сей раз он не в сутане и носит очки, в отличие от Альвара. Обращается ко мне на «ты». Интроверт. Робкий, ни следа нарциссизма. Очень образован: ученые степени по истории, экономике, юриспруденции и, самое любопытное, психиатрии. Утверждает, что получил их, чтобы стать достойным семейного наследия, однако о богословии не упоминает. Успешно распоряжается семейными финансами и оставляет впечатление очень ответственного человека, для своего возраста – даже слишком. Предпочитает компанию книг обществу людей; такое чувство, что им движет некая травма, страх, который проявляется при общении. На журнальном столике он держит зачитанный томик «Размышлений» Марка Аврелия. Его любовь к стоикам тем более примечательна, что накануне он назвал себя гедонистом. Вечно мерзнет. А голос… Ты бы только послушала: совсем не такой, как у Альвара. Я мог бы поклясться, что это два разных человека.

Марина улыбнулась, как будто ожидала чего-то подобного.

– Что-нибудь еще?

– Да, одна загадочная деталь: он называет себя двадцать пятым сеньором Нограро, тогда как Альвар говорит, что он двадцать четвертый. И я подозреваю, что Рамиро Альвар страдает агорафобией. По словам тех немногих, кто с ним близко знаком, он никогда не покидает свою башню.

– Прежде чем мы продолжим, позволь один вопрос: ты на сто процентов уверен, что речь идет об одном и том же человеке?

– Да. Тот же рост, тот же запах, одинаковый рисунок радужки и в обоих случаях – сросшаяся мочка уха, довольно необычная деталь, обусловленная генетической мутацией. Кроме того, на следующее утро после ночного загула Альвара наш Рамиро Альвар появился невыспавшийся, с темными кругами под глазами и двухдневной щетиной. У меня есть снимок Альвара, второго сфотографировать не удалось. Когда я увеличил масштаб и изучил лицо, то обнаружил характерную деталь: вмятину на носу от очков, которые носит Рамиро Альвар. Перед нашей первой встречей Альвар, видимо, только что избавился от Рамиро Альвара вместе с его очками. Позже в тот день мы столкнулись на улице, и он узнал меня лишь тогда, когда я оказался совсем рядом – верный признак близорукости.

– Итак, у нас есть Альвар, священник, двадцать четвертый, и Рамиро Альвар, книжный червь, двадцать пятый, – заключила она так, словно речь шла о чем-то обыденном.

– Именно.

– Рамиро Альвар – это ВНЛ, внешне нормальная личность. Альвар, наш дорогой священник, – альтер эго. Они всегда склонны к театральности, к преувеличению. Будучи продуктом собственного сознания, они приобретают те или иные черты по вполне определенным причинам. Альтер – не такой человек, как мы с тобой. Его личности не хватает нюансов, это скорее персонаж, нарисованный широкими мазками.

– Откуда ты знаешь? – спросил я.

Марина улыбнулась и пожала плечами.

– Его альтер – притеснитель. Он держит нашего Рамиро Альвара под каблуком.

– Значит, вот как все устроено? Альтер, созданный разумом человека с ДРИ, злоупотребляет своим создателем?

– Альтеры – это защитный механизм. У человека с диссоциативным расстройством ломается психика. Я стараюсь не использовать термин «множественная личность». Предпочитаю говорить об альтернативных идентичностях и рассматривать их как дезинтегрированные фрагментарные состояния нашей личности.

Я взглядом попросил ее продолжать.

– Дома с семьей ты – Унаи. На работе – инспектор Лопес де Айяла и задействуешь другие навыки. Вероятно, тебе приходится быть жестким с подозреваемыми и вести себя так, как ты не вел бы с братом или родителями. С друзьями ты можешь подурачиться, вновь стать подростком, как в пору вашего знакомства. А для средств массовой информации и чужих людей ты – Кракен, и они приписывают тебе черты, которые могут тебе нравиться или нет, но в любом случае для них ты не тот Унаи, каким тебя знает близкое окружение.

Я уставился на лужицу воды на полу. Мне всегда становилось не по себе, когда меня препарировали.

– Вообще-то мы все устроены подобным образом, – продолжила Марина. – Мы матери, подруги, дочери, любовницы, начальницы… Наше поведение меняется в зависимости от того, где и с кем мы находимся: на работе, с семьей, в социуме или в интимной обстановке. В большинстве своем мы контролируем эти аспекты личности и обращаемся к ним по мере необходимости. Человек с ДРИ не может ими управлять, отсюда и возникает амнезия. Она затрагивает не все стороны жизни, а только отдельные моменты – например, поступки альтера. В результате появляется обостренное чувство недоверия и паранойи. Такие люди не доверяют себе, или, точнее, своему альтер эго. Разные идентичности скрывают друг от друга свои действия посредством амнезии и диссоциативной фуги. Поэтому большинство из них живут в одиночестве, изолируя себя от других людей. Они не могут вести нормальную жизнь и выполнять обычную работу, не подвергаясь риску разоблачения. Это весьма парализующее состояние, которое пациенты вынуждены всю жизнь скрывать от окружающих.

– Ты сказала «защитный механизм». От чего?

– Ранее считалось, что за ДРИ кроется какой-то травмирующий детский опыт или дезорганизованная привязанность[50] в первые десятилетия жизни. Столкнувшись с невыносимым уровнем стресса, личность расщепляется, и у пациента возникают разные идентичности: спаситель, преследователь и жертва. Одна из идентичностей подавляет травматические воспоминания и живет обычной жизнью, в то время как альтер или альтеры фиксируются на этих переживаниях и предпринимают защитные действия. Некоторые предполагают, что у людей с ДРИ личность делится на три части: агрессивную, избегающую и покорную. И что эти трое ненавидят друг друга. Я бы воздержалась от подобных заявлений. Не уверена, что детская травма – обязательный фактор, хотя это встречается в большинстве случаев. Тем не менее я согласна, что стрессовое событие, если оно имеет особую важность для пациента, способно вызвать или усугубить диссоциативное расстройство.

– Если я приведу его к тебе, ты сможешь поставить диагноз или, по крайней мере, сказать, притворяется он или нет? Мне нужно выяснить, что происходит, Марина. У меня есть зацепки, но судья сочтет их недостаточными. И хотя все указывает на него, не помешало бы услышать профессиональное мнение.

– Случай весьма любопытный, и при должной терапии прогноз вполне обнадеживающий. Поговори с Рамиро Альваром. Наш священник Альвар будет избегать меня любой ценой.

– Почему? Разве он не хотел бы вылечиться?

– Ты так и не понял, Унаи. Альтеры идут на любые уловки, чтобы выжить. Если Рамиро Альвар согласится на лечение, Альвар перестанет существовать… и, поверь, уж он-то всеми силами постарается этого не допустить.

23. Владелица замка

Унаи

Октябрь 2019 года

С утра пораньше я приехал в Лагуардию. Мои дамы сидели на террасе отеля и мирно завтракали. Альба расслабленно откинула голову на спинку стула, подставив лицо солнцу, будто вбирая в себя энергию теплого осеннего утра.

Краем глаза я заметил газету, оставленную одним из ранних клиентов, и помолился, чтобы Альба ее не прочла.

– Пойдете со мной на башню? – спросил я, поцеловав обеих.

Затем посадил Дебу на плечи, и мы поднялись по восьмиугольной винтовой лестнице на самый верх и вышли наружу.

– Что у тебя на уме? – осторожно спросила Альба, словно опасаясь в очередной раз услышать плохие новости.

Подражая фокуснику, я извлек из внутреннего кармана куртки три красных шелковых шнурка, завязанных простым узлом-удавкой на манер браслетов. Я знал обхват запястий Альбы и Дебы. Обе выглядели слегка разочарованными.

– Я хотела кастаны, – вздохнула Деба и тут же отвлеклась на стрекозу, пролетевшую слишком высоко.

– Я расскажу тебе одну легенду, которую поведала мне бабушка. – Я сел на каменный выступ и посадил дочку себе на колени. – Видишь гору Толоньо? Ты пришла оттуда. Ты и твоя мама провели несколько дней с богом Тулонио под защитой Матери-Земли. Она еще одна богиня. Вообще-то самая главная из всех. Сначала в этих землях ее звали Лур. Она любит прясть по ночам, сидя на убывающей луне. Лур – прядильщица, плетущая нити судьбы.

– Что такое нити суть бы? – заинтересовалась Деба.

– То, что связывает нас троих и делает семьей, – объяснил я. – Эти нити можно растянуть, укоротить или завязать узлом, но нельзя разорвать: Лур этого не допустит. Сейчас каждый наденет браслет, и эти нити навсегда нас объединят. Никогда его не снимай. Если однажды тебе станет грустно, дотронься до него и вспомни, что мама и папа тоже носят такие и что мы все будем заботиться друг о друге. Для того и существуют семьи.

Альба с улыбкой посмотрела на меня. Думаю, она была тронута. Я надел им браслеты и с удовольствием отметил, что теперь наши запястья выглядят одинаково.

– Как тебе удается меня растрогать даже ранним утром? – прошептала мне на ухо жена.

Мы поцеловались, и Деба захлопала в ладоши; я находил эту ее шумную привычку очаровательной.

– Пойдемте вниз, – весело сказала Альба, – у меня тысяча дел. Я организую несколько мероприятий с городским советом Лагуардии, и сегодня утром у нас встреча. Хочу устроить туристические экскурсии по подземным винным погребам с последующей дегустацией вин в отеле. А также прогулки на сигвеях по виноградникам. И еще думаю принять в этом году участие в Фестивале средневековых пинчос[51].

Я последовал за ней по лестнице. Альба излучала ту же лидерскую энергию и целеустремленность, что и всегда, но в конторе она никогда столько не улыбалась и я не чувствовал той позитивной энергетики, которая исходила от нее сейчас, после переезда в Лагуардию.

Катастрофа разразилась через несколько минут. Я нарезал яблоко для Дебы, когда в кухню ресторана влетела Альба с газетой в руке.

– Что это? – спросила она, указывая на фотографию, где мы с Тасио разговариваем на кладбище. Заголовок гласил: КРАКЕН И ТАСИО – КЛЮЧ К РАЗГАДКЕ ДЕЛА «ПОВЕЛИТЕЛЕЙ ВРЕМЕНИ»?

– Ну-ка, Деба, почему бы тебе не сбегать в комнату за своими раскрасками и не показать их мне? – предложил я дочери.

Деба с радостью подчинилась. Как только она вышла из кухни и мы остались вдвоем, Альба подошла ко мне. Я заметил тревогу в ее глазах.

– Тасио Ортис де Сарате вернулся, а ты мне ничего не сказал?

– Из уважения к твоему горю, – объяснил я. – Это только напугало бы тебя. Я не хочу, чтобы ты жила в страхе.

– Слишком поздно. Как я могу не бояться, когда Тасио лезет в жизнь Дебы?

– Он приехал на похороны Самуэля Матураны. Мы не можем ему запретить, они были очень близки. А написанное в газете не имеет никакого отношения к делу «Повелителей времени». Я поговорил с ним, посоветовал держаться подальше от Дебы. Надеюсь, он отнесется к моей просьбе серьезно, – вздохнул я.

Альба, сама того не осознавая, в ярости сжала газету, затем, повернувшись к окну, уставилась на палисадник.

– Все опять повторяется, – наконец произнесла она.

– Что повторяется?

– Ты подвергаешь опасности жизнь окружающих. Тем, что водишь компанию с убийцами.

Было бы так легко обидеть ее. Причинить боль. Напомнить, что в прошлом инстинкт самосохранения подвел ее и что как раз она, будучи полицейским, водила компанию с убийцей.

Но я этого не сделал. Думаю, подобные решения показывают нам, словно лазерная указка, в каком направлении мы стремимся развивать наши отношения. Я не хотел быть подонком, который во время перепалки исподтишка наносит удар ниже пояса. Это было легко, а я не искал простых путей.

Я сделал глубокий вдох, пытаясь расслабиться, представляя воду, текущую из горного источника где-нибудь в удаленном месте.

– Каждый сам выбирает то, что он не в состоянии простить, – пробормотал я. – И если ты не можешь простить меня за то, какой я есть… Послушай, Альба, я хочу быть с тобой. Особенно теперь, когда ты скорбишь, теперь, когда ты напугана и сбежала с Дебой, чтобы побыть в одиночестве. Знаю, кроме нее, тебе никто не нужен, и не выпрашиваю ни твоей любви, ни твоего общества. Я просто хочу, чтобы мы были семьей, и не отказываюсь от этого. Но мне нужно знать, что и ты не хочешь, чтобы я отказался от тебя. Решение за тобой, Альба. А мне надо поработать.

Поработать, очистить голову, сменить одну навязчивую мысль на другую. В общем, как обычно. Таков мой способ сбросить напряжение. Я хорошо знал себя и научился терпеть свои недостатки.

Итак, за работу.

Я взял принадлежащий Альбе экземпляр «Повелителей времени», где в качестве посвящения написал фразу о том, что в ранах можно черпать силы для жизни, и безотчетным жестом, повторяемым сотни раз в день, прикрыл шрам на голове прядью волос: я чувствовал себя уязвимым, если его было видно.

Поднявшись наверх, я вошел в одну из свободных комнат. Кажется, она называлась «Любовь и безумие» – две вещи, которые следует держать отдельно. Затем сел в кресло и начал перечитывать роман, вооружившись стопкой гостиничных листов для заметок.

Я искал параллели, фамилии, профессии. Причины и мотивы, движущие закулисьем этой темной страны Оз. Кто был волшебником за занавеской, невидимым персонажем, дергающим за ниточки? Или же он стоял прямо передо мной, совершенно не скрываясь?

Вскоре в комнату вошла Альба. Присев на край кровати, она некоторое время наблюдала за мной.

– Я думала, ты работаешь, – сказала она наконец.

– Именно этим я и занимаюсь, – ответил я, перелистывая страницы.

И… нашел.

Знакомое имя. Фамилию, которая привлекла мое внимание еще в первый раз.

Не только имя, но и персонаж: Гектор Дикастильо, сеньор одной из деревушек, окружавших Викторию в древности. И фраза, которую он сказал своему родственнику: «Цепь насилия тянется с незапамятных времен».

Любопытно, где-то я уже слышал эти слова.

Я услышал их от очень близкого друга, когда мы занимались делом о водных ритуалах: «Цепь насилия восходит к палеолиту». Возможно, это семейная поговорка, переходящая из поколения в поколение? В любом случае я ничего не потеряю, если позвоню.

Я встал с кресла и поднялся по винтовой лестнице на вершину башни. Необходимо было сделать три телефонных звонка.

Первый.

– Инспектор, рад слышать! Что нового? – ответил спокойный голос.

– Добрый день, Гектор. Как дела в Кантабрии?

– Вообще-то мы с братом сейчас находимся в Лондоне по семейным делам. Чем могу помочь?

Гектор и Яго дель Кастильо уже много лет возглавляли Музей археологии Кантабрии, МАК, и в прошлом помогали нам в нескольких расследованиях.

– Не знаю, с чего начать, поэтому сразу перейду к делу: ты читал «Повелителей времени»?

– Что, прости? – озадаченно спросил он.

– Книгу. Я спрашиваю о книге.

– Не совсем понимаю, о чем ты говоришь, Унаи. Не мог бы ты объяснить подробнее?

– Я говорю об историческом романе, который недавно вышел и наделал много шума. Полагаю, слухи об этом доходили и до Сантандера.

– Мы с Яго уже пару месяцев за границей и, боюсь, немного оторваны от текущих событий. Почему ты спрашиваешь меня об этой книге?

– Видишь ли, действие происходит в Витории, точнее, в Виктории конца двенадцатого века. В нем рассказывается о борьбе за власть между королевствами Наварра и Кастилия, а также между знатными семьями Алавы. Книга вышла под псевдонимом Диего Вейлас…

– Прости, ты сказал – Диего Вейлас?

– Да. А главный герой – Дьяго Вела, легендарный граф дон Вела. Роман написан от первого лица. После его публикации в Витории совершено несколько убийств при помощи средневековых методов, описанных в книге: отравление шпанской мушкой, замуровывание и казнь в бочке.

– Боже мой! – прошептал Гектор. Похоже, мои слова его ошеломили.

– Вот именно. Я звоню тебе потому, что один из героев носит такое же имя, как и ты, – Гектор Дикастильо, сеньор деревни Кастильо. Я подумал, вдруг он твой предок… Ты как-то упомянул, что одна ветвь твоей семьи происходит из Алавы, и я знаю, что ты являешься знатоком древней и средневековой истории северной части Пиренейского полуострова.

– Верно, – подтвердил он скорее по инерции. Мысли его блуждали где-то далеко, и я бы убил, чтобы узнать, о чем он думает. – Кто опубликовал книгу?

– Небольшое местное издательство «Малатрама». Они получили рукопись по электронной почте и понятия не имеют, кто скрывается за псевдонимом.

– Я сейчас кладу трубку и сразу же иду покупать роман. Мы с братом его прочитаем, и через день я перезвоню. Пока больше ничего не могу сказать. Договорились?

Гектор положил трубку, оставив растерянного инспектора стоять на вершине башни у подножия горы.

Однако мне предстояло совершить второй звонок.

Я набрал городской номер и через несколько гудков услышал:

– Алло?

– Добрый день, я инспектор Лопес де Айяла. Это Рамиро Альвар?..

– Да. Чем обяз… – Он кашлянул. – Ты что-то хотел?

– Я хотел бы заехать сегодня, это возможно?

– Да, конечно. Я буду у себя. Что-нибудь случилось?

«Матусалема убили средневековым способом казни. Вот что случилось». Но я промолчал.

У меня имелись другие планы насчет Рамиро Альвара. Например, познакомить его с Эстибалис, чтобы она составила свое мнение.

Третий звонок.

– Эсти, я в Лагуардии. Собираюсь в башню Нограро и хочу, чтобы ты тоже поехала и кое на что взглянула.

– Тогда увидимся через час в Витории, – согласилась она. – Заезжай за мной.

* * *

Мы припарковались возле крепостного рва, прошли по мосту и обнаружили, что деревянная дверь открыта: был экскурсионный день. Из вестибюля доносился голос гида; она водила группу пожилых людей по коридорам первого этажа. Я помахал в знак приветствия и жестами объяснил, что собираюсь воспользоваться домофоном, чтобы позвонить в квартиру Рамиро Альвара.

– Что именно ты хочешь мне показать, Унаи? – с легкой тревогой спросила Эстибалис.

– Сейчас увидишь. Терпение.

– Поднимайтесь, поднимайтесь… – ответил высокопарный голос.

«Проклятье, только не это», – выругался я про себя.

Увы, Альвар сыграл со мной злую шутку. Именно он ответил на телефонный звонок, притворившись Рамиро Альваром.

Хозяин башни ждал нас в комнате с гобеленами, аккуратно причесанный и одетый в зеленую далматику[52] с золотым шитьем.

– Аэстибалис, я знал, что мы встретимся снова, – сказал он, блаженно улыбаясь.

– Доброе утро, Альвар, – поприветствовал я, хотя он меня едва заметил, устремив взгляд на мою напарницу.

– Я тоже рада вас видеть, – ответила Эстибалис. – Мы здесь, чтобы уточнить некоторые детали, недавно всплывшие в ходе расследования.

– Вы знаете, я полностью в вашем распоряжении.

– Да, знаю, – сказала она. – Нам интересно, что вас связывает с Музеем естествознания.

– С какой стати мне посещать фальшивую средневековую башню, если я живу в настоящей? – удивился он. Его реакция была по-детски искренней и во многом наивной.

– Мы имели в виду, сотрудничаете ли вы с музеем, например в качестве мецената, – уточнил я.

– Вы пришли ко мне домой, чтобы засыпать меня утомительными вопросами, о которых я ничего не знаю? – равнодушно откликнулся он.

– Тогда давайте поговорим о вашей семье, – предложил я. – Вы помните рясу монахини-доминиканки, выставленную в одной из витрин первого этажа?

– Она принадлежала моей двоюродной бабушке Магдалене Нограро, которая приняла постриг в монастыре Кеханы. Вы снова меня утомляете.

Альвар отвернулся, глядя на пасмурный пейзаж за окном. Я задался вопросом, отчетливо ли он видит тополевую рощу, раскинувшуюся внизу.

– Аэстибалис, вы умеете ездить верхом? – спросил он.

– Да, я выросла на ферме у подножия горы Горбеа, – охотно ответила Эсти. Она часто проводила выходные в каком-нибудь конноспортивном клубе. – У нас были вьючные лошади, не чистокровные, но…

– В местной конюшне есть несколько чистокровных особей, – прервал ее сладкозвучный голос Альвара, тот самый. – Сегодня прекрасный день для прогулки. Не окажете мне честь своей компанией еще раз?

И все повторилось: прикосновение к тыльной стороне руки, пристальный взгляд. Никто словно и не заметил, когда я попрощался и вышел из комнаты, чувствуя себя человеком-невидимкой.

* * *

Перейдя через ров, я решил осмотреть деревню Угарте, расположенную менее чем в километре отсюда. По дороге мне попалось всего несколько построек. Ближе других к башне находился старый заброшенный склад, к которому вела узкая, заросшая сорняками тропинка.

Я шел до тех пор, пока мое ухо не уловило нечто несообразное окружающей обстановке: звуки классической музыки. «Адажио» Альбинони. Я с изумлением огляделся.

Мелодия скрипок привела меня к аккуратному коттеджу с огромным садом, где женщина лет пятидесяти в садовых перчатках подстригала кусты. Мужчина чуть постарше вынес из гаража два ведра с водой.

– Здравствуйте, – сказала женщина, снимая перчатку и приглаживая короткие бордовые волосы. – Вы заблудились?

– Нет. Вообще-то я хотел прогуляться по деревне. Эта музыка доносится из вашего коттеджа?

– Да. У нас с Фиделем небольшой курятник в глубине сада. Мы держим кур на свободном выгуле, и музыка их успокаивает.

– Рад за них, – сказал я. – Я только что побывал в башне, весьма любопытное место. Вы знали семью Нограро?

– Родителей, Инес и Лоренсо Альвар? Они умерли двадцать лет назад, – сообщила женщина, не переставая щелкать секатором.

– К ним здесь хорошо относились?

– К Нограро? По-разному, смотря кого спрашивать, – пожал плечами муж, отводя взгляд.

– Хотя люди они были состоятельные, у меня дома о них никогда плохо не отзывались, – поспешила заметить женщина. – Конечно, они жили не в деревне, а в башне. Но в прежние времена у них на мельнице и в кузне работало много местных. А некоторые даже нанимались арендаторами, обрабатывать землю. Очень образованная семья. Мать была очаровательной женщиной. Как я уже сказала, ее звали Инес. Порядочные люди, обожали своих сыновей.

– Сыновей? Гид упоминала только об одном оставшемся сеньоре Нограро – Рамиро Альваре.

– Это младший брат. Старший, Альвар, умер молодым. Он был красавцем, учился в Витории; ему пришлось вернуться после того, как родители погибли в автокатастрофе. Рамиро был еще несовершеннолетним, поэтому Альвар взял заботу о нем на себя, хотя на тот момент уже сильно болел. Честно сказать, в ту пору мы его совсем не видели. Говорили, что он умер, но в Угарте не устраивались ни похороны, ни мессы… Кстати, меня зовут Фаусти, Фаусти Месанца.

– Приятно познакомиться, Фаусти. Вы, случайно, не знаете, в каких отношениях были братья?

– Они обожали друг друга. Рамиро Альвар рос воспитанным, скромным и обаятельным мальчиком. Не знаю, почему сейчас он почти не показывается в деревне. В этой семье было много любви. Лоренсо Альвар, отец, очень гордился своим старшим сыном Альваром, который помогал управлять семейными делами. Если бы его не забрала болезнь…

– Ты видела в нем только хорошее, как и все женщины, – фыркнул муж.

– Не начинай. Разве он виноват в том, что был красив? – ответила Фаусти, толкнув мужа локтем. – Кроме того, он уже умер.

– Сколько лет было Рамиро Альвару, когда умер его брат?

«Адажио» Альбинони, которое слушали куры, сменилось торжественным «Каноном» Пахельбеля.

– Кажется, это произошло в девяносто девятом году, – припомнила Фаусти. – Он тогда только что достиг совершеннолетия и отправился в Виторию один. Рамиро Альвар был не по годам ответственным мальчиком. С тех пор он руководит поместьем, и, похоже, успешно. Арендаторы не жалуются, и многие жители Угарте так или иначе работают при башне. Чистят конюшню или ухаживают за садом. А в старой кузнице сейчас центр сельского туризма и стекольная мастерская.

– А заброшенный склад? – полюбопытствовал я.

– Это все, что осталось от винодельни, – ответил Фидель.

– Винодельня? Я не видел поблизости виноградников. Она тоже принадлежит семье Нограро?

– Да, насколько мне известно, с давних пор, – сообщила Фаусти. – Они использовали винодельню только для собственных нужд, сейчас уже ничего не производят. Раньше виноград закупали в районе Риоха-Алавеса и привозили сюда грузовиками. Несколько десятилетий назад все пришло в запустение. Думаю, остались только кое-какие инструменты да старая техника. Хотите взглянуть? За нашим курятником есть чудесная тропинка через тополевую рощу.

– С удовольствием, – сказал я.

Мы прошли мимо кур, клюющих зерно в такт Пахельбелю, и направились по тропе, окаймленной с обеих сторон прямыми стволами тополей.

Контраст между желтыми кронами и серой корой впервые за несколько дней вселил в меня спокойствие. Идеально симметричные ряды деревьев, высаженных десятилетия назад, создавали мистическую атмосферу. Это был настоящий лесной спа-салон, место для успокоения нервов, где можно остановиться и послушать шелест ветра в золотистой листве. Супруги понимающе улыбнулись, видя произведенный на меня эффект. Я безотчетно коснулся красной нити на запястье и подумал, что надо бы показать эту капсулу времени Дебе с Альбой.

И все же, несмотря на расслабляющую обстановку, мне пришлось вернуться к своей работе.

– Фидель, вы упомянули, что у Лоренсо Альвара было несколько обличий?

– Он был очень культурным человеком, но во время ежегодного карнавала появлялся в деревне в старой одежде матери или бабушки. Всегда наряжался в женское платье. Над ним здесь потешались.

– Не всегда, – поправила жена. – Иногда он одевался солдатом.

– Солдатом? – переспросил я.

– Да, в форму одного из своих предков. Из тех костюмов, которые по-прежнему выставляют в музее. С винтовкой на плече, с подсумком… Соблюдал все до мелочей.

– Во время карнавалов только о нем и говорили, – подхватил муж, – пытались угадать, какой костюм наденет Лоренсо Альвар Нограро. Ходили слухи, что порой он ускользал из башни переодетым и в другие дни.

– Этого так и не доказали, – с легким раздражением вставила Фаусти. – Просто деревенские сплетни.

– Да, в этой деревне полно ублюдков, – пробормотал Фидель себе под нос.

– Что вы сказали? – спросил я.

– Не обращайте внимания, он сегодня встал не с той ноги, вот и ворчит, – поспешно ответила женщина, вновь явственно ткнув супруга локтем. – Вам известно, что жителей деревни раньше называли лягушатниками? Сейчас уже, конечно, нет. Но мы всегда рассказываем эту историю приезжим.

– Тогда я тоже хочу послушать, вы меня заинтриговали. – Я сделал вид, что не заметил ее неуклюжую попытку сменить тему.

– Давным-давно, во времена прадедов Лоренсо Альвара Нограро, жителям Угарте приходилось залезать с палками в ров перед башней, чтобы заставить замолчать лягушек, которые своим кваканьем изводили господ. И прозвище прижилось, хотя сам обычай я никогда не видела.

За разговором мы дошли до опушки тополиной рощи, где ржавый железный забор преграждал доступ к старому складу.

– Вот мы и на месте. Как видите, смотреть особо не на что, – сказала Фаусти. – А теперь мне пора идти готовиться к заседанию книжного клуба.

– Звучит интересно. Я тоже заядлый читатель.

– Как и многие у нас в деревне. Мы собираемся в баре дважды в неделю, по средам и пятницам. В основном женщины моего возраста, но есть и молодежь из Угарте.

– Какую книгу вы сейчас обсуждаете?

– «Повелители времени», все только о ней и говорят. Вы читали?

– Как раз в процессе, – солгал я, словно не успел выучить роман наизусть, залистать до дыр. – Если честно, я с радостью обсудил бы ее с другими читателями.

– Тогда милости просим. Для вступления в клуб необязательно жить в деревне, никаких формальностей.

– Возможно, как-нибудь загляну, – кивнул я. – Спасибо за прогулку. Я еще немного поброжу по лесу.

Мы попрощались, и я подождал, пока они скроются из виду, чтобы осмотреть место. Периметр здания был частично огорожен. Винодельня представляла собой большое вытянутое сооружение с белыми стенами и серой шиферной крышей. Не устояв перед искушением пробраться внутрь, я толкнул металлическую дверь плечом, и она поддалась.

Дневной свет проникал сквозь высокие окна, освещая частицы пыли в воздухе. В нос ударил сильный запах сырого дерева и перебродившего вина.

По обе стороны от меня стояли сотни огромных деревянных бочек. Некоторые были запечатаны, у других крышки отсутствовали.

Я подошел к одной из них. Похожую бочку мне уже доводилось видеть. Но я обнаружил кое-что еще. Мое внимание привлекли несколько полиэтиленовых мешков, сложенных в углу. При ближайшем рассмотрении я заметил красную полосу с одного края.

Достав телефон, я позвонил Пенье.

– Отправь группу криминалистов на склад рядом с башней Нограро. Кажется, я знаю, где убийца Матусалема взял чертову бочку. И второе: я нашел полиэтиленовые мешки, идентичные тем, в которые засунули сестер Найера.

24. Карнестолендас[53]

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Несмотря на все усилия, мы не смогли их защитить. В любом случае в тот Жирный четверг хватало поводов для сожалений.

Я ждал Гектора за городской стеной, напротив ворот, где вот уже несколько недель торговцы устанавливали фруктовые прилавки. Таким образом они давали понять, что отказываются платить все более непомерные сборы, которые Мендоса взимали за разрешение вести торговлю внутри городских стен.

Из города поверх стены отчетливо доносились звуки трещоток, ступок и колокольчиков. Утренняя месса в церкви Санта-Мария закончилась, и принаряженные горожане выехали на улицы в своих повозках.

Существовала традиция приветствовать у городских ворот друзей и родственников из отдаленных селений, поэтому, заметив впечатляющую косматую фигуру, я зашагал вниз по склону холма.

Гектор облачился в длинный коричневый плащ из нетканой шерсти, а на голову посадил череп какого-то существа с двумя изогнутыми бивнями. Нагорно привез его из путешествия на Крайний Север, из тех мест, где не бывал даже Гуннар. Сам Нагорно обычно носил плащ из кожи гигантской змеи, которую он купил у варваров, живших к югу от земель сарацин.

По случаю Карнестолендас – или carnis tollendus, как называлось на латыни воздержание от мяса – каждая семья стремилась продемонстрировать свой герб. Герб Дикастильо представлял собой мамонта на охристом фоне.

Гектор окинул торговые ряды обеспокоенным взором.

– До меня доходили слухи насчет фруктового рынка. Неужели раскол в городе действительно настолько велик?

– Виктория стала городом стен, ворот и границ. После казни Руиса его родня устраивает по ночам сборища у Сумеречных ворот, подогревая недовольства. Боюсь, Мендоса, Исунса и братья Ортис де Сарате что-то замышляют. Будь начеку, Гектор, и предупреди меня, если атмосфера во время карнавала накалится сильнее, чем обычно.

– Договорились, – кивнул он.

Войдя через Южные ворота, мы направились искать остальных членов нашей семьи.

Карнавал был временем шуток и розыгрышей. Ремесленники переодевались дворянами, рисовали гербы на грубой мешковине, изображали хромоту главы семейства Мендоса, горб младшего Ортиса де Сарате или выпирающее мужское достоинство Йоханнеса де Исунсы. Аликс де Сальседо тоже не избежала высмеивания. Молодой парень в обожженной юбке и трехвершинной токе нес мешок с капканами, на котором был намалеван череп – знак смертельной опасности.

Мы увидели Нагорно в плаще из змеиной кожи; лицо у него было разрисовано красными чешуйками. Шагающий рядом Гуннар водрузил на себя высушенную голову медведя-альбиноса в подражание воину-берсерку[54]. Он снял рубашку, а тело обмазал белой глиной, чтобы остаться неузнанным на улицах; впрочем, его сразу выдавали огромные размеры.

Оннека, облаченная в наряд ламии[55], спрятала темные волосы под париком, а фальшивые светлые локоны подколола золотым гребнем, который наверняка сделал для нее Нагорно. Пышное одеяние дополняли перепонки на ногах. Сидя верхом на Ольбии, она была прекрасна, как закат.

И тем не менее я уже некоторое время ее избегал. Я больше не хотел иметь ничего общего с Оннекой. Она выбрала моего брата. А я был невысокого мнения о тех, кто мог принять столь неудачное решение.

Мы вышли на Руа-де-ла-Астерия, где толпа разогретых вином молодых людей дубасила малышню надутыми свиными кишками.

– Ты пришел в костюме… старика? – озадаченно спросила Оннека.

– Вообще-то старика со старухой.

Этот наряд всегда пользовался спросом, наравне с Медведем и чучелом Иуды. Нередко можно было увидеть юношу, переодетого старухой и несущего на спине соломенное чучело старика.

– А где старуха? Ты ее забыл?

– Как раз иду за бабушкой Лусией. Она будет рада проехаться у меня на горбушке. Разве она когда-нибудь пропускала вакханалии?

И я зашагал в направлении Руа-де-лас-Пескадериас.

То, что я увидел по пути, меня встревожило. Горожане пригоршнями разбрасывали муку, растрачивая ее впустую. Некоторые нарядились пастухами, нацепив на шею колокольчики и выкрасив лица в черный цвет. Трудно было сказать, кто есть кто. Многие высмеивали других горожан, например судебного пристава. Один юноша ехал верхом на своем товарище, колотя других надутым свиным пузырем; его парик из тонких морковок имитировал непослушные волосы Мендьеты.

Однако больше всего меня обеспокоило соломенное чучело Иуды на повозке у Мендоса. Одетая в черное фигура безропотно сносила удары летевших в нее гнилых фруктов и овощей – яблок, репы, моркови, каштанов, – заменивших традиционную яичную скорлупу. Таким образом местная знать демонстрировала неприкрытую враждебность по отношению к торговцам, отказавшимся склонить головы и платить чрезмерные пошлины.

Дворяне переодевались ножовщиками, кузнецами и пекарями. Некоторые щеголяли сгорбленными спинами, почерневшими зубами или фальшивыми животами в насмешку над беднейшими горожанами. Я стоял у крыльца бабушки Лусии, наблюдая за толпой и чувствуя себя неловко.

Аликс де Сальседо прыгала и танцевала во главе группы кузнецов. Они прикрепили к одежде эгускилоры[56] и раздавали местным детям булочки с чорисо, которые те с наслаждением уплетали. Я приблизился к Аликс.

– Как чудесно сегодня оставить току дома! – воскликнула она со вздохом облегчения. И все же в ее голосе сквозила тревога.

– Вас что-то беспокоит?

– В этом году из кузницы пропало гораздо больше дров. На сей раз обычная юношеская проделка зашла слишком далеко. Я не буду об этом сообщать, хотя мне не нравится то, что я вижу в Вилье-де-Сусо. Чересчур много озлобленности и желчи.

– А эгускилоры здесь при чем?

– Наша гильдия защищает Викторию. Мы обеспечиваем горожан оружием, когда необходимо. Вот, возьмите. – Она протянула мне булочку, которую я принял как благословенный дар. – Мы испекли больше к Жирному четвергу.

– Я пришел забрать бабушку Лусию и немного повозить ее на спине.

– Если заметите что-то странное, сразу возвращайтесь и пошлите за мной.

– Хорошо. Дадите мне эгускилор?

– Зачем он вам?

Я пожал плечами.

– Так, для одного старинного ритуала.

* * *

Все утро я катал бабушку Лусию по городу. Сидя у меня на спине, она хихикала, как маленькая девочка, и радовалась тому, что снова оказалась на улице. Я поведал ей свой план, и мы направились к церкви Санта-Мария, где встретили молодого священника Видаля, молившегося в одиночестве. Римская церковь осуждала языческие традиции, однако в действительности закрывала на них глаза: невозможно было помешать горожанам веселиться. Священники редко присоединялись к празднествам – вероятно, потому что среди ряженых всегда находился пузатый пьяный священнослужитель верхом на осле, а самоосмеяние не входило в число добродетелей слуг божьих.

– Можно нам подняться на колокольню? – спросил я молодого человека.

При виде меня он вздрогнул. Я объяснил такую реакцию своим нарядом и присутствием бабушки Лусии. И все же мне показался странным ужас, промелькнувший в его глазах.

– Разве вы не граф дон Вела, воскресший из мертвых?

– Так говорят. Вы одолжите нам ключ?

– Что вы собираетесь там делать? Я уже отзвонил ангелус[57].

– Мне очень хочется увидеть город сверху, дитя мое, – сказала бабушка Лусия. Ее любезный тон растопил бы сердце самого дьявола. – Неужели вы откажетесь исполнить старушечью прихоть?

Когда священник протянул нам тяжелый железный ключ, бабушка сжала его руку в своем крошечном кулачке. Встретив ее взгляд, Видаль поспешно отвел глаза, словно обжегшись, а затем покинул маленькую церковь, оставив нас ломать голову над его загадочным поведением.

С бабушкой на спине я поднялся по узкой винтовой лестнице до самой колокольни. Большой колокол крепился к деревянной балке. Мы переглянулись, как парочка озорных детей. Я выдернул из перекладины старый гвоздь, а бабушка Лусия тем временем достала эгускилор Аликс, и я прибил его к перекладине камнем, который валялся на полу.

– Надеюсь, теперь гауэкос не проникнут в город. – Старуха с тревогой глянула вдаль, за каменные стены.

– Меня не так страшат духи ночи, как зло, обитающее в стенах города, бабушка.

Тогда она с лукавым блеском в глазах достала браслет из красной шерсти и торжественно заявила:

– Я сплела его для тебя. Носи всегда, не снимая.

Красная нить. В дальних землях я встречал прядильщиц, которые утверждали, что привязывают людские души красными нитями. Я взволнованно посмотрел на свою спутницу. Ее дар породнил нас сильнее, чем кровные узы.

– Давай, надень его. И смотри не потеряй – сам знаешь, что произойдет.

– Этому не бывать. Клянусь именем Лур.

– Именем Лур, – повторила она, будучи в душе язычницей.

Я опустил бабушку на пол. Она выглянула наружу через проем в северной стене башни, затем вдруг принюхалась и посмотрела на меня.

– Что они жгут, Дьяго, мой мальчик?

Подойдя, я увидел дым, поднимающийся из-за городских стен. Мендоса подожгли чучело Иуды, олицетворяющее торговцев. Вокруг телеги с горящей фигурой танцевала и прыгала толпа народа.

– Пойдем, бабушка. Пора отвезти тебя домой. – Я покачал головой.

Она кивнула, и мы молча спустились в часовню. Проходя мимо двери ризницы, старуха остановила меня.

– Ты тоже чуешь запах?

– Какой, бабушка?

– Так же пахло от священника, когда я взяла его за руку. Тухлыми яйцами.

Усадив ее на ступени возле алтаря, я подошел к ризнице. Дверь была заперта, и я несколько раз толкнул ее плечом, пока она не поддалась. Бабушка Лусия была права, только пахло вовсе не тухлыми яйцами, хотя и похоже.

Этот запах нелегко забыть.

Так пахнет мертвое животное, или поле битвы, брошенное на поживу воронам, или открытая братская могила после казни. Я закрыл нос рукавом и стал искать источник зловония.

Оно исходило из крошечного окна со ставнями, которое располагалось на уровне моей талии. В тот момент я все понял.

Я вышел из комнаты, чтобы глотнуть свежего воздуха. Бабушка уже сама догадалась и посмотрела на меня старыми глазами, сжав губы от ярости и горя.

– Тебе предстоит разобраться с этим. Отнеси меня домой.

– Бабушка, никому не говори. Обещай хранить молчание.

– Обещаю.

25. Сеньоры Кастильо

Унаи

Октябрь 2019 года

На следующий день мне позвонил Гектор, и в его голосе звучала необычайная настойчивость.

– Мы с Яго хотели бы как можно скорее встретиться с тобой в Витории. Мы очень внимательно прочитали роман и ознакомились с событиями, потрясшими город за последние недели. Хотим кое-что тебе показать, но это довольно ценный объект, требующий повышенных мер безопасности.

– Тогда приезжайте ко мне в офис на Порталь-де-Форонда, в Лакуа. У нас в комиссариате все под наблюдением, безопаснее места не найти.

– Я недостаточно ясно выразился, – возразил Гектор. – Видишь ли, лучше обойтись без камер, бумажной волокиты и любых записей. Мы хотим поделиться информацией, которая, вероятно, поможет расследованию, но я предпочел бы, чтобы ты сохранил ее в секрете и не для протокола, по крайней мере до поры до времени. Мы давно знакомы, и я уверен, что могу тебе доверять. Однако нам не хотелось бы, чтобы наши имена где-либо фигурировали. Нет ли более подходящего места?

– Тогда у меня дома. Площадь Белой Богородицы, номер два.

* * *

Я поджидал их на площадке третьего этажа. Хотя с нашей последней встречи минуло несколько лет, Яго дель Кастильо почти не изменился: высокий, ростом с меня, темноволосый, с очень светлыми глазами. Настоящий ас в своем деле – изучении прошлого.

Его старший брат, Гектор дель Кастильо, отличался невозмутимостью и всегда взвешивал каждое слово, прежде чем ответить.

Яго держал в руке увесистый портфель с хитроумными замками.

– Унаи, рад тебя видеть! – воскликнул он, переступая порог моей квартиры. – Гектор рассказал мне о твоей афазии Брока. Ты уж береги мозги, ладно? Они тебе еще понадобятся.

Взаимное доверие и симпатия развивались между нами постепенно. Я познакомился с Яго еще в Сантандере, где несколько месяцев работал после того, как прошел обучение криминальному профайлингу. В результате серии загадочных убийств частный музей археологии, МАК, оказался в эпицентре расследования, которое возглавил Пабло Ланеро, старик Пауланер.

Наше с Яго знакомство напоминало столкновение двух поездов. Я был убежден, что он скрывает информацию. Впрочем, со временем мое мнение о нем изменилось. Яго был чрезвычайно умен, возможно, даже слишком, однако вел себя искренне, и мы успешно раскрыли дело.

Отбросив условности, я обнял его, тоже радуясь встрече.

– Не переживай, атрофия моему мозгу не грозит, – сказал я. – Серийные убийцы не дают ему простаивать без дела. Давайте присядем, и вы покажете мне свой загадочный объект. Я заинтригован.

Прежде чем устроиться в моей гостиной, братья покосились на окно, выходящее на площадь Белой Богородицы, и переглянулись, словно два заговорщика. Я тем временем выключил звук мобильника, чтобы нас не побеспокоили. Затем Яго молча открыл портфель и надел тонкую хлопчатобумажную перчатку.

Я придвинулся ближе, заинтригованный пачкой пожелтевших листов в кожаном переплете.

– Что это?

– Хроника, датируемая двенадцатым веком, – ответил Яго.

– Боюсь, не совсем понимаю, – пробормотал я, совершенно сбитый с толку. При чем тут страницы, которым тысяча лет?

– Это, друг мой, своего рода дневник, написанный одним из наших предков, графом Дьяго Велой, – объяснил Гектор.

– Вы потомки графа дона Велы?

– Наша ветвь, дель Кастильо, имеет прямое отношение к графам Вела, как и упомянуто в недавно опубликованном романе, – ответил Гектор. – Да, у нас общая кровь. В документах короля Санчо Сильного – например, в картуляриях[58], которые хранятся в Главном архиве Наварры, – встречаются разные варианты нашей фамилии: Дикастильо, Деикастельо, Диакастельо, Диакастейльо, Дикастельо…

– Имя графа дона Велы также оставило след в семейной истории, – добавил Яго. – По правде сказать, родители выбрали мне имя не случайно, а следуя традиции наших предков: Дьяго, Диего, Дидако, Дидакус, Тьяго, Сантьяго, Яго… Эти имена часто повторяются у нас в роду. Они происходят от греческого слова didachos, что означает «образованный». Имена важны, не так ли? Они определяют всю нашу жизнь. Возвращаясь к тому, зачем мы здесь: как ты уже, наверное, догадался, эта хроника – семейная реликвия.

– Можно взглянуть? – восхищенно спросил я.

– Конечно, – улыбнулся Яго и осторожным жестом ювелира передал мне первую страницу.

Я вглядывался в строки древнего письма, усеянного коричневатыми пятнами, но едва угадывал значение отдельных слов.

– Ничего не понимаю, – наконец признался я.

– Такой вариант письма использовался в этой местности. Достаточно сказать, что начало очень похоже на завязку романа. Более того, судя по тому, что мы прочли, «Повелители времени» во многом повторяют эту хронику, – добавил Яго.

– И вы в состоянии ее расшифровать?

– Яго – настоящий знаток Средневековья, но я тоже могу прочитать текст и знаю содержание. Однако мой брат изучил его во всех подробностях, поэтому я и обратился к нему за помощью, когда ты мне позвонил. Честно говоря, я не читал до конца, – признался Гектор. – Все-таки это личный дневник, нечто очень интимное. Мне неловко вторгаться в размышления человека, который любил, горевал и страдал, пока писал эти строки.

– Вы хотите сказать, что опубликованный роман является копией дневника, написанного вашим предком тысячу лет назад? И что события, упомянутые в «Повелителях времени», произошли на самом деле?

– Не совсем.

– Объясни, Яго.

– Судя по тому, что мне довелось прочесть, автор романа взял за основу структуру повествования и факты, изложенные нашим предком, и переписал их современным языком. По нашему мнению, события действительно имели место. Датировка показала, что это оригинальная рукопись периода тысяча сто девяностого – тысяча двести десятого годов. Хотя есть небольшие различия в отдельных событиях и персонажах.

– Например?

– Некоторые смерти из романа не упоминаются ни в летописи, ни в других исторических документах. Я хочу подчеркнуть, что эта рукопись всегда оставалась во владении нашей семьи и неизвестна широкой общественности. Следовательно, тот, кто написал роман, должен был иметь доступ к оригиналу или к единственной известной нам копии, сделанной лично графом Велой, – ответил Яго.

– Значит, есть еще одна рукопись, также неизданная.

– Именно.

– Вы знаете, где она?

– Очень хотелось бы узнать, – ответил Яго. – Ее следы теряются в тысяча пятьсот двадцать четвертом году в Виктории, когда все владения одной из ветвей потомков Дьяго Велы были уничтожены, дворец сожжен, а фамильные гербы в церкви Святого Михаила Архангела изрублены и стерты с лица земли. Хотя именно Вела способствовали строительству храма, крепостных стен и всей этой части города.

– Кто их уничтожил? Кто разрушил все наследие?

– Очевидно, враждебные кланы. В то время несколько семейств боролись за власть в Виктории, а Восстание комунерос[59] только усугубило ситуацию.

– Тебе известны фамилии? Их потомки дожили до наших дней?

– Да, довольно многие: Матурана, Исунса, Ортис де Сарате, Мендоса… Другие исчезли, как, например, Кальеха – уже в семнадцатом веке от их рода не осталось и следа.

– Возможно ли, что украденный экземпляр находится в частной библиотеке одного из прямых потомков этих семей? – прервал я его.

Гектор и Яго обменялись быстрыми взглядами.

– Одно несомненно: кто-то, обладающий необходимыми знаниями, получил доступ к рукописи, прочел ее целиком и написал свою версию дневника, – заключил Яго.

– Я должен спросить для протокола: никто из вас не писал эту версию?

– Разумеется, нет.

– Есть ли вероятность, что ваш оригинал украли, а затем вернули на место?

– Видишь ли, после кражи Кабарсенского котла три года назад мы усилили охрану музея, – объяснил Гектор. – Эта летопись, вместе с другими не менее ценными артефактами из фонда МАК, сейчас хранится в сейфе в подвале здания. Только нам с Яго известны коды доступа. Кроме того, мы храним записи с камер видеонаблюдения; они не удаляются через три недели, как в большинстве систем безопасности. Мы бегло просмотрели их после твоего звонка, несмотря на ограниченность во времени, и поверь: никто, кроме нас с братом, туда не входил. Даже сотрудники музея не знали о существовании рукописи. С другой стороны, нельзя не признать, что история очень странная. Сохранившихся документов двенадцатого века не так уж много, и если ты читал роман, то знаешь, что хроника представляет собой рассказ от первого лица о событиях, которые произошли между тысяча сто девяносто вторым и тысяча двухсотым годами нашей эры. Рыночная цена утерянной копии приближается к нескольким миллионам евро.

– Или долларов, – добавил Яго. – Поверь, ее мечтали бы заполучить многие университеты, частные коллекционеры и ряд европейских или американских музеев. Ты когда-нибудь бывал в Монументальном комплексе[60] в Кехане?

– Честно говоря, нет.

– Жаль. – Он пожал плечами, закрывая хронику. – Тебе следует увидеть творение канцлера своими глазами. Ретабло[61] возле гробницы, которую занимают он и его жена, Леонора де Гусман, является копией. Монахини Доминиканского ордена продали оригинал английскому антиквару в начале двадцатого века. Затем он за немалую сумму перешел в руки американского магната, дочери которого подарили его Чикагскому институту искусств, где он сейчас экспонируется. Поэтому мне кажется абсурдным, что кто-то, заполучив столь ценный документ, ограничился написанием собственной версии событий, произошедших почти тысячу лет назад. Не знаю, поможет ли это расследованию или только добавит тебе головной боли.

Я улыбнулся, от волнения не находя слов.

– Вы даже не представляете, насколько теперь все стало яснее. И последний вопрос, раз уж вы здесь. «Семичастие» Альфонсо Десятого написано на похожем языке?

– Да, кодекс появился в тысяча двести пятьдесят шестом году, то есть позже хроники, – ответил Яго. – Тогда грамматические конструкции и выражения менялись не так быстро, как теперь, поэтому язык очень похож, хотя, возможно, использован толедский вариант.

– Спасибо, – поблагодарил я. – Вы мне очень помогли.

– Послушай, Унаи… Я знаю тебя как человека весьма благоразумного. Если то, что мы рассказали, окажется полезным для расследования, пожалуйста, не упоминай наши имена ни в каких официальных отчетах, – повторил Гектор, когда мы трое поднялись на ноги.

– Не волнуйся, что-нибудь придумаю. И раз вам нужна конфиденциальность, лучше я не буду вас провожать на улицу. Здесь меня все знают.

– Хорошо. Если мы можем еще чем-то помочь, ты знаешь, где нас найти, – добавил Яго, на прощание крепко пожимая мне руку.

* * *

Я подождал, пока они спустятся. Хотя еще предстояло привести мысли в порядок, у меня в голове уже начала оформляться кое-какая теория. Кто мог унаследовать похищенный экземпляр летописи? Кому не нужны деньги? Кто обладает навыками, необходимыми для чтения документа, написанного в двенадцатом веке?

В этот момент у меня в заднем кармане завибрировал телефон. Увидев имя на экране, я сразу же взял трубку.

– Лучо, ты-то мне и нужен.

«По твоей милости я поссорился с женой, приятель», – добавил я про себя.

– Ты где-то в центре? – поспешно спросил он.

– Да, встретимся за чашкой кофе на площади Белой Богородицы.

– Через десять минут, идет? – тут же согласился он.

– Ладно.

Я спустился в кафе неподалеку от дома, нашел самый дальний столик и сел ждать. Посетители рассеянно смотрели в окно на площадь, помешивая кофе с молоком и доедая пинчос. Лучо затушил сигарету в дверях и, прежде чем опуститься на стул рядом со мной, перекинулся парой фраз с официанткой.

– Эй, как жизнь? – сказал он вместо приветствия.

– Ты в курсе, что я на тебя очень зол?

– Слушай, Кракен…

– Унаи. Меня зовут Унаи. Я твой друг детства, а не знаменитость, в которую ты меня превращаешь газетными заголовками.

– Как скажешь, Унаи. Такая у меня работа. Вы с Тасио Ортисом де Сарате сцепились, словно два барана. Разве я мог пройти мимо? Люди должны знать, что он вернулся и каким-то образом причастен к этим убийствам.

– Стоп, Лучо. Кто сказал, что Тасио связан с убийствами? Ты уже забыл, что он провел двадцать лет в тюрьме по ложному обвинению? Если общественность вновь на него ополчится, виноват будешь ты. Ладно, он настоящий засранец, но и ты не лучше, если настраиваешь людей против него. Что у тебя есть? Наш с ним спор? Ты понятия не имеешь, о чем мы говорили. Наш разговор не имеет отношения ни к расследованию, ни к убийствам. Ты крупно облажался. Должно быть, Тасио сейчас на тебя очень зол. Теперь он даже не может приехать в Виторию на похороны, не будучи обвиненным в убийстве. Что это за жизнь?

– Вот и расскажи. Объясни, что он здесь делает, и мне не придется публиковать непроверенную информацию.

– То есть ты меня шантажируешь: либо я говорю то, что ты хочешь знать, либо ты используешь мою фотографию для распространения слухов? Это мешает моей работе. Неужели ты не понимаешь? Или тебе все равно?

– Думаешь, я перестану делать свою работу только потому, что мы тусуемся в одной компании? Ты вот со мной не считаешься, хотя я твой друг. Скажи, в чем между нами разница?

– В том, что ты разрушаешь мою жизнь и крадешь у меня частичку анонимности всякий раз, когда делаешь фото, спрятавшись за каким-нибудь кипарисом на кладбище.

– Это легко исправить. – Он пожал плечами, помешивая ложечкой свой эспрессо.

Я вздохнул. Спорить с ним не имело смысла.

– В конце концов мы с тобой поссоримся, и никакая общая тусовка не сможет нас примирить. Я попрошу судью расширить рамки конфиденциальности по этому делу. Чтобы ты не мог публиковать ничего с ним связанного.

– Не посмеешь, иначе я продолжу писать о твоей личной жизни.

Я подавил желание выпустить Кракена и придушить Лучо прямо здесь и сейчас. Вместо этого просто встал и бросил на прощание:

– Когда ты продал свою душу, приятель?

В этот момент раздались звуки «Lau teilatu». Звонила Альба. Не знаю, насколько хорошо мне удалось скрыть желание поскорее ответить ей и сообщить последние новости. Я отошел подальше от Лучо, с его бородкой и дурным характером.

В поисках укромного места я спустился по деревянным ступенькам в туалет: вокруг никого, дверцы кабинок открыты. Значит, я мог говорить более или менее конфиденциально.

– Эстибалис позвонила мне, потому что ты не берешь трубку, – сказала Альба. – Криминалисты подтвердили, что образцы древесины из бочки, в которой утопили Матусалема, идентичны образцам, взятым на заброшенном складе. Французский дуб, используется для выдержки вина. Большая редкость в наше время. Мы всё еще ждем результаты относительно мешков.

– У меня тоже есть новости, – прошептал я. – Похоже, я знаю, кто написал роман и убил всех этих людей.

– А поточнее?

– Пока не могу раскрыть свой источник, узнаешь все позже. Но, забегая вперед, скажу, что роман – это современный пересказ неопубликованной хроники двенадцатого века. И у кого-то в руках находится украденная копия, сделанная самим автором, графом доном Велой. Этот документ стоит несколько миллионов евро, Альба.

– Почему бы тебе не позвонить Эстибалис и не рассказать ей? Теперь она отвечает за расследование, – прервала меня жена.

«Боюсь, Эстибалис влюбилась в убийцу, в альтер эго нашего загадочного автора», – хотел сказать я, но промолчал.

У меня были другие планы.

26. ВНЛ

Унаи

Октябрь 2019 года

Я набрал справочный номер башни и услышал голос Клаудии, гида.

– Добрый день. Мне хотелось бы прийти на экскурсию. Могу ли я присоединиться к какой-нибудь группе?

– На сегодня запланированы две экскурсии: первая через час, в двенадцать, а другая – во второй половине дня, в шесть.

– Отлично, я приду в шесть.

– Хорошо, постарайтесь не опаздывать.

Я поехал в Угарте и припарковался позади заброшенного участка, после чего, сверившись с часами в телефоне, прогулочным шагом дошел до башни. Еще издалека увидел на стоянке машины и присоединился к нескольким посетителям у входа. Клаудия уже встречала гостей во внутреннем дворике. Я помахал ей и жестами объяснил, что иду в квартиру. Затем, молясь про себя, нажал кнопку домофона.

– Да?

– Рамиро Альвар? Добрый день, это Унаи. Можно подняться?

– Конечно, пожалуйста.

Мне повезло. Наверху, в коридоре цвета индиго, меня ждал Рамиро Альвар, в брюках и очках. Выглядел он встревоженным.

– Не подумай, что я не рад тебя видеть, но… что-то случилось? – спросил он своим тихим голосом.

– С чего ты взял?

– Не знаю. – Он пожал плечами. – Просто ты сюда зачастил…

– Не возражаешь, если мы пройдем в библиотеку? – предложил я.

– Нисколько. Это мое любимое место.

– Поверь, будь у меня такая библиотека, я тоже оттуда не вылезал бы.

Он опустился в кресло для чтения и жестом пригласил меня сесть возле стола из орехового дерева.

– Расскажи, что тебя привело.

– Давай сбросим маски, ладно? – начал я. – Не отрицай: вокруг тебя происходит что-то странное.

– Что, например?

– Например, ты переписал дневник тысячелетней давности, опубликовал его, и люди начали умирать таким же образом, как в романе.

Я подготовился к встрече. Под мышкой у меня висел пистолет в кобуре, со снятым предохранителем. Я слегка наклонился, чтобы, в случае чего, быстрее до него дотянуться.

Но Рамиро Альвар просто смотрел на свои руки так, словно они принадлежали кому-то другому.

– Вот почему ты пришел… Я пытался… пытался держать все под контролем, но, очевидно, что-то упустил.

– Если ты намерен сделать признание, я должен отвезти тебя в участок, и, разумеется, ты имеешь право на звонок адвокату.

– Нет, Унаи, я не собираюсь признаваться ни в каких преступлениях. Я их не совершал. За всю жизнь я даже муху не убил. Если хочешь, назови меня трусом, мне не привыкать. Да, я признаю, что написал свою версию хроники дона Велы. Однако это было нечто личное, своего рода терапевтическое упражнение. И мне никогда не приходило в голову опубликовать рукопись, по понятным причинам.

– Одна из которых заключается в том, что потомки дона Велы могут потребовать от тебя вернуть копию хроники. Твои предки украли их имущество.

Рамиро Альвар стыдливо опустил голову, как будто старый грех до сих пор тяготил его совесть.

– Именно. Я был в ужасе, когда увидел экземпляр «Повелителей времени». Я понял, что мою рукопись похитили и опубликовали под псевдонимом.

– Значит, все-таки ты написал роман? В том самом виде?

– Они не изменили ни слова.

– Ты можешь это доказать?

Он подошел к рабочему столу и включил ноутбук.

– Вот, смотри.

Не ослабляя бдительности, я встал позади него, чтобы контролировать ситуацию на случай, если он швырнет в меня какой-нибудь средневековый порошок.

Рамиро Альвар открыл текстовый файл в одной из папок и показал дату последней редакции. Больше года назад.

– Я написал это по личным причинам и вначале думал, что достиг своей цели. У меня была бумажная копия, но я уничтожил ее некоторое время назад. Однако осталась резервная копия здесь, в моем компьютере. Не имею представления, кто его взломал и украл рукопись. Разумеется, это кража интеллектуальной собственности; впрочем, я ее не регистрировал и не владею авторскими правами. Да мне они и не нужны. Я никому не собирался показывать написанное, а теперь это читают тысячи людей… И четыре человека умерли. Я ничего не понимаю, правда.

– Тогда давай разберемся вместе. Ты заявляешь, что написал роман, однако не публиковал его и не убивал этих людей. Кто тогда? У тебя есть подозрения? Кроме того, ты скрыл от меня свой диагноз. Итак, Рамиро, пришло время все рассказать. Потому что ниточки, связывающие эти преступления, ведут к тебе. Монахиня в одежде из твоего музея как-то причастна к отравлению шпанской мушкой. Бочка, в которую засунули мальчика и животных, прежде чем бросить в реку, сделана из той же древесины, что и другие бочки в твоей заброшенной винодельне. И, наконец, мешки, найденные там же, идентичны тем, в каких убийца переносил сестер, прежде чем их замуровать.

Рамиро Альвар смотрел на меня в ужасе.

– У полиции есть отпечатки пальцев, ДНК, следы?.. – спросил он.

– Которые связали бы тебя с жертвами и подтвердили, что ты был на месте преступления? Пока нет, но мы ищем. Скажи, зачем ты переписал хронику? Почему изменил часть событий?

– Потому что хотел убить его и всех, кто мог прийти следом! Но я никому не желал смерти в реальности. Я просто хотел вылечиться, уничтожить свое альтер эго и думал, что у меня получилось. Целый год я спокойно жил без него. Но потом, когда пришел ты, я понял, что Альвар вернулся и накануне встречался с тобой. Утром я нашел на столе экземпляр романа и не смог припомнить, чтобы видел его раньше. Это означало, что Альвар по-прежнему здесь, а не умер, как я написал в книге. С тех пор я в ужасе. Я ничего не помню и боюсь того, на что он может пойти ради собственного выживания.

– Итак, ты подтверждаешь, что у тебя диссоциативное расстройство идентичности. Вот почему ты изучал психиатрию.

– Я не первый Нограро с таким заболеванием. Пойдем, кое-что покажу…

Я с опаской последовал за ним вниз. Мы вошли в гостиную, где мне еще не доводилось бывать. Синие полотна на стенах с изображением великолепного городского пейзажа создавали головокружительный эффект. На пианино стояло не меньше полусотни старых фотографий.

– Карнавалы, – прошептал я.

– Карнавалы? – невесело усмехнулся Рамиро Альвар. – Праздник для жителей деревни и хозяина башни, который в этот день мог открыто нарядиться одним из своих альтер эго: стареющей графиней, мальчиком, настоятельницей, солдатом или священником. И пытка для нас, остальных членов семьи, которые стоически переносили скрытые насмешки. Я хорошо помню своих престарелых родителей. У них не хватало сил заботиться обо мне, но отец воспитал меня с мудростью и добротой. Не могу представить лучшего родителя. А от мамы я получал всю необходимую любовь и поддержку. Проблема заключалась в том, что отец страдал семейным заболеванием, которое в то время называли «множественной личностью». Они консультировались со многими психиатрами, но ни один не смог его вылечить. Когда родители погибли в результате несчастного случая, это стало для нас огромным ударом. Нам с братом пришлось ехать в больницу Сантьяго, опознавать их тела. Мы чуть не умерли от стыда, увидев отца, переодетого горничной: в чепце, фартуке, чулках и туфлях на каблуке.

– Что случилось с твоим братом?

– Умер от наследственного заболевания крови. Он был священником, но после смерти родителей вернулся, чтобы жить со мной. До моего совершеннолетия оставался еще год, и брат стал моим законным опекуном. Мы были неразлучны. Мне его очень не хватает.

– Как тебе известно, я занимаюсь криминальным профайлингом. Я также консультировался со специалистом по диссоциативному расстройству, одним из немногих в стране, который успешно лечит людей с этим заболеванием. Она объяснила, как устроено твое раздробленное сознание. Прежде всего должен заметить, что твой случай достаточно редкий. Хотя исследований по нему не слишком много, в медицинской литературе нет указаний на то, что заболевание передается по наследству.

– Нет? Тогда что это, по-твоему? – Он указал на фотографии. – Обычный маскарад? Очнись, Унаи! Эти снимки сделаны не во время карнавалов. Мои предки одевались так в повседневной жизни. Вначале все напоминало невинную игру, однако с возрастом каждый из них обзаводился несколькими личностями. Никто не знал, как вести себя с ними и их многочисленными воплощениями, поэтому правду держали в тайне. За нами давно укрепилась слава затворников. Да и как могло быть иначе? Можно ли день за днем показываться людям в новом платье, новым человеком, не рискуя угодить в сумасшедший дом?

– Доктор Лейва считает, что если ты согласишься на терапию, это поможет тебе интегрировать другое «я». По-видимому, ты – ВНЛ, внешне нормальная личность.

– Я помню себя таким с детства, и другие помнят меня таким. Болезнь пришла позже.

– Зачем ты переписал хронику?

– Она ассоциируется у меня с ними: с отцом, с дедушкой, с братом. Это скрытое сокровище нашей семьи, трофей древней вражды. Просто невероятно, насколько реально там описывается повседневная жизнь наших предков, то, как они пережили события тысяча сто девяносто девятого года. У нас в семье все знали эту историю. Помню, домочадцы ежегодно собирались у очага в библиотеке, которую ты уже видел, и слушали, как хозяин башни читает рукопись вслух.

– Значит, для тебя это была своего рода терапия, – сказал я. – Ты создал персонаж, который напоминал твоего альтера, изменил несколько деталей, а затем убил его. Хотя в дневнике, то есть в реальности, этого не произошло.

– Думаю, Альвар прочитал роман, увидел, что ему предстоит умереть, и теперь убивает людей в реальном мире. Тех, кого считает похожими на героев книги. Он убивает их, чтобы не быть убитым самому.

– Другими словами, он делает то, что делают альтеры: пытается выжить.

– Не знаю, Унаи… Это всего лишь моя теория. Всякий раз, когда появляется Альвар, меня преследуют провалы в памяти. Как будто он блокирует мое сознание и полностью его выключает. Мятая сутана в шкафу – вот и все, что после него остается.

– Думаешь, убийца – он?

Рамиро Альвар беспомощно посмотрел на меня.

– У полиции действительно нет никаких улик, подтверждающих мою причастность к убийствам? – повторил он.

– Нет. Вот почему я не могу пойти с этим к судье: она примет меня за сумасшедшего.

«Я располагаю только косвенными доказательствами, от которых хороший адвокат камня на камне не оставит».

– Ты ничего не помнишь, – продолжал я, – следовательно, не можешь давать показания. Поэтому я настаиваю на том, чтобы ты обратился к доктору Лейве и прошел курс лечения. Она знает, как активировать Альвара.

Он поднял воротник куртки, словно у него по спине пробежал озноб.

– Ты не знаешь, о чем просишь. Я боюсь. Боюсь, что Альвар очень зол на меня за то, что я написал роман в попытке избавиться от него.

– Альвар не сможет причинить тебе физический вред, ты – ВНЛ. Без тебя он перестанет существовать, а это не согласуется с его инстинктом выживания. У меня еще один вопрос: ты видел нас из окна?

– Что?

– Из библиотеки просматривается и дорога, и парковка. Здесь не слишком много посетителей. Когда мы с инспектором Руис де Гауна приехали впервые, ты нас увидел, не так ли?

– Если честно, я и забыл. Теперь припоминаю, как вы оба выходили из машины. Однако не помню, чтобы встречался с твоей напарницей. Она тоже сюда поднималась?

«И вы вдвоем всю ночь гуляли по барам, Казанова», – хотелось добавить мне.

– Да, и подозреваю, что именно Эстибалис активировала Альвара.

В ту же секунду Рамиро Альвар сорвал очки, словно они причиняли ему боль. Его тон опять стал высокопарным.

– Никаких психиатров, инспектор. Этот визит слишком затянулся. Если позволите, я вас провожу.

Я посмотрел на него, и какой-то глубинный инстинкт, тот, который предупреждает нас об опасности, дал команду моей правой руке потянуться за пистолетом.

– Да, я как раз уходил.

Я позволил Альвару выйти первым: не хватало еще повернуться к нему спиной. Мы шли плечом к плечу по выцветшим коридорам. Он шагал, вскинув подбородок и сцепив руки позади, самодовольно улыбаясь, как ребенок, хранящий тайну в игрушечном замке.

– Передадите от меня привет вашей коллеге?

– Разумеется. Мы ведь оба заботимся о ее благополучии? – многозначительно спросил я.

– Воистину. Даже не представляете, как случайная встреча с этой необыкновенной женщиной перевернула мою жизнь.

– До такой степени, что вы готовы отречься от сутаны?

Передо мной стоял Альвар, но его жесты были такими же реальными, как и у Рамиро Альвара.

Он уставился в стену, как будто вспоминая о чем-то приятном.

– Если и есть ради кого, то это, безусловно, она.

– Здесь мы едины во мнениях, – сказал я.

– Замолвите за меня словечко, ладно? – попросил он, и в его бархатном голосе мелькнула нотка отчаяния.

Хотя нас никто не мог услышать, мне нужно было расположить его к себе, создать доверительную обстановку. Поэтому я наклонился ближе и прошептал:

– Хватит, Альвар. Ты прекрасно знаешь, в этом нет необходимости.

«Ладно, – думал я, спускаясь по лестнице. – Альвар следит за телефоном и дорогой. А Рамиро Альвар страдает агорафобией и не выходит на улицу из страха, что люди узнают о его состоянии. Стоило мне упомянуть Эстибалис, как Альвар взял верх. Следовательно, он всегда начеку и в любой момент готов отключить разум Рамиро Альвара, который не помнит, как и когда появляется альтер».

Я зашагал в сторону деревни, зная, что Альвар наблюдает за мной из окна библиотеки.

В тот день у меня был запланирован еще один визит. Я направился к коттеджу Фаусти Месанцы и застал ее как раз в тот момент, когда она закрывала калитку своего сада.

– Я успел на собрание книжного клуба?

– О, конечно. Туда-то я и собираюсь. Пойдем со мной, я познакомлю тебя с остальными. Раньше в том здании находился врачебный кабинет, но мы с соседями сделали небольшой ремонт и превратили его в кафе. Каждый месяц мы передавали друг другу ключи и открывались по субботам после обеда и по воскресеньям после мессы. Но теперь помещение арендует молодежь. А мы, старики, до сих пор ходим туда выпить по стаканчику вермута и поиграть в карты. В непогоду разжигают камин, и становится совсем уютно.

Мы прошли по крутым улочкам Угарте. Деревня прекрасно сохранилась, а рядом с церковью даже имелся средневековый питьевой фонтан. Хотя сегодня здесь проживало не больше сотни человек, было чудом, что за тысячу лет место не обезлюдело полностью. Возле бара находилась стена для игры в пелоту[62] и деревянная площадка для боулинга.

Заглянув в окно, я разглядел деревянную стойку, потертый бильярдный стол и нескольких подростков, играющих в настольный футбол. Опустилась вечерняя прохлада, и когда мы вошли внутрь, тепло пылающего камина оказалось весьма кстати.

Из угла возле очага за нами наблюдала пожилая женщина в инвалидной коляске. Она оглядела меня с головы до ног с саркастической улыбкой. Я не раз встречал подобное выражение у других стариков, которые много повидали на своем веку и не заботились о том, что думают окружающие. Ее маленькие запавшие глаза не упускали ни одну деталь. Мы подошли поздороваться.

– Это моя свекровь Бенита, – представила Фаусти. – Лучше ничего ей не говори, у нее отличная память.

Я придвинул стул и сел у огня рядом с Бенитой. Знакомство обещало быть полезным.

– Это Сесилия, фармацевт, – сообщила Фаусти, когда в бар вошли еще несколько женщин.

– Аптекарша, – поправила Бенита. – И она не ладит с Авророй, которая раньше торговала бакалеей на рынке, а теперь вышла на пенсию и мается от скуки.

Появился молодой человек лет двадцати пяти с ящиками безалкогольных напитков.

– Это Гонсало, он заведует баром.

Парень поприветствовал нас улыбкой. На футболке у него красовалось животное с телом козла, головой льва и хвостом змеи, а также надпись «Я химера». Он подошел узнать, не хотим ли мы чего-нибудь выпить. Фаусти попросила «как обычно», а я заказал маленькую бутылку воды.

– Чомин – краснодеревщик, – продолжила Фаусти. – Ему надоело жить в городе, и он открыл здесь мастерскую. Обязательно туда загляни, он делает прекрасные вещи.

– Хорошо, – пообещал я.

Через десять минут я знал имена двадцати местных жителей, сидевших вокруг с открытыми на одной странице экземплярами «Повелителей времени».

– У нас новый участник, – объявила Фаусти. – Он не из Угарте, и тем не менее давайте его поприветствуем. Его зовут Унаи, и он…

– Инспектор уголовного розыска из полицейского управления Витории. Но здесь я в качестве читателя. – Я улыбнулся. Мое заявление стало неожиданностью для всех, включая Фаусти.

Присутствующие с любопытством воззрились на меня. Я изучал выражения лиц, делая мысленные заметки на будущее.

Затем, когда первый испуг прошел, кудрявая молодая женщина по имени Ирати, которую мне представили как владелицу центра сельского туризма в Угарте, начала неторопливо читать вслух.

Я перевел взгляд на потрескивающий огонь и, загипнотизированный языками пламени, в очередной раз прослушал уже знакомую историю.

27. Ризница

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Я встретил Гуннара на Руа-де-лас-Тендериас. Увидев выражение моего лица, он увел меня подальше от праздничной толчеи в сад шорника Перо Висиа.

– В чем дело, Дьяго? Тебе что-нибудь нужно?

– Твои сильные руки и две кувалды.

– Тогда пойдем в кузницу.

Мы шагали молча, обходя горожан, муку и пепел. Время от времени я оглядывался через плечо, ощущая позади чью-то тень, но никого не увидел. Только цветные ленты, высокие колпаки и лица, раскрашенные в черный и красный цвета.

Хотя двери церкви были широко открыты, никто не вышел нас поприветствовать. Странно, что священник не вернулся. Войдя в ризницу, Гуннар зажал нос.

– Боюсь, ты прав, – пробормотал он.

Не тратя времени на разговоры, мы принялись бить кувалдами по стене ризницы. Вскоре раствор между камнями начал осыпаться, и наконец просвет стал достаточно большим, чтобы один из нас мог пролезть внутрь.

– Хочешь, я пойду? – спросил Гуннар, прикрывая нос рукой.

– Нет, просто принеси мне свечу, – ответил я.

В этот момент в дверях появились Нагорно и Оннека.

– Это правда, Дьяго? – воскликнула она. – Правда ли то, что сказал мне Видаль?

Зеленая краска у нее на лице размазалась от слез, придавая ей устрашающий вид.

– А что он сказал?

– Что ты его заставил! – закричала Оннека, ударив меня кулаками в грудь. – Приказал ему не давать им еду и питье!

– Ты веришь, что я на такое способен? – ошеломленно спросил я. Затем схватил принесенную Гуннаром свечу и шагнул через пролом в стене.

У меня нет желания вспоминать то, что я увидел. Нечистоты, два трупа, крысы, нераспечатанные письма Оннеки…

Я вышел, откашливаясь; запах смерти въелся мне в кожу.

– Не входите туда, – приказал я дрогнувшим голосом. – Там нет ничего живого.

Гуннару и Нагорно уже приходилось лицезреть подобное, однако я бросил на брата умоляющий взгляд: нельзя, чтобы она их увидела.

– Я хочу войти. Я хочу их увидеть! – воскликнула Оннека.

Нагорно преградил жене дорогу, но она оттолкнула его, взяла у меня свечу, словно не замечая моего присутствия, и вошла в гробницу своих сестер.

До нас донеслись рыдания. Мы слышали, как Оннека разговаривает с теми, кто больше не мог ответить. Ее душераздирающие крики до сих пор преследуют меня по ночам.

Мы трое, невольные свидетели этой сцены, стояли по другую сторону разрушенной стены, опустив головы.

– Вытащи ее, Нагорно, – шепотом попросил я. Мне хотелось заткнуть уши. Я не мог больше слышать, как она страдает. – Пожалуйста. Уведи ее оттуда.

Нагорно не двинулся с места, наблюдая сквозь пролом, как его жена заключила в объятия одно из тел.

– Если не ради него, то хотя бы ради меня, – приглушенным голосом добавил Гуннар. – Войди туда и забери ее.

– Ради тебя, Гуннар. Мы в долгу друг перед другом, – сказал он наконец.

Войдя внутрь с убийственным спокойствием, Нагорно что-то прошептал на ухо жене, снял парик ламии и погладил рассыпавшиеся по спине черные локоны.

Я так и не узнал, какие успокаивающие слова нашел мой брат, чтобы вырвать Оннеку из этой агонии.

Она вышла другой женщиной. Еще страшнее. Воплощенной фурией. И, исполненная ярости, бросилась на меня с горящей свечой в руке.

– Только потому, что мы семья, Дьяго! – взревела она. – Только потому, что твой брат меня попросил! Я дождусь суда и не убью тебя сегодня же ночью. Но я никогда тебя не прощу.

Я забыл о Нагорно, о Гуннаре и даже о двух мертвых девочках. Мы с ней остались один на один со своей ненавистью.

– И я никогда тебя не прощу, Оннека! За то, что ты поверила, будто я способен убить твоих сестер, за то, что так обо мне думаешь… После всего, что между нами было, после того, как я открылся тебе… Ты была со мной в дни радости и скорби. Ты прекрасно знаешь мои светлые и темные стороны. И все же предпочитаешь считать меня убийцей. Выходит, ты способна полюбить чудовище?

Мы сцепились взглядами, не замечая, как расплавленный свечной воск капает на каменный пол ризницы. Все мои инстинкты обострились. У меня было такое чувство, будто я на охоте и жду нападения раненого кабана с острыми клыками.

– Да, похоже, способна, – наконец ответила она.

Я перевел взгляд на Нагорно, затем вновь на нее.

– Это твои слова, не мои.

Я повернулся, намереваясь уйти подальше от запаха гниющей плоти. Однако Гуннар преградил мне путь, молча умоляя сохранять спокойствие.

– Оннека, об этом не должны узнать в городе, особенно сегодня. На улицах толпы пьяных; они устроят самосуд над вашим зятем, или священником, или кем угодно, кого сочтут виновным, – проговорил он тем же тоном, каким усмирял взбунтовавшихся на борту корабля моряков.

– Мой кузен прав, – равнодушно вставил Нагорно, невозмутимый, как всегда. – Гуннар, сообщи приставу, только вели придержать секрет до завтра. Пускай стража задержит священника, нам понадобится его свидетельство. Закройте городские ворота и без лишнего шума обыщите амбары и церковь. Торговцы фруктами в ярости из-за сожжения чучела Иуды. Им не хватает только предлога, чтобы нас всех вздернуть. Брат, ступай домой и сиди там. Тебе нужна защита?

– Ты знаешь мой ответ, – сказал я, не глядя на них.

– Как хочешь. Но будь начеку, даже во сне.

– Буду, как и всегда.

И я отправился к себе.

* * *

Была уже полночь, когда я голым выскочил из лохани.

Вернувшись домой, я запер парадную дверь на ключ, который держал в тайнике, и несколько часов восстанавливал душевное спокойствие, лежа в горячей воде перед очагом в окружении темноты.

Очнулся я на ногах с кинжалом в руке.

– Дьяго, это я. Уберите свой клинок. Я пришла одна, – сказала Аликс.

Я положил оружие на каминную полку и снова погрузился в воду.

– Что с вами? – спросила Аликс, подходя ближе. На ней по-прежнему было платье с эгускилорами.

Спокойствие Аликс успокоило и меня, как происходило с нашей первой встречи.

– Вы что-нибудь слышали?

– Нет, но когда я пришла проведать бабушку Лусию, она ворочалась в постели без сна, хотя обычно ее и полковым барабаном не разбудишь. Что случилось? Что она увидела? Что вы ей сказали?

– Священник заморил голодом двух младших дочерей графа де Маэсту. Якобы по моему приказу, – откровенно поведал я, решив ничего не утаивать. Не сегодня, когда мои чувства были обнажены до крайности. – Поскольку мне известно, что я к этому не причастен, значит, кто-то другой заставил его это сделать, а потом солгать и обвинить во всем меня. Я вижу только две причины: деньги или шантаж. У Видаля есть семья?

Аликс присела на край лохани, словно у нее подкосились ноги.

– У Видаля есть семья? – повторил я.

– Пожилая овдовевшая мать в Толедо, – отрешенно ответила она. – Поверить не могу, что они мертвы. Бона и Фавила… Я выросла с ними. Мы вместе делали первые шаги, танцевали, ходили в церковь…

Однако я уже перенесся мыслями в Толедо. Неужели у человека, стоящего за этим злодеянием, есть связи и там?

– Об этом никому нельзя говорить, – промолвил я наконец.

– Знаю.

– Зачем вы пришли, Аликс?

– Просто побыть здесь. Когда я увидела бабушку, то поняла: случилось что-то ужасное. В вашей лохани найдется место для меня?

Я молча кивнул. Слова были ни к чему. Они и так достаточно навредили мне в тот день.

Я устал. Мне хотелось одного: закрыть глаза, и чтобы сон унес все слова. Я молча смотрел, как Аликс сбросила платье и скользнула в воду. Свет пламени разлился по ее обнаженному телу. Она распустила волосы по моей груди и жестом попросила обнять ее. Так мы и сидели, глядя на огонь в очаге, пока ночь убаюкивала нас в объятиях друг друга.

– Какой сейчас у меня оттенок?

– Глубокая синева, за гранью печали. Ваш взгляд теряется в языках пламени, словно вы смотрите на океан.

– Так и есть.

– Это цвет отчуждения.

– Именно. Отчуждения. Я пропах смертью, вонь разлагающейся плоти впиталась мне в кожу и волосы. Я хотел смыть ее не только ради себя, но и для того, чтобы вы не почувствовали, – признался я некоторое время спустя, глядя на огонь.

– Нам нельзя быть вместе. Я не хочу хоронить четвертого мужа, а вы, похоже, ищете смерти с момента возвращения.

– Согласен. Нельзя. Это слишком опасно для вас. Если я умру, они найдут предлог, чтобы вас обвинить. Проведем эту ночь вместе, а завтра вновь станем просто соседями. И еще, Аликс…

– Что?

– Я никогда не забуду, как вы заботились обо мне с тех пор, как я вернулся в Викторию.

28. Вальдеговия

Унаи

Октябрь 2019 года

Когда позвонил Пенья, уже стемнело, и я бежал по улицам Старого города. Пробежки по обычным маршрутам меня успокаивали, поэтому в отсутствие Альбы и Дебы я использовал каждую свободную минуту, чтобы надеть кроссовки и выйти развеяться.

Остановившись передохнуть между Сапатерией и Корре, я присел у входа в один из проулков кантона Карнисериас.

В Средние века узкие проходы между домами использовались для отведения сточных вод; теперь же, благодаря проделанной работе по озеленению, неприглядная средневековая канализация превратилась в ухоженные внутренние дворики. У нас появились проулки Туннель, Оспиталес, Росалес, Техос, Асебос…

– Кракен, ты видел публикацию в «Твиттере»? – спросил Пенья.

– Сегодня не было времени. – Порыв ветра взметнул несколько прядей, обнажая шрам, и я поспешно пригладил волосы.

– Она становится вирусной, – обеспокоенно заявил Пенья. – Я хотел спросить, не пора ли вмешаться.

– Сначала объясни, в чем дело.

– Я зачитаю тебе твит: «„Повелители времени“ – одна из версий неопубликованной хроники двенадцатого века. Ее рыночная цена, по экспертной оценке, может достигать трех миллионов евро».

– Проклятье! – вырвалось у меня.

– Так ты в курсе?

– Со вчерашнего дня, – ответил я, поворачивая домой. На сегодня пробежка закончилась. – И, кроме моего источника, об этом не знал никто. Ты говорил с Эстибалис?

– Она не берет трубку. Уже почти одиннадцать; возможно, легла спать, – сказал Пенья.

– Тогда придется начинать без нее. Ты звонил Милан?

– Она уже ищет владельца аккаунта. Мы предполагаем, он создан совсем недавно с единственной целью – сбросить эту бомбу. Не слишком изобретательно, однако автор твита добился своего. Количество репостов увеличивается с каждой секундой. Завтра новость подхватят местные и национальные СМИ. Если эту информацию не знал никто, кроме тебя и твоего источника, значит, за тобой следят или прослушивают телефон.

– Я рассказал только Альбе. Мы с Лучо сидели в кофейне на площади Белой Богородицы, и я спустился в туалет, чтобы поговорить по телефону. Уверен, что он не пошел за мной и тем более ничего не слышал из зала.

– А что насчет кабинок? – спросил Пенья.

– Они были пусты, если только…

– Что?

– Если только никто не стоял за дверью винной кладовой. Больше в голову ничего не приходит.

Лучо знал официантку. Но стал бы он ей платить, чтобы она подслушивала за дверью? Выгодна ли ему эта утечка? Вряд ли. Яго и Гектору дель Кастильо тоже не имело смысла распускать слухи.

– В любом случае мы не докладывали судье об этой линии расследования. И распространение твита уже не остановить, – сказал я Пенье.

– Ты прав. Сегодня мы ничего не сможем сделать. Обсудим всё завтра в офисе. Да и потом, ты уже несколько дней сам не свой, Кракен. Тебе надо развеяться. Не хочешь пойти со мной в новый бар на Пинто? Живая музыка: скрипка и флейта. Сегодня кельтский вечер. Возможно, хоть так получится на пару часов забыть всю эту историю с книгой и мертвецами. Ну, пойдем?

Я согласился – без особого энтузиазма, скорее для психологической разгрузки. Мне было необходимо отвлечься. Я и так неделями избегал встреч с друзьями за чашкой кофе, в очередной раз откладывая свою жизнь до того момента, пока не раскрою дело.

* * *

Было почти три часа ночи, когда я вышел из бара. Пенья остался выпить со своими приятелями-музыкантами, а я, попрощавшись, отправился домой.

Друзья Пеньи завершили кельтский концерт песней «Fisherman's Blues» группы «Уотербойз», и мне наконец-то удалось расслабиться и забыть о своих мрачных обстоятельствах. Только выйдя на пустынную улицу, я увидел в телефоне длинный список пропущенных звонков, а в половине второго Эстибалис прислала тревожное голосовое сообщение: «Скорее приезжай в башню. Думаю, что…»

Я несколько раз набрал ее номер – никто не взял трубку. А Эстибалис всегда отвечала на мои звонки.

Я побежал обратно в бар.

Увидев по моему лицу, что дело безотлагательное, Пенья опустил стакан.

– Поехали со мной в Вальдеговию, – прошептал я. – Эстибалис позвонила из башни Нограро, а теперь не берет трубку. Понятия не имею, что она там делает в такой час посреди недели, но у меня плохое предчувствие. Давай съездим и посмотрим, в чем дело.

* * *

Выехав из Витории, мы окунулись в темноту сельской местности. Кроны деревьев вдоль дороги образовывали туннель вокруг машины, которая на всех парах неслась к башне.

– Не берет трубку, – бормотал я с нарастающей тревогой. – И на сообщения не реагирует. Однако телефон включен. Она просто не отвечает.

– Почти приехали, Кракен. Может, вызовем патруль?

– Решим на месте, когда станет ясно, с чем мы имеем дело.

«Не хочу ее компрометировать», – мысленно добавил я.

Я еще не знал, что происходит, и не собирался подставлять Эсти, привлекая кучу людей. Возможно, ей удалось разговорить Альвара, однако я ему не доверял и больше полагался на твердые факты.

Мы припарковались на краю участка и выключили фары. Я легко нашел дорогу даже в темноте, под бледным сиянием россыпи звезд. На стоянке обнаружилась машина Эстибалис.

Пройдя по разводному мосту, мы пересекли лужайку. Небольшое окошко над арочным входом было открыто.

На сей раз я набрал стационарный номер Рамиро Альвара. Никто не ответил.

Я слышал звонок телефона через окно. Прошло некоторое время, однако никто не подошел. Я постучал дверным молотком. Безрезультатно.

– Посвети-ка мне, – попросил я Пенью.

Стекло было целым, никаких следов взлома.

«Окно открыли изнутри, – подумал я. – Рамиро не переносит холод, он никогда не оставил бы окно открытым на ночь. Эстибалис уже почти два часа не подает признаков жизни. Если она там и не может взять трубку, значит, кто-то мешает ей ответить. Она в опасности. Ни Альвар, ни Рамиро Альвар тоже не отвечают. А Рамиро Альвар никогда не выходит из башни, следовательно, он там. Что, черт возьми, творится?..»

Я осветил фонариком телефона лужайку под окном. Не похоже, чтобы по ней волокли что-то тяжелое.

«Они по-прежнему внутри, а некто третий выпрыгнул в окно. Унести их он точно не смог бы».

– Залезем здесь. Я тебя подсажу, – сказал я Пенье.

Я сцепил руки в замок, чтобы мой напарник мог поставить ногу. Упершись в стену, тот подтянулся и проскользнул внутрь башни. Через несколько секунд появился снова.

– Чисто, – прошептал он.

– Спустись и открой мне изнутри.

Я прождал на холоде пару минут, показавшихся мне ледяной вечностью, пока тяжелая дверь наконец не открылась. Я вошел в мощенный галькой двор.

Вокруг царила тьма, однако откуда-то сверху все же проникало слабое свечение. Я поискал источник: теплый свет лился из окна на этаже Рамиро Альвара.

Я несколько раз нажал кнопку домофона – никто не ответил. Мы получили доступ только в башню; двери в резиденцию Рамиро Альвара были заперты.

Я вытащил пистолет. Пенья последовал моему примеру.

Мы пересекли двор в темноте, планируя подняться по лестнице.

И тут я поскользнулся.

На одной из керамических плиток образовалась лужа, и я упал на что-то мягкое, ударившись локтем об пол. Морщась от боли, потянулся к телефону, чтобы включить фонарик, и обнаружил, что ладони у меня тоже мокрые. Тем временем Пенья уже извлек свой телефон и посветил на меня. Я лежал на чьем-то полуобнаженном теле, с моих рук капала кровь.

– Кракен, волосы…

– Какие волосы?

– У человека, на которого ты упал, рыжая шевелюра, как у Эстибалис.

«Нет, невозможно», – подумал я, отказываясь в это верить.

– Посвети сюда! – скомандовал я.

Кое-как поднявшись на ноги и стоя в темноте посреди лужи крови, я с трудом удерживал равновесие.

Лицо Эстибалис было бледным. Я вырвал у Пеньи телефон и поднес к ее зрачкам.

Они сузились. Эсти была еще жива, хотя и без сознания.

– Вызывай подкрепление! Пусть пришлют патруль и криминалистов, у нас раненый офицер. Эсти потеряла много крови, потребуется переливание. Четвертая группа, резус положительный.

– Кракен… здесь еще одно тело.

Пенья осветил вторую лежащую на полу фигуру. Из-под белой старомодной сорочки, пропитанной кровью, торчали голые ноги. Больше ничего разглядеть не удалось: все, что не попадало в круг света от фонарика, тонуло во мраке.

– Проверь, дышит ли он! – приказал я.

Пенья подошел ближе, а я тем временем докладывал по телефону о случившемся и вызывал подкрепление. Затем, приняв на себя роль криминалиста, хладнокровно осмотрел травмы напарницы. Лишь так я мог отвлечься от невыносимой мысли, что искалеченное тело у моих ног принадлежит Эстибалис.

«Только не ты, только не ты, только не ты…»

– Зрачки реагируют на свет! – крикнул Пенья. – Что будем делать?

– Не двигай тела; мы не знаем, с какой высоты они упали, – ответил я, направляя луч фонарика наверх и высматривая, не сломаны ли где-нибудь деревянные перила. – Не исключено, что у них повреждены внутренние органы. Опиши, какие видишь травмы.

– На одной ноге множественные переломы. Конечности в неестественном положении, как у тряпичной куклы. Думаю, он упал на ноги.

– Если так, у него наверняка травмы таза и бедренных костей; возможно, переломы пяток и лодыжек.

– Да, похоже на то.

– Эстибалис лежит почти в центре двора, а он – у подножия лестницы. Значит, она упала – или ее сбросили – с большей высоты. Насколько я вижу, перила целые. Выходит, ее перекинули через верх? Это требует определенной физической силы, хотя Эсти весит не более пятидесяти кило, – рассуждал я вслух.

Я представил себе, как все происходило. Кто-то вошел в здание, пока Эстибалис и Альвар занимались… в общем, развлекались в квартире Альвара. По какой-то причине один из них спустился по лестнице и упал или был сброшен с высоты. Затем то же самое произошло с другим. Хрупкое телосложение Эстибалис сыграло ей на руку: меньший вес, меньшее ускорение, меньше сила удара о землю, меньше травм.

Альвар упал с меньшей высоты, однако оба находились без сознания. Только врачи могли определить тяжесть внутренних повреждений.

– А теперь, Эсти, как мы объясним, что нашли тебя ночью в нижнем белье в доме главного подозреваемого? – прошептал я ей на ухо. Я знал, что она не слышит. На сей раз мне придется солгать ради нее, как она постоянно лгала ради меня.

Хотя в данный момент это была наименьшая из ее проблем, учитывая, что жизнь моей напарницы висела на волоске.

29. Парк Саманьего

Унаи

Октябрь 2019 года

К тому времени, как я поехал в Лагуардию, уже рассвело. Ночь выдалась долгая. Врачи до сих пор оперировали Эстибалис и Рамиро Альвара Нограро. Вот почему плохо быть ВНЛ: если твой альтер попадает в неприятности, тело по-прежнему принадлежит тебе и ты расплачиваешься за полученные травмы.

Медики сказали, что потребуется минимум несколько часов и нет никаких гарантий. Эстибалис находилась в критическом состоянии.

Это стало последней каплей: на мои плечи свалилось больше, чем я мог вынести. Поэтому я включил Кракена и просто сосредоточился на текущих задачах, которые были осуществимы в данный момент. Что можно сделать прямо сейчас?

У меня хватало времени доехать до Лагуардии и вернуться. Необходимо было чем-то себя занять, если я не хотел сойти с ума в комнате ожидания. К тому же Альба заслуживала услышать новости лично из моих уст, а не по бездушному мобильнику.

Когда я приехал в отель, Деба уже проснулась, и Альба кормила ее завтраком. Я полюбовался ими с порога: безмятежная, немного тривиальная сцена, идеальный момент.

Деба учуяла меня своим сверхъестественным обонянием и радостно обернулась, как маленький щенок.

– Папа! Какой ты гьязный! – воскликнула она.

– Деба права, ты выглядишь ужасно, – сказала Альба вместо приветствия. – Тяжелая ночь?

Я собирался ответить, когда вошел дедушка, нагруженный полиэтиленовыми пакетами. Деба бросилась на него с объятиями, как на спасательный круг. И я разделял ее чувства.

– Как тебе удалось так быстро приехать? – спросил я.

Дед осторожно поставил пакеты на пол и почесал голову своим огромным скрюченным пальцем, как он обычно делал, когда лгал.

– Меня подвез сын Эусебио.

– Из Вильяфрии? И ты со всеми этими сумками шел до самой Вильяфрии?

– Всего-то два километра. – Он пренебрежительно пожал плечами. – Мне полезно ходить пешком.

– Дедушка, ты не отведешь Дебу в парк? Мы с Альбой скоро к вам присоединимся.

– Пойдем, малышка. – Он поднял Дебу на руки и надел ей свой берет. – Альба, дочка, я принес тебе несколько баночек повидла. Подумал, что ты могла бы угостить своих постояльцев за завтраком.

Альба улыбнулась. Дедушка действовал на нее успокаивающе. Все равно что для хиппи – обнять толстый дуб.

– Спасибо. Великолепная идея.

Они спустились по ступенькам и скрылись из виду. Наступила тишина. Похоже, Альба уже догадалась, что мой ранний визит предвещает грозу.

– Поднимемся на башню? – предложил я. – Мне нужно прочистить голову.

– Все настолько серьезно?

«Даже не представляешь», – подумал я.

Она последовала за мной наверх по крутой винтовой лестнице. Я отбросил еще слишком яркий образ: тело Эстибалис, распростертое на полу. Светило солнце, но его холодное белое сияние не давало тепла. Альба поежилась и обняла себя за плечи, словно уже привыкла искать утешение в себе самой.

Я окинул взглядом окрестные холмы, следуя за их неровными контурами, пока не добрался до Сан-Тирсо. Мне нужен был какой-то якорь.

С башни виднелась часть парка. Предусмотрительный дедушка специально отвел Дебу на площадку с качелями, за которой мы могли наблюдать сверху. Пока он сидел на скамейке, Деба штурмовала деревянный замок: с лестницами, с удобными для маленьких ручек зацепами для лазанья и подвесными мостиками на безопасной высоте.

Я повернулся к Альбе и со вздохом сказал:

– Эстибалис в критическом состоянии. Ее сейчас оперируют. Она упала с десятиметровой высоты или больше. Мы подозреваем, что ее сбросили. Все произошло ночью в башне Нограро.

– Ночью?

– Да. Лучше я сообщу тебе подробности лично, прежде чем ты прочтешь их в официальном отчете. Мы не узнаем, как все в точности происходило, пока не получим заключение экспертов. Мы нашли Рамиро Альвара Нограро там же. Он упал с меньшей высоты, но тоже находится в очень тяжелом состоянии, одна нога сломана в четырех местах. Хотя его жизни ничто не угрожает, в отличие от Эстибалис. Она упала на бок, у нее множественные переломы, не исключены повреждения внутренних органов. Прогноз неопределенный. Оба были полураздетые, Рамиро Альвар накинул только сорочку. Злоумышленник проник в жилище. Главная дверь была заперта, одно из нижних окон открыто изнутри – скорее всего, преступник выбрался этим путем. Вероятно, Эстибалис и Рамиро Альвар его обнаружили, и он столкнул их с высоты. Я попросил криминалистов проверить отпечатки пальцев в библиотеке башни: не исключено, что злоумышленник хотел украсть копию хроники двенадцатого века. Вряд ли он настолько глуп, чтобы сразу выставить ее на черном рынке. В любом случае мы не узнаем, пропало ли что-нибудь, пока Рамиро Альвар не подтвердит факт хищения. Я поручил Пенье добиться запрета на разглашение следственной тайны в отношении ночных событий. Общественность немедленно свяжет убийства с появлением хроники. Если просочится информация о краже и о том, что ведущий инспектор вместе с владельцем башни подверглись нападению, пресса сосредоточит на этом все внимание. И бардак станет еще больше.

– Я должна поехать к Эстибалис, – только и сказала Альба. – С ней кто-нибудь есть?

– Пенья и Милан сменяют друг друга. Они позвонят, как только появятся новости.

– Проклятье! Ты оставил нашу лучшую подругу одну?

– Ее будут оперировать еще несколько часов, а до тех пор врачи ничего не скажут. Я приехал из Витории, потому что не хотел сообщать тебе по телефону. Я уже позвонил Герману, и он взял выходной, чтобы посидеть с Дебой. Дедушку тоже заберем в город. В ближайшие дни нам предстоит много времени проводить вне дома, будь то в больнице или… на похоронах. Герман с дедушкой присмотрят за Дебой.

Сколько еще у меня получится сидеть на двух стульях? Можно ли вообще двум следователям заводить семью? Есть ли прецеденты? Удавалось ли кому-нибудь подобное? И если да, то где медали, где слова ободрения, которых заслуживают эти герои нашего времени?

Я повернулся к лестнице, однако Альба удержала меня за плечо.

– Подожди. Мы не сможем обсудить это по дороге, с дедушкой и Дебой в машине. Я хочу знать все. До мельчайших подробностей. Мне придется вновь заступить на службу.

– Знаю. До сих пор я старался тебя не беспокоить. Ты заслужила право оплакать мать. Все этого заслуживают, черт возьми.

– И давно? – спросила она.

– Что именно?

– Ты понял, о чем я: давно у Эстибалис отношения с главным подозреваемым и давно ли ты знаешь?

– О том, что они спят… – Я посмотрел время в телефоне. – Меньше двенадцати часов.

– Унаи…

– Я говорю правду! Не думал, что они зайдут так далеко. Эстибалис ничего не рассказывала. У меня были только подозрения, и я не хотел тебя попусту беспокоить. Ты взяла самоотвод, и я уважал твое решение.

– Ради бога, Унаи! Я не просила держать меня в неведении. Скажи: когда я поручила Эстибалис вести расследование, ты уже знал о ее непозволительной связи с единственным подозреваемым?

– С самой первой ночи. Утром я вышел на пробежку и встретил их. Тогда все и началось.

– Что «все»?

– То, что было у нас с тобой вначале, то, как мы смотрели друг на друга. Эстибалис не сводила глаз с Альвара, а он глядел на нее так, будто не мог поверить, что она настоящая. Не знаю, отдавала ли Эстибалис себе отчет тогда или только притворялась, что флиртует с ним. Мне хватило одного взгляда, чтобы все понять. Никогда раньше не видел ее такой. Они смотрели друг на друга, как на бесценные предметы или нераспечатанные подарки. Ты наверняка слышала от доктора Лейвы про «гало-эффект»[63].

– У тебя со мной тоже так было?

– Ты больше чем гало-эффект. Ты сама себе хозяйка и сама принимаешь решения. Я могу только выбирать, соглашаться ли с ними. Я по-прежнему тобой восхищаюсь, и ты заводишь меня, как никто другой. Я по уши в тебя влюблен, даже сильнее, чем вначале. Я ответил на твой вопрос? И это еще не все: у нас общая плоть и кровь. То, что мы создали вместе. Скажи, разве Деба не делает нас семьей?

– Дедушкино повидло делает нас семьей, – ответила Альба, дотронувшись до красной нити, которую я повязал ей на запястье несколько дней назад. – Ладно, поехали. Никогда не прощу себе, что мы бросили Эстибалис одну.

Я глянул в сторону парка, выискивая дедушкину скамейку.

И тут увидел его.

Тасио Ортиса де Сарате.

Тасио подошел к моей дочери и разговаривал с ней, держа что-то в руке. Видимо, он перехватил Дебу, когда та спускалась с горки. Деревянные стены замка закрывали дедушке обзор, поэтому он все так же сидел на скамейке, не подозревая об опасности, которая грозила его правнучке.

– Альба, Тасио разговаривает с Дебой. Не подавай дедушке знаков. Если Тасио испугается и схватит ее, тот не сможет догнать, – прошептал я. Меня прошиб холодный пот, футболка тут же намокла.

Мы бросились вниз по лестнице, как единый организм, выбежали наружу и, не сговариваясь, обогнули деревянный замок с двух сторон. Тасио сидел на корточках и о чем-то тихо сюсюкал с радостной Дебой.

– Тасио, отойди от нее! – крикнул я с расстояния нескольких метров.

В этот момент с другой стороны подоспела Альба. Вскочив на ноги, Тасио кинулся наутек. Я побежал за ним. Мерзавец был в хорошей форме, и, несмотря на спринтерскую скорость, у меня не получалось его догнать. Несколько раз я крикнул ему остановиться – безрезультатно.

Когда мы достигли беседки Саманьего, Тасио сбавил темп. Воспользовавшись моментом, я бросился вперед и повалил его на землю. Мы упали на влажную от утреннего инея траву.

– Ладно, ладно! Простите, инспектор Айяла, – воскликнул он, подняв руки.

– Я же велел тебе не приближаться к ней, Тасио.

– Вы ошиблись, инспектор! Загляните в мой бумажник, я Игнасио.

Я замер от изумления. Вот так сюрприз…

– Игнасио? Что ты здесь делаешь?

– У меня дом в Лагуардии! – крикнул он, все еще задыхаясь. – Я гулял по парку и увидел вашего дедушку с малышкой. Любопытство взяло верх, я не удержался. Простите. Я не знал, что вы разговаривали с Тасио и запретили ему общаться с девочкой. Посмотрите мои документы, инспектор. Они в заднем кармане.

Прижимая Тасио к земле, я вытащил из кармана его брюк фирменный бумажник. Удостоверение личности, водительские права, кредитные карты… Все на имя Игнасио Ортиса де Сарате.

Я слез и отпустил его. Игнасио сел на траву рядом со мной.

– Мне правда очень жаль, – сказал он. – Я не хотел доставлять беспокойство. Ни вам, ни заместителю комиссара. Хватит уже трагедий. Скажите, где вы обычно гуляете, и я постараюсь избегать этих мест, когда буду в Лагуардии.

Я похлопал его по спине и тоже сел, переводя дыхание.

– Спасибо, Игнасио… Извини, что набросился на тебя.

Он нервно кивнул.

– Да ничего. Я будто вернулся в прошлое, когда еще работал в полиции. Хотя тогда, конечно, ни от кого не убегал.

Я выдавил понимающую улыбку. Мне тоже требовалось время, чтобы сердце заработало в привычном ритме.

– Скучаешь по той поре? – осторожно спросил я.

Он на мгновение задумался.

– В течение многих лет мне приходилось иметь дело с подонками. Преступники были частью моей жизни. Теперь я общаюсь с нормальными людьми, которые не совершали и никогда не совершат преступлений. Никакого насилия, никаких трагедий, никаких последствий. Не обманывайте себя, инспектор, жить на светлой стороне проще.

– Конечно, легче закрыть глаза или отвернуться, зная, что другие будут очищать улицы от преступников. Но кому-то все равно приходится иметь с ними дело. Если все отойдут в сторону, это развяжет им руки и некому будет их остановить. Не знаю, смогу ли я жить спокойно на той светлой стороне, о которой ты говоришь.

– А-а, комплекс героя… Раздутое чувство долга. Раньше я был таким же и дорого за это заплатил, – с грустью пробормотал Игнасио. – А мой брат-близнец – еще дороже. Я отнял у него двадцать невосполнимых лет.

В этот момент у меня в кармане завибрировал телефон. Я глянул на экран: Пенья. Возможно, с новостями насчет Эстибалис.

Я встал и протянул руку Игнасио.

– Нужно ответить на звонок. Прости, что погнался за тобой. Но не мог бы ты впредь…

– Не волнуйтесь. Буду держаться подальше от вашей дочери.

– Спасибо. Заместитель комиссара недавно потеряла мать. Сам понимаешь…

– Понимаю, – перебил он, глядя мне в глаза. Затем крепко пожал руку на прощание и ушел своей дорогой в испачканной травой одежде.

Я поспешил обратно к качелям, где оставил Дебу с Альбой и дедом, по пути набрав номер Пеньи.

– Есть новости?

– Пока нет, ее до сих пор оперируют. Рамиро Альвар вне опасности.

– Хорошо. Мы с заместителем комиссара скоро будем. Она снова возьмет расследование на себя. После обеда у нас встреча с криминалистами.

– Кстати, Милан отследила аккаунт, с которого отправили твит насчет рукописи. Он создан вчера в Витории. Телефонный номер одноразовый, на данный момент неактивен. Других твитов не было. Думаю, он больше не напишет.

– Нельзя, чтобы информация о краже хроники просочилась в прессу, это осложнит нам расследование. Как можно скорее добейся запрета на разглашение. И еще: понаблюдай за домом номер два по улице Дато и доложи, если увидишь Игнасио Ортиса де Сарате. Я хочу знать, в какой он сегодня одежде. Мне нужны фотографии.

30. Дуб правосудия

Дьяго Вела

Зима, 1192 год от Рождества Христова

Я думал, что потерял ее в огне, а огонь нас соединил.

Меня разбудили крики. Я заснул в лохани; вода уже успела остыть. Аликс ушла, и я почувствовал себя одиноким, как никогда. Вскочив на ноги, я закутался в медвежью шкуру Гуннара и выглянул в окно.

Это были крики не веселья, а ужаса. Я привел себя в порядок, спустился вниз и пошел вслед за толпой. За городскими стенами несколько женщин стояли на коленях под деревом правосудия и плакали.

На одной из ветвей покачивалось недвижное тело молодого Видаля.

Королевский наместник уже явился на Площадь правосудия и ждал, когда наконец принесут лестницу. Семеро стражников из крепости Сан-Висенте встали кольцом вокруг дерева с пиками наперевес, удерживая горожан на расстоянии.

Алькальд, пристав и наместник собрались возле меня. Вчетвером мы задрали головы, глядя на ноги повешенного. Видаль умер с эрекцией, а на одежде виднелись следы экскрементов. Все это непотребство было грубо выставлено напоказ горожанам. Я не мог решить, заслужил ли он столь позорный конец.

– Теперь нам не скрыть того, что произошло вечером, – сказал наместник. – Но мы также не можем остановить праздничные гулянья, на улицах полно народа.

– Поднимите своих людей, немедленно, – распорядился я. – Конфискуйте все вино и вывезите через Оружейные ворота. Велите горожанам воздержаться от выпивки из уважения к дочерям графа де Маэсту. Господин алькальд, подпишите прокламацию и зачитайте ее утром же возле церквей Санта-Мария и Сан-Мигель. Сообщите жителям, что священник действовал в одиночку и решил наказать себя за свои преступления. И ради бога, снимите этого несчастного с дерева, не то я сам залезу и отрежу веревку.

Пристав вынул кинжал из ножен.

– В этом нет необходимости. Лестница уже здесь. – И под нашими внимательными взглядами он прислонил ее к дубу.

Покинув площадь, я направился к дому Нагорно, который находился рядом с моим на Руа-де-ла-Астерия. Брат раздувал огонь в очаге и ворошил угли, которые, вероятно, согревали комнату в течение ночи.

Нагорно не обернулся на мои шаги.

– Знаю, ты думаешь, кому выгодны эти смерти… – медленно произнес он.

– Ты к ним причастен? – напрямик спросил я.

– Разумеется, нет.

Он лениво поднялся, словно вся эта история успела ему наскучить. Затем подошел к окну и выглянул наружу. Я встал рядом.

– Послушай, Нагорно. Празднования еще не закончились, но я знаю все твои маски. Я не скажу Оннеке ни слова. Честно говоря, я предпочел бы, чтобы она продолжала меня презирать. Думаю, она влюблена в тебя или испытывает нечто подобное. И пока ее брат не вернется из Эдессы, ты – единственная семья, которая у нее осталась. Постарайся сделать ее счастливой.

Нагорно кивнул с холодным равнодушием. Потом что-то привлекло его внимание.

– Откуда идет тот черный дым? – озадаченно спросил он.

Я наполовину высунулся из окна.

– Горит сразу в нескольких местах. В обоих концах города. Похоже, фруктовый рынок, и рынок Санта-Мария тоже. Это твоих рук дело? Ты распалил настроения Мендоса?

– Ты слишком многое мне приписываешь. Я польщен, однако, боюсь, на сей раз они сами себя распалили.

– Ладно, – сказал я, когда мы двинулись к выходу. – Собери горожан, пускай звонят в колокола в обеих церквях и несут ведра к колодцу Санта-Мария. А жители из Новой Виктории могут принести воду из Сапардиэля и потушить пламя на рынке за стеной.

Я спустился по лестнице и побежал по Руа-де-лас-Пескадериас. Мои худшие опасения подтвердились, когда я увидел, что на доме бабушки Лусии горит крыша. Они подожгли навесы над прилавками возле ее фасада. Высокие языки пламени уже достигли второго этажа.

Поспешив к колодцу, я набрал в ведро воды и вылил на себя. Затем оторвал один рукав, чтобы завязать нос и рот.

Соломенная крыша превратилась в костер, над которым поднимался черный дым. Несколько прохожих завороженно наблюдали за пожаром, словно мыши за гадюкой. Мужчины бегали туда-сюда, выкрикивая бессмысленные приказы, натыкаясь друг на друга и размахивая кулаками; женщины дергали их за рукава, пытаясь разнять, или протягивали ведра с водой, чтобы залить обугленные деревяшки, в которые превратились торговые прилавки.

Входная дверь в дом бабушки Лусии была широко распахнута. Набрав воздуха в грудь, я нырнул внутрь и побежал к лестнице.

Дым застилал глаза. Поднявшись на четвереньках по ступеням, я кое-как добрался до кухни. Соломенный тюфяк на кровати горел. От него исходил такой жар, что мне опалило правую сторону лица.

– Бабушка, где ты? Подай голос!

– Сюда! – услышал я другой голос, принадлежавший Аликс.

От увиденного я застыл в ужасе. Она пыталась тащить безжизненное тело старухи волоком, ее платье и тока горели. Аликс превратилась в ходячий костер.

Я кинулся к ней, сорвал току и отбросил подальше. Затем обхватил ее ноги, и моя промокшая одежда помогла затушить подол платья.

Задыхаясь от дыма, мы спустились по лестнице как раз в тот момент, когда обгоревшие балки начали трещать и рушиться. Я пробирался ощупью с бабушкой Лусией на руках. Она не подавала признаков жизни. Я понимал, что надежды нет, что я просто спасаю труп для достойного захоронения. В этой обугленной, сморщенной оболочке не осталось дыхания жизни. Я споткнулся и полетел вниз, пытаясь смягчить падение и защитить хрупкие старые кости. А дом тем временем превращался в горящий вулкан, который грозил нас поглотить.

Я лежал, растянувшись у входа. Аликс дергала меня за руку, чтобы оттащить подальше от пламени. Она вынесла бабушку Лусию на улицу и вернулась за мной.

К этому моменту я уже бредил от нехватки воздуха.

Мне не хотелось дышать: я вдохнул столько пепла, что каждый выдох обжигал легкие. Аликс вылила на меня ведро воды – резь в глазах и першение в горле немного уменьшились.

А затем она как будто сдалась, не в силах сдвинуть мое отяжелевшее тело, и села рядом на пороге, укачивая меня, словно ребенка. Окруженные пламенем, мы смотрели друг другу в глаза, ожидая, когда нас завалит досками и наступит конец всему.

* * *

Этого не произошло. Явившийся из огня Нагорно быстро вытащил меня наружу, хотя я был выше ростом и крепче сложен. Затем он вернулся за Аликс, которую вынес на плече. Сова Мунио своим уханьем известила его о том, что хозяйка попала в огненную ловушку.

Соседи напоили нас водой и увезли на телеге подальше от горящего дома.

– А бабушка Лусия? – спросил я, как только смог говорить.

– Сильно обгорела, особенно волосы, но, по словам врача, выживет.

Меня охватила радость. Я уже не надеялся, что такое возможно. Смеясь и кашляя, я снова упал на дно телеги, грохотавшей по булыжникам Руа-де-лас-Пескадериас.

Рядом тяжело дышала Аликс. Из-за слабости я не мог сесть или даже повернуть голову, дабы убедиться, что она цела. Мы смотрели на небо, которое из красного, оранжевого и желтого превратилось в серое. Я нащупал ее руку и крепко сжал. В ответ она еще крепче сжала мою.

Этим самым мы заключили молчаливый пакт: «Раз уж нам вскоре предстоит умереть, мы ни от чего не отказываемся».

* * *

Три ночи спустя я наконец перестал кашлять пеплом и каждый вдох уже не доставлял мучений. Глаза больше не слезились от яркого пламени свечей, а ромашковые компрессы успокоили мои ожоги. Я направился в кузницу Аликс.

Петухи еще не пропели, до рассвета оставалось три часа. В городе было темно и пустынно, только факелы на стене освещали улицу.

Аликс в новой токе сосредоточенно стучала по наковальне, работая над будущей подковой. Сияние огня в кузнечном горне на сей раз не предвещало беду, а лишь согревало.

– Как бабушка Лусия? – шепотом спросил я.

– Сильно грустит. От дома, в котором она прожила полтора века, остались четыре сгоревших столба. Она теперь живет со мной.

– Я нанял мастера и рабочих, чтобы ей построили новый дом, не хуже прежнего. Можно ее повидать?

– Она спит, – нерешительно ответила Аликс. – И ты здесь не затем, чтобы увидеться с бабушкой. – Она положила кувалду.

Я приблизился. В последний раз, когда я ее видел, Аликс была вся в саже.

– Чем я пахну сегодня?

– Принятым решением, – медленно произнесла она, обнюхав мою грудь. – Закрой ставни.

Я выполнил просьбу, а когда обернулся, Аликс уже сняла току.

– Мы это обсуждали, – пробормотала она, выдерживая мой взгляд. Затем скинула кожаный фартук и прислонилась спиной к стене. – И решили, что нам не следует.

– Согласен. Но я обещаю, что не умру. – Я взял ее за плечи. – Прошу, поверь мне и не сомневайся. Тебе не придется меня хоронить, и никто не обвинит тебя в убийстве четырех мужей. Ты видела, меня не так просто убить.

– У тебя полно врагов.

– Любой, кто наделен властью, вынужден день за днем сражаться. Я к этому готов, Аликс. Моя жизнь всегда была одной длинной битвой, и брат заставлял меня платить за каждую победу. Я привык. Хотя ты не видишь доспехов, они всегда на мне.

– Можешь их снять, когда я рядом. Я не собираюсь на тебя нападать.

Я кивнул: верю.

Потом заметил красную нить, повязанную вокруг ее запястья, идентичную той, которую сплела для меня бабушка Лусия.

– Полагаю, бабушка дала нам благословение, – пробормотал я, показывая свой браслет, чудом уцелевший в пожаре.

– Знаю. Я просто ждала, когда ты сам это поймешь, – ответила Аликс.

– Значит… ты согласна? – спросил я, становясь на колени у ее ног.

– Согласна.

Я приподнял юбку и погладил ногу от лодыжки до бедра.

– И на это?

– Ради бога… – Она подавила стон. – Замолчи и не останавливайся.

– Так ты согласна? – не отступал я.

– Да. Согласна, Дьяго. На всё.

31. Сосновая аллея

Унаи

Октябрь 2019 года

Когда я подбежал к качелям, моей семьи там уже не было, поэтому я направился в отель. Альба заперла все двери.

– Где Деба? – обеспокоенно спросил я.

– Они с дедушкой закрылись в комнате доньи Бланки. Я взяла с нее обещание кричать, если она снова увидит поблизости красивого белокурого мужчину. Ты арестовал Тасио?

– Это оказался Игнасио, я проверил его документы. Он понятия не имел, что я разговаривал с Тасио и велел ему держаться подальше от Дебы. Я забыл, что у Игнасио дом в Лагуардии. Где-то на окраине, по дороге в Ла-Хойю. Он бывает здесь наездами, очень редко. Сказал, что не хочет нас беспокоить и не собирался выяснять обстоятельства появления Дебы на свет. Обещал не приближаться, если вас увидит.

– В таком случае пока у нас нет оснований на него заявить. Или добиться запретительного судебного приказа. Если это Игнасио, нам не с чем идти к судье. Игнасио не принимал непосредственного участия в том инциденте.

– Верно, – согласился я.

– Что же нам теперь делать?

Я удивился, что она использовала множественное число, такое с ней случалось редко.

– Вернемся в Виторию. И не станем оставлять Дебу без присмотра. С дедушкой, Германом и с нами двумя ей ничего не грозит. Не забывай, что Эстибалис все еще в операционной, и я хочу быть рядом, когда она очнется, если очнется. Она не отходила от моей постели все время, пока я был в коме.

– Я помню. Мы ей нужны, и мы ее не подведем.

Альба окинула взглядом крепкий деревянный потолок в холле, словно прощаясь. Возможно, они с матерью сами установили здесь эту люстру.

– Я уже начала привыкать к такой жизни, – тихо сказала она.

«Знаю», – мысленно ответил я.

Мы ехали медленно, в машине царила напряженная тишина. В затуманенных глазах деда застыло понурое выражение, которое мне совсем не понравилось: он винил себя за то, что не заметил приближения Игнасио.

– Это был тот негодяй, да? – спросил дед, когда я поднялся в комнату. Они причесывали плюшевого кабана – любимую игрушку Дебы, подаренную прадедушкой, когда у нее появился первый зуб.

– Нет, дедушка, это его брат-близнец. И он не хотел ничего дурного. Мы зря испугались.

– Ясно… Обещаю больше не выпускать ее из виду, сынок, – прошептал он, склонив голову.

Через полчаса мы выехали на сосновую аллею. Я привык пересекать ее на большой скорости с тех пор, как моя первая семья погибла при столкновении с толстой сосной справа от дороги.

С того далекого дня и до сих пор какой-то добрый человек каждую неделю оставлял цветы у подножия огромного дерева. Кто-то другой, не я. Мне было слишком тяжело остановиться на этой чертовой дороге. Сначала я даже отказывался туда смотреть, просто нажимал на педаль газа и глядел вперед. Но постепенно, с каждой поездкой боль от потери уменьшалась, и в конце концов я начал замечать цветы. Иногда георгины, иногда тюльпаны, а порой – многолетние розы, способные выдержать суровый горный климат Алавы. Любопытно, что цветы всегда совпадали с теми, которые дедушка выращивал в саду из семян, купленных мной на фермерском рынке.

Я никогда его не спрашивал, предпочитая оставаться в неведении. Однако в тот день, приближаясь к этому участку дороги, инстинктивно сбавил скорость: со мной ехали жена, дочь и дедушка, и мне было страшно их потерять. Я впервые задался вопросом: что, если в своем упорном желании играть роль защитника города я в некотором смысле раз за разом обрекал их на столкновение с деревом?

* * *

Наконец мы приехали в больницу. На пороге я крепко сжал маленькую ручку Дебы.

«Идите сразу на третий этаж», – написал мне Пенья.

С тяжелым сердцем мы вчетвером поднялись наверх. В коридоре вместе с Пеньей нас ждали Милан и Герман.

– Врачи говорят, что она гуттаперчевая. Ни разрыва почек, ни серьезного сотрясения мозга. Только множественные переломы руки, ортопедический воротник, реабилитация – и домой. На какое-то время мы потеряли нашего лучшего стрелка, но в целом инспектор Руис де Гауна в порядке, – торжествующе сообщил Пенья.

– К ней можно? – нетерпеливо прервал я. Деба у меня на руках беспрестанно спрашивала о своей тете.

– Ее недавно привезли из реанимации. Думаю, она еще не до конца пришла в себя после наркоза. И с тобой хотят поговорить криминалисты.

– Потом, Пенья. Не сегодня.

Я вошел без стука, не спрашивая разрешения. У меня внутри все перевернулось, когда я увидел ее перебинтованную правую руку, ортопедический воротник и трубки, тянущиеся к капельницам с обезболивающими.

– Тетя Эсти! Ты теперь мумия?

Эстибалис стоило больших усилий выдавить улыбку. Она остановила взгляд на мне, и я понял ее без слов. Как один солдат, вернувшийся с поля боя, понимает другого.

«Ты посмотрела в лицо смерти, – подумал я. – Но вернулась из туннеля».

– Я тебе звонила. Альвар пошел на кухню и долго не возвращался. Я услышала шум и… – с трудом прошептала Эстибалис. Губы у нее пересохли, язык не слушался.

– Перестань, Эсти. Давай об этом после. Сегодня здесь вся твоя семья. Они в коридоре и страшно волнуются. Обещай больше никогда нас так не пугать.

– У меня нет семьи, Унаи. Мой отец не понял бы, что случилось, даже если б ты поехал в Чагорричу и все ему рассказал. Других близких у меня нет…

– Еще как есть, – перебил я, чтобы она не говорила глупостей. Осторожно положил Дебу на кровать слева от Эсти, сам лег рядом и прошептал ей на ухо: – Видишь, у тебя есть семья. И, между прочим, довольно большая.

Мы соприкоснулись лбами, как делают животные, в знак доверия.

– Тетя, гляди, что у меня есть. Я подарю тебе такой же, – сказала Деба, с гордостью демонстрируя свой браслет.

– А я подарю тебе эгускилор, чтобы он всегда тебя защищал и ты не падала с лестницы, как твоя тетушка, – ответила Эсти, пробегая пальцами по непослушным кудрям Дебы.

Я не видел, что Альба уже некоторое время наблюдает за этой сценой с порога.

– Мама! Я знаю, кем стану, когда выясту! – воскликнула Деба, заметив мать.

– Врачом?

– Нет, у меня будет больница. С такими же кьоватями.

Я улыбнулся и встал. Деба тут же начала прыгать, словно желая показать матери достоинства матраса и тем самым оправдать свой профессиональный выбор. Я подхватил дочь за талию и оттащил подальше от капельницы.

– Альба, нам нужно поговорить, – сказала Эстибалис.

– Знаю, Эсти. Но в ближайшие дни тебе лучше отдохнуть.

– Я облажалась, да?

Альба подошла к кровати. Я знал, что ее воспоминания о матери в той же больнице еще слишком свежи, но она без колебаний изобразила улыбку.

– На профессиональном уровне – да, будут последствия. Комиссар намерен отстранить тебя от расследования.

– Что с Альваром? Я увидела его тело на земле и в потемках побежала по лестнице. Света из верхних окон едва хватало.

– И что было дальше?

– Злоумышленник спрятался в тени, за поворотом. Он поставил мне подножку, и я упала. Пыталась от него отбиться, но он наклонился и подхватил меня на руки. А потом сбросил с высоты.

«Физически сильный», – мысленно отметил я.

– Ты уверена, что видела на земле именно Альвара? – спросила Альба. – Все-таки было темно, а ты находилась наверху.

– Уверена, его сорочка отчетливо белела в темноте. Думаешь, я его прикрываю? – вскинулась Эсти.

– Я ничего не думаю. Даже не видела отчета.

Разозленная Эстибалис попыталась встать, однако ее левый локоть подогнулся, и она беспомощно упала обратно.

– Тетя, тебе больно? – воскликнула Деба.

– Сейчас не время обсуждать работу, – примирительно заявила Альба. – Мы пришли, чтобы тебя поддержать. Что бы ни случилось, мы с тобой. Похоже, никто из нас троих не знает, как отделить личную жизнь от профессиональной. Мне правда очень жаль. Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя и осознать произошедшее. Мы с Унаи уже уходим, потому что в коридоре еще куча людей, которые хотят с тобой повидаться. Мы все тебя очень любим.

Она села на кровать рядом с Эстибалис и обняла ее. Я был здесь лишним, поэтому подхватил брыкающуюся Дебу и оставил их вдвоем.

В коридоре меня сразу окружили Пенья, Герман, дедушка и Милан.

– Как Эстибалис? – хором спросили они.

– Одно слово: гуттаперчевая.

32. Больница Сантьяго

Унаи

Октябрь 2019 года

Несколько дней пролетели быстрее, чем я ожидал. Рамиро Альвар очнулся утром, однако нам еще не представилось возможности его допросить. Распорядок всей семьи теперь был продиктован ежедневными визитами к Эстибалис до и после работы.

Альбе приходилось лавировать между делами в комиссариате и телефонными разговорами с персоналом отеля в Лагуардии. Я знал, что она не хочет терять это место и будет изо всех сил защищать свою крепость – восьмиугольную башню с видом на море виноградных лоз.

Однако в Витории у нас были другие, более насущные проблемы.

Альба вошла в мой кабинет, и серьезное выражение ее лица подсказало мне, что новости плохие. Я посмотрел в окно. Восточный ветер добавлял и без того холодному дню гнетущую, неспокойную атмосферу. Не знаю, висело ли в воздухе предчувствие грозы. Дедушка читал по небу гораздо лучше меня.

– Теперь, когда Эстибалис вне опасности, пришло время допросить ее насчет событий той ночи. Возьмешь это на себя? – спросила Альба.

– Ладно. Она, конечно, меня возненавидит. Но раз уж кому-то из нас выпало сыграть роль плохого полицейского, то почему бы не мне…

– Дай знать, когда закончишь, и я позвоню ей, – сказала Альба, прежде чем исчезнуть за дверью.

– Ей это понадобится, – кивнул я.

Оставшись в одиночестве, я набрал номер Милан.

– Хочу, чтобы ты проверила, застраховано ли имущество Рамиро Альвара Нограро. И если да, то на какую сумму.

* * *

Я вошел в палату Эстибалис. За последнее время ее состояние значительно улучшилось, хотя ей было трудно соблюдать постельный режим. Поэтому она ходила по комнате туда-сюда, толкая перед собой капельницу, отчего у меня в конце концов закружилась голова.

– Ты сегодня какой-то хмурый, – сказала Эстибалис вместо приветствия.

– Пора вернуться в реальный мир, Эсти.

– Звучит как приговор.

Я посторонился и встал рядом с ее пустым подносом – на обед была вареная курица и рисовый пудинг.

– Тебе придется дать показания. Мы рассматриваем версию ограбления с применением насилия. Процедура тебе известна.

– Ты правда считаешь, что он украл рукопись сам у себя? – Она с сомнением покачала головой.

– Мы до сих пор не знаем, связано ли проникновение в дом с попыткой кражи. Рамиро Альвар очнулся только утром, и мы с ним еще не говорили. Однако я не исключаю, что он все инсценировал, чтобы отвести от себя подозрения.

– Хочешь сказать, он переспал со мной с каким-то двойным умыслом? – возмущенно спросила Эсти.

Как она могла быть настолько слепой? Я тоже повысил голос:

– Скажи, он действительно того стоит? Неужели ты не чувствуешь угрозу с его стороны после всего, что произошло?

– «Угроза» – последнее слово, применимое к Альвару. Я знаю, о чем говорю, Кракен. Я выросла с человеком, который был склонен к вспышкам жестокости и очень хорошо скрывал это от других. Я бы почувствовала. Альвар не жестокий. Он не наш убийца.

– Позволь тебе кое-что рассказать. Я консультировался насчет Рамиро Альвара с доктором Мариной Лейвой, психиатром, которая преподает в академии. Сначала она тоже не могла объяснить его амнезию и предположила, что это агорафобия. Однако теперь мы оба убеждены, что Рамиро Альвар страдает диссоциативным расстройством идентичности. Он сам мне в этом признался накануне и сказал, что не хочет обращаться к психиатру за лечением. Он написал собственную версию хроники в качестве терапии, чтобы уничтожить своего альтера. По его словам, способ работал больше года, но после встречи с тобой альтер вернулся. Я как раз хотел объяснить тебе все, когда ты отправилась к нему в башню той ночью. Альвар, с которым ты познакомилась, – это альтер эго, одна из личностей человека, страдающего психическим заболеванием. Тебя это не пугает?

– Пока что твоя теория множественной личности ни на чем не основана. Я знаю только одного Альвара. У тебя нет доказательств, у тебя нет ничего.

Как ей объяснить? Как открыть глаза?

Я сел на кровать, готовый вот-вот взорваться и молча взывая к богам, которые не наделили меня терпением.

– Эстибалис, – наконец заговорил я, – похоже, ты страдаешь гибристофилией.

– То есть меня привлекают преступники? Ты опять за свое?

– Такое часто случается с теми, кто вырос в их окружении. Твой отец – алкоголик и тиран. Брат – наркоторговец. Ты добровольно пошла в уголовный розыск и ежедневно сталкиваешься с нарушителями закона. Тебя привлекает подобная модель поведения – нечто вроде эмоционального триггера.

– И это говорит человек, который сочувствует серийным убийцам! – воскликнула она.

Удар ниже пояса. Я постарался принять его достойно и сохранить хладнокровие.

– Моя задача – узнать их ближе и понять, как они думают, – медленно проговорил я, возможно, убеждая себя самого. – Все люди разные, как бы мы ни старались их классифицировать. Все они уникальны. И порой единственный способ добиться признания – это завоевать их доверие.

– Хорошо, Кракен, если я страдаю гибристофилией, скажи, чем тогда страдаешь ты? – крикнула она. – Как назвать того, кто окружает себя женщинами, страдающими гибристофилией, такими как я и Альба? Есть ли термин для таких, как ты, чертов наркоман, пристрастившийся к психопатам?

Я не заметил, как в палату разгневанной фурией влетела Альба.

– Хватит! Вас слышно из коридора!

– Разве ты не собиралась прийти позже? – огрызнулся я.

– Так дальше нельзя, вы переходите все границы. Оба! Как всегда.

– Как всегда? – вскинулся я, озлобленный не меньше Эстибалис. – Ты чем-то недовольна? У нас лучшие показатели раскрываемости по всей стране. Подними статистику: с тех пор как мы работаем в паре, у нас не было ни одного нераскрытого дела.

– Но какой ценой, Унаи? Вы не контролируете себя. Твоя жизнь, ее, моя – все летит к черту.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как сгущаются черные тучи.

– Да, заместитель комиссара. Все вышло из-под контроля. Но в соседней палате лежит подозреваемый с раздвоением личности, который отказывается от психиатрического лечения, и по закону мы не имеем права его заставить. Этот подозреваемый доверяет только мне и будет говорить только со мной. Готов поклясться, шеф: именно у него есть ключ к разгадке нашего дела. Поэтому, если вы не отстраните меня от расследования, я намерен выполнить свою работу и допросить любовника вашей подчиненной.

Я встал, чтобы уйти.

– Позвольте мне его увидеть, – внезапно сказала Эстибалис.

– Ты спятила? Или у тебя стокгольмский синдром? – спросил я.

– Его охраняют, да и вы с Альбой будете рядом. Даже если он действительно тот монстр, которого мы ищем, что он мне сделает?

– Ничего, – признал я. – Он подключен к сотне трубок, и у него нога на вытяжении.

– Тогда покажи мне наконец того, другого Альвара, о котором ты говоришь. Если этот засранец использовал меня и чуть не убил, я хочу посмотреть ему в глаза. А насчет стокгольмского синдрома ты ошибся. Не приписывай мне слабостей, которых у меня нет.

Мы с Альбой переглянулись.

«Что мы теряем?» – молча спросил я.

«Ладно, в последний раз», – взглядом ответила она.

– Унаи, выйдем на минутку. Нужно поговорить.

Я подчинился, и мы вышли в коридор.

– В наших интересах устроить им очную ставку; мне бы не помешало увидеть его реакцию. О краже летописи пока спрашивать не будем. Посмотрим, не поднимет ли он эту тему сам, – прошептал я Альбе, когда мы отошли подальше и остались наедине.

– Хорошо, – согласилась она, поразмыслив пару секунд. – Расследование зашло в тупик, и, похоже, это наша единственная ниточка. Но безопасность Эстибалис – прежде всего.

– Само собой. Идем.

Накинув поверх ночной рубашки стеганый халат с маргаритками, который купил для нее дедушка, Эсти вышла в коридор в нашем сопровождении.

Возле палаты Рамиро Альвара Альба поговорила с двумя дежурными полицейскими.

Едва я приоткрыл дверь, как Эстибалис – с капельницей на буксире, ортопедическим воротником и рукой на перевязи – нетерпеливо протиснулась мимо меня. Я был уверен, что совсем не таким она представляла романтическое воссоединение с возлюбленным.

– Альвар… – нерешительно пробормотала Эсти и умолкла.

Рамиро Альвар выглядел хуже, чем она, словно после падения стал еще меньше, скукожился. Он вновь надел очки в темной оправе и прятался за одной из книг, взятых из стопки на прикроватной тумбочке.

Очки являлись для меня ключевой деталью, поэтому я попросил коллег-криминалистов найти их во время обыска. В конце концов очки обнаружились в ящике гардероба. Вывод был очевиден: именно Альвар спал с Эстибалис, и он же упал с лестницы.

– Вероятно, вы инспектор Руис де Гауна… Жаль, что мы встретились в подобных обстоятельствах. Я даже не могу поприветствовать вас должным образом, – прошептал он.

– Ты правда меня не помнишь? – спросила Эсти, подходя ближе.

Альба тоже шагнула вперед и встала рядом с ней.

Рамиро Альвар долго смотрел на нее, как смотрят на человека, которого видят впервые. Прядь вьющихся волос упала ему на лоб. Эсти не могла поверить своим глазам.

– Боюсь, нет, – наконец прошептал он, и в его словах звучала мольба о прощении.

– Даже голос другой… – заметила Эсти.

– Простите?

– Ты говоришь тише.

– Я не люблю никого беспокоить, – пробормотал Рамиро Альвар, опуская глаза в книгу.

– Тебе здесь не жарко? В башне ты держишь окна нараспашку. Хочешь, я открою?

– Нет! – вскричал Рамиро Альвар. – Пожалуйста, не надо. Я не переношу холод, к тому же с минуты на минуту начнется гроза.

У меня заныло сердце, когда я увидел выражение лица Эстибалис. Она подошла еще ближе, протянула левую руку и медленно провела пальцем по руке Рамиро Альвара, лежавшей поверх одеяла. Мне даже стало слегка неловко – настолько интимным был ее жест.

Он съежился, словно его обжег перст Божий.

– Альвар, это игра? Ты хочешь, чтобы они вышли? Хочешь поговорить со мной наедине?

– Нет! Нет… пожалуйста, не принимайте на свой счет, инспектор. Дело не в том, что мне не нравится ваше общество, просто инспектор Лопес де Айяла… В общем, он меня поймет, я лишь ему признался в своей болезни. Возможно, вы не поверите, но я страдаю диссоциативным расстройством идентичности. Альвар – мой альтер, другая личность, которую я пытался искоренить тысячей способов.

– И ты туда же! – воскликнула Эсти, тщетно выискивая в его глазах проблеск узнавания.

Застенчивый Рамиро Альвар выдержал ее взгляд.

– Инспектор, я думаю, это вы активируете Альвара, – наконец пробормотал он.

– Тогда почему он сейчас не здесь, а? Почему я вижу перед собой какого-то паршивого ботаника? Где самый обаятельный мужчина, которого я когда-либо встречала? – крикнула она.

– Эсти, потише. Ты только усложняешь ситуацию, – напомнила Альба.

– К черту все! Это заговор? Один из твоих психологических трюков, да, Кракен?

Я открыл дверь и взглядом пригласил ее выйти. Кипя от гнева, мы пересекли коридор, где персонал делал вид, что нас не замечает, и вернулись в ее палату.

– Нет, Эстибалис. Это не игра, а самая настоящая правда. Ты влюбилась в человека, который существует лишь время от времени. Смирись. Я сделаю все возможное, чтобы Рамиро Альвар исцелился и уничтожил своего проклятого альтера. Короче говоря, дни твоего возлюбленного сочтены, если он вообще появится снова. Я отвел тебя к нему, но Альвар не вернулся. Возможно, другая травма – падение с лестницы – нарушила баланс сил в сознании человека, которого ты видела. Он психически болен. И пока что, как тебе хорошо известно, улики с каждого места преступления ведут к башне.

Эсти повернулась ко мне спиной и подошла к окну, за которым бушевала гроза: гром, молнии – словом, полный разгул небесной стихии. Косой дождь хлестал по стеклу.

– Очень удобно, правда? По улике с каждого места преступления, – произнесла она, не глядя на меня.

– Что ты сказала?

– Думаешь, увлечение Альваром затуманило мой разум? Думаешь, я не прокручивала в голове все линии расследования? Не перечитала чертов роман сто раз, пока не выучила его наизусть?

– Тогда докажи, что не заблудилась где-то по дороге. Потому что пока ты не слишком помогла расследованию.

Эсти поморщилась. Я решил, что ее беспокоит воротник. Или, возможно, что-то еще.

– Не мог бы ты оставить меня в покое на некоторое время? – попросила она. – Хотя бы на несколько часов или дней. Мне нужно осознать то, чему я стала свидетелем.

– Мы с тобой никогда не идем по простому пути. Вместо этого влюбляемся в сложных людей и впутываемся в сложные ситуации. – Я повернулся, чтобы уйти и больше ее не беспокоить.

– Так было не всегда. Паула, Икер… они были нормальными. Жили обычной жизнью. И мы их все равно любили, – ответила Эсти.

– Возможно, наша профессия требует слишком многого. Если работа вынуждает нас иметь дело с преступниками, то каких людей мы впускаем в свою личную жизнь, Эстибалис? Как уберечь близких от всей этой грязи? Каждый вечер мы приносим домой ненависть и нерешенные проблемы. Как нам избежать их пагубного влияния?

– У всех есть проблемы, – напомнила она мне. – В мире полно неразрешенных конфликтов. От них не спрячешься, даже если б мы не работали в уголовном розыске. И уход со службы не принесет тебе душевного спокойствия.

– Я просто говорю, что необязательно быть на передовой, – пробормотал я себе под нос, глядя в окно на мокрые улицы.

Эсти оглядела меня с головы до ног, будто давно не видела.

– За все годы, что мы работаем вместе, не слышала от тебя таких речей.

– И я никогда не видел, чтобы ты лежала на земле с переломанными костями. Я дико испугался. Черт возьми, Эсти, ведь это ты всегда меня спасаешь! Не могу представить, что тебя вдруг не станет… И кроме того, у меня такое чувство, что эмоциональная связь между нами оборвалась. Как будто я лишился одной ноги. А теперь еще продолжать расследование в одиночку… Мне из-за этого не по себе.

– Похоже, ты и правда напуган.

– Да. – Я кивнул.

Она села на край кровати. Я положил голову ей на бедро и смотрел на дождь, а Эстибалис гладила меня по волосам, избегая прикасаться к шраму.

33. Йеннего

Дьяго Вела

Лето, 1199 год от Рождества Христова

Семь лет пролетают незаметно, если каждый день, просыпаясь, ты первым делом видишь лица своего сына и улыбающейся жены.

Так прошли семь счастливейших лет моей жизни.

Может, следовало прислушаться к молчаливому предупреждению южного ветра, сводящего людей с ума, когда в то злополучное утро он разбудил нас, распахнув ставни?

Аликс натянула простыню на голову, спасаясь от яркого света. Я любил расчесывать ей волосы, которые она распускала дома, и не меньше ее ненавидел четырехвершинную току.

– Где Йеннего? – сонно спросила жена.

– Дядюшка Нагорно заехал за ним на рассвете и повез кататься верхом. – Я покосился на открытое окно. – Думаю, они уже вернулись с утренней прогулки.

Одевшись, мы направились к Северным воротам, где Нагорно слезал с Алтая, а Йеннего держал поводья красивого жеребенка.

– Папа! – воскликнул он, завидев нас, и бросился ко мне в объятия. – Смотри, что подарил дядя! Огромную лошадь, для меня одного!

Благодаря Йеннего, которому шел седьмой год, в наших с братом отношениях настала оттепель. Нагорно обожал племянника и относился к нему как к родному сыну: потакал любой его прихоти, научил ездить верхом и делать украшения.

Я обнял мальчика. У него были темные волосы, как у меня, однако запах выпечки он унаследовал от матери. Йеннего родился здоровым и громким ребенком, но когда ему было два года, в результате несчастного случая на Руа-де-ла-Астерия у него ненадолго перестала расти одна нога. Тем не менее он научился ходить, а затем – игнорировать насмешки, хотя временами ему приходилось бросаться камнями, чтобы защитить себя. Из-за этого Йеннего предпочитал проводить весь день верхом на лошади, где его увечье было незаметно.

Выскользнув из моих рук, он поморщился.

– Опять зуб, сынок?

– Он шатается и очень болит, хотя бабушка Лусия подарила мне браслет с зубом ежа. – Йеннего показал красную нить, такую же, как она сплела для нас с Аликс перед нашей помолвкой. Браслеты были единственной вещью, которую мы никогда не снимали, даже в постели или когда лежали в лохани зимними вечерами и разговаривали.

– Попробуй обойти три раза вокруг церкви Сан-Мигель, – раздалось у нас за спиной. – Говорят, помогает от боли.

К нам подошла Оннека, как всегда серьезная и рассудительная. С годами она тосковала все больше: наследник, которого она ждала, так и не появился. Ее брат погиб, напоровшись на засаду при возвращании домой, и в результате бремя продолжения рода де Маэсту легло на плечи Оннеки. Она никогда не проявляла к племяннику особой нежности, да я этого и не ждал. Наши встречи ограничивались вежливым общением – и только.

Аликс, напротив, не оставляла попыток завести дружбу.

– Лучше не надо, сынок, – вмешалась жена, подходя к Оннеке и нежно беря ее под локоть. – Рассказывают, что молодую служанку, которая трижды обошла вокруг церкви в Респальдисе, унес дьявол, и ее больше не видели.

– Ради бога, женщина, не пугай моего племянника! Сегодня радостный день, – сказал Нагорно. После поездки у него всегда было отличное настроение.

– Не знаю причин твоего ликования, но вижу, что ты сделал мальчику щедрый подарок – жеребенка Ольбии, – заметила Оннека.

– Есть новости, дорогая невестка? – Нагорно подошел к Аликс, чтобы погладить ее живот. – Ребенок родится в конце осени, верно?

У моего брата глаз был наметан. Он сразу мог распознать зарождение новой жизни.

– Мы еще никому не говорили, кроме Йеннего. Он знает, что к концу года у него появится маленький товарищ по играм, – сказал я, избегая смотреть на Оннеку.

Печаль, застывшая в ее глазах, пробудила во мне отголосок старой боли, к которой мне не хотелось возвращаться.

В этот момент через Северные ворота въехала группа всадников. Прошлым летом король Санчо Седьмой, прозванный Сильным за то, что был на две головы выше любого из подданных[64], назначил нового наместника, который хорошо зарекомендовал себя в Северной Наварре. Прежний наместник, Петро Ремирес, уже достиг солидного возраста, и Санчо перемещал своих подчиненных в связи с тревожными новостями из Толедо.

По всей Наварре ходили разговоры о его путешествии на юг, в земли сарацин, для заключения союза с новым халифом Мирамамолином[65]. Короля осуждали за то, что он искал союзников среди неверных; Папа угрожал ему отлучением от Церкви. В городе многие благосклонно относились к успехам Альфонсо Восьмого, короля Кастилии. Семейства Мендоса и Исунса утверждали, что кастильский монарх окажет им больше милостей, чем Санчо Мудрый и его сын в своих фуэро, согласно которым мелкая знать уравнивалась с другими свободными людьми в черте города.

Наместники были офицерами, не принадлежащими к числу горожан. Их направляли из одного замка в другой. Они приходили и уходили вместе со своими солдатами, а многие жители Виктории устали платить налоги королю, которого в глаза не видели и который искал союза с неверными в южных землях. Горячие пересуды о мавританских принцессах в объятиях наваррского гиганта были излюбленной темой на постоялых дворах по пути из Туделы в Памплону, из Сан-Себастьяна в Сантандер.

Тем утром мы ждали прибытия из Туделы Мартина Чипиа со своим гарнизоном. У нового наместника были волосы до плеч, приплюснутый нос – очевидно, результат пьяной драки – и короткие ноги, которые компенсировала непомерная ширина плеч.

– Вот мои новые люди. – Он ловко спрыгнул с лошади. Его голова оказалась на уровне моей груди. – Они не создадут проблем в городе. Однако я привез тревожные вести от королевских советников. Судя по всему, Альфонсо начал наступление, и нам необходимо быть наготове. Завтра обсудим вопросы снабжения. Даст Бог, успеем сжать посевы. По дороге сюда я видел, что поля еще не убраны. Зернохранилища заполнены?

– Пока нет, – ответила Аликс. – Но, судя по летним дождям, урожай будет обильный.

– Хорошо бы следующие несколько дней выдались солнечными, нужно поспешить с жатвой, – заключил Чипиа. – Король Санчо не доверяет своему кастильскому кузену, и мне приказано следить за тем, чтобы Виктория не сдалась.

– Будем надеяться, до этого не дойдет, – вмешался Нагорно.

* * *

Наш кошмар начался с наступлением темноты.

Мы с Аликс только что вернулись домой, уложив спать бабушку Лусию. В последнее время у нее пропал аппетит, а голос с каждым днем все больше слабел.

Йеннего остался бегать среди рыночных прилавков вместе с другими детьми из Вильи-де-Сусо. По четвергам из северных портов привозили рыбу, и мы волей-неволей покупали сардины и соленую треску, чтобы пережить пятничный пост, установленный Римской церковью. Вечерами, когда торговцы собирали свои корзины, надгробия на кладбище Санта-Мария были покрыты липкой чешуей и внутренностями, а в воздухе стоял запах рыбы, протухшей за долгие часы пребывания под палящим солнцем.

Я спустился поискать сына среди немногих оставшихся на улице детей. Колокол уже давно возвестил о наступлении комендантского часа и закрытии трех городских ворот. Однако я не увидел хромающего ребенка в кучке бегающих по кладбищу маленьких теней.

– Не знаете, где Йеннего?

– Нет, сир, – ответил девятилетний сын веревочника Сабата, очень высокий для своего возраста мальчик.

– Он собирался трижды обойти вокруг церкви, – сообщила старшая дочь кузнеца, работающего у Лиры. – Сказал, что это вылечит зубную боль.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Было еще светло, – ответила она.

На улицах почти никого не осталось. Я пересек Руа-де-лас-Тендериас, приказал одному из новоприбывших солдат Мартина Чипиа открыть Южные ворота и обошел церковь, выкрикивая имя сына.

Несколько часов спустя, когда весь город искал Йеннего, я наконец понял, что произошло: разорванный браслет из красной шерстяной нити с зубом ежа нашли на старом надгробии кладбища Сан-Мигель. Он лежал на плите, которая появилась там еще до того, как возвели укрепления, и поэтому одна ее половина осталась за стеной.

Никакой дьявол не забирал моего сына.

Его похитил монстр.

34. Принцип Локара

Унаи

Октябрь 2019 года

Я нырнул в холодную воду бассейна и поплыл по одной из дорожек. С тех пор как я стал навещать доктора Лейву, у меня вошло в привычку делать несколько кругов, пока мы разговаривали. Я обнаружил, что это помогает расслабиться не хуже, чем утренние пробежки, и что под водой в тишине мысли текут даже лучше.

Марина в тот день опаздывала, и я воспользовался одиночеством, чтобы заново обдумать кражу летописи графа Велы. Рамиро Альвар попросил своего адвоката проверить содержимое библиотеки: не хватало только хроники. Адвокат убедил хозяина башни заявить в полицию о проникновении в жилище и ограблении с применением насилия.

Согласно принципу обмена Локара[66], о котором я узнал в академии, каждое преступление несет на себе отпечаток того, кто его совершил, или, перефразируя известного криминалиста, «ни одно человеческое действие не проходит бесследно». Кража летописи оставила больше следов, чем предполагал злоумышленник. Конечно, преступником мог быть Альвар или Рамиро Альвар, но вероятнее, что нападавший действовал импульсивно: узнав о стоимости хроники, он решил ее украсть.

Вывод первый: нападавший и убийца, которого мы ищем, – один и тот же человек. Он знал, что копия летописи хранится в библиотеке, еще до того, как прочитал о ней в новостях. То есть он знал о существовании хроники и о том, где она находится, но не имел представления о ее истинной ценности.

Вывод второй: мотив наживы. Злоумышленник скинул с лестницы двух человек, чтобы забрать копию хроники. Ради миллионов или обещания этих миллионов. До тех пор мне не приходило в голову, что мотивом убийства бизнесмена, сестер и Матусалема также могут являться деньги. Неужели так было с самого начала?

– Я проплыла рядом с тобой два круга, а ты даже не заметил моего присутствия, – вырвал меня из раздумий чей-то голос.

Я растерянно посмотрел на дорожку справа от себя. Доктор Лейва тоже погрузилась в воду и теперь глядела на меня с безмятежной улыбкой.

– Марина! – воскликнул я. – Прости, ушел в свои мысли.

Мы подплыли к углу бассейна и оперлись на бортик. Это было самое спокойное место в мире, чтобы поговорить вдали от посторонних глаз. Я рассказал о проникновении в башню и краже хроники.

– Изучи прошлое Рамиро Альвара, – посоветовала она, терпеливо выслушав поток информации. – Нужно выяснить, какая травма привела к расколу его личности и каким образом он убедил себя жить дальше. Все мы прибегаем к самообману, когда не можем принять какую-то ситуацию. Пациенты с диссоциативным расстройством доводят это до крайности. Они изобретают несколько альтеров, с помощью которых снова и снова возвращаются к переживанию травмы, зацикливаются на том, что должны были сделать. Например, дать отпор хулигану или убежать. Сомневаюсь, что Рамиро Альвар сам предоставит тебе ключ к разгадке. Он что-нибудь говорит о родителях?

– Только хорошее.

– Общие слова?

– Да.

– Такие люди иногда вычеркивают из своей жизни целые годы и замещают их приятными, но расплывчатыми воспоминаниями, которые не основаны на реальном опыте.

– Жители деревни в целом хорошо отзываются о его родителях, – сказал я, – если не считать болезненной склонности отца к переодеванию. Рамиро Альвар объясняет ее наследственным диссоциативным расстройством, хотя в рекомендованной тобой литературе большинство экспертов отвергают эту теорию.

– Как правило, так и есть. Случаи настолько редки, что мы даже не мечтаем о проведении межпоколенческого анализа, который мог бы пролить свет. Эта болезнь не считается наследственной. И мы крайне далеки от того, чтобы вычленить один или несколько генов для дальнейших исследований. С другой стороны, не стоит полностью исключать такую возможность. Хотя лично я думаю, что разгадка кроется в той истории, которую пациент рассказывает самому себе. Рамиро Альвару, не по годам развитому ребенку, выросшему в изоляции, внушали стыд и страх унаследовать поведение, неприемлемое для его семьи и окружающих. В момент травматического опыта сознание цепляется за свой худший кошмар и в итоге проецирует его в реальную жизнь. Это самоисполняющееся пророчество. Если человек верит, что ситуация реальна, она будет иметь реальные последствия.

– Возможно, твоя теория объясняет случившееся, хотя лично мне не хочется в это верить, – признал я. – Допустим, Рамиро Альвар проснулся и обнаружил, что Альвар переспал с моей напарницей. Тогда он инсценировал взлом и кражу, чтобы отвести от себя подозрения: открыл окно, сбросил Эстибалис сверху, а сам спрыгнул с небольшой высоты. Этот сценарий совпадает с желанием Рамиро Альвара избавиться от своего альтера так же, как в романе, и объясняет, почему Эстибалис не активировала Альвара в больнице – его больше не существует.

Обдумав мою версию, доктор Лейва кивнула.

– По моему опыту, пациенты с ДРИ склонны к самоповреждению: они наносят себе раны, татуируют оскорбительные слова на теле или рискованно ведут себя – например, ездят на высокой скорости. Хотя обычно альтер выступает в роли агрессора, нападая на ВНЛ, более слабую личность, а не наоборот.

– То есть?

– Убедись, что имеешь дело с Рамиро Альваром, а не с его альтер эго под маской Рамиро Альвара. Альвар стремится к выживанию; он сделает все, чтобы уцелеть. Альвар любит театральность; если он играет роль, то в конце концов себя выдаст. У тебя есть его психологический портрет. Ты говоришь, что во время очной ставки с Эстибалис Альвар не активировался.

– Да. Но я не хочу снова ее использовать.

– Тем не менее Альвар появился в жизни Рамиро Альвара еще до знакомства с Эстибалис, ведь роман написан раньше. Нам нужно знать, что спровоцировало его в первый раз, какая травма вызвала появление Альвара. Есть ли другие альтеры?

– Рамиро Альвар упоминал только Альвара, священника, – ответил я. – Мужчин в его семье уже с юных лет тянет к перевоплощению, а со временем у них развиваются множественные личности. Он боялся закончить, как отец и другие предки, поэтому написал роман – в качестве терапии, чтобы избавиться от первого альтера. Говорит, когда в романе Альвар умер, он испытал своего рода очищение и верил, что тот больше не появится. Однако встреча с Эстибалис возродила Альвара.

– Тирана.

– Вот чего я не понимаю: почему Рамиро Альвар выбрал на роль альтера покойного брата, священника Альвара? По словам жителей Угарте, братья хорошо ладили и очень любили друг друга. Эти чувства невозможно подделать. Дети и подростки обычно открыто демонстрируют свои симпатии и антипатии.

– Что, если Альвар превратился в тирана позже, в последние годы жизни, когда стал опекуном Рамиро Альвара? – предположила Марина.

– В деревне говорят, что Альвар умер примерно через год после того, как заболел.

– Возможно, в самом конце, уже будучи больным, он вел себя по отношению к брату как тиран. Рамиро Альвар был ранимым подростком, который только что потерял обоих родителей. А год спустя умер и Альвар. Это тяжелое испытание для любого.

– Наверное. Хотя никто из деревенских не был на похоронах.

– На что ты намекаешь?

– Ни на что, – ответил я. – Просто в его смерти есть нечто странное.

– Ну, похоже, ты знаешь, где копать… Удачи в Угарте. А сейчас мне пора, следующее занятие начнется через тридцать минут.

После ухода доктора Лейвы я вновь нырнул в воду и еще некоторое время плавал, размышляя над принципом Локара, согласно которому каждый преступник оставляет после себя какой-то след. Вскоре мне предстояло обнаружить, что этот же постулат применим и к любви.

В те самые мгновения любовь прокладывала путь между двумя людьми, которые отказывались уступать неблагоприятным обстоятельствам.

Позже я узнал, как начался роман: застенчивый Рамиро Альвар подкупил медсестру, чтобы та доставила письмо, которое Эстибалис приняла со смесью удивления и любопытства.

Дорогая инспектор Руис де Гауна!

Мне очень жаль, что из-за моей болезни все обернулось подобным образом. Хотя я не помню часов или, быть может, дней, которые мой альтер провел с вами, я верю в искренность ваших чувств. Альвар действительно влюбился в вас, а вы – в него. Я не удивлен: Альвар смел и решителен. Пожалуйста, не думайте, что вы были для него очередным завоеванием. Я верю, что он любил вас по-настоящему: никогда раньше он не приводил в башню женщин. В каком-то смысле вы провели ночь с девственником. Теперь я убежден, что Альвара больше нет и что он умер при падении. С тех пор у меня не возникает провалов в памяти, я четко помню все, что делал. Это дает мне надежду на исцеление, на то, что мой личный кошмар наконец-то закончился и я смогу вести нормальную жизнь. Но для вас, вероятно, это большая потеря. Я понимаю, почему вы ненавидите меня, Рамиро Альвара. Почему видите во мне… «паршивого ботаника», как вы выразились. Для вас я всего лишь тень Альвара, но из нас двоих именно я настоящий человек.

С уважением,

Рамиро Альвар Нограро,

XXV сеньор дома Нограро

Однако в то время я ничего не знал о письмах, а в отсутствие Эстибалис расследование совсем забуксовало. И поскольку я никуда не мог продвинуться, то сел в машину и поехал в Угарте. В тот день не было собрания книжного клуба. Мне просто хотелось узнать больше о семье Рамиро Альвара, особенно о его брате.

Я направился в деревенский бар.

Заведение практически пустовало, если не считать нескольких парней, играющих в настольный футбол, и двух пенсионеров, ожесточенно споривших по поводу счета в карточной игре, закончившейся вничью. Бенита дремала в инвалидной коляске с накинутым поверх коленей одеялом.

– Можешь с ней поговорить, она только притворяется спящей, – подмигнул мне молодой человек, управляющий баром.

– Бенита, как поживаете? – обратился я к старухе, присев рядом и протягивая руки к огню.

– А, детектив! – иронично поприветствовала она меня.

– Вообще-то инспектор. Я пропустил заседание клуба на прошлой неделе. Было что-нибудь интересное?

– А как же. Записались еще четверо местных: Аврора, Нати – жена мэра – и Очоа, мать с дочерью. Раньше за ними не водилось охоты послушать, как другие читают книгу вслух.

– Я рад, что клуб процветает. Похоже, люди в деревне сплоченные. Со своими трудностями, но сплоченные.

– Ну, знаешь, как говорят: «в тихом омуте черти водятся», – усмехнулась старуха.

– Любопытно, что вы это сказали. На днях ваш сын заявил, что в Угарте полно ублюдков. Я очень удивился. Неужели здесь живут настолько плохие люди?

– Ублюдки? Он имел в виду совсем не то, что ты подумал. С годами слова теряют одни значения и приобретают другие. Важны нюансы. Видишь ли, есть законные дети, появившиеся в законном браке. А есть незаконнорожденные. Здесь, в Угарте, такое не редкость. Далее идут пригульные – дети проституток. Затем внебрачные – рожденные от официальной сожительницы, если она докажет свою верность. И такие у нас имеются. Еще есть рожденные во грехе, от связи с близкой родственницей. И как только им перед Богом не стыдно? И наконец бастарды, рожденные неверной сожительницей.

– Сожительницей?

– Так мы зовем женщин, которые сожительствуют с католическими священниками, – объяснила она. – Кто остался? Блудные, то есть дети блудных монахинь. Я уже упоминала рожденных во грехе? Кажется, да. И в последнюю очередь – кукушата, иначе говоря, дети неверной жены, которых ее муж воспитывает как своих. Да, подобное тоже случалось.

– Значит, вы называете их кукушатами… Дедушка использовал бы термин «чужой приплод».

– Такое бывало всегда, верно? – усмехнулась она.

– Остался еще кто-нибудь?

– Нет, думаю, этого достаточно.

– Итак, у нас есть законные, незаконнорожденные, пригульные, внебрачные, греховные, бастарды, блудные и кукушата, – подытожил я.

– В деревне все держат рот на замке. Стоит вытряхнуть один скелет из шкафа, как следом посыплются другие. По одному на каждый дом. Никто этого не хочет. Поэтому они терпят и страдают молча, а потом отсылают детей подальше, чтобы те не пересекались друг с другом. Боже упаси.

– Что вы имеете в виду?

– На сегодня ты сказала достаточно, мама, – вмешался Фидель. – Я отвезу тебя домой.

Я был настолько поглощен беседой, что не видел, как он вошел. Застенчивый муж Фаусти появился словно ниоткуда и забрал свою мать вместе с ее инвалидной коляской.

* * *

На следующее утро, еще затемно, позвонила Милан. Я взял трубку и голый высунулся из окна, выходящего на площадь. По улицам гулял ветер.

– Кракен, у нас сообщение о взломе с применением насилия в Кехане. Очень странный случай…

– В каком смысле «странный»? – перебил я.

– Кто-то проник в монументальный комплекс. Пожилой священник, присматривающий за этим местом, найден раненым.

35. Кехана

Унаи

Октябрь 2019 года

«Какого черта?..» – думал я, слушая Милан.

– За тобой приехать? – спросила она.

Через час мы уже припарковались возле заброшенного доминиканского монастыря в Кехане, в северной части провинции.

Алое зарево рассвета встретило нас на мощеном дворе, окруженном деревьями, ветви которых густо переплелись. Вокруг не было ни души, стояла только машина «скорой помощи», приехавшая перед нами.

Не зная, куда идти, мы обошли заброшенные строения и безотчетно направились в сторону дворца – укрепленной резиденции с четырьмя огромными квадратными башнями. Тяжелая деревянная дверь была открыта, и мы с опаской переступили порог.

– Есть кто-нибудь? – крикнул я.

Навстречу нам вышел высокий молодой человек в форме фельдшера.

– Входите. Здесь один пострадавший, мужчина, получил травму при падении. Скорее всего, перелом бедра. Мы отвезем его в больницу.

Он провел нас во внутренний двор с ухоженным палисадником. По углам лежали сметенные в кучки влажные листья – очевидно, кто-то поддерживал здесь порядок.

Я предположил, что этот кто-то – престарелый священник, который в данный момент лежал на каменной скамейке в окружении двух медиков. Он был одет в полосатую пижаму и, как мог, кутался в черную куртку.

– Это вы вызвали «скорую»? – спросил я его.

– Ласаро Дурана, к вашим услугам. Приходской священник, живу здесь же, в бывшем доме капеллана. Ночью кто-то проник в часовню. Я услышал шум из своей комнаты: меня мучает бессонница, сплю от силы часа четыре, а в остальное время гляжу в потолок или читаю. Кроме меня, во всем дворце, монастыре и часовне никого нет, поэтому я предположил, что это грабители, и спустился проверить.

– И что вы заметили? – вмешалась Милан.

– Немногое. Дверь в часовню Девы Марии дель Кабельо была приоткрыта, и я увидел внутри свет, как от луча фонарика. Спускаясь по лестнице, крикнул: «Кто там?» Мне не ответили, но шум повторился. Я не хотел противостоять вору в одиночку и с мобильного телефона позвонил в полицию. Наверное, вор услышал мой голос или шаги, потому что свет погас, а затем я мельком увидел фигуру, выбегающую из часовни. Он оттолкнул меня в сторону, и я упал на бедро. Нога очень болит. И при падении я потерял очки. Не могли бы вы их поискать?

Мы с Милан прочесали двор. Я мысленно разделил территорию на квадранты[67], как при осмотре места преступления, и начал обходить их по часовой стрелке один за другим, двигаясь с внешней стороны к центру. Наконец я нашел очки в дальнем левом углу, в четырех метрах от того места, где, по словам священника, произошло столкновение.

– Вот они. Линзы целые, только оправа при падении слегка погнулась. Вы не заметили, нападавший их трогал?

– Нет, он просто сбил меня с ног и убежал.

Я сделал несколько фотографий очков – одну крупным планом, вторую со среднего расстояния и третью издалека. Судя по тому, где мы их нашли, злоумышленник выбежал из часовни и столкнулся со стариком именно там, где тот указал.

Я выправил очки и вернул их владельцу.

– Так гораздо лучше, – сказал священник, – теперь я вижу ваши лица.

– Сможете ли вы опознать нападавшего? – спросила Милан.

– Нет, было темно.

– От него чем-нибудь пахло?

– Да, пóтом. Возможно, одеколоном.

– Мужским?

– В моем окружении не так много женщин, но, судя по телосложению, это был мужчина. Не могли бы вы проверить, не входил ли кто в монастырскую часовню? Вон та дверь напротив. – Он указал на неосвещенную часть двора. – В ризнице мы храним ценную чашу.

Милан подошла к небольшой двери, надела перчатки и попробовала ее открыть.

– Заперто. Не вижу никаких попыток взлома. Похоже, вор не успел здесь побывать.

– Тем лучше, – вздохнул священник. – Меньше неприятностей. Не могли бы вы тогда зайти в часовню и посмотреть, что произошло?

– Для того мы и приехали. Там есть что-нибудь ценное?

– Могила канцлера Педро Лопеса де Айялы и его жены Леоноры Гусман, а также копия ретабло на стене. Оригинал находится в Чикагском институте искусств. Надеюсь, вандал не оставил после себя никаких граффити… Вы уж, пожалуйста, проверьте, ладно? – Повторив просьбу, священник протянул руку к бедру и поморщился.

Молодой фельдшер обменялся с нами обеспокоенным взглядом.

– Мы отвезем вас в Виторию.

Покорно кивнув, старик вытащил из кармана черной куртки связку ключей.

– Не могли бы вы запереть главный вход, когда закончите, и привезти ключи мне в больницу?

– Я об этом позабочусь, дон Ласаро, – пообещал я. – У кого-нибудь, кроме вас, есть ключ?

– Обычно я отпираю сам. Городской совет иногда отправляет рабочих подрезать деревья на парковке и навести порядок, хотя посетителей у нас не так много. Летом нанимают временный персонал, обычно из местных жителей. Возможно, где-то и есть забытый дубликат; это дело епархии и городского совета Кеханы.

– Нам пора ехать, – вмешался фельдшер.

– Конечно, – кивнул я. – Дон Ласаро, я заскочу в больницу, как только смогу, и верну вам ключи. А пока у меня есть для вас задание: напишите имена тех, кто работал здесь в последнее время.

– Не уверен, что всех вспомню…

– Сколько сможете. И последний вопрос: раньше сюда вламывались?

– Хорошо, что вы спросили. Некоторое время назад я заметил, что плита гробницы слегка сдвинута, и сообщил об этом в епархию, в отдел исторического наследия. Однако они не заинтересовались, потому что никакого ущерба не было, из церкви ничего не пропало. Я хотел поехать в Виторию и заявить в полицию, но настоятель меня отговорил. В конце концов я за свой счет поменял замок на двери. Ради собственной безопасности, ведь я сплю здесь один по ночам. С тех пор ничего не происходило, хотя… мне пришлось сделать новые дубликаты ключей по просьбе местного совета.

– Когда это произошло?

– Не помню… Год или полтора назад.

– Извините, нам необходимо доставить этого человека в больницу, – вмешался водитель «скорой», помогая старику пересесть в складное инвалидное кресло.

– Конечно, – сказала Милан. – Езжайте.

Когда медики увезли пострадавшего, мы с Милан молча переглянулись. Какого черта злоумышленнику понадобилось в часовне?

Дворик тонул в тишине и сырости. Не самое уютное место для круглогодичного проживания.

Прежде чем войти, мы надели перчатки, и Милан бросила на меня выразительный взгляд: она считала это пустой тратой времени. Честно говоря, я тоже. Хулиганская выходка, акт вандализма… Если б наш грабитель хотел украсть что-то ценное для дальнейшей перепродажи, он проник бы в ризницу доминиканской часовни, где хранились более дорогие предметы. А тот факт, что священник застукал вора на выходе из часовни с гробницей, подсказывал мне, что злоумышленник не изучил территорию и сначала нырнул не в ту дверь.

Как бы то ни было, мы вошли.

Часовня представляла собой маленькое прямоугольное помещение примерно в пятьдесят квадратных метров. Несколько пустых церковных скамеек, хоры с деревянным решетчатым ограждением над нашими головами. Всю противоположную стену занимала знаменитая копия ретабло. На нем были изображены мужчины и женщины в средневековых одеждах, большинство из них преклонили колени для молитвы. В центре картины находился пустой трон.

Однако мы с Милан смотрели не туда, а на огромную белую скульптуру.

– Больной придурок, – прошептала Милан, качая головой. – Мы что, имеем дело с осквернителем могил?

Я не ответил, пока плохо представляя, с кем конкретно мы имеем дело.

Канцлер и его жена покоились в алебастровой гробнице, служившей брачным ложем для супругов, которые спали вместе даже после смерти. Репродукция на каменной плите изображала их в натуральную величину такими, какими они были при жизни. Высеченный из камня мужчина. Женщина рядом с ним. И собака у их ног. Полагаю, как символ верности.

«Fidelitas»[68], – казалось, прошептал мне Матурана с того света.

Однако тяжелая плита, поддерживающая две каменные фигуры, была сдвинута. Для этого требовалась недюжинная сила. Солнце уже почти взошло, и когда упавший в приоткрытую дверь луч осветил мрачную часовню, мы стали свидетелями немыслимого.

Я склонился над открытой могилой самого выдающегося представителя рода Лопесов де Айяла. Писателя, дипломата, канцлера. Человека эпохи Возрождения, которого многие помнили даже через пятьсот лет после его смерти.

Но в этом священном пространстве лежали не только останки мужа и жены. Я насчитал шесть бедренных костей.

Кому принадлежало третье тело? И почему вор вскрыл этот ящик Пандоры?

36. Сумеречные ворота

Дьяго Вела

Лето, 1199 год от Рождества Христова

– Возможно, он заснул где-нибудь за городскими стенами? Или в сарае? – Англеса, Перо Висиа и веревочник Сабат встали в кружок и перешептывались. – Или ловил лягушек в реке, а когда опомнился, ворота уже закрыли?

– В таком случае он вернулся бы утром, – сказал я. – Вчера дядя подарил ему первого жеребенка. Йеннего сгорал от желания снова прокатиться верхом. Продолжайте поиски. Загляните во все дворы, за каждый забор.

Всю ночь я выкрикивал имя Йеннего. А с наступлением утра погасил факел в луже – теперь он был ни к чему.

С первыми петухами открылись ворота; те, кто участвовал в поисках за городской стеной, направились в свои мастерские или начали устанавливать торговые прилавки.

Я двинулся в сторону новых улиц, чтобы разыскать Нагорно. Он вел поиски Йеннего внутри города: в огородах, мастерских и везде, где мог спрятаться непоседливый мальчишка.

Услыхав громкие голоса, я понял: происходит что-то недоброе.

Возле Сумеречных ворот толпились люди. Мой брат схватил одного из Исунса за шею и прижал к горлу острие кинжала. Вокруг собралась примерно дюжина горожан, включая братьев Ортис де Сарате и Мендоса.

– Каждая семья в Вилье-де-Сусо и Новой Виктории прольет немало слез, пока мой племянник не найдется. Если кто-то держит мальчика в заложниках, еще не поздно его освободить. Я не стану задавать вопросов при условии, что он жив, – заявил Нагорно. Я знал, что брат говорит серьезно.

Когда я подошел к группе, несколько мужчин повернули головы; многие потянулись к поясу за оружием.

– Отпусти его, Нагорно. Этим ты Йеннего не поможешь.

– Еще как помогу. Если кто-то пытается отомстить за Руиса де Матурану, пусть знает: я войду в каждый дом, и никто меня не остановит. Все вы умрете.

– Отпусти его немедленно! Хватит! – крикнул я.

Нагорно с неохотой выполнил просьбу. Толпа быстро разошлась, и через несколько секунд улица опустела.

– Ты ведешь себя глупо, брат. Это не вернет Йеннего, – упрекнул я его.

Нагорно был вне себя. Я не привык видеть, как брат теряет самообладание.

– И что ты предлагаешь, а? – прошипел он. – По-твоему, лучше сидеть сложа руки, пока они проливают нашу кровь?

– Я пришел за тобой. Идем в крепость Сан-Висенте. Возьмем людей Чипиа и отправимся на поиски моего сына.

Миновав кантон Анхевин, мы подошли к Южным воротам, где Чипиа седлал лошадь.

– Не объявился? – спросил он, когда мы приблизились.

– Нет.

Я выглянул через калитку в воротах. Аликс все еще вела поиски за городом. Она отказывалась возвращаться без Йеннего.

– Дети любят пошалить, провести ночь под открытым небом… Он вернется. Мальчик не мог уйти далеко, со своей-то ногой…

– Йеннего никуда не уходил. Его похитили, – вмешался я. – Я нашел обрывок шнурка с амулетом, который ему подарила прабабушка. Он бы поднял браслет, чтобы починить… Нет, Чипиа, я планирую собрать поисковый отряд из ваших лучших разведчиков. Моего сына вывезли из города, и, боюсь, он уже далеко отсюда.

В этот момент через Южные ворота въехал один из новых стражников. Его лошадь была в мыле и едва не падала.

– Господин наместник, несколько крепостей атакованы!

– Уже началось? – воскликнул Чипиа. – Не ожидал так скоро… Скажите, какие именно?

– Все южные гарнизоны и те, что с запада, тоже: Пуэбла-де-Аргансон, Тревиньо, Салинас-де-Аньяна и Портилья.

– Я знаю наместника в Портилье, Мартина Руиса.

Он весьма опытен и столь же неуступчив. Они отражают атаки?

– Стараются. Но, сир, это еще не всё…

– Что такое? Говорите.

– Родерико утверждает, что видел всадника на белом коне и с флагом Кастилии. А кроме того, большой отряд пехоты, лучников и арбалетчиков, хотя конных немного. За ними следуют возы с провизией и роскошная крытая карета. Должно быть, в ней едет король Альфонсо. С ним главный знаменосец Кастилии, Лопес де Аро.

Чипиа обеспокоенно посмотрел на меня.

– Ситуация хуже, чем мне обрисовали советники короля Санчо. Альфонсо не покинул бы Толедо ради захвата нескольких крепостей. Это полноценная военная кампания. Он намерен завоевать Викторию, главный приграничный форпост. Боюсь, Вела, вы мне понадобитесь, чтобы подготовить город к возможной атаке. Ни у кого здесь нет вашей решимости. Я встречусь с алькальдом и приставом в крепости Сан-Висенте. Тем временем позаботьтесь о людях из ближайших предместий: в случае нападения им грозит опасность. Пусть горожане найдут для них место у себя в амбарах и дворах. С урожаем можно попрощаться. Но все равно созовите земледельцев; пусть соберут сколько могут со своих участков и везут в город. У вас есть другие полезные соображения?

«Йеннего. Вы забыли, что всем следует искать моего сына», – едва не вырвалось у меня.

– Отправьте человека в каменоломню Ахарте, – с неохотой заговорил я. – Пусть нагрузят телеги камнями и доставят сюда. Мы воспользуемся ими, чтобы отразить попытки штурма. Еще нам понадобится известняк – позже объясню, для чего. Недавно в кузницу прибыла большая партия железа из рудников Багоэты. Я скажу сестре, чтобы велела подмастерьям делать наконечники для копий. У нас нет ни времени, ни материалов для изготовления доспехов; пусть скорняки сошьют кожаные нагрудники. Отправьте лесорубов за древесиной для копий и стрел, а также за дровами.

– Летом? Для чего? – спросил Чипиа.

– Прикажите принести дрова, – повторил я. – Коров, свиней, овец, коз и другой домашний скот необходимо выгнать на пастбище, а затем вернуть обратно до комендантского часа. Я понимаю, сейчас не самое подходящее время, но если выделите мне дюжину солдат, я проведу быструю разведку. Хочу обыскать Монтес-Альтос…

– Не думаю, что вы поняли серьезность положения, дорогой граф, – прервал Чипиа. – После того, как мы перевезем из-за стен людей, животных и все необходимое, чтобы продержаться до прибытия короля Санчо с подкреплением, я прикажу закрыть ворота.

– Тогда мы пойдем одни, – вмешался Нагорно.

– Нет, вы оба нужны мне здесь. Я представитель короля. Если уйдете сейчас, когда враг у наших ворот, я буду вынужден считать вас предателями Короны.

– Дайте нам время до вечера. Мы вернемся раньше, обещаю, – взмолился я.

– Знаю, вы человек слова, но я был бы плохим наместником, если б отпустил вас. – Он повернулся к стражнику. – Немедленно закройте ворота! Затем поднимитесь на дозорную галерею и пропускайте в город только тех, кто ищет убежища.

– Подождите, не закрывайте! – раздался крик.

Аликс бежала вверх по склону, где торговцы обычно размещали фруктовые прилавки. Она подобрала подол юбки, ее тока исчезла, а мокрые от пота волосы прилипли к лицу.

Я поспешил к ней.

– Йеннего?

– Я ничего не нашла, Дьяго, – задыхаясь, проговорила она. – Никаких следов.

Подошел Чипиа.

– Я знаю о вашем несчастье – и все же настоятельно прошу войти внутрь. Армия Альфонсо…

– Потому я и вернулась. Я видела клубы пыли на дороге в Ибиду… Сюда направляются сотни солдат. Мы в ловушке.

37. Старый лекционный зал

Унаи

Октябрь 2019 года

Все началось со звонка Эстибалис накануне днем. Я услышал обеспокоенный голос напарницы:

– Кракен, я думаю…

– Унаи, Эсти. Зови меня Унаи.

– Унаи, приезжай в больницу. Думаю, тебе следует кое-что увидеть. Но сначала съезди ко мне домой – у Альбы есть ключ – и привези то, что найдешь под зимними свитерами в шкафу у меня в спальне.

После того как я навестил Эстибалис и выслушал ее объяснения, я позвонил доктору Лейве, и мы договорились о встрече на следующее утро в Аркауте. На этот раз Марина ждала меня не в бассейне, а в пустом лекционном зале. Несмотря на свои шестьдесят с хвостиком, она, как всегда, была в кроссовках и приталенном костюме.

– Давненько я сюда не приходил.

За минувшие годы здесь мало что изменилось. Те же деревянные столы, те же голые стены, чтобы ничто не отвлекало внимание. В большие окна лился солнечный свет.

– Со временем начинаешь получать удовольствие от преподавания. Попробуй как-нибудь, это полезный опыт. Мне нравится, когда аудитория заполнена: она излучает другую энергию. – Марина огляделась. – Молодые люди ловят каждое твое слово, жаждут узнать от тебя схемы поимки преступников.

– Я тоже был таким. Порывистым. Голодным. Тогда я еще не работал «на земле». Наверное, улица нас меняет, внушая отвращение к профессии.

– Ты чувствуешь отвращение?

– Нет. Просто сказал, не подумав.

«Или все-таки чувствую?»

Запутавшись в собственных мыслях, я решил сменить тему:

– Мне нужна твоя помощь кое с какими документами.

– С документами? В чем именно?

– Насколько я знаю, ты участвовала в качестве эксперта-почерковеда в нескольких судебных процессах, связанных с подделкой завещаний.

– Верно.

– И преподавала судебную графологию…

Покосившись на меня, Марина надела на кончик носа очки в красной оправе.

– Дай-ка взглянуть на бумаги. Что мы ищем?

Я протянул ей два листа в прозрачных пластиковых конвертах и пару латексных перчаток. Они были моего размера, XL, и болтались на ее маленьких руках.

– Рамиро и Альвар. Альвар и Рамиро. Они пишут письма инспектору Руис де Гауна. Вчера она позвонила мне из больницы. После падения Альвар, похоже, исчез. Помнишь, я устроил им очную ставку? При появлении Эстибалис Альвар не активировался, а Рамиро Альвар ее не узнал, принес извинения и рассказал правду о своей болезни…

– Хороший признак, – вставила Марина. – Большой шаг к выздоровлению.

– Согласен. В скором времени Эстибалис получила письмо от Рамиро Альвара. Он подкупил медсестру, прикинувшись этаким милым безобидным парнем, и отправил вот это.

Доктор Лейва внимательно изучила письмо и нахмурила брови. Вертикальная морщинка разделила ее лоб пополам.

– И что дальше? – наконец спросила она.

– Напарница попросила меня съездить к ней домой и забрать несколько любовных писем, которые ей собственноручно вручил Альвар. Посмотри на имя отправителя.

– «Альвар де Нограро, XXIV сеньор башни Нограро», – прочитала она.

– Красивый почерк, не правда ли? Ничего общего с Рамиро Альваром. Я не эксперт, и Эстибалис тоже, но они отличаются как…

– …небо и земля, – закончила Марина, полностью поглощенная изучением писем.

Положив два документа рядом на преподавательский стол, она некоторое время сравнивала их. Затем повернулась ко мне.

– Это даже лучше, чем я ожидала.

– Что ты имеешь в виду?

– Посмотри на почерк Рамиро Альвара. Не связанные друг с другом буквы говорят об одиночестве и замкнутости. Но сильнее всего бросается в глаза наклон влево на шестьдесят пять градусов. Такое встречается редко и несет негативный оттенок. Он указывает на борьбу за самоконтроль, подавление эго, за которым скрываются страх и запреты. Перед нами почерк очень чувствительного человека.

– А что насчет письма Альвара? – спросил я.

– Это индивид с высоким самомнением. У него сильный и зрелый ум. Ему нравится окружать себя красивыми вещами, предметами искусства. Он гедонист, наслаждается жизнью. В первом же случае мы имеем дело с аскетом: в его буквах нет петель, они очень строгие. С другой стороны, Альвар страдает от неразрешенного конфликта, связанного со смертью одного или обоих родителей. Взгляни на расширенную петлю вверху заглавной буквы «В». Это признак сиротства. В почерке Рамиро Альвара ничего подобного нет, его заглавная «В» сбалансирована.

До этого момента я слушал молча, понимая, что Марина полностью поглощена своим занятием.

– Я принес их тебе, чтобы ты сказала, не прячется ли Альвар за Рамиро Альваром, не продолжает ли он ухаживать за Эстибалис, лежа на больничной койке, потому что не хочет ее потерять. Одним словом, возможно ли, что автор последнего письма – Альвар, выдающий себя за Рамиро Альвара.

– Нет, исключено. Эти письма от двух разных людей. В послании Рамиро Альвара нет никакого притворства. Ни единого признака симуляции. Обычно это видно по заключительному слову в предложении или в знаменитом «хвосте фальсификатора»: легкое дрожание последнего штриха. В нашем случае такого нет. Этот почерк от начала до конца отражает внутреннее состояние автора. Я видела похожие документы в других известных и описанных случаях диссоциативных расстройств, но здесь…

– Что? Что тебя смущает, Марина?

– Данный случай выходит за рамки раздвоения психики. Эти письма написаны двумя разными людьми, Унаи. Я задам тебе немного странный вопрос: ты абсолютно уверен, что Альвар Нограро мертв?

– Он умер много лет назад.

– Ты проверял? Есть ли могила или надгробие? Действительно ли на кладбище находятся его останки? Или его кремировали?..

– Погоди-погоди, – прервал я ее. – Нет, я не знаю. Мы не можем запросить у судьи ордер на эксгумацию всех усопших родственников подозреваемого. По словам жителей Угарте, к моменту возвращения в башню Альвар уже был болен и вскоре умер. Хотя никто из них не ходил на похороны, о чем я, кажется, уже говорил.

– Да, я помню. Разве это не странно для такой маленькой деревни? Разве Альвар не был красивым и обаятельным молодым священником?

– Не знаю. Возможно, именно по этой причине.

– Тебе нужно вернуться к Рамиро Альвару, к ВНЛ. И вместе с ним определить тот момент, когда его психика раскололась. Найти триггер – спусковой крючок, который вызвал Альвара. Если только мы не столкнулись с грандиозной симуляцией и нас всех не обманывают.

– Полагаешь, он не один?

– Письма настолько разные… Не знаю, что и думать. У них нет ничего общего, совершенно ничего. Отличается даже давление пера на бумагу.

– Рамиро Альвар восстанавливается после падения, – напомнил я. – Это могло повлиять на силу его руки.

– Унаи, ты должен прижать его к стенке. Чтобы он наконец рассказал тебе все. Что-то здесь не складывается.

Аудиторию начали заполнять студенты. Марина вернула мне оба письма и сняла латексные перчатки.

– Да, и еще… – Она понизила голос. – Твои визиты в академию не остались незамеченными. Ты здесь легенда, и люди тебя уважают. Директор просил узнать, не захочешь ли ты выступить с докладом о работе психолога-криминалиста. Студентам будет полезно услышать о твоем опыте. Что скажешь?

Честно говоря, ее предложение застало меня врасплох.

– Не знаю, что и ответить. Сейчас полно работы… – начал выкручиваться я.

– Просто обещай подумать.

В этот момент нас прервал рингтон моего телефона. Кивнув на прощание доктору Лейве, я достал мобильник. Звонила Милан. Видимо, у нее тоже выдалось беспокойное утро.

– Ты была в мэрии Кеханы? – спросил я.

– Да. Это заняло целую вечность, но теперь у меня есть список работников, которые обслуживали комплекс за последние несколько лет, включая дворец, монастырь, музей, сады и парковку. Ни одно имя ни о чем мне не говорит. Я пришлю тебе копию.

– Хорошо, как раз об этом я собирался попросить. Ты беседовала с доктором Геварой?

– Она отправила останки в Институт судебной медицины для анализа ДНК. И обнаружилось кое-что очень интересное, Кракен.

– Унаи, – поправил я. Мне хотелось, чтобы близкие относились ко мне как к человеку, а не как к какому-то идиотскому мифу.

– Унаи, – повторила Милан. – Как я уже сказала, предварительный анализ преподнес нам несколько сюрпризов.

– Например?

– Как мы и подозревали, останки принадлежат трем усопшим: мужчине и двум женщинам. Странно то, что скелет одной из них гораздо более свежий. Возможно, труп несколько месяцев находился под открытым небом, а затем кости были помещены в гробницу. Все указывает на то, что другие два скелета намного старше.

– Значит, у нас есть канцлер, его жена и посторонняя женщина.

– Пока рано делать предположения. Результаты анализов придут через несколько недель.

– Ты уведомила заместителя комиссара?

– Будет открыто отдельное расследование. Ничего общего с делом «Повелителей времени». Взлом с применением насилия. Что касается попытки осквернить могилу, то неясно, была ли она преднамеренной или налицо акт вандализма. Епархия и городской совет Кеханы собираются подать заявление в местную полицию. Отдел исторического наследия не хочет вмешиваться, пока не доказан факт хищения. Теперь у нас еще больше работы, а инспектор Руис де Гауна по-прежнему отсутствует.

– Отправь в Кехану криминалистов, – попросил я. – Посмотрим, смогут ли они найти отпечатки пальцев или следы шин. Преступник не пришел туда пешком.

– Если обнаружатся отпечатки, пробьем их по базе предыдущих краж в местах исторической значимости.

– Мы ничего не найдем, – сказал я. – Он не профессионал. У него нет судимостей, он не делал этого раньше. И пришел туда не для того, чтобы воровать. Злоумышленник направился прямиком к гробнице. Потом услышал на лестнице шаги – ночью, в тишине, звуки раздаются отчетливей, – бросил свои дела и выбежал, толкнув священника. Он не хотел его убивать или калечить. Ему не составило бы труда прикончить старика, лежащего на земле. Да и оружия у него с собой не было, иначе он им воспользовался бы. Нет, наш преступник просто оттолкнул помеху.

Милан не спешила с ответом. Я представил, как она делает заметки на одном из стикеров, которые всегда носила в кармане своего огромного тренча.

– Если он не грабитель, то кто? – наконец спросила она.

– Человек, который что-то искал в гробнице, – рассуждал я. – Тот, кто бывал там раньше и сдвинул плиту. Кто дважды получил доступ к ключам: первый раз больше года назад, а теперь снова, после того как священник лично поменял замок. Тот, кто не хотел инсценировать ограбление, иначе просто взломал бы дверь. Нет, он намеревался открыть гробницу, вытащить кости или что-то другое и ускользнуть незамеченным.

– Или это просто хулиганская выходка, – нерешительно предположила Милан. – Возможно, мы никогда не найдем преступника. В любом случае нужно расставить приоритеты. У нас уже четыре трупа.

– Знаю, знаю. Это может подождать.

– Есть еще одна новость, Кра… Унаи, – поправилась она. – Ты был прав насчет предметов, обнаруженных на месте убийства Матусалема. Криминалисты проверили все, что валялось на траве: банку из-под газировки, пустой пакетик из-под семечек с полусотней скорлупок, обертку от мороженого… И остро заточенный карандаш номер два.

– На нем есть ДНК, угадал? На кончике карандаша обнаружили кровь.

«Ты чертов гений, Мату, – подумал я. – Да благословит тебя Господь».

– Как ты узнал?

– Матусалем сидел в тюрьме. Только человек, отсидевший какое-то время за решеткой, видит в заточенном карандаше оружие, – объяснил я. – Мату всегда носил с собой карандаш и писал на бумаге, когда не хотел, чтобы его отследили. Он был параноиком, как и любой хороший хакер, и не доверял интернету, предпочитая аналоговый мир. Теперь у нас есть ДНК его убийцы.

Выйдя из академии, я погрузился в свои мысли и какое-то время бесцельно бродил по знакомым тропинкам. Наконец-то появилось вещественное доказательство, нить Ариадны, за которую можно потянуть.

Я уже давно ощущал себя потерянным. Не только потому, что столкнулся с самым невероятным случаем в своей карьере психолога-криминалиста. Я начал забывать то чувство, с каким каждое утро вскакивал с кровати и шел на работу. Моя жизнь достигла развилки, и я не хотел отказываться ни от одной из дорог, раскинувшихся передо мной.

«Спасибо, Матурана, – молча поблагодарил я. – Теперь я на шаг ближе к тому, чтобы отомстить за твою смерть».

38. За городской стеной

Дьяго Вела

Лето, 1199 год от Рождества Христова

Я взбежал на дозорную галерею, Чипиа – следом.

– Я пошлю всадника в Туделу. Альфонсо воспользовался тем, что его кузен с весны находится в мусульманских землях. Но получив известие от двора, король Санчо пришлет подкрепление.

– Надеюсь, нам не придется ждать ответа, – с беспокойством заметил я. – Король получит сообщение через месяц, и пройдет еще один, прежде чем мы узнаем его решение.

– Обойдемся без формальностей, ситуация требует незамедлительных мер. При дворе обязаны исполнить королевский приказ, переданный мне через советников: «Виктория не должна сдаться моему кузену». Они пошлют войска, чтобы помочь нам защитить ворота в королевство. Нужно лишь продержаться до завтра. Сейчас меня больше всего беспокоит, откуда нагрянут наши враги. Если они идут с юга и появятся у Южных ворот, это будет хорошим предзнаменованием, – проговорил Чипиа, указывая на горизонт.

Пока что перед нами простирались только зеленеющие поля с посевами и торчащими кое-где одиночными дубками; запряженные в плуг волы пахали землю.

– Если они поднимутся по рыночному склону, возвышенность и городская стена дадут нам преимущество. Может, все обойдется и они хотят переговоров, а не прямого нападения, – рассуждал наместник. – Так или иначе неприятель скоро будет здесь. Я отправляюсь в крепость за оружием и доспехами. Предлагаю вам сделать то же самое.

Кивнув, я помчался в кузницу, где уже вовсю кипела работа и пылали печи, отчего внутри было чертовски жарко.

– Вот, держи, брат. – Лира в присутствии свидетелей вручила мне доспехи: шлем, подшлемник и металлический нагрудник. Затем она поманила меня в укромный уголок, где нас не могли услышать. – Нам следовало бы забыть обо всем, выйти из города и разыскать Йеннего. Пусть короли сражаются за крепости и границы, а мы должны сражаться за свой род.

– Мы с Аликс хотим этого больше всех, Лира. Но… Аликс вернулась с пустыми руками. Ни Нагорно, ни Гуннар, ни ты не нашли никаких следов в городе. Ты понимаешь, что это значит.

Я обнял сестру, ища поддержки. Я устал после бессонной ночи, устал от поисков и от мыслей о предстоящей битве. Только в присутствии Лиры я мог ослабить бдительность и почувствовал себя немного лучше.

– Я готова нарушить приказ наместника и получить стрелу в спину. Если скажешь, я возьму лошадь Нагорно и поеду искать, – заявила она.

– Я не позволю тебе в одиночку отправиться за город. Это слишком опасно: во всех селениях и крепостях хозяйничает вражеская армия. Ты рискуешь не вернуться.

В это мгновение колокольный звон возвестил о наступлении комендантского часа. Один, два, три колокола… Некоторые звучали прямо над нами, другие чуть в отдалении. Солдаты Чипиа закрывали все ворота Вильи-де-Сусо и Новой Виктории.

Лира вернулась к подмастерьям, а я вышел на улицу, оставив на полу доспехи, которые сделала для меня сестра. Улицы были запружены телегами с фруктами, дровами и поросятами. Жители предместья ножовщиков, покинув свои жилища, несли косы, серпы и маленьких детей.

Аликс направляла прибывающий в город людской поток.

– Идите в крепость! В крепость и в церковь! – кричала она.

Посреди царящего вокруг переполоха я столкнулся с Оннекой, которая выходила со двора. При виде меня она вздрогнула и несколько смутилась.

– Что тут происходит? – нервно спросила она.

– Готовимся к приходу вражеской армии. Кто-нибудь присматривает за бабушкой Лусией?

– Боюсь, из-за всей этой суматохи о ней забыли, – ответила Оннека.

– Я отнесу ее в церковь к остальным, – сказал я и поспешил к дому старухи.

* * *

– Бабушка, я пришел, чтобы отнести вас в церковь.

– Лучше я останусь здесь, вдруг Йеннего вернется. Не хочу, чтобы он испугался, обнаружив дом пустым, – ответила она, глядя в окно.

– Вам не о чем беспокоиться. Йеннего сообразительнее нас. Он догадается, что нужно искать в церкви, – заверил я. – Пойдемте.

Бабушка позволила мне усадить ее на горбушку и отнести в церковь. Оставив ее на ступеньках возле алтаря, я побежал обратно в кузницу за доспехами и направился домой. Там надел металлический нагрудник поверх кожаного, а на него – кольчугу с длинными рукавами и тунику, украшенную гербом Вела: горная кошка на лазурном фоне с девизом нашей семьи – «Вела всегда на страже»[69]. Затем надел кольчужный подшлемник, чтобы прикрыть шею и плечи, и наконец – шлем, несмотря на жару в тот злополучный день.

* * *

Вражеская армия прибыла с юга, однако, приблизившись к городу, обогнула его и поднялась по склону к Северным воротам, перейдя по мостам через оба рва. Наместник, алькальд, Нагорно и я взошли на дозорную галерею. К воротам приблизился солдат с белым флагом и остановился у подножия стены в нескольких варах под нами.

– Король Альфонсо Восьмой желает переговоров! Вы готовы соблюдать перемирие и опустить оружие?

– Готовы! – ответил Чипиа.

По его сигналу лучники, целящие в авангард, опустили луки.

– Их четыре сотни, – подсчитал наместник. – Нас в городе меньше трехсот. Однако нам нечего бояться, ибо я не вижу осадных орудий, а без них неприятелю не войти. У нас есть преимущество, и король об этом знает.

«Тогда пусть все поскорее закончится, и я продолжу искать сына», – едва не вырвалось у меня.

Нужно было продержаться всего день до прибытия подкрепления из Наварры, и вся наша семья сможет возобновить поиски Йеннего. Или, по меньшей мере, узнать, что с ним стало, и обрести покой.

– Солдаты выглядят отдохнувшими. Туники чистые, неокровавленные, – заметил я вслух. – Они еще не участвовали в битве, не теряли соратников. Они жаждут сражения и поэтому особенно опасны.

– Еще бы им не разгорячиться: уже столько городов взяли одними переговорами, – вмешался Нагорно.

Вперед выступила группа всадников: один во главе, на великолепном белом жеребце, двое других следом.

Король Альфонсо был видным мужчиной, с мускулистыми, как у лучника, плечами. Он снял шлем, явив на обозрение лысину; единственной растительностью на голове были длинные усы на квадратном лице. Крючковатый нос имел слегка приплюснутую форму, возможно, в результате полученного в бою удара. Альфонсо носил титул короля с трехлетнего возраста и вел себя соответственно, выказывая легкое пренебрежение и непринужденность манер.

– Я не ищу кровавых завоеваний, – внушительно заявил он. – Я пришел вернуть оговоренное в одна тысяча сто семьдесят четвертом году от Рождества Христова. Эти земли принадлежали мне по праву, однако в те времена я был всего лишь юнцом, неспособным противостоять опытному дипломату в лице моего дяди, короля Санчо Мудрого. Теперь я мужчина и требую, чтобы вы сдали город, открыли ворота и впустили меня. Я намерен уважать ваши фуэро и налоговые привилегии. В отличие от наваррцев, обещаю не захватывать крепости и не опустошать поместья графов и местных сеньоров. Я не буду навязывать вам наместников, которые не принадлежат к числу горожан и ваших семейств…

– Прежде чем вы продолжите сеять смуту в наших рядах, сир, – вмешался Чипиа, – вынужден сообщить, что Виктория не сдастся, согласно повелению вашего кузена.

– Полагаю, вы его наместник. А рядом с вами – сеньоры этого города. – Он приветствовал нас легким наклоном головы.

– Граф Вела и граф де Маэсту! – крикнул я с ответным кивком.

– Граф Вела, я слышал в придорожных тавернах печальную историю о вашем сыне и наследнике. Жаль, что ворота закрыты; наверное, вам не терпится поискать ребенка снаружи… Сдайте город, и вы сможете уйти. Я не буду вас останавливать.

Нагорно хотел поднять арбалет, однако я незаметно удержал его руку. С такого расстояния я тоже мог поразить Альфонсо стрелой. Но слишком многое было поставлено на карту… Вместо этого я ответил:

– Вы – король, и поэтому я рассчитываю на ваше благородство. Мне трудно поверить, что вы стали бы играть жизнью ребенка, пусть даже вашего врага, чтобы вынудить город сдаться.

Альфонсо поднял голову и посмотрел прямо на меня.

– Вы нанесли мне оскорбление, но я вас прощаю. Мне понятна ваша боль. Я тоже отец, и если что-нибудь случится с моей дочерью Бланкой…

Я видел перед собой исполненного уверенности мужчину, который открыто смотрел мне в глаза.

– Раз уж мы говорим как два человека чести, могу ли я взять с вас слово, что эта трагедия не ваших рук дело? – спросил я.

– Если б кто-нибудь из моих подданных прибегнул к такой подлой уловке, он понес бы самое суровое наказание. Я сожалею о постигшей вас утрате. Слава вашей семьи простирается до Кастилии, и вы не заслуживаете подобного несчастья. Но давайте обсудим условия капитуляции: откройте ворота, и мы обещаем уважать достойных жителей Виктории.

– Увы, здесь я уполномочен говорить от имени короля Санчо Седьмого, – вновь подал голос Чипиа. – И мы не сдадим город. Подкрепление вот-вот прибудет. Битва произойдет за городскими стенами. Больше обсуждать нечего, ваша попытка узурпации незаконна.

– Заблуждаетесь. Папа Римский отлучил моего кузена от церкви из-за его переговоров с неверными. Санчо покинул свои земли и вассалов много месяцев назад, чтобы поселиться с сарацинами. Теперь он в опале, поскольку ни Арагон, ни Леон, ни Португалия не поддерживают его притязаний. Какой смысл уплачивать мартовские подати королю, которого никто из вас не знает и который выказывает лишь презрение к местной знати?

Я покосился на алькальда – тот беспокойно переступал с ноги на ногу.

– У вас нет ответа? В таком случае, может, откроете ворота? – вновь спросил Альфонсо.

– Даже не надейтесь. Сегодня вам придется спать под открытым небом, а завтра, когда прибудет наше подкрепление, вы потеряете в бою много людей. Разве так справедливый король поступает со своими солдатами? – возразил Чипиа. – Переговоры окончены.

Альфонсо вместе с сопровождающими повернул обратно. Мы вчетвером направились к кладбищенской площади, расположенной недалеко от колодца.

На лестнице Нагорно удержал меня за локоть. Мы остановились на втором этаже башни.

– Люди из арьергарда рубят деревья. Пока король вел переговоры, несколько его солдат обтесывали топорами стволы.

Мы в тревоге переглянулись.

– Это не сулит ничего хорошего, – пробормотал я. – Скажи Лире, пускай освободит печь для нагрева песка из каменоломни.

Нагорно ушел, а я направился к главной площади. Там собрались горожане из обоих районов: дворяне и ремесленники вооружились мечами, копьями, луками и кувалдами.

– Все жители предместий укрылись в городе? – спросил алькальд.

– Все, кроме хозяек «Ла Романы». Они изъявили желание остаться: мол, с солдатами у них появится и работа, и охрана, – ответил пристав.

– Мы будем защищать ворота Новой Виктории, – заявил Мендоса. – Разместите своих людей на наших башнях. Если неприятель нападет с запада, наша стена и улицы первыми окажутся под ударом.

– Изготовители копий, ножовщики, пекари и бакалейщики встанут на защиту восточной стены, Северных, Южных и Оружейных ворот, – сказала Аликс. По толпе разнесся одобрительный гул. – Да, мы находимся выше и лучше защищены, но король захочет разрушить Вилью-де-Сусо и крепость Сан-Висенте. В случае нападения они начнут с нас.

– Хорошо, я поставлю по одному своему человеку на каждую из двадцати четырех башен, – согласился Чипиа. – Им не хватит людей окружить оба района. Однако они выставят дозорных, чтобы следить, не покинет ли кто-нибудь город. Сходите в кузницу и попросите стрелы для луков и арбалетов. Возьмите любое оружие, какое успели сделать. Достаньте ухваты, вилы, ножи, кувалды – все, что поможет вам защищаться.

– Есть новости из южных крепостей? – полюбопытствовал Иньиго, сын скорняка.

– Нет, болван. Городские ворота закрыты, мы окружены. Как, по-твоему, я пошлю разведчиков, чтобы добыть вести с юга?

– Значит, нам придется сразиться с ними? – спросил Мендоса. – Разве король Санчо не возглавит спасательную кампанию?

– Я отправил в Туделу сообщение с просьбой о помощи, – нетерпеливо отрезал Чипиа. – Завтра или, в крайнем случае, послезавтра из Памплоны прибудет подкрепление. Тем не менее будьте наготове на случай, если что-то пойдет не по плану. Пусть те, кто не способен сражаться, с первым ударом колокола ищут укрытия в церквях Сан-Мигель и Санта-Мария или в крепости Сан-Висенте. А пока возвращайтесь в свои дома и ждите прибытия помощи.

Толпа медленно разошлась, бормоча проклятия и поглядывая на чистое голубое небо.

Шлем сжимал мне виски, волосы взмокли от пота. Я отправился разыскивать Аликс.

Она отдавала приказы новоприбывшим. Вдвоем мы проскользнули во двор бабушки Лусии. Мы толком не видели друг друга с тех пор, как разделились для поисков Йеннего.

– Мы его потеряли, – дрогнувшим голосом сказала Аликс. – Среди этого безумия нам не найти Йеннего ни в городе, ни за его пределами.

Я обнял жену, чувствуя бессилие. Она права. Утешения ждать было неоткуда, нам грозила еще большая опасность.

– Мы не прекратим поиски. Если в ближайшие дни я исчезну и вы не найдете мое тело, значит, я выбрался наружу искать сына. Верь, что я вернусь. Я знаю, ты бы сделала все возможное, чтобы пойти со мной, но тебе следует беречь нашего будущего ребенка. Продолжай поиски Йеннего внутри города, так безопаснее. Расспроси жителей. Воспользуйся суматохой и загляни в дома Новой Виктории. Под любым предлогом.

– Как думаешь, скоро прибудут солдаты из Пам…

Прежде чем она успела закончить вопрос, мы услышали грохот у Северных ворот. В деревянную дверь ударил таран, грозя расколоть ее надвое.

39. Старое кладбище

Унаи

Октябрь 2019 года

– Спасибо, что согласился отвезти меня домой, – пробормотал Рамиро Альвар, сидя на пассажирском сиденье моей машины. – Я мог бы попросить кого-нибудь из деревни…

– Да, знаю, – ответил я, паркуясь возле рва. – От долгого пребывания в больнице у любого крыша поедет. Неплохо время от времени вырваться из четырех стен, хотя бы на пару часов. Потом я отвезу тебя обратно. Как ты себя чувствуешь?

– Если честно, умираю от желания вернуться домой. Однако меня намерены держать еще несколько недель. Восстановление идет очень медленно.

«Если честно», – мысленно повторил я. Какая ирония: Рамиро Альвар говорит со мной о честности…

– Я думал, меня арестуют, – продолжил он. – Отвезут из больницы в полицейский участок, а оттуда – в тюрьму. Я рад, что убрали охрану. Присутствие двух полицейских у двери сильно нервировало.

– Нет никаких доказательств того, что ты сбросил инспектора Руис де Гауну с лестницы, – сказал я, безотчетно сжав руль.

– Ты понял, о чем я.

– Не совсем. Может, пояснишь, что ты имел в виду?

– Я имел в виду, что сам толком не уверен, не сделал ли этого мой альтер.

Светлый локон упал ему на глаза, когда он поправлял очки.

– Ты очень плохого мнения о своем альтере.

– Если б ты только знал…

– Именно за этим я тебя сюда привез. Чтобы ты наконец рассказал мне все. Идем. – Я открыл пассажирскую дверь, достал из багажника инвалидное кресло и помог Рамиро Альвару пересесть.

– Куда мы направляемся? – спросил он, пока я катил коляску.

«На семейное кладбище Нограро», – мысленно ответил я.

– Скоро увидишь.

Я повернул к своей конечной цели – невысокой стене возле маленькой семейной часовни. Путь нам преградила решетчатая калитка.

– Толкни, она не заперта, – напряженно произнес Рамиро Альвар.

По кладбищенской стене ползли еле живые побеги плюща, а кора на кипарисах у входа выглядела ободранной. Вокруг царила атмосфера запустения – весьма странно для семьи, так чтившей своих предков.

Мы остановились перед вереницей надгробий. На каждом из них повторялось имя Альвар. Это было одно из немногих кладбищ без ниш. Только надгробия. Только могилы, вырытые в земле.

Я украдкой глянул на Рамиро Альвара. Тот тяжело сглотнул.

– Ты уже догадался, чью могилу мы пришли навестить?

– Зачем ты меня мучаешь, Унаи? – воскликнул он и попытался развернуть коляску к выходу.

– Потому что я по уши увяз в этом деле и хочу наконец увидеть картину целиком. Я никогда тебя не пойму, если буду знать только отдельные фрагменты. Мне ты показываешь одно, Эстибалис – другое. Мы зашли в тупик. Даже ты сам не уверен в своей невиновности. Давай соберем мозаику, Рамиро. Где похоронен твой брат?

Рамиро Альвар поежился. Здесь действительно было жутковато и сыро, но я предположил, что его озноб вызван чем-то иным.

– Вон там, слева. – Он указал на одно из надгробий.

Я подкатил его ближе и остановил коляску напротив могилы.

«Альвар Нограро, XXIV сеньор дома Нограро. 1969–1999 гг.».

Хотя эта плита была новее остальных, гранит треснул, словно по нему ударили чем-то тяжелым. Интересно, что Рамиро Альвар не починил и не заменил надгробие.

– Могила пуста? – спросил я.

– Пуста? Нет! Ради всего святого, о чем ты говоришь? – в ужасе ответил он. – Альвар умер и похоронен здесь.

– Ты при этом присутствовал?

– Да, я организовал похороны и уладил все формальности после его смерти.

– Почему никто из деревни не пришел? Почему ты не устроил пышную церемонию?

– Потому что он был плохим человеком! Альвар настроил друг против друга все семьи в Угарте. Они не хотели встречаться у его могилы.

– Он плохо с тобой обращался? – не отступал я.

– В последний год, после смерти наших родителей, да. Он вел себя отвратительно. Как настоящий кретин.

– Он ведь не всегда был таким?

– До тринадцати лет Альвар был мне лучшим другом, хотя ему на тот момент уже исполнилось двадцать пять. Брат был для меня примером, наставником. Потом он поступил в семинарию – и вернулся другим человеком.

– Как по-твоему, что его изменило? Твой отец? Или он что-то увидел?

– Нет, Унаи, дело не в отце.

– В ком тогда?

– А что, если я не хочу вспоминать? – Рамиро Альвар впервые повысил голос, и контраст с его обычным, неизменно приглушенным тоном заставил меня насторожиться.

– Придется вспомнить, если хочешь выбраться из этой трясины, – настаивал я.

– Ты не можешь меня заставить.

– Послушай внимательно, Рамиро, потому что мое терпение на исходе. – Я присел, и наши глаза оказались на одном уровне. – Люди умирают из-за книги, которую ты написал, чтобы излечиться от своей болезни. Твоя задумка обернулась катастрофой. Моя лучшая подруга чуть не погибла в башне, однако по-прежнему верит в твою невиновность. Поэтому заставь себя вспомнить. Разблокируй свое сознание и прими наконец прошлое. Что случилось с Альваром? Что потрясло тебя до такой степени, что ты придумал другую личность и захотел ее уничтожить?

Подбородок Рамиро Альвара задрожал, и он потянулся к плите, чтобы смахнуть пыль с имени брата.

– Полагаю, все началось так же, как и во всех историях, когда ты молод. Все началось с любви.

40. Дозорная галерея

Дьяго Вела

Лето, 1199 год от Рождества Христова

Они привезли с собой не только тараны. Сотни стрел вонзились в крыши домов. Было страшно видеть, как небо ощетинилось острыми иглами, которые падали на булыжники улиц и могилы на кладбище. По крайней мере, там они уже не могли никого лишить жизни.

– Соберите стрелы, пригодятся! – крикнул я кучке детей, укрывшихся за деревянными досками.

Несколько девочек, не парализованных страхом, выбежали на Руа-де-лас-Пескадериас и стали подбирать ничейные стрелы.

Появилась Лира с подмастерьями, которые несли котлы с горячим песком.

– Прикройте их! – приказал Чипиа своим солдатам.

Я схватил щит и присоединился к ним, прикрывая сестру, пока ее люди карабкались по лестнице на Северную башню.

Наверху я выглянул между зубцами парапета. Хотя вражеская армия бросила все силы на атаку ворот, людей было немного. Очевидно, король и его знаменосец Лопес де Аро понимали, что, если разделить солдат между разными воротами, они станут легкой добычей для лучников и арбалетчиков Чипиа, стреляющих из бойниц.

У подножия стены восемь человек направляли таран – огромное бревно с одним заостренным концом. Кожаного навеса, который обычно использовали для защиты сверху, не было. Они плохо подготовились, если не считать металлических шлемов и нагрудников.

Расставив своих людей с котлами над атакующими, Лира скомандовала:

– Высыпайте!

Раскаленный песок посыпался на таран и державших его солдат, проникая через щели в доспехах. Многие рухнули на землю, безнадежно пытаясь сорвать нагрудники. Бревно лежало всеми забытое; мы получили передышку.

Однако ненадолго: вскоре к стене устремилась основная масса арьергардной пехоты. Они двигались по двое, у каждой пары была лестница в виде опоры с поперечными перекладинами. На этот раз солдаты рассредоточились по обе стороны Северных ворот.

– Лестницы! – крикнул я людям на площади. – Всем подняться с камнями!

Пекарша Англеса взобралась наверх, перепрыгивая через ступеньку и прижимая к груди несколько больших камней. За ней по пятам следовали подмастерья Аликс. Встав на защиту восточной стороны, они принялись бросать камни всех форм и размеров, а прикрывающие их лучники одну за другой выпускали стрелы в солдат, лезущих на стену по приставным лестницам.

Лишь немногие добрались до зубцов. Нагорно пронзил мечом живот тощего солдата, которому удалось подняться на западную стену, а Гуннар направо и налево швырял свои боевые топоры. Он действовал решительно и результативно, однако крупные габариты делали его легкой мишенью для вражеских лучников, и одна из стрел вонзилась ему в плечо.

Встревоженный, я кинулся на подмогу, но Гуннар уже укрылся за парапетом.

– Залечим раны позже, – ухмыльнулся он.

– Ты принял белену[70]? – спросил я, увидев его в таком приподнятом настроении.

– Нет необходимости, пока что опасность нам не грозит.

В прошлом Гуннар сражался вместе с отрядом скандинавских наемников. Там его научили использовать порошки, которые они называли «пеной Одина». На самом деле то была спорынья, вызывающая состояние эйфории, отчего берсерки становились смертельно опасными в бою. Я не хотел, чтобы Гуннар сражался под ее действием: это грозило безрассудством, и я боялся за его жизнь.

Вдруг послышались голоса:

– Отступаем! Отступаем!

Я оглянулся. Все застыли, словно парализованные. Чипиа двумя руками держал над головой огромный камень, который собирался бросить. Подмастерья Аликс переглядывались, не зная, стоит ли опрокидывать котел с горячим песком.

Я высунулся наружу. Ни о какой военной хитрости речи не шло: те немногие солдаты, кто мог передвигаться, устремились к ближайшим деревьям в поисках укрытия или беспорядочно отступали еще дальше.

Прозвучала труба. Приказ исходил от самого короля.

Отступление…

Наконец выдохнув, мы с Гуннаром прислонились к зубцам стены.

Тишину сменили радостные возгласы. Часть горожан, вопреки здравому смыслу, продолжила швырять камни.

– Прекратите, болваны, они нам еще понадобятся! – выбранил их Нагорно.

– Лучники, держите позиции! Никому не ослаблять бдительность! – приказал Чипиа. – Горожанам укрыться в храме!

Ворвавшись в церковь Санта-Мария, где старики в сотый раз читали «Отче наш», мы вне себя от радости закричали:

– Атака отражена! Город выстоял!

Даже Мендоса, лицо которого было изранено стрелами, кинулся обнимать ткачих.

Дети принялись скакать по кругу. Кто-то сказал:

– Я сбегаю за волынкой!

Химено, толстый священник, сменивший покойного Видаля, не стал ругать нас за танцы в доме Божьем. Он сел на пол, расставив ноги и выпятив огромный живот, прислонился головой к алтарю, закрыл глаза и перекрестился.

Вскоре и дворяне, и ремесленники кружились под музыку альтов и лютней.

Я разыскал Аликс, которая обнимала бабушку Лусию. Старуха смеялась от счастья, демонстрируя чудесную беззубую улыбку; ее глаза превратились в две щелочки. Я примостился рядом, положил голову на колени Аликс и смежил веки, позволив себе на несколько мгновений отрешиться от происходящего. Я гладил ее живот и нашего будущего ребенка. Увы, Йеннего не танцевал с другими детьми. Аликс нежно, без слов, сжала мою руку.

Прервав наше уединение на ступеньках возле алтаря, к нам подсел Чипиа. От него разило смертью. Он тяжело дышал, струйка крови текла от брови к шее и терялась под кольчугой.

– Просто чудо, что никто не погиб, – заявил он. – Только ранения от стрел. Серьезных два: Ортису де Сарате в ногу попали сразу четыре штуки. Ее придется ампутировать, прежде чем начнется заражение крови. А Милию, прислужницу, ранили в живот.

– Отправьте горожан по домам. Если они раздобудут вино, празднование затянется на всю ночь.

Я разделял их счастье, а вот они, похоже, не разделяли моих опасений относительно того, что нас ждет.

Поднявшись, Чипиа приказал музыкантам прекратить игру.

– Ступайте домой и отдохните! – крикнул он, становясь в центр круга. – Мы выдержали атаку. Завтра прибудут войска из Памплоны. Они отразят армию короля Альфонсо и спасут нас.

Однако мы с Аликс, Лирой, Нагорно и Гуннаром не успокоились и продолжили обыскивать каждый двор, каждый сад. Я даже стучал палкой по стенам ризницы, на случай если какому-нибудь чудовищу вздумалось замуровать там моего сына.

Никаких следов Йеннего мы не нашли.

Не желая идти спать, наша семья вновь разделилась. Мы с Аликс в сотый раз начали прочесывать дворы на Руа-де-ла-Астерия.

Рассвет еще не наступил, однако небо цвета индиго вдруг осветилось заревом. Обеспокоенно переглянувшись, мы побежали к Южным воротам, поднялись по ступенькам на дозорную галерею и высунулись наружу.

– Ты когда-нибудь видел нечто… подобное? – с тревогой спросила Аликс.

– Боюсь, да. Это не просто очередная атака. Идем скорее в крепость, нужно предупредить Чипиа. Я не уверен, что город переживет то, что на нас надвигается.

41. Кузница

Альвар

Апрель 1994 года

Альвар несколько раз оглянулся, хотя знал, что все в башне наслаждаются послеобеденной сиестой. Рамиро занимался в библиотеке, а отец дремал у камина в своем кабинете. Он в этом удостоверился.

Альвар сглотнул, вспомнив об отце, Лоренсо Альваре, двадцать третьем сеньоре Нограро. Однако пути назад уже не было.

Он сделал это. Поехал в Виторию, оформил документы. Агустин, лучший друг детства и недавно рукоположенный священник, согласился помочь.

– Хемма, – шепотом окликнул Альвар, входя в заброшенную кузницу. – Я здесь. Нам пора, иначе опоздаем.

Но Хемма еще не пришла. Альвар посмотрел время. Через час они должны быть в Витории. Агустин ждал их в часовне Лос-Долорес церкви Сан-Висенте. Когда он поставит отца перед свершившимся фактом, тому нечего будет возразить.

«Не успеем, – забеспокоился Альвар, еще раз взглянув на часы. – А ведь я предупреждал ее, чтобы сегодня не опаздывала…»

Хемма порой вела себя немного безрассудно. Будучи отличницей, девушка мечтала изучать морскую биологию, хотя все знали, что она останется в Витории и выберет одну из доступных специальностей. Зато по выходным, когда они виделись в Угарте, она оставляла серьезность дома и веселилась с друзьями: устраивала ужины, каталась на лошадях, ходила в горы и на деревенские праздники. С густыми вьющимися волосами и волевыми чертами лица, Хемма всегда была прирожденным лидером. Альвар с детства сходил по ней с ума, вот только она единственная из девушек не обращала на него внимания. Все остальные ей в подметки не годились.

Альвар сел на старый мешок с дровами. Полуразрушенная кузница принадлежала их семье, но ею не пользовались с прошлого века. Он уже несколько лет подумывал отреставрировать здание и превратить его в гостиницу для сельского туризма.

Отец будет против перемен. Семья не нуждалась в деньгах, но Альвар не хотел быть просто хозяином башни, единственная забота которого – управление семейным наследием. Он задумал реформировать поместье, хотя из-за отца придется делать это постепенно. И еще он знал, что отец будет недоволен им из-за свадьбы.

К тому же в последнее время состояние отца ухудшилось. Эти унизительные переодевания… Даже к ужину он спускался в разных костюмах, менял голос, говорил на староиспанском. Последний психиатр и вовсе не верил, что у Лоренсо Альвара множественное расстройство личности. Считал его симулянтом. Трансвеститом, который отказывается принять свое состояние.

«Бедная мама, – вновь подумал Альвар. – Ей пришлось столько всего пережить…»

Он выглянул в узкое окно древнего здания. Вдали виднелись деревенские дома.

«Свершившийся факт, – твердил он про себя. – Вот мое оружие: свершившийся факт».

Хемма все не приходила, и теперь они точно опоздают на собственную свадьбу в Витории. Альвар встал, готовый рискнуть и пойти к ней домой. Бабушка Хеммы возражать не станет: она всегда была их молчаливой союзницей.

Он как раз шел к выходу, когда дверь медленно отворилась. Альвар вздохнул с облегчением. Он редко нервничал, но в тот день руки у него слегка дрожали.

Однако он не ожидал увидеть ее. Только не ее.

Да, Альвар боялся, что люди из деревни расскажут все отцу и тот придет в ярость, как бывало, когда он надевал военную форму. Он становился ужасно вспыльчивым.

Но Альвар не ожидал появления матери. Инес вошла с озабоченным выражением лица. На ее чересчур загорелых плечах был повязан вечный черный кардиган, а на запястье висели многочисленные золотые браслеты, с которыми она никогда не расставалась. Альвар обожал мать, свою единственную союзницу. Они были неразлучны.

– Мама, что ты здесь делаешь?

Его мать выглядела серьезной, даже слишком серьезной.

– Исправляю твои ошибки, вот что я делаю.

Альвар насторожился и непроизвольно отступил на шаг.

– Не знаю, что ты слышала, но…

– Сядь, Альвар. – Она указала на единственный мешок, который мог служить для этой цели. Ни намека на улыбку. Совсем не похоже на нее, всегда такую терпеливую, вежливую и улыбчивую.

– Но мне нужно идти… – Он еще раз взглянул на часы. В любую секунду могла войти Хемма, и тогда разразится настоящая катастрофа.

– Свадьбы не будет, – отчеканила мать, вытаскивая из кармана свидетельство о браке, которое, как думал Альвар, лежало у него в бумажнике.

Она разорвала документ на мелкие кусочки, так что нельзя было разобрать ни одного слова.

– Я понимаю: ты злишься, потому что я не сказал, что женюсь. В нашей семье к таким вещам относятся серьезно. И я собирался тебе сказать. Дело в том, что… Хемма беременна. И мы хотим быть вместе.

– Она ничем не лучше остальных, Альвар. – Мать села рядом и все с тем же выражением лица сжала ему руки, а потом какое-то время смотрела на них, не поднимая головы.

– Нет, на этот раз все по-другому, – попытался объяснить Альвар. – И дело не только в том, что она беременна. Я знаю, ты мне не веришь. Ты всегда говорила, что я легкомысленный, что мне все легко достается, что мое будущее было определено с самого начала. Но я хочу быть с Хеммой и заботиться о нашем ребенке!

Тут снаружи послышался шум. Альвар с надеждой вскочил на ноги.

– Это она!

– Сядь, Альвар. Это не Хемма. Наверное, просто собака.

Застывший по другую сторону стены Рамиро молча слушал. Он заметил беспокойное поведение Альвара в последние дни. Подсмотрел, как мать уходит и приходит поздно ночью. Она лгала отцу и зачем-то ездила в Виторию. Их дом теперь напоминал гнездо заговорщиков времен Средневековья. Интриги, недомолвки, подозрительные улыбки. Юный Рамиро, прятавшийся за очками, ничего не упускал. Он следил за Альваром, поскольку был уверен: они с Хеммой что-то замышляют. Хемма всегда ему нравилась. Она была на пять лет старше, но тринадцатилетний Рамиро по уши влюбился в восемнадцатилетнюю девушку. И хотел знать, что задумал брат. Если они вместе, то Рамиро забудет о ней. Он не станет вмешиваться в жизнь Альвара, если Хемма так много для него значит.

Рамиро спрятался, молясь, чтобы брат или мать не вышли из кузницы.

– Откуда ты знаешь, что это не она? – донесся изнутри напряженный голос Альвара.

– Потому что накануне вечером она уехала из Угарте.

Альвар не сразу понял, о чем речь. Он виделся с Хеммой в субботу днем, и они долго обговаривали детали своего плана.

– В Виторию? – спросил он и вновь сел, по-прежнему не понимая, куда клонит мать.

– Нет, я запретила ей туда ехать.

– То есть как? – растерянно переспросил Альвар.

– Она больше не вернется ни в деревню, ни в Виторию.

– Я тебе не верю! Что ты сделала?

– Заплатила ей. Щедро. Чтобы она уехала отсюда, никогда больше с тобой не виделась и избавилась от ребенка, которому лучше не рождаться.

– Нет, только не мой ребенок!

Эта мысль его ужаснула.

Лишь теперь Альвар почувствовал себя отцом. Раньше он об этом не задумывался. Когда Хемма сообщила ему новость, ребенок был не более чем захватывающей абстрактной идеей. Но сейчас… Что станет с его ребенком? Неужели Хемма избавится от малыша?..

– Что? О чем ты говоришь? Почему мой ребенок не должен рождаться? Из-за твоих классовых предрассудков?

– Классовые предрассудки!.. Ты ничего не понимаешь, сынок. Ты всю жизнь просидел в Угарте и ничего не знаешь.

– Чего я не знаю? Почему ты никогда не одобряла Хемму и всю их семью?

Мать вздохнула. Было так трудно, так унизительно рассказывать эту историю собственному сыну… Ворошить события двадцатилетней давности. Чтобы снова вернуться к тому же самому. Чертов Лоренсо Альвар, двадцать третий сеньор башни! Будь он проклят!

– Потому что Хемма – твоя сестра, – наконец сказала она. Правда слетела с ее языка четко и ясно. Бесповоротно.

– Что?

– Ее мать забеременела от твоего отца, когда мы были еще молоды. Тебе едва исполнилось шесть. Она поспешно вышла замуж за своего парня. Но все в Угарте знали, что девочка родилась через восемь месяцев. Хемма – дочь твоего отца. Вы единокровные брат и сестра. Вам нельзя заводить общих детей, это безумие.

– Я влюбился в собственную сестру?

– Боюсь, что так.

– Я спал со своей сестрой?

– Именно.

– И никто… никто в Угарте нам не сказал?

– А зачем? Ты переспал со всеми девушками из этой и окрестных деревень. Достойный наследник отца-ловеласа… Люди считали, что ты и с ней больше недели не проведешь. Зачем бередить старые раны и разрушать две семьи?

– А как насчет нас с Хеммой? Неужели никто не подумал, что это разрушит нашу жизнь?

– Именно поэтому я делаю то, что делаю. Пора положить этому конец.

Альвару потребовалось некоторое время, чтобы осознать услышанное и решить, верить ли этому. Подняв голову, он оглядел кузницу, место, в течение стольких лет служившее ему тайным любовным гнездышком. Альвар чувствовал себя ребенком, скачущим по сцене, в то время как вся деревня молча смотрит, заранее зная, чем закончится спектакль.

«А я-то надеялся сегодня стать женатым мужчиной», – с горечью подумал он.

Затем вздохнул, смирившись.

– Значит, ты говорила с Хеммой. Что ты ей сказала? – спросил Альвар другим голосом. Более низким, взрослым. Который он использовал, чтобы соблазнять и казаться старше.

– Всё.

– Всё?

– Вчера она узнала, что беременна от единокровного брата, и долго плакала. Я предложила ей деньги, чтобы она уехала и поступила на специальность, о которой мечтала. Я подарила ей новую жизнь.

«Новую жизнь… Без меня. И она согласилась».

– Сколько? – спросил он.

– Много.

– Сколько?

– Сначала я предложила пятьдесят миллионов песет.

– Ты сошла с ума? А если папа узнает?

– Твой отец давно не интересуется тем, что лежит у него на счетах. Дела идут хорошо. Юристы знают свое дело и регулярно нас информируют. Даже когда он пребывает в здравом уме, то делает вид, что его это не волнует, – устало проговорила мать.

Она устала притворяться. Прикрывать мужа. Следить, чтобы никто не заподозрил, что хозяин башни – психически больной человек, которого могут поместить в больницу, объявить недееспособным и лишить всего.

Постоянно в напряжении. Постоянно начеку. Стоило ли оно того?

«Я делаю это ради них, – в который раз повторила про себя Инес, глядя на многочисленные золотые кольца на своих руках. – Ради Альвара и Рамиро».

– И что потом? На какой сумме вы сошлись?

– Она стала торговаться. В конце концов согласилась на восемьдесят.

– Она торговалась? За то, чтобы избавиться от нашего ребенка? Она согласилась сделать аборт? Никогда больше не видеть своих близких и уехать, не простившись со мной?

– Не стоит ее винить. Хемма была потрясена не меньше тебя, когда узнала, что вы брат и сестра.

– Она установила цену… – прошептал Альвар. Он обращался не к матери. Он разговаривал сам с собой. Твердил слова, которые будет повторять каждую ночь до самой смерти. – Откуда ты узнала, что я сегодня женюсь?

– Агустин, – просто ответила мать.

«И ты, Брут? Мой лучший друг…»

И тогда он почувствовал, как все рухнуло. Словно к его ногам упал тяжелый мешок.

Уважение.

К матери. К женщине, которая его родила, вырастила, всегда его слушала и была с ним заодно. Которой он мог доверять.

В тот день слетели три маски: его матери, Хеммы и Агустина.

– Ладно, – наконец сказал он, вставая, – я не женюсь. Ни на ней, ни на ком-либо еще. Кто знает, сколько у меня сестер… Завтра я поступаю в семинарию. И ты меня не остановишь. Это семейная традиция. Я так решил. Рамиро Альвар унаследует титул. Мне он не нужен. Не хочу иметь с вами ничего общего. Прощай, мама. Спасибо, что назначила мне цену. Теперь я знаю, чего стою.

И он ушел.

Рамиро, теперь Рамиро Альвару, пришлось затаиться среди пшеничных колосьев, чтобы брат не увидел его, когда вылетел из кузницы, хлопнув дверью.

Деревянные доски, едва скрепленные старыми ржавыми гвоздями, не выдержали удара и развалились. И хотя всем было жаль поломанной двери – все-таки она была древней и ценной, – ее так и не починили. Пришлось найти ей замену; однако новую не смогли толком пригнать, да и древесина оказалась не такой прочной.

Рамиро, нареченный Рамиро Альваром, в испуге упал на землю. Его очки слетели и ударились о булыжник на краю поля. В одной из линз образовалась трещина, похожая на паутину.

В тот день Рамиро больше не видел брата. От растерянного отца он узнал, что Альвар, следуя Божьему призыву, поступил в семинарию Витории.

Вечером они ужинали молча. Втроем. Отец, раздавленный произошедшим, сидел за столом в наряде горничной. Мать даже не заметила сломанных очков сына. Взгляды, устремленные в никуда. Металлический звон столового серебра по старинному фарфору предков. К петушиным гребешкам, любимому блюду Альвара, даже не притронулись; это казалось кощунством.

В отсутствие энергичного Альвара хрупкий пузырь повседневной жизни в их башне лопнул. Мать, устав делать вид, что жизнь – идеальная череда безоблачных дней, или же просто неспособная вынести бремя своей вины, перестала улыбаться.

Всякий раз, когда Альвар приезжал из семинарии, домашний уклад переворачивался с ног на голову. Надменный, беззаботный и обаятельный с посторонними, холодный и равнодушный с близкими. В деревне Альвар не знал удержу и пользовался успехом у девушек. Достойный преемник своего отца, он часто посещал кузницу, и всегда не один. А теперь в сутане.

Рамиро Альвар просто наблюдал, задаваясь вопросом, куда делся его старший брат, образец для подражания и лучший друг, и почему он не возвращается. Никто не мог ответить ему на этот вопрос.

Точно так же никто не знал, почему Инес была за рулем в тот день, когда машина родителей вылетела с объездной дороги.

Вид безжизненного тела отца на стальной каталке в украденной у горничной одежде глубоко потряс Рамиро Альвара.

– Если твой альтер умер, где тогда ты, папа? Почему ты не заберешь меня отсюда? – прошептал он в ледяное ухо, которое уже ничего не слышало.

Альвар тоже не слушал. Они оба, не веря своим глазам, смотрели на два тела, которые оставили их сиротами, совсем одних. Рамиро не видел брата уже два года. Альвар больше не появлялся в башне. Когда он спрашивал, мать напускала тумана и придумывала слабые оправдания, оскорблявшие интеллект Рамиро.

Наконец он понял – или почти понял – всё, когда в морге увидел брата с тростью, состарившегося раньше времени. Изможденного болью, с пепельным от анемии лицом, в сутане, под которой не осталось и следа от прежней энергии. Теперь от него исходила только горечь. Чего Рамиро не мог понять, так это новой и жестокой враждебности Альвара по отношению к нему.

– Вот что делала наша мать. Вот что у нее получалось лучше всего, правда? – наконец сказал Альвар, обращаясь к брату.

– Я тебя не понимаю. Что у нее получалось?

– Управлять нашими судьбами незаметно для всех – вот что.

42. Подкрепление

Дьяго Вела

Лето, 1199 год от Рождества Христова

– Послушай, Аликс, у меня есть план. Нужно, чтобы ты поговорила с суконщиками.

Мы спустились на площадь, где я палкой начертил в пыли приблизительную схему. Аликс поднесла факел поближе и кивнула.

– Думаю, трех вар достаточно. Пускай все, кого удастся собрать – и мужчины, и женщины, – бросают свои дела и приходят в мастерскую шить не покладая рук.

– Ты веришь, что это остановит те чудовищные устройства?

– Нет, просто не знаю, что еще предпринять.

Я направился к дому мясника и громко постучал дверным молотком. Хозяин спустился в ночной рубашке, едва прикрывающей волосатые ноги.

– Забейте полдюжины поросят. Выберите самых откормленных.

Похоже, мои слова его вмиг разбудили.

– Не лучше ли оставить их на потом?

– Они все равно уже не наберут вес, а мне нужна каждая унция жира, какой вы сможете добыть. Сегодня же. У нас достаточно соли из Аньяны, так что оставшееся мясо засолите.

Вернувшись на главную площадь, я увидел, что половина жителей города собралась на стене и выглядывает из-за зубцов. Я тоже поднялся на башню.

Свет факелов противника отмечал его продвижение. На сей раз к нам приближалась большая армия.

Поискав Чипиа на улицах, я обнаружил его у Северных ворот. Наместник отдавал приказы лучникам, которые складывали стрелы в стоящие на земле корзины. Я подбежал к нему.

– Сколько их, по-вашему?

– По меньшей мере три тысячи, – обеспокоенно сказал Чипиа. Вечная саркастическая улыбка бесследно исчезла с его лица. – Но это не наши, черт бы их побрал. Я видел знамена Калатравы и Сантьяго, могущественных союзников Альфонсо. Помимо прочего, они везут с собой три осадные башни и обязательно нападут в ближайшее время, прежде чем прибудет подкрепление из Памплоны. По крайней мере, стены прочные и должны выдержать. К слову, я хочу вас поздравить: прекрасная мысль – использовать горячий песок вместо кипящего масла.

– Масло очень дорого, а наши запасы и так невелики. Мне не хотелось тратить впустую такой ценный ресурс. Хотя, возможно, дойдет и до этого.

– Другой человек без вашего опыта использовал бы масло, чтобы отразить первую атаку.

– Я думаю не только о том, что может произойти сегодня или даже через месяц. Я готовлюсь к худшему. Если осада затянется надолго, масло послужит нам с большей пользой, чем песок. В крайнем случае, у нас есть каменные дома, ограды и булыжники – их можно перемолоть в песок и нагреть в печах… Однако вынужден вас оставить, мне необходимо поговорить с братом и сестрой.

Я поспешил в кузницу, где Лира и Нагорно раздавали оружие. Мой брат собирался отнести несколько корзин со стрелами арбалетчикам из Новой Виктории.

– Лира, нужно изготовить более толстые и длинные стрелы, чтобы они выдержали большой вес. У нас нет времени делать проушины, поэтому пошли одного из своих людей к веревочникам.

Я кратко объяснил свой план, и оба согласились.

– Понадобятся хорошие стрелки, у которых хватит присутствия духа, – пробормотал Нагорно.

– Знаю. Мы сами это сделаем. Я не буду ставить в известность Чипиа: вдруг он не одобрит и попытается нас остановить. Он все еще ждет помощи, и его ложная надежда разрушит город.

Не успел я договорить, как на крыши обрушился первый залп камней. Не выдержав силы ударов, дерево разлетелось в щепки. Послышались крики.

Мы выбежали на улицу.

– Они вооружены катапультами и требушетами! – закричал я. – Лира, нам нужны стрелы, поторопись!

Вскоре помимо огромных камней, которыми заряжали метательные машины, на нас начали падать комья горящей соломы, поджигая крыши. Улицы заполнились черным дымом и обломками разрушенных стен.

– Все в укрытие! – крикнул кто-то. – В церковь Санта-Мария!

Затем полетели стрелы, только на сей раз никто не спешил их собирать. Увидев маленькую девочку не старше пяти лет, одну из дочерей Милии, я побежал к ней и почти догнал, когда пролетевшая мимо стрела вонзилась ей в спину. К тому времени, как я бросился на малышку сверху, она уже не двигалась. Я отнес обмякшее тело в ближайший незапертый двор и поклялся вернуться после, чтобы похоронить ее по-христиански.

Вот только наступит ли это «после»?

Нас могут уничтожить. Враг продолжит бомбардировать город огнем, камнями и стрелами, пока от него ничего не останется. Затем сюда придут новые поселенцы, и через два поколения никто не вспомнит людей, которые построили Викторию и жили тут своей жизнью.

Я побежал в ткацкую мастерскую.

– Вам привезли жир?

– Свиней еще режут, как вы и приказали, но нам уже доставляют свежее сало, которое приберегали для продажи.

– Тогда расстелите холщовые полотна на полу и смажьте салом. Я скоро за ними вернусь. Вряд ли мы продержимся долго.

Я услышал несколько громких ударов: катапульты метали камни в городскую стену. Машины не отличались особой точностью, однако обученный солдат знал, как их разместить, чтобы нанести наибольший урон: напротив надвратной башни или для прикрытия штурма.

Оглядев дозорную галерею, я увидел, что лучники и арбалетчики Чипиа надежно защищают стену. Затем обошел каждый горящий дом, чтобы убедиться, что никто не остался внутри и не зовет на помощь.

После того как я несколько раз побывал в адском пекле и обжег руку о деревянную балку, которая застала меня врасплох, я услышал свое имя.

– Граф дон Вела, вас ищут брат и сестра! Они в кузнице, просят принести холсты.

Некоторое время спустя мы с Нагорно поднялись на стену к западу от Северных ворот. Отсюда было видно, как в нашу сторону движется одна из трех осадных башен высотой в несколько этажей. Волы уже дотащили ее до первого рва, который группа солдат закидывала вязанками хвороста, укладывая сверху доски, чтобы подкатить башню к стене.

Если солдаты преодолеют укрепления и войдут в город, мы будем беспомощны против трехтысячной армии.

У нас с братом было по длинному тисовому луку, какие обычно использовали английские лучники, и по толстой стреле, прикрепленной веревкой к углу огромной холстины.

Нагорно потянул носом, принюхиваясь, точно кабан.

– Ветер дует с юга. Великолепное будет зрелище, – хрипло пробормотал он.

Мы стояли в нескольких локтях друг от друга. Огромное пропитанное жиром полотнище превратилось в тяжелый груз. Обожженной рукой я натянул тетиву и тщательно прицелился.

– Целься! – крикнул я брату, отклоняясь назад, и затаил дыхание. – Выпускай!

Две стрелы вылетели одновременно и вонзились в деревянную платформу на вершине осадной башни. Полотнище упало сверху, облепив конструкцию.

Лира протянула мне стрелу с зажженным наконечником. Ее люди вручили стрелы еще четырем лучникам, сопровождавшим нас.

– Целься! Огонь! – закричал я.

Горящие стрелы упали на холст, свиной жир вспыхнул. Осадную башню охватили красные и синие языки пламени. Солдаты, прятавшиеся на верхних платформах, спрыгивали на землю в пылающей одежде. Ветер, похоже, был на нашей стороне. Его порывы раздували пламя, пока обгоревшая деревянная конструкция наконец не рухнула у основания крепостной стены.

Несколько наших людей вскрикнули от радости и бросились обниматься. Мы с Лирой и Нагорно побежали вниз: со стороны предместья ножовщиков к нам двигалась вторая осадная башня.

Мы снова поднялись на дозорную галерею. По Руа-де-ла-Астерия ткачи несли на плечах еще одно огромное полотно. Стрелы градом сыпались отовсюду, и люди прикрывались холстиной как щитом. По пути я видел трупы, но в спешке не разглядел лиц, только обгоревшие головные уборы и недвижные, покрытые сажей ноги под грудами обломков.

Вторая осадная башня рухнула не полностью. Солдаты были начеку, и едва мы выпустили стрелы с полотнищем, они спрыгнули и начали дергать его снизу. Нам удалось поджечь только основание башни.

– Достаточно! – крикнул мне Нагорно. – Мы ее остановили, теперь они не смогут взять восточную стену. Давай за третьей!

– Хорошо, но рано или поздно они ее починят!

Третья осадная башня возле Сумеречных ворот угрожала Новой Виктории. Ортис де Сарате расчистил завалы, преграждавшие нам путь по кантону Анхевин.

На этот раз башня почти достигла стены. Несколько солдат перебрасывали на зубцы связанные доски, готовясь переправиться. Мендоса со своими людьми вел непрерывную стрельбу из арбалетов; в конце концов импровизированные мостки упали на землю.

– Целься! – приказал я, хотя башня находилась в считаных метрах от нас. – Огонь!

Третье полотно облепило последнюю башню, и новый залп горящих стрел поджег огромную осадную машину, быстро превратив ее в пепел.

Старик Мендоса, одетый в цвета своего фамильного герба – красная полоса на зеленом фоне, – слегка кивнул мне. Я воспринял этот жест как знак благодарности и ответил тем же.

Мы уже были готовы спалить дотла и катапульты, а затем сжечь солдат, атакующих стены, когда вновь раздался спасительный крик:

– Отступаем!

К нашему удивлению, возглас эхом подхватили по всему периметру города.

– Отступаем! – слышалось со стороны дороги на Ла-Крус-Бланка.

– Отступаем! Приказ короля! – кричали на Кампильо-де-лос-Чопос.

Прекратился и дождь из стрел, и град из камней, сыплющийся на наши стены. Тишину нарушал только треск пламени, охватившего крыши, и крики горожан, разыскивающих своих матерей, мужей, дочерей, бабушек.

– Санча! Кто-нибудь видел мою Санчу?

– Парисио, ответь, если слышишь!

– Держись, Мунио! – крикнула жена мясника. – Кто-нибудь, помогите, его придавило дверью магазина!

В тот день горожане не ликовали.

Сотни почерневших призраков расчищали завалы и кричали до хрипоты. Перепуганные куры кудахтали, оказавшись в ловушке курятников, которые никто не думал спасать.

Я бросил лук на землю и побежал вниз по ступеням башни.

– Йеннего! – кричал я, и в течение многих часов мой голос разносился по улицам. – Йеннего, сынок, я здесь!

43. Треснувшее надгробие

Унаи

Октябрь 2019 года

– И тогда ты начал в него перевоплощаться? После смерти родителей?

– Нет, позже, после смерти Альвара.

– Что произошло в тот год, когда ты достиг совершеннолетия и Альвар вернулся домой?

– Он превратил мою жизнь в настоящий ад.

– Почему? За что он тебя ненавидел?

– Ты не понимаешь. Он умер из-за меня.

– Разве ты виноват в его смерти? Он умер от болезни. Ты здесь ни при чем. Ты не мог спасти ему жизнь.

Рамиро Альвар сжал кулаки, оперся на подлокотники инвалидной коляски и встал, кипя от гнева.

Я напрягся, не сводя с него взгляда, ожидая, что он меня ударит. Все его тело тряслось от ярости. Губы, подбородок. Голос.

– Нет, мог бы. Мог. У него была талассемия, наследственное заболевание крови, которым в той или иной степени страдали члены нашей семьи. Но у Альвара оно проявилось в самой тяжелой форме и привело к разрушительным последствиям. У него развилась анемия. Болезнь поразила селезенку, сердце, печень и скелет. Он мучился от болей в костях и переломов ног и в конце концов пристрастился к обезболивающим. Как думаешь, чья это инвалидная коляска? К тому времени, когда Альвар вернулся в башню, было уже слишком поздно, и он потерял всякую надежду. Только срочная трансплантация костного мозга могла спасти ему жизнь. И, как братья, мы были совместимы.

– Тогда почему ты не…

– Потому что я ничего не знал! Отношения между матерью и братом испортились настолько, что она два года скрывала от меня его диагноз. Она так и не простила Альвару его поведение. Когда брат приезжал домой, в Угарте все только и говорили о его выходках. Он ссорил подруг, вызывал разлад в семьях. Позорил нас. Насмехался над матерью. Мстил ей за Хемму. А мама никогда не упоминала о талассемии. В то время отец постоянно находился под действием препаратов, которые прописал ему предпоследний психиатр. Он жил в другом мире. Как ему объяснить, что он переживет своего старшего сына? Мне она тоже не сказала… Моя мать была доброй женщиной, но я никогда ее не прощу.

– А что насчет Альвара?

– Альвар думал, что я отказался сдать костный мозг. Наша мать убедила его, что из-за поведения в Угарте семья от него отреклась. И он ей поверил, черт возьми. Как он мог так думать о своем брате? В последний год жизни, когда Альвар вернулся в башню, он вел себя пренебрежительно, грубо, был несдержан на язык. Каждый божий день намекал мне, что я мог его спасти. Не хотел слушать никаких объяснений. Он полностью изменился, а постоянная боль и пристрастие к анальгетикам только усугубляли ситуацию. Говорят, что боль лишает пациента человеческих качеств и что люди, которые ухаживают за больными, сами нуждаются в заботе. Я могу это подтвердить. Альвар жил в некой параллельной реальности, признавая истину лишь в том случае, если ему это было удобно. Тот год, когда мне исполнилось восемнадцать, стал настоящим адом.

– И ты остался один.

– Не совсем. Они по-прежнему здесь, у меня в голове. Альвар, мой отец, дяди и тети, бабушка и дедушка. Те, кого я знал лично, и те, о ком мне рассказывали. Все чертово генеалогическое древо. Нет, я не одинок в башне. У меня отличная компания. Пока только Альвар превратился в альтера, но с годами и остальные начнут обретать форму. Теперь ты понимаешь, почему я так отчаянно пытался избавиться от него?

Я слушал и удивлялся. Рамиро Альвар никогда не сквернословил. И то, что он в приливе сил поднялся, несмотря на сломанную ногу, было не менее поразительным.

– Как тебе удается скрывать это от всех? – спросил я. – В башню часто приходят жители деревни. Ты ведешь дела с адвокатом, с издателем. Клаудия проводит много времени внизу… Как получилось, что никто до сих пор не застал тебя за переодеванием, если не считать нас с Эстибалис?

– Я был осторожен. Притворялся. Изучал психиатрию. Я привык выключать свет, когда кто-то приближался к башне. Однако теперь меня пугает мысль, что Альвар вернется, что он не ушел навсегда. Как в тот раз, когда я писал роман. Он исчез на год, но твоя коллега его воскресила. Единственная женщина, в которую он влюбился после Хеммы.

«Это похоже на осаду», – подумал я. Рамиро Альвар защищает стены крепости от нападения монстра.

– Возможно, тебе необязательно его уничтожать, – предположил я.

Он озадаченно посмотрел на меня.

– Но я хочу от него избавиться.

– Знаю, твой альтер – тиран. Он презирает тебя за твою пассивность.

– Именно. И я не желаю, чтобы он был в моей голове. Я хочу побыть там один, только я.

– Ты и так ты, – объяснил я. – А твое другое «я», Альвар, тебе не брат. Твой брат – или, по крайней мере, то, что от него осталось – лежит здесь. В метре под землей. Он мертв, Рамиро. Твой альтер – это ты сам, играющий его роль. И эта сторона твоей личности, блестящая, раскрепощенная, убедительная…

– Сильная.

– Да, сильная. Это тоже ты. Но поскольку она так напоминает тебе о брате и связанных с ним неприятных воспоминаниях, ты хочешь вычеркнуть ее из своей жизни. С самого детства тебе рассказывали страшилки, что все Альвары страдают наследственным психическим заболеванием, однако это всего лишь истории, их невозможно доказать. У тебя есть выбор: принять навязанную роль или дать отпор. Сказать себе: «Это не моя жизнь. Я отказываюсь жить так, как мой отец и его предки». Ты не похож на них. Тебе не предначертано страдать от ДРИ.

– Но Альвар по-прежнему существует в моей голове, я не могу его выключить. Он живет собственной жизнью.

– Нет, Рамиро, это самообман. Ты внушил себе, что твоя психика раскололась после травмирующего события, которое, в силу отсутствия жизненного опыта, ты не смог осознать. В тот последний год, когда ты заботился об Альваре, он был жесток с тобой, а ты – слишком молод, чтобы нести подобное бремя в одиночку. Ты решил следовать единственному образцу, который имел перед глазами, – образцу своего отца, хотя понимал, что это губительно. Теперь ты взрослый и разумный человек, так перестань ненавидеть своего альтера; он не твой брат. Это проявление твоей сущности, которая искала выхода и смогла завоевать сердце Эстибалис. Тебе нужно интегрировать Альвара, а не отталкивать его или пытаться убить, как ты сделал, переписав хронику. Возьми у него лучшее и присвой себе.

– Как?

– Если тебе сложно изменить свой образ мыслей, начни с образа жизни. Выйди из башни. Делай то, что, по твоему мнению, сделал бы он, только теперь помни, что на самом деле это ты. Снова займись верховой ездой, ты ведь любишь кататься. Заставь себя каждый день ходить в Угарте, тебя там ценят и уважают. Не обязательно жить отшельником, не бойся, что начнешь соблазнять каждую встречную. Ты влюбился в Эстибалис с первого взгляда. Ты, а не Альвар. Неуверенность в себе заставила тебя надеть сутану, снять очки и причесаться, как Альвар, когда ты увидел ее на парковке. Но это ты собирался есть петушиные гребни, потому что тоже любишь роскошь, вкусную еду, красивые виды и хорошую литературу.

– Пожалуй, ты прав… – неуверенно согласился Рамиро. – Теперь я припоминаю наш с ней полуночный разговор у грота в парке Флорида. В первый раз, когда Эстибалис посмотрела на меня так, словно я ей нравлюсь, я подумал, что недостаточно хорош для нее, и неделями гнал от себя это воспоминание. Тем не менее оно все время сидело у меня в голове, ожидая подходящего момента. Прямо как наша первая ночь в башне, когда…

– Можешь не продолжать.

Я смущенно кашлянул, молча умоляя его оставить воспоминания об их первой ночи при себе.

Но Рамиро дрожал, стоя рядом со мной. В какой-то момент нашего разговора он расклеился и заплакал. Тихо, не издавая ни звука. Ему пришлось снять запотевшие очки, чтобы вытереть слезы. Затем он вновь сел в инвалидную коляску, не сводя взгляда с треснувшего надгробия.

– Значит, это не Альвар, а я сам… Я копировал то, чем восхищался и что ненавидел в нем.

Я покачал головой.

– Только то, чем восхищался. Альвар, которого я встретил, не был холодным или грубым. Потому что в роли Альвара был ты, а ты не такой. Возьми у него лучшее, но признай, что это всегда был ты.

Я боялся, что истина поразит его, как молния, однако она возымела обратный эффект, вновь сплавив расколотые части воедино. Рамиро посмотрел куда-то поверх могилы своего брата; напряженная гримаса исчезла с его лица. Он широко улыбнулся, как ребенок, впервые увидевший восход солнца. Думаю, он понял, что жизнь необязательно должна причинять боль, к которой он привык.

– У тебя необыкновенный мозг, – сказал я, толкая инвалидное кресло к выходу с кладбища. – Ты непременно найдешь способ выпутаться из всей этой лжи. Сейчас мы пойдем к башне, чтобы ты посмотрел на нее новыми глазами, а потом я отвезу тебя обратно в больницу.

44. Часовня Санта-Марии

Дьяго Вела

Лето, 1199 год от Рождества Христова

Аликс поглаживала свой живот, пока мы стояли на рыночной площади возле Санта-Марии и пораженно смотрели на тридцать четыре савана у наших ног. На городском кладбище не осталось места. Внутри церкви Сан-Мигель вскрыли несколько гробниц, а на крошечном кладбище Сан-Висенте старые кости сдвинули в сторону, чтобы освободить место для новых обитателей.

– Во всех семьях кого-то потеряли, – сказала Аликс, устремив взгляд в пустоту. – Семнадцать детей остались сиротами. Каждая гильдия позаботится о своих, но Милия кормила новорожденного грудью, а Тельо тоже погиб. Я заплачу торговке рыбой, чтобы она выкормила ребенка, и, если понадобится, сама буду его кормить, когда у нас родится дочь.

Я кивнул. Аликс была убеждена, что родится девочка. Время от времени она тайком ходила на кладбище Сан-Мигель к могиле, разделенной стеной на две части: половина надгробной плиты находилась в Вилье-де-Сусо, а половина – в Новой Виктории. Аликс оставляла на ней веточки лаванды и красную шерстяную нить в память о Йеннего, словно говоря: «Вернись, сынок, твоя мама тебя не забыла».

Однако Йеннего был далек от ужасов, пережитых нами после отбитой атаки. Я отчасти испытывал облегчение оттого, что ему не пришлось страдать, как другим детям, которые бродили по улицам и звали своих родителей, пока кто-нибудь из соседей не предлагал им кусок хлеба и несколько добрых слов.

Священник Санта-Марии помолился за всех, кого мы потеряли. Затем горожане разошлись по домам и мастерским, многие из которых превратились в пепел или руины. От целой жизни тяжких трудов остались только обломки.

Аликс пошла проведать бабушку Лусию. Ее дом выстоял, как и наш, но старуха всегда боялась грохота и не переставала твердить, что гром, который мы слышали утром, вернется.

Пока Аликс отсутствовала, я проскользнул в церковь: мне хотелось покоя, хотя, возможно, я просто искал место, где не пахло дымом и кровью.

Горожане разошлись. Последняя горящая свеча отбрасывала пляшущие тени на стену рядом с алтарем. Вдруг я понял, что не один, и разглядел хорошо знакомую молчаливую фигуру: Нагорно стоял на одном колене и плакал. Заинтригованный, я подошел ближе.

– Я никогда не молился ему. Человеку на кресте, – не оборачиваясь, сказал брат. Он всегда узнавал меня – по шагам ли, по запаху, не важно. – В душе я по-прежнему язычник.

– Как и я. Однако когда я прошу ответов у Отца-Солнца и Матери-Луны, они тоже молчат, как и эта фигура, которой в наши дни многие поклоняются. Ты молился за свою жизнь?

– Нет. Тебе известно, что смерть для меня ничего не значит. Я ее презираю.

– Зачем тогда делать вид, что молишься?

– Потому что мне нужна твоя помощь, – медленно произнес мой брат, взвешивая каждое слово, а затем поднялся на ноги и посмотрел мне в глаза.

– Что ж, я слушаю. Говори прямо, чего ты от меня хочешь?

– Я хочу, чтобы ты переспал с моей женой.

Я выслушал его просьбу молча. Снова Оннека…

– Ты сам не знаешь, о чем просишь… – прошептал я. – И попридержи язык. Мы в доме Божьем, а Он запрещает подобное даже в мыслях. Ты устал. Встретимся завтра у стены; у нас есть дела поважнее, чем твои извращенные желания…

– Она считала себя бесплодной. Я сказал ей правду.

Я внимательно посмотрел на него.

– Ты сказал, что не способен дать ей детей?

Кивнув, Нагорно отвел глаза.

– Прежде ты никогда не признавался в этом ни одной женщине. Значит… она правда тебе небезразлична?

– Я хочу, чтобы ты подарил ей ребенка.

Это была чистая глупость.

– Я не племенной жеребец, – сердито ответил я, качая головой. – Найди кого-нибудь другого, кто сделает за тебя всю работу.

– В нем должна течь наша кровь.

– Как насчет Гуннара? – предложил я.

– Тебе известно, что он соблюдает целибат.

– Тогда Гектор.

– Гектора нет в городе.

– Уверен, ты найдешь желающих.

Я повернулся, чтобы уйти, однако Нагорно оказался быстрее и преградил мне путь.

– Она хочет только тебя, – настаивал он.

– Поищите другого осеменителя! – крикнул я. Мне не терпелось покинуть церковь.

– Ты ненавидишь ее, в этом все дело? – спросил Нагорно, крепко схватив меня за руку. – Ненавидишь так же сильно, как когда-то любил, да?

Я сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Мне не хотелось совершать безрассудство в священном месте.

– Я женат на Аликс. Мы по-прежнему ищем нашего пропавшего сына, и скоро у нас родится еще один ребенок. Я не хочу разрушать ничьи жизни и не позволю вам с Оннекой разрушить мою семью.

– Я не боюсь умереть во время атаки и не боюсь осады, но тебе прекрасно известно: король Альфонсо не отступит. Мы должны сдаться, прежде чем нас уничтожат. По кастильским законам наследования, если мы с Оннекой умрем бездетными, все имущество графа де Маэсту перейдет в казну короля.

– И ты хочешь воспользоваться моим членом, чтобы сохранить титулы.

С этими словами я пошел домой, к своей жене.

45. Сломанный карандаш

Унаи

Октябрь 2019 года

С утра пораньше мы с серьезными лицами собрались в конференц-зале. Свет был выключен. Сидя в полумраке вокруг стола, Милан, Пенья и я слушали, как Альба подводит предварительные итоги расследования.

– Мы возьмемся за другие направления, – объявила она. – До сих пор у нас был только один подозреваемый: Рамиро Альвар Нограро. Мы основывались на косвенных уликах против него: бочка, в которой утопили Матурану, идентична тем, что найдены на заброшенной винодельне, как и полиэтиленовые мешки. Однако криминалисты не обнаружили никаких отпечатков пальцев или обуви, пол винодельни недавно подметали – очевидно, подозреваемый пытался уничтожить следы. Вдобавок к этому некто, переодетый монахиней-доминиканкой, сбежал с места убийства Андони Ласаги. Попытка инспектора Лопеса де Айялы его догнать ни к чему не привела. Похожий костюм ранее выставлялся в музее башни Нограро, однако теперь он исчез. И наконец, кто-то проник в заброшенный доминиканский монастырь в Кехане. Возвращаясь к Рамиро Альвару – нам известно, что он финансово поддерживал Музей естествознания; похоже, это семейная традиция: агент Милан обнаружила предыдущие пожертвования, сделанные Лоренсо Альваром Нограро. В музее подтвердили кражу партии шпанских мушек, а также чучела змеи, найденного в бочке с убитым Матураной. Расследование в отношении Рамиро Альвара зашло в тупик, тем не менее его связь с романом очевидна. Кроме того, собранные улики привели нас к его прошлому, в деревню Угарте.

– И что вы предлагаете, заместитель? – спросил Пенья.

– Все пострадавшие не входили в группу риска. Изучение их профессионального, социального и семейного окружения не дало нам четких мотивов. Из этого можно заключить, что они стали непреднамеренными жертвами: убийца выбрал их наугад. Поэтому мы подойдем к делу с другой стороны и сделаем ставку на превентивные меры.

– Что вы подразумеваете под превентивными мерами? – уточнил Пенья.

– Начнем со средств массовой информации.

Милан тоже выглядела озадаченной.

– СМИ? Не усложнит ли это ситуацию? Инспектор Руис де Гауна находится в больнице из-за утечки информации, скорее всего, произошедшей по вине СМИ.

– Согласна, но мы сами себе ставим палки в колеса. Пора начать сотрудничать.

– Каким образом? – спросила Милан.

– Через десять минут сюда прибудет группа журналистов из основных местных изданий. Я уже поговорила с судьей, у нас есть ее разрешение.

Вскоре к нам присоединились Лучо, какая-то знакомая журналистка Альбы и несколько представителей электронных СМИ. Они выжидающе смотрели на нас. Альба всех поприветствовала, и я взял слово.

– Как вы уже знаете от заместителя комиссара Сальватьерры, нам нужна ваша помощь. Мы разработали поэтапный план, основанный на том, что убийца следит за расследованием и читает каждую вашу заметку. Итак, начнем с сестер Найера.

– Что нам публиковать?

– Вот эти фотографии, предоставленные их родителями.

На экране мелькнули изображения: трехлетняя Ойана, играющая возле водохранилища Уллибарри-Гамбоа, и Стефания на празднике в честь Белой Богородицы, одетая в традиционный костюм. Далее шли трогательные снимки с последних дней рождения девочек: Ойана задувает двенадцать свечей, ее старшая сестра делает то же самое с семнадцатью. Эти фотографии я попросил специально. Послание красноречиво говорило: «Из-за тебя они уже никогда не задуют больше свечей».

– Почему именно девочки, а не бизнесмен или парень из бочки? – поинтересовался Лучо.

– Потому что в данном случае убийца проявил раскаяние, – ответил я. – Он засунул их в мешки, чтобы не видеть лица жертв, когда станет их замуровывать. Ему было не по себе. Мы сыграем на чувстве вины. Учитывая обстоятельства смерти бизнесмена, мы не знаем, испытывал ли преступник угрызения совести или выбрал жертву наугад. Убийца действовал исподтишка: он не хотел наблюдать агонию жертвы, ее смерть и безжизненное тело. И мы понятия не имеем, раскаялся ли он. То же самое с утонувшим в бочке. Тогда как в случае с сестрами Найера раскаяние очевидно.

Имелась еще одна причина, по которой я не хотел сообщать подробностей о Матусалеме. Мату был хакером и отсидел в тюрьме за интернет-мошенничество. Кроме того, он был протеже Тасио Ортиса де Сарате, и они поддерживали связь до самой смерти Мату. Я не хотел, чтобы парня осуждали из-за его прошлого, и надеялся сделать то, что мне не удалось, пока он был жив: защитить его.

– Что еще нам опубликовать? – спросила молодая журналистка.

Я вручил каждому папку.

– Здесь список их увлечений. Стефания занималась музыкой и мечтала стать виолончелисткой, как ее мать. Летом она планировала поехать с друзьями в Шотландию. Ойане нравилось разрабатывать компьютерные приложения. Она была очень способным ребенком, преуспевала на курсах робототехники, и учителя говорили, что ее ждет блестящее будущее. Вот что вы должны показать: разбитые мечты, оборванные жизни. Я хочу вычислить возможный возраст убийцы, поэтому опубликуйте фотографии скорбящих родителей, бабушек и дедушек, друзей и учителей. Нужно показать горе людей всех возрастов. В этих папках материалы с похорон. Распространите их, пусть каждое издание опубликует несколько фотографий. Наша цель – сыграть на чувствах преступника, показать боль от потери двух жизней. Публикации должны стать отражением его вины и ежедневно напоминать ему о содеянном. Мы хотим, чтобы он помнил об этом. Каждый божий день.

– Можете ли вы согласовать работу так, чтобы на следующей неделе статьи выходили ежедневно? – вмешалась Альба. – Важно оказывать постоянное давление на преступника, чтобы проследить за его реакцией.

– Вы уверены, что это даст желаемый эффект?

«Это уже произошло, – подумал я. – Спросите Эстибалис».

– Уверены, – ответила Альба. – И заранее благодарю за сотрудничество. Приглашаю вас встретиться снова через несколько дней в то же время. Если все пойдет по плану, мы приступим ко второму этапу.

* * *

Как обычно по средам и пятницам, я отправился в Угарте на заседание книжного клуба.

Еще на улице я увидел, что в баре многолюдно: снаружи было припарковано несколько машин. Каждую неделю к клубу присоединялось все больше местных жителей всех возрастов. Войдя, я поздоровался. На лицах присутствующих застыло выжидательное выражение. Все украдкой поглядывали на газету у меня под мышкой. Прошла неделя, и журналисты отлично справились со своей работой.

Мы приступили ко второму этапу операции, над которой вдвоем с Альбой ломали головы несколько вечеров, обложившись отчетами по делу у себя дома. Мы поклялись друг другу никогда не пускать монстров в наше священное пространство, однако день за днем проигрывали эту битву.

Впрочем, наши усилия окупились. Заголовок на первой полосе вызвал лавину ретвитов.

«НОВЫЙ ПОВОРОТ В ДЕЛЕ УТОНУВШЕГО МАЛЬЧИКА. Свидетель дал подробное описание убийцы. Полиция утверждает, что преступник будет арестован в ближайшее время».

За несколько дней до этого Пенья и Милан отправились в Угарте и обошли дом за домом, собирая показания у жителей и тщательно записывая алиби на те даты, когда были совершены преступления. Они взяли образцы ДНК у добровольцев. Желание изъявили не все.

Я сел между Бенитой и Фаусти. Старушка познакомила меня с новыми членами клуба: Кандидо, который всегда побеждал всех в боулинге, и Хуани, работавшей в городском совете. У двери, скрестив руки на груди, наблюдал за происходящим муж Фаусти, Фидель. Пришла даже Клаудия, гид из башни. По словам Бениты, сестра Клаудии, Ирати, заправляла туристическим центром и стекольной мастерской в Старой Кузнице на окраине деревни. Внешне сестры были очень разными: одна высокая с прямыми длинными волосами, другая маленького роста, со светлыми вьющимися локонами. По какой-то причине лицо Ирати показалось мне знакомым. Между тем перечень новоприбывших все никак не заканчивался.

– Вон тот, в очках, – адвокат Бельтран, – продолжала Бенита.

Безупречно одетый молодой человек с энергичным лицом приветствовал опоздавших.

– Довольно юный, – заметил я.

– Так и есть, работает совсем недавно. Рамиро Альвар поручает ему разные мелкие дела.

– Так вот про кого он упоминал, – прошептал я.

– Давайте приступим к чтению, – прервала нас Фаусти, после того как опоздавшие расселись и довольный Гонсало подал гостям напитки.

На этот раз очередь читать выпала пожилому мужчине с хриплым голосом. Через полчаса разгорелась дискуссия вокруг того, что Гуннар принимал белену во время осады.

– Не слишком ли преувеличен описанный эффект? – спросил Кандидо.

– Любопытно, что в книге, повествующей о событиях тысяча сто девяносто девятого года, говорится о наркотике, действие которого доказано только в наши дни, – вмешался я, напоминая, что нахожусь здесь не просто в роли читателя, а как инспектор уголовного розыска. Я хотел увидеть их реакцию. – Нам известно, что в прошлом Гуннар Кольбрунсон был берсерком, наемником на службе у скандинавских правителей. Порошок белены, принятый перед битвой, вызывает галлюцинации, амнезию и обезвоживание, иногда приводящее к смерти, – объяснил я, вспоминая лекции в академии. – По моему мнению, Гуннар знал о свойствах белены и применял ее со знанием дела, чтобы чувствовать себя непобедимым. Поэтому берсерков использовали как ударную силу на поле боя. Я считаю, что это отдельно взятый случай так называемого амока, слепой ярости. К сожалению, моя работа сопряжена с подобными случаями, и в последнее время они происходят все чаще. Невменяемый в порыве ярости убивает десятки невинных людей, а затем обычно лишает жизни себя.

Все молча смотрели на меня. На мгновение я забыл, где нахожусь и с какой целью. Увлеченный своей речью, я испытывал приятное возбуждение.

– Из тебя вышел бы хороший учитель, – с довольной улыбкой прошептала мне Бенита.

– Спасибо, – вполголоса ответил я.

Вскоре присутствующие начали вставать со стульев, чтобы размяться, и разделились на небольшие группы в зависимости от возраста и интересов. Клаудия с сестрой подошли поздороваться.

– Как ваши дела, инспектор? В последнее время вы зачастили в Угарте.

– У вас очаровательная деревня. Мне здесь очень нравится.

– Тогда вам следует побывать в мастерской, которую Ирати открыла в Старой Кузнице.

– Что ж, меня не надо уговаривать, с удовольствием приду и куплю что-нибудь на память, – быстро ответил я.

Мне и правда очень хотелось посетить старую кузницу, переделанную в гостиницу для туристов. Проникнуться атмосферой места, разрушившего жизнь Рамиро Альвара и его семьи, от которой сейчас почти никого не осталось.

– В таком случае, инспектор, не будем терять время. Я как раз туда собиралась, – с улыбкой сказала Ирати.

Мы пошли вдоль реки по дороге, которая вела на окраину деревни и заканчивалась в нескольких сотнях метров впереди, у периметра башни.

Ирати оказалась приятной молодой женщиной, более разговорчивой, чем ее сестра. Она поведала мне, что зимой сложнее найти клиентов.

– Могу представить. Кое-кто из моей родни занимается гостиничным бизнесом, – поделился я. – Без трудностей не обходится, хотя, с другой стороны, есть свои преимущества в том, чтобы работать без начальников и строгого расписания.

– Меня спасает стекольная мастерская. Все больше людей узнают про мои изделия благодаря сарафанному радио.

– Очень за тебя рад, правда. Значит, здесь когда-то была кузница семьи Нограро?

– Здание полностью реконструировали, – объяснила Ирати, когда мы вошли внутрь. – У нас есть несколько комнат, на этих выходных они все свободны. Пойдем в магазин, и ты что-нибудь себе выберешь.

Следом за нами вошли другие посетители, которые по пути домой с вечерней прогулки решили прикупить набор синих стаканов или какую-нибудь приглянувшуюся диковинку из стекла.

Я как раз выходил из мастерской с коллекцией декоративных бутылок для отеля Альбы, когда позвонил Пенья.

– Кракен…

– Унаи, – поправил я. – Пожалуйста, зови меня Унаи.

– Мы только что получили отчет из лаборатории, который опровергает все наши гипотезы последних недель. Скажи, ты сидишь?

– Вообще-то нет, – ответил я, когда в мастерскую заглянул очередной покупатель в поисках сувенира. – Давай уже выкладывай, что у тебя?

– Кровь на карандаше с места убийства Матусалема. Она принадлежит Рамиро Альвару Нограро.

Я не мог поверить своим ушам.

– Что?! Рамиро? Ты уверен?

– Боюсь, да. По словам доктора Гевары, нет никаких сомнений в результатах лабораторных исследований.

Я прислонился к стене, пытаясь переварить услышанное. Выходит, все, что Рамиро рассказал мне о давних событиях в этой самой кузнице, – вымысел? Плод его воображения? Спектакль? И с самого начала убийцей был он? Или Рамиро действительно страдает диссоциативным расстройством, и убийца – Альвар, его альтер эго? С кем я имел дело: с шарлатаном, заклинателем змей или… интегрированным психопатом, скрывающимся за фасадом нормальности?

– К счастью, мы знаем, что он еще в больнице, – решительно сказал я. – Сколько времени нужно, чтобы получить ордер на арест?

– Придется долго объяснять судье, что мы разрабатывали другую линию расследования, и она вряд ли обрадуется, – ответил Пенья. – Все же надеюсь, мы получим разрешение через пару часов.

В магазин продолжали входить покупатели. Я нажал отбой и, не глядя по сторонам, совершенно ошеломленный происходящим, налетел на крупного молодого человека с вьющейся каштановой бородой.

– Извините, – буркнул тот, даже не взглянув на меня.

Молодой человек показался мне смутно знакомым, и я машинально проследил за ним взглядом. Выяснилось, что это парень Ирати.

– Себас, ну наконец-то, – ласково сказала она ему.

Они обменялись сдержанным поцелуем и вошли в мастерскую.

Пустая трата времени. Кучи сохраненных данных, имен, лиц. Я понял, что по привычке наблюдаю за всем вокруг, фиксирую и каталогизирую каждую деталь только для того, чтобы не думать о самом главном: о том, что Рамиро Альвар убил Матусалема. И чуть не отправил на тот свет мою напарницу, после того как переспал с ней.

Чертов изверг.

Как я скажу Эстибалис, что Рамиро Альвар нас всех одурачил?

46. Переговоры

Дьяго Вела

Лето, 1199 год от Рождества Христова

На следующий день Чипиа известил меня, что король созвал переговоры и ждет у городских ворот.

Все мы – наместник, алькальд, члены совета и дворяне – поднялись на дозорную галерею, для защиты облачившись в шлемы и нагрудники. После недавнего нападения никто не чувствовал себя в безопасности.

– Король Альфонсо предлагает новые условия капитуляции! – провозгласил Лопес де Аро. – Чипиа, у вас есть право сдать город без позора. Признайте: вам ни к чему сражаться насмерть за короля, который не придет на помощь.

– И поэтому вы построили оборонительную линию? Вам не хуже моего известно, что армия короля Санчо уже в пути, – с улыбкой ответил Чипиа.

– Мои посланники доставляют вести о победах во всех городах, которые мы намеревались отвоевать. Почти все крепости отсюда и до Ла-Пуэбла-де-Аргансон в конце концов сдались. Сдавайтесь и вы. Торговцы по-прежнему хотят продавать товары в городе. Откройте ворота, чтобы люди могли заниматься своими делами, – заявил Альфонсо.

– Я уверен, что крепости Тревиньо и Портилья выстоят. Я знаю тамошних наместников, – возразил Чипиа.

Король и его знаменосец беспокойно зашевелились.

Нагорно подошел к Чипиа и алькальду.

– Новой атаки не будет. Они не желают убивать жителей и ровнять город с землей, а затем его восстанавливать. Виктория нужна им в качестве ворот на пути из Кастилии в Кантабрию и Аквитанию.

– Возможно, нам следует сдаться, пока еще есть о чем вести переговоры, – вмешалась Оннека. Исунса единогласно ее поддержали. – Если они разрушат стены и войдут в город, то перережут нас всех, а Викторию заселят другие люди. Мы, жители Новой Виктории, выступаем за капитуляцию.

– А жители Вильи-де-Сусо предпочитают дождаться подкрепления из Памплоны, – заявил алькальд.

– Я выполняю приказ короля Санчо, последними словами которого были: «Виктория не сдастся», – упорствовал Чипиа. – Наверное, его войска отправились на помощь в другие осажденные крепости или в Сан-Себастьян. Он рассчитывает на то, что мы выстоим.

– Чипиа, я, как никто, мечтаю, чтобы все закончилось. Я хочу выйти за ворота и поискать сына. Но чем вызвано это промедление?

– Я начинаю думать, что король Санчо подписал договор с Альмохадами и придет с юга. Вот почему он опаздывает. По моим расчетам, они прибудут через месяц; тем временем мы должны оказать неприятелю сопротивление. Погода скоро испортится, это сыграет нам на руку. Солдаты могут охотиться и ловить рыбу, но палатки не защитят их от дождя и снега, а холод и болезни сократят их численность. Они не заинтересованы в длительной осаде.

– Им на замену придут новые! – вспылил Нагорно. – Речь идет о Кастилии. Вы действительно думаете, что их армия насчитывает всего три тысячи человек?

Мы обернулись и посмотрели на расположившиеся внизу войска. Альфонсо, выказывая беспокойство, водил лошадь кругами.

– Что скажете? Я не намерен ждать целый день.

– Капитуляции не будет! – крикнул Чипиа.

Король наклонился к своему знаменосцу и что-то прошептал ему на ухо.

Мы с Нагорно тревожно переглянулись.

Все застыли в ожидании следующего приказа короля. Чипиа сделал знак лучникам занять позиции. Они натянули тетивы, готовые выстрелить в любой момент.

И вдруг мы увидели, как армия разошлась и окружила город. Выгрузив из повозок полотнища, они принялись ставить новые палатки. В другой части лагеря мужчины возились с треногами для походных котелков и вытаскивали кастрюли. Стоявшие рядом с нами жители предместья ножовщиков беспомощно смотрели, как солдаты входят в их дома и обосновываются там, где еще недавно жили они сами.

Постепенно галерея опустела. Люди спускались по лестнице, переговариваясь о бедствиях и дурных предзнаменованиях. Мы с братом остались на стене вдвоем.

– Ты получил то, что хотел, брат, – прошептал Нагорно. – Тотальная осада. Молись своим богам, чтобы жители Виктории не стали, как нумантийцы[71], пожирать друг друга.

47. Хамелеон

Унаи

Октябрь 2019 года

Я во весь дух помчался в больницу, горя желанием арестовать его лично. Заглянуть ему в глаза и наконец увидеть настоящего Рамиро Альвара. Но открыв дверь в палату, я обнаружил только пустую, недавно заправленную кровать и ни следа человеческого присутствия, не считая книги, оставленной на стуле для посетителей.

– Он сбежал! Нужно перекрыть все выходы! – приказал я Пенье.

– Давай сначала заглянем к Эстибалис, – взволнованно прошептал мой коллега.

Мы поспешили по коридору, не заботясь о приличиях.

– Эсти! – крикнул я. – С тобой всё в порядке?

– Меня выписали. Я ухожу, – ответила она, здоровой рукой пытаясь запихнуть в сумку шлепанцы и туалетные принадлежности.

– Рамиро Альвар сюда приходил? – нетерпеливо спросил я.

– Разумеется, нет. Что случилось? Разве вы его не арестовали? – озадаченно промолвила она.

– Его нет в палате. Боюсь, он опередил нас и сбежал. Пенья, возьми операцию на себя. Я останусь с Эстибалис.

Пенья кивнул, закрывая за собой дверь.

Я посмотрел на свою напарницу: покрасневшие глаза, сжатые губы.

– Как ты? – спросил я, не зная, что еще сказать.

– Утром меня несколько раз вырвало, но я хочу поскорей убраться отсюда. Хотя мне еще предстоит реабилитация.

– Здесь небезопасно, – заметил я. – Если Рамиро Альвару не удалось уйти, возможно, он прячется в здании. Мы приставим к тебе охрану.

– Мне не нужна охрана! Я просто хочу знать, что происходит. Это он? Он убил Матусалема и всех обманул? – Она опустилась на незаправленную постель.

Я сел рядом.

– Боюсь, что так.

– Но откуда он узнал, что вы намерены его арестовать?

– Нам еще предстоит это выяснить, – ответил я. – Пенья звонил тебе, чтобы сообщить результаты теста ДНК и сказать, что мы ждем ордер на арест. Он предложил поставить у твоей двери двух агентов, но ты отказалась.

– Мне не нужна охрана, – повторила она.

– Поклянись, что ты этого не делала.

– Думаешь, я его предупредила?

– Или пришла с ним поговорить, а он снова тебя околдовал…

– Я отказалась от охраны не затем, чтобы кого-то предупреждать. Можешь проверить записи с камер наблюдения, – огрызнулась она.

Я отмел этот вариант. В конце концов, Эсти по-прежнему оставалась Эсти.

– Не хочу. Я тебе верю.

Мы замолчали, глядя в окно. Нам обоим нужно было поскорее выбраться из этой больницы.

– Как ему удалось нас одурачить? – спросила она через некоторое время.

– Я составил неправильный психологический портрет. Он, как фокусник, показывал нам блестящую безделушку то в одной руке, то в другой и при этом лгал обоим. И тебе, и мне.

Я встал, не в силах больше сидеть без дела.

– Заканчивай сборы. Пока мы бессильны. Через два часа у меня лекция по прикладному профайлингу в Аркауте. Не хочешь поехать? Мне бы пригодилась твоя поддержка.

Эстибалис приподняла бровь.

– Боишься выступать на публике?

– Вовсе нет. Просто если мы не хотим, чтобы расследование испортило наши отношения, придется поработать над восстановлением утраченного доверия. Ты просила тебе доверять, и я прошу поехать со мной. Это будет полезно для нас обоих.

– Идет, – сказала Эсти, улыбаясь впервые за несколько недель.

Пока она одевалась, я вернулся в палату Рамиро Альвара. Кое-что привлекло мое внимание. Как мог такой щепетильный и аккуратный человек, который перед уходом заправил постель по струнке, забыть на стуле небрежно открытый экземпляр «Повелителей времени»? Я взял книгу и прочел название главы.

«Интересно, Рамиро, – подумал я. – Очень интересно».

* * *

Когда мы прибыли в академию, Марина встретила нас и проводила в переполненный лекционный зал. Свет был выключен, меня ждал пустой проектор. Доктор Лейва и моя напарница сели в последнем ряду. Ортопедический воротник и перевязанная рука Эстибалис слишком бросались в глаза. Хотя все и без того знали, кто мы такие: инспектор Лопес де Айяла и инспектор Руис де Гауна. К чему прятаться?

Я встал перед студентами и оглядел аудиторию. Все приготовили ручки, чтобы начать записывать, как только я открою рот. Я улыбнулся и решил отказаться от заготовленных изображений и сухих данных.

– Сегодня я пришел поговорить с вами об интегрированных психопатах и о том, как их распознать. Первое, чему вы должны научиться как профайлеры, – отбрасывать предрассудки. Мы всегда ищем не приспособленного к жизни монстра, чудовище с деформированным черепом, точно френологи девятнадцатого века. Однако серийные убийцы – опытные профессионалы, специалисты в своей области, действующие четко и эффективно. Вот почему их не сразу удается поймать. Они эволюционируют. Становятся экспертами в том, как избежать разоблачения, и прячутся за фасадом нормальности. Сколько раз мы слышали в новостях: «Он хороший сын, хороший брат»? И это недалеко от истины.

Студентка в первом ряду подняла руку:

– Как такое может быть?

– Из-за фундаментальной ошибки атрибуции. Общество в целом и каждый из нас в отдельности подвержены заблуждению. Мы не склонны видеть зло в добром и обаятельном человеке. Нам трудно в это поверить. Мы упорно не замечаем, что нами манипулируют, если обманщик – симпатичный человек. И психопаты пользуются нашим когнитивным диссонансом. То же самое касается убийц и тех, кто угрожает нам физически или на словах. Я знаю, вы изучали портреты психопатов, поэтому прошу назвать их характерные черты.

– Паразитический образ жизни, – крикнул кто-то из середины зала.

– Верно: их жизнь состоит из охоты на других. Они живут настоящим, для них не существует завтрашнего дня. Их представления о будущем расплывчаты, а долгосрочные цели нереалистичны. Они не склонны поддерживать длительные отношения. Что еще?

– Отсутствие эмпатии.

– Они учатся имитировать эмоции и мимику, – добавил я. – Гордятся тем, что владеют невербальным языком. И это правда: они чувствуют пустоту внутри и вынуждены приспосабливаться, чтобы их не обнаружили, например, если они не могут должным образом отреагировать на трагедию или смерть в семье.

– Они хорошие актеры, – послышался другой голос.

– Правильно. Иначе им не добиться своих целей. И здесь большую роль играют так называемые «последователи» и «единомышленники». У психопатов нет друзей, они пользуются людьми. Манипулируют родителями, братьями и сестрами, детьми, бабушками и дедушками. Только посторонний может заметить, что близкие психопата находятся в плену его или ее целей, какими бы те ни были: рабочие связи, забота о детях, наследство, поддержка семьи… Из-за когнитивного диссонанса родственники, точно заколдованные, отказываются верить в любую версию, кроме той, которую с самого начала навязал им психопат. Именно поэтому после зверских убийств мы часто слышим, что обвиняемый был хорошим соседом, или видим, как жена продолжает навещать мужа в тюрьме, несмотря на доказанные факты и признания. Психопаты спасаются за фасадом нормальности и поэтому ежедневно над ним работают.

– Каким образом? – спросил тот же голос.

– Они привыкли носить маску. В глубине души психопаты не в состоянии испытывать раскаяние за причиненную боль. Им это чуждо. Они ленивы и всегда ждут, что другие сделают за них грязную работу. Они расточительны, не думают о завтрашнем дне и не умеют экономить, поэтому влезают в долги и занимают деньги у близких. Для психопатов характерна частая смена деятельности, они непостоянны, им все быстро надоедает. Многие бросают университет, потому что не способны к длительным усилиям, не получают удовлетворения от процесса – только от сиюминутного результата. Их не волнуют вопросы этики, как и то, что они финансово эксплуатируют своих родителей или партнеров. Что еще?

– Они адреналиновые наркоманы. Тяготеют к экстремальным видам спорта и острым ощущениям. У них нет осознания опасности, – добавил кто-то.

– Очень хорошо. Еще?

– Они используют своего рода гипноз, чтобы проникнуть к вам в мозг и перепрограммировать его.

– Как они этого добиваются? – спросил я.

– Пристальным взглядом, иллюзией сопереживания. Если речь идет о романтических отношениях, другому человеку кажется, что он встретил вторую половинку.

– В целом – да. Однако не все так просто, – уточнил я. – Психопаты следуют проверенным шаблонам. Они, как хамелеоны, подстраиваются под жертву. Тешат ее самолюбие, льстят, особенно если у человека низкая самооценка. Строят из себя родственную душу: мы с тобой одинаковые, нам суждено быть вместе. Третий этап: поверь мне, расскажи о своих слабостях. Четвертый: я твой идеальный друг, партнер, сын, брат и так далее. При помощи всего этого они создают вокруг себя миф: их репутация становится незыблемой для последователей, которые нужны им для выполнения грязной работы или защиты, когда открывается их истинное лицо. Окружение, в котором они интегрировались: коллеги, соседи, родственники, – видят не истинную личность психопата, а созданную им безупречную имитацию. Они даже скрывают его преступления, потому что верят оправданиям. Критиков же психопаты преследуют и подвергают остракизму. Лишь небольшой процент психопатов совершает преступления, однако каждый из нас сталкивается в среднем с семью психопатами за всю жизнь. В то же время один психопат находит себе пятьдесят восемь жертв. У нас в стране около миллиона человек, страдающих выраженным психопатическим расстройством, и еще четыре миллиона – интегрированные или социализированные психопаты. Они успешные профессионалы и хорошие соседи, не вызывающие беспокойства у окружающих. Тем не менее для общества и родных они остаются хищниками, за которыми тянется след разрушенных жизней.

Воцарилась полная тишина, и я понял, что мое послание достигло цели. Я говорил с каждым из них. Я видел их насквозь, видел, о чем они думали, выкапывая на поверхность воспоминания о возможных психопатах, которых им доводилось встречать.

– Теперь плохие новости: они неисправимы. Терапия не приводит к улучшению, наоборот, усугубляет ситуацию. Если только психопатия не обнаружена в раннем возрасте, когда их можно перевоспитать, потому что это не болезнь, а образ жизни. Более того, человек, годами посещающий психолога, приобретает массу инструментов для манипулирования и применяет их еще эффективнее, в том числе по отношению к своему терапевту.

Все дружно сделали пометки в тетрадях.

– Даже в тюремной системе психопаты представляют проблему для общества, поскольку отчеты об их лечении основаны на словах самих пациентов. Осужденный, желающий выйти на свободу, скажет терапевту все, что тот хочет услышать. Есть случаи, когда серийные убийцы – например, Эд Кемпер[72] из Соединенных Штатов – прошли курс терапии и, по словам психиатров, добились прогресса. А потом совершали самые ужасные преступления, какие только можно себе представить. Также есть показания серийных убийц, отбывающих пожизненное заключение, которые заявляют: «Дайте мне руководство по диагностике психических расстройств, выберите любое заболевание, и за пару сеансов я смогу убедить любого терапевта, что страдаю от этих симптомов».

Я посмотрел в конец лекционного зала. На лице доктора Лейвы сияла довольная улыбка, Эстибалис внимательно слушала.

– Все, что мы можем на личном уровне, – сказал я в заключение, – это научиться выявлять психопатов, потому что они представляют реальную опасность для каждого из нас. Не пытайтесь их перевоспитать или изменить: вы потерпите поражение. Поэтому вот мой последний совет: если вы идентифицировали психопата, не вступайте с ним в контакт. Бросайте всё и бегите.

48. Земля Альмохадов

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Последующие месяцы стали настоящим адом. Нам перекрыли подвоз продовольствия, и рынки пришли в запустение. Нам не позволяли видеться с родственниками из соседних деревень, а дипломатические попытки Гектора Дикастильо пробиться через блокаду ни к чему не привели. Мы больше не получали сообщений из-за стены, и неведение о судьбах соседних городов было худшим наказанием для наместника, саркастическая улыбка которого постепенно угасла.

Иногда по ночам армия короля Альфонсо трубила наступление, чтобы измотать нас постоянным страхом атаки. Многие до сих пор с гневом вспоминали о торжествах по случаю Дня поминовения усопших: осаждающие разъезжали вокруг городских стен с кусками жареной дичи в руках. До нас доносился аромат оленины в красном вине и кабана с розмарином. Некоторые горожане, наблюдавшие за происходящим с дозорной галереи, вернулись домой в слезах.

Царившее вокруг мрачное настроение разгонял единственный лучик света: Аликс родила здоровую девочку. Мы быстро окрестили малышку, опасаясь, как бы очередная внезапная атака не отняла ее у нас прежде, чем она получит благословение Господа. Бабушка Лусия стала крестной матерью своей прапраправнучки.

Гуннар торжественно поклялся перед распятием защищать малютку. И хотя во время произнесения клятвы он скрестил пальцы за спиной, я знал, что он отдаст жизнь за мою дочь.

* * *

Когда мы уже думали, что надежды нет, пришло спасение.

Громкий звон возвестил о прибытии всадника в сопровождении кастильских солдат, недоверчиво поглядывающих на незваного гостя.

Новость быстро облетела улицы, и жители собрались на городской стене.

– Что происходит? – крикнул сверху Чипиа.

– Король Альфонсо согласился на временное перемирие, чтобы я доставил вам новости. Откройте ворота, пока он не передумал, иначе мое многотрудное путешествие из Памплоны окажется напрасным, – с улыбкой проговорил епископ Гарсия.

Все вздохнули с облегчением. Мы с лета не видели новых лиц.

Священник, который за минувшие месяцы исхудал и сильно постарел, взбежал на башню церкви Санта-Мария и начал звонить в колокола. Звук этот был райской музыкой для наших ушей.

Чипиа, осторожный, как всегда, расставил арбалетчиков вокруг Северных ворот. Горожане столпились рядом, вооружившись первым, что попало под руку.

– Открывайте! – скомандовал наместник. – Но ровно настолько, чтобы пропустить одного всадника!

Дверные петли, заржавевшие от долгого простоя, издали ужасающий скрежет. Едва въехал епископ на лошади, люди Чипиа снова закрыли ворота.

Священник спешился, и Оннека, привлеченная звоном колоколов вместе с остальными, обняла своего кузена.

– Я думала, что больше вас не увижу! – воскликнула она с облегчением.

– Если осада продлится, так и будет. А у меня нет желания проводить по вам поминальную мессу, кузина. – Епископ Гарсия беспокойно оглядел собравшихся. – Какое жалкое зрелище! Осаду пора прекратить.

– Если вы пытаетесь убедить нас сдаться, то напрасно, – ответил Чипиа.

– Не мне решать столь важные вопросы. Хотя я боюсь за ваши души и поэтому готов отправиться на юг, в земли Альмохадов, в сопровождении одного из городских дворян по вашему выбору. Я поговорю с добрым королем Санчо и объясню ему, что осада слишком затянулась и дальше так нельзя. Пусть он скажет, намерен ли послать подкрепление, или у него есть для нас другие приказы. Вы согласны?

Дворяне и торговцы разбились на группки поодаль друг от друга и начали приглушенно переговариваться. Наконец все согласились на предложение епископа.

– Я поеду с вами, Гарсия, – сказал я.

– Не может быть и речи, – возразил алькальд. – Вы единственный голос разума в этом городе. Без вас все мы погибли бы.

– Он прав, – прошептал мне на ухо Нагорно. – Нам следует держаться вместе.

– Кто же тогда?

– Один житель Новой Виктории и один из Вильи-де-Сусо, – предложил Мендоса. – Мы доверяем только своим.

– Хорошо. Есть добровольцы? – спросил Чипиа.

К нашему удивлению, вперед выступила Оннека.

– Я буду сопровождать кузена. У меня еще достаточно сил, чтобы выдержать двухмесячное путешествие верхом на Ольбии.

Послышался ропот с обеих сторон, однако никто не посмел возразить.

– Кто-нибудь из Вильи-де-Сусо? – воззвал алькальд.

– Я поеду, – сказала Аликс, которая стояла рядом со мной и держала на руках нашу спящую дочь. Она протянула малышку мне, и мы молча переглянулись.

Кто я такой, чтобы стоять у нее на пути? Это ее город, ее люди.

– Тогда лучше поторопиться. Дорога на юг неблизкая, – подытожил Чипиа.

* * *

О путешествии в земли Альмохадов я могу рассказать только с чужих слов. Часть последующей истории я услышал от своей жены Аликс де Сальседо. Другие подробности поведала моя невестка Оннека де Маэсту.

Путешествие осложнила плохая погода, и потребовалось почти пять недель, чтобы добраться и получить королевскую аудиенцию. Аликс и Оннека остались ждать, пока епископ разговаривал с королем Санчо Сильным. Они долго спорили, но Гарсия, пользующийся большим уважением монарха, был опытным дипломатом. Он вышел победителем, получив разрешительную грамоту с позволением сдать город.

– Что сказал король? – обеспокоенно спросила Аликс.

– Подкрепления не будет. У Мирамамолина свои трудности в Тунисе, и он рассчитывает на людей Санчо. Никто не держит нашего короля насильно; его осыпают золотом и драгоценностями, а кроме того, ходят слухи о красивой мавританке. Король Санчо освобождает вас от обязательства защищать ворота в королевство. Он поклялся отбить город, как только вернется на север, однако не знает, когда это произойдет.

Не решаясь подвергнуть слова короля сомнению, Оннека и Аликс обменялись разочарованными взглядами.

– И это всё? После того, что мы пережили, защищая его королевство? – воскликнула Оннека. – Вы уверены, что он не пошлет армию, чтобы нас спасти?

Гарсия молча взглянул на нее, а затем утешительно обнял.

– Мы сделали все, что могли, кузина. Короли дают слово и берут его обратно; так было всегда. Нам лучше возвратиться в Викторию, прежде чем погибнет еще больше жителей. Если наш монарх поклялся вернуть город, он так и сделает, не сомневайтесь.

Обратный путь занял меньше времени. Аликс горела желанием воссоединиться с дочкой, а Оннека стремилась сообщить новость городу и вернуться к повседневной жизни вместе со своим супругом: скакать на Ольбии и Алтае по холмам, а утром кататься на коньках по замерзшему Мельничному протоку.

Однако сильнейшая буря вынудила их свернуть с дороги, ведущей к Южным воротам. Они находились всего в нескольких лигах от города, но стояла глубокая ночь, и время для аудиенции у короля Альфонсо было неподходящим. По указанию епископа Гарсии, путники неохотно двинулись в обход и нашли убежище на постоялом дворе «Ла Романа».

То, что произошло дальше, мне трудно пересказать, и все же я желаю, чтобы это стало известно и не стерлось из памяти.

49. Парк Кампильо

Унаи

Октябрь 2019 года

О чем думает старик перед смертью? Какие мысли посещают того, кто родился на заре прошлого века? Вспоминает ли он своих детей, которых больше нет рядом, или тридцать шесть тысяч рассветов, которые прошли перед его глазами, уставшими от созерцания красоты, разрушения, безмятежности, убожества? Возможно, он думает о своей жене, спутнице жизни, которая полвека шагала рядом с ним по мощеным улочкам Вильяверде?

«Что вам больше всего нравится делать, сеньора?» – спросила онколог мою бабушку после операции, во время которой ее разрезали и удалили метастазы из семи органов, как спиливают отросшие ногти.

«Работать в поле», – пожала плечами бабушка. Движение причинило ей боль, но она не подала виду. Так ее воспитали: никогда не жаловаться, даже на пороге смерти.

«Вам уже за семьдесят, вы на пенсии. Вам больше не нужно работать. Вы только что перенесли очень сложную операцию и теперь должны вести щадящий образ жизни, избегая физических нагрузок. Что еще вам нравится делать?»

«Спускаться днем в погреб и перебирать картошку».

Большинству людей сложно это понять. Чтобы подготовить семенной картофель к посадке, нужно часами сидеть в неотапливаемом подвале с маленьким ножиком в заледенелых руках и разрезать картофель на части.

«Мне это нравится», – решительно заявила бабушка.

Обе женщины замолчали, прекрасно понимая, что бабушка и дальше будет спускаться в погреб каждый день. Ни операция, ни рак этого не изменят.

Я знаю, что дед ответил бы то же самое: спускаться в подвал, работать на комбайне, присматривать за правнучкой.

* * *

Худший день в моей жизни начался со звонка хорошему другу, Яго дель Кастильо.

– Яго, прости, что снова беспокою, мне нужно твое экспертное мнение. Ты не мог бы приехать в Виторию?

– Я в Сантандере. Если хочешь, встретимся через три часа у тебя дома.

– Можешь приехать сразу в Исторический архив Алавы?

– Хорошо. Тогда увидимся в кампусе, – согласился он.

Когда через несколько часов я шел по дорожке к университету, мой телефон завибрировал. Звонил Пенья.

– Мы проверили записи с больничных камер видеонаблюдения. Рамиро Альвару помогли сбежать: кто-то из медиков вывез его на инвалидной коляске.

– Помогли? – задумчиво переспросил я. – К кому Рамиро Альвар мог обратиться за помощью?

– Мы как раз выясняем. Этого типа видно только со спины, на нем белый халат. Двое агентов уже допрашивают персонал больницы: вдруг кто-то его опознает… Ситуация осложняется тем, что у Рамиро Альвара нет мобильника, и мы не можем его отследить. Кстати, есть новости по делу о шпанской мушке. Я наконец-то получил список бизнесменов, присутствовавших во дворце Вилья-Сусо в тот вечер, когда отравили Андони Ласагу. Одно из имен тебе точно знакомо, ты недавно просил за ним проследить: Игнасио Ортис де Сарате. Он представлял компанию «Слоу фуд араба». Кстати, в тот день, когда ты поручил выяснить, во что он одет, я не смог найти его в Витории. Он не входил и не выходил из дома.

– Игнасио был в тот день во дворце? Должно быть, просто совпадение… Но все равно спасибо, продолжайте искать Рамиро Альвара. Я отправил патрульную машину к башне, но он там не появлялся. Ладно, мне пора, – прервал я разговор, заметив Яго дель Кастильо.

Мы тепло поприветствовали друг друга и вошли в здание архива.

– Я почти забыл, что сегодня Хэллоуин, – сказал он, пока мы шагали по коридору. – На улицах полно людей, переодетых Смертью.

– Не любишь этот праздник? – полюбопытствовал я. Всегда такой спокойный, Яго выглядел немного раздраженным.

– Я не склонен к суевериям, но в этот день моих близких преследуют несчастья, о чем я вспоминаю каждый раз, когда выхожу на улицу в канун Дня всех святых.

– Я нарядил дочку в костюм эгускилора, чтобы отогнать злых духов.

– Очень предусмотрительно с твоей стороны, – ответил он, и его настроение слегка улучшилось.

Я уже поговорил с заведующей, и нам предоставили доступ к семейному архиву Нограро.

– Что именно мы ищем, Унаи? – спросил Яго, пока мы шли по пустынным коридорам.

– Грамоту тысяча триста шестого года за подписью короля Фердинанда Четвертого: «Привилегии, пожалованные сеньорам Нограро». Я хочу, чтобы ты разъяснил мне кое-какие пункты.

Служащая принесла нам требуемый документ, и Яго углубился в его изучение.

– Это классическая формула майората, – наконец сказал он. – Ius succedendi in bonis, ea lege relictis, ut in familia integra perpetuo conservatur, proximoque duque primogenito ordine succesivo deferantur.

Я уставился на него. Интересно, он сам-то заметил, что говорит на латыни?

– «Право старшего сына наследовать имущество своего отца с условием, что это имущество остается в семье навечно и переходит к следующему старшему сыну в порядке наследования», – с ходу перевел он.

– Понятно. Меня интересует конкретный фрагмент, – объяснил я. – «Да не ступит он в тюрьму и не будет осужден, дабы в роду его не переводились достойные люди». Это условие еще в силе?

– Да, если отсутствует более поздний закон, отменяющий пожалованные королем привилегии. Довольно часто условия претерпевают изменения с принятием новых актов.

– Как думаешь, что заставило горожан сдаться и перейти под власть короля Альфонсо? – спросил я, пытаясь направить ход мыслей в другое русло.

– Сложно оценивать их поступки с современной точки зрения. Через несколько лет после осады, в тысяча двести двенадцатом году, прежние враги – король Кастилии и король Наварры – сражались бок о бок в битве при Лас-Навас-де-Толоса[73] против Мирамамолина, того самого, который во время осады Виктории был союзником Санчо Сильного. Границы между королевствами Наварра и Кастилия были довольно расплывчатыми и в одном только двенадцатом веке менялись пять раз. У простых людей тогда отсутствовало чувство национальной принадлежности в том виде, каким мы его понимаем сегодня. Они изо дня в день боролись за выживание в той социальной среде, к которой принадлежали с рождения, и выступали за того или иного монарха в зависимости от привилегий, пожалованных городу, а вовсе не из патриотических чувств. Короли воевали за территорию ради сохранения статуса: им было необходимо постоянно демонстрировать свою силу.

С братьями Кастильо время текло по другим правилам, поэтому я сверился с часами в телефоне, прежде чем позвонить дедушке. Утром он сказал, что поведет Дебу на качели в парк Эчанобе, неподалеку от мурала «Триумф Витории».

Я набрал номер несколько раз, однако дедушка трубку не взял – должно быть, отвлекся.

– Кстати, о генеалогии… Я хотел бы познакомить тебя со своим дедом. Он сейчас присматривает за Дебой, моей дочерью.

Яго улыбнулся, проявляя интерес.

– Полагаю, он весьма энергичный человек, если в состоянии присматривать за правнучкой.

Я пожал плечами: возможно, то, что мне казалось само собой разумеющимся, не было столь очевидно для остальных.

– Он долгожитель. Сколько себя помню, он всегда был старым. Всегда в одной поре. Полон энергии. И хотя в последние недели начал ходить с тростью, вряд ли она ему нужна.

Я подозревал, что после того, как Игнасио напугал его в Лагуардии, дед решил носить с собой трость в качестве средства защиты. Но когда я спросил его об этом, он сделал вид, что не понял меня.

– Был бы рад с ним познакомиться, – сказал Яго.

По пути в старую часть города нам встретилось немало ряженых в костюмах скелетов и чертей. Полчаса спустя мы подошли к парку, расположенному на самой высокой точке города. Мне здесь очень нравилось.

Войдя через металлические ворота, мы увидели только пораженную молнией секвойю, которую кто-то превратил в скульптуру. Не было слышно ни радостного щебетания Дебы, переодетой эгускилором, ни дедушкиного: «Попалась, плутовка!»

– Унаи! – крикнул Яго. – Вызывай «скорую»!

Он бросился к распростертому на земле безжизненному телу дедушки.

Я остолбенел, тупо глядя на них, как на пришельцев из другого мира.

Мой друг проверил пульс на шее у дедушки, окровавленный берет которого валялся у моих ног. Я его не поднял.

– Остановка сердца! Ради бога, Унаи, вызови «скорую», ему срочно нужна помощь!

Но я не реагировал. Дед лежал неподвижно. Деба исчезла.

Отстраненным взглядом я наблюдал, как Яго со знанием дела расстегнул дедушкино полупальто и начал ритмично надавливать ему на грудь. Затем он распрямил его шею, зажал нос и вдохнул в рот воздух. Раз, пауза. Второй раз.

– Унаи, очнись, наконец! Иди сюда! – в отчаянии крикнул Яго.

Но я был не в силах пошевелиться.

Открыв рот, я, к своему ужасу, обнаружил, что ко мне вернулась афазия Брока. Я не мог произнести ни слова.

Яго продолжал делать искусственное дыхание, но дедушка не реагировал. Тогда Яго сел на него сверху, нажимая на грудную клетку всем своим весом.

– Унаи, – заговорил он другим тоном: спокойно, тихо, как с ребенком. – Унаи, подойди ближе. Сделай шаг. Всего один шаг.

Я безотчетно повиновался. Мое тело откликнулось на отеческий голос. Правая нога выдвинулась вперед.

Яго продолжал вдувать воздух изо рта в рот. Я осознавал происходящее, но это было все равно что смотреть фильм в кинотеатре, не имея возможности выйти из зала.

– Очень хорошо, Унаи, – повторил тот же голос, который меня так успокаивал. – Теперь еще один шаг. Подойди ко мне.

Моя левая нога повиновалась. Еще один маленький шажок. Достаточно близко, чтобы увидеть желто-зеленое, безжизненное лицо дедушки. Привычный румянец сошел с его щек.

– Еще шаг, Унаи. Медленно. Вот так, хорошо. Иди сюда, не останавливайся, – спокойно говорил голос. Время от времени Яго поглядывал на меня, продолжая оказывать помощь, вдыхая воздух в огромное безжизненное тело.

В какой-то момент я оказался рядом с ними, и моя нога коснулась тела дедушки. Яго достал из кармана телефон и набрал номер.

– Тяжелая черепно-мозговая травма. Мужчина, около ста лет. Остановка сердца, я делаю искусственное дыхание уже три минуты. Немедленно отправьте «скорую» в парк Эчанобе. Необходимо также организовать поиски маленькой девочки. Мы не знаем, давно ли она пропала. Возможно, ее похитили, на дедушку совершено нападение. Сообщите в полицейский участок на Порталь-де-Форонда. Речь идет о дочери инспектора Лопеса де Айялы. Продолжаю реанимацию.

Три минуты? Невозможно. Передо мной пронеслась целая жизнь: качели, которые дед смастерил для нас с Германом в Солаитасе, что ниже по течению Эги; день, когда он открыл мне грибное место, известное только нашей семье; ночи, когда мы лежали на спине у дороги на Лас-Трес-Крусес, наблюдая за Персеидами…

Яго положил телефон на землю рядом с собой и возобновил работу.

Я много размышлял о том дне.

О том, что меня парализовало.

Это был диссонанс.

Когнитивный диссонанс.

Мой мозг отказывался принять тот факт, что я разом потерял двух самых дорогих мне людей.

В те бесконечные минуты до прибытия помощи я не мог решить, кому помочь первым: дедушке или Дебе.

И эта дилемма меня раздавила.

50. Буря

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Буря вынудила их провести ночь на постоялом дворе «Ла Романа». Паломники, следующие по Пути Сантьяго, обходили Викторию стороной из-за тревожных известий о длительной осаде. Без них таверна стояла пустая и мрачная. Кастильские солдаты в последнее время тоже не заглядывали. Их кожаные кошельки за несколько месяцев противостояния истощились, и они больше не могли позволить себе быстро выпустить пар на одной из коек.

Епископ Гарсия удалился на верхний этаж, очевидно, нуждаясь в отдыхе после долгой поездки: его конь был не столь породист, как Ольбия. Оннека сушила свою одежду, наблюдая за пламенем в очаге, пока Аликс помогала Астонге испечь пироги с петушиными гребешками, которые заказал епископ.

Новые раскаты грома вынудили Оннеку спуститься в конюшню: ее кобыла наверняка тревожилась из-за грозы.

– Успокойся, милая, – прошептала она, поглаживая гриву животного. – Тише. Завтра мы наконец досыта поедим в городе.

Оннека не спешила уходить, предпочитая одиночество долгим утомительным беседам – еще одна причина, по которой она по возможности избегала говоруньи Аликс де Сальседо.

Ей на глаза случайно попались седельные сумки кузена, которые Гарсия, торопясь укрыться от бури, оставил на полу конюшни. Оннека наклонилась, чтобы их поднять и стряхнуть налипшую солому, и тут увидела ее – маленькую сургучную печать… Королевская печать Санчо Сильного. Зачем кузену копия королевской печати, иметь которую дозволялось только старому нотариусу Феррандо? Обладание такой копией могли счесть государственной изменой.

Порывшись на дне седельной сумки, встревоженная Оннека обнаружила вторую печать, более старую и потертую – печать покойного короля Санчо Мудрого.

Схватив обе находки, она помчалась наверх в поисках кузена, чтобы потребовать объяснений.

Однако прежде чем войти в комнату, Оннека услышала за дверью голоса: один принадлежал священнику, второй – молодому человеку. Странно… Она думала, что в таверне в этот час нет никого, кроме хозяйки и ее сестер. Оннека подошла ближе и прислушалась.

– Вот порошки. Моя мать придет, как только ваши спутницы уснут. Но я здесь по другому поводу. Я уже взрослый, отец, – голос парня дрогнул. – И я многим рисковал, оказывая вам различные услуги.

– Ты плохо обо мне думаешь, Лопе. Я не забыл обещания, которое дал тебе, когда ты отравил де Маэсту. Однако гостиница в то время была под подозрением, и если б я публично признал тебя сыном, то разоблачил бы себя. С тех пор прошли годы, и в городе забыли о смерти графа. Разве я когда-нибудь отказывался посылать деньги тебе и твоей матери? Как иначе вы пережили бы суровые зимы и эту нелепую осаду? Не будь неблагодарным, сынок. Вот документ, которого ты так жаждешь, – сказал Гарсия.

«Отравил де Маэсту?» – мысленно повторила Оннека и, позабыв об осторожности, ворвалась в комнату.

– Этот мальчишка подсыпал моему отцу порошок из нарывника? – воскликнула она.

Епископ ошеломленно уставился на две печати, зажатые в ее руке.

– Успокойся, Оннека. Я отвечу на все твои вопросы; только сначала, прошу, верни мне печати. Ты выставляешь меня интриганом.

– И для каких же целей они тебе служат? Для чего ты использовал печать Санчо Мудрого? Это ты отправил мне письмо, в котором сообщалось, что Дьяго Вела мертв? Ты разрушил мою жизнь и помешал нам жениться?

Гарсия спокойно оглядел комнату. Спокойствие. Всегда и во всем главное – спокойствие. Койка, таз для мытья, очаг, кочерга, свечи. Не слишком много предметов, которыми можно нанести удар…

– Оставь нас, мой мальчик. Спустись вниз к матери и тетушкам. Займи чем-нибудь Аликс де Сальседо. Пусть никто не поднимается наверх в ближайшее время, – медленно произнес он.

– Что ты собираешься делать, отец? – нервно спросил молодой человек.

– Либо ты выйдешь из комнаты, либо я откажусь от документа, в котором признаю́ тебя моим сыном. Решай.

Перед тем как смиренно закрыть дверь, Лопе взглянул на женщину. Он уже знал, что она обречена, хотя сама Оннека еще не боялась за свою жизнь; она по-прежнему видела перед собой любимого кузена.

– Мне было жаль Бону и Фавилу, равно как и твоего брата. Из всей семьи Маэсту лишь ты всегда поддерживала интересы дворян Новой Виктории.

– Что тебя с ними связывает?

– Дворец в Памплоне, владения, переписанные на мое имя за то, что я оказывал влияние на короля Санчо Мудрого и его сына… Теперь все в прошлом, Оннека. При короле Альфонсо мы получим еще больше привилегий.

– И ради этого ты принес в жертву всю мою семью? Неужели не было другого выхода? – воскликнула Оннека. – Я выступила бы на твоей стороне. Почему ты мне не доверился? Я стала бы твоей самой верной союзницей.

– А Дьяго Вела? Думаешь, им можно манипулировать, глупая женщина? Я убедил Санчо Мудрого отправить его подальше с опасной миссией. Я был уверен, что он никогда не вернется живым. Мои наемники выследили его на обратном пути, но догнать не смогли. Не знаю другого человека, которого так сложно убить.

Дальнейшее произошло стремительно. Схватив старую кочергу, Гарсия начал бить Оннеку. Та защищалась со всей яростью, которую рождала в ней память об отце. Оказавшись на полу под градом железных ударов, она поняла, что вот-вот умрет, и закричала изо всех сил.

«Пускай, по крайней мере, знают, что он меня убил. Пусть мои крики лягут на их совесть», – пронеслось у нее в голове.

Она успела заметить открывшуюся дверь и знакомую юбку. Избиение прекратилось.

– Оннека! Какого дьявола здесь происходит, Гарсия?

По-видимому, Аликс прыгнула на ее кузена. Оннека так и не увидела, кто вышел победителем из этой схватки. Она закрыла веки и провалилась в темноту.

51. Кантон Карнисериас

Унаи

Октябрь 2019 года

Ко мне вернулся голос. Наблюдая за тем, как Альба спокойно отдает приказы, я наконец сумел выйти из своей скорлупы и вновь начать действовать. Подняв с земли телефон Яго, позвонил Герману.

– С дедушкой беда. Приезжай, – выдавил я.

Брат понял. Будучи адвокатом, он прекрасно улавливал нюансы человеческих страданий.

– Где?

– В больнице Сантьяго.

– А ты?

– Деба. Мне пора.

Большего не требовалось. Я знал: он возьмет на себя заботу о дедушке, чтобы мы с Альбой могли сосредоточиться на поисках Дебы.

Альба уже вовсю руководила операцией. Средневековый квартал оцепили. Все улицы гильдий были перекрыты, на каждом углу стояли посты. Она знала, что время поджимает, и как только комиссар Медина выяснит, что пропавший ребенок – наша дочь, он отстранит нас от дела.

Это напомнило мне осаду города. Тысячу лет назад жители сдерживали натиск внешней угрозы. Теперь мы оцепили те же улицы, чтобы монстр не вырвался.

– Сюда!

Несмотря на царившую в парке суматоху, я узнал голос Милан. Мы с Альбой помчались в сторону кантона Карнисериас.

Сидя на корточках, Милан разглядывала что-то на земле.

– Это ведь принадлежит ей? – спросила она, когда мы подбежали.

Браслет из красной нити с маленьким серебряным эгускилором – подарком тети Эстибалис.

Умница.

Я всегда учил Дебу оставлять след из хлебных крошек, если она потеряется. Вот только моя дочь не потерялась. Кто-то разбил дедушке голову его собственной тростью. Дед никогда не отдал бы самшитовую трость добровольно. Он оказал сопротивление, и нападавший нейтрализовал его. Места для сомнений не оставалось: моя дочь не заблудилась на улицах Старого города – ее похитили.

– Вызови криминалистов. Пускай всё тут прочешут, – коротко сказала Альба.

К нам подошел Яго.

– Знаю, сейчас не лучшее время для знакомства, но вы, должно быть, заместитель комиссара Диас де Сальватьерра.

– Это Яго дель Кастильо. Он пытался реанимировать дедушку, – объяснил я Альбе.

Яго учтиво пожал ей руку, а затем незаметно отвел меня в сторону. Альба тем временем продолжила отдавать приказы.

– Не хочу мешать, поэтому буду краток: у тебя есть к кому обратиться за помощью? Найдется, кому посидеть в больнице с дедушкой и держать тебя в курсе?

– Мой брат Герман уже едет. Мы справимся, – ответил я, хотя в мыслях у меня царил хаос. – Я могу позвонить родственникам, соседям из Вильяверде, своим друзьям… Всё под контролем, спасибо за предложение.

– Если не возражаешь, я все равно заеду в больницу узнать, как он. Иначе не смогу спокойно вернуться в Сантандер. В данный момент ты больше ничем ему не поможешь. Сосредоточься на Дебе. Слышишь? На Дебе.

Я почувствовал укол паники, и Яго заметил это в моих глазах.

– Тебе что-нибудь нужно? – спросил он. – Что сейчас самое срочное?

– Распространить фотографию Дебы, проверить камеры видеонаблюдения в центре города… – перечислял я по списку из учебной программы полицейской академии.

Я не хотел останавливаться. Ради нее. Ради Дебы.

– Всего один вопрос, Яго, потому что я сейчас не в состоянии думать ни о чем другом. Маленький сын графа дона Велы исчез. Его… все-таки нашли? Упоминается ли дата его смерти в хронике или других документах из семейного архива?

Яго отвернулся и закрыл глаза, будто отгоняя болезненное воспоминание. Потом он вновь обрел над собой контроль и положил свою сильную, как ветвь секвойи, руку мне на плечо, словно поддерживая молодой побег.

– Нет, Унаи. Мне очень жаль. Йеннего, сын Дьяго Велы, больше нигде не упоминается.

52. Переход

Унаи

Октябрь 2019 года

Мы опросили тех немногих свидетелей, которые прогуливались по парку и ближайшим окрестностям примерно в то же время. Ситуацию осложняло и то, что многие вокруг были в костюмах обагренных кровью убийц, а лица половины из них закрывали маски.

– Что дальше? – спросил я Альбу. – Есть надежные зацепки? Или мы ищем иголку в стоге сена?

– Никто не видел маленькую девочку в костюме эгускилора. Это меня беспокоит. Лишь трое заметили женщину с детской коляской неподалеку от улицы Фрай-Сакариас-Мартинес примерно тогда же, когда напали на дедушку. Больше ничего.

– Мы оцепили квартал. Так что либо он скрылся до того, как мы подняли тревогу, либо прячется где-то рядом, в одном из зданий. – Я отогнал воспоминания о девочках, замурованных в нескольких метрах отсюда.

– Мы действуем вслепую, Унаи. Пора подключать тяжелую артиллерию: я хочу, чтобы фотографию Дебы разместили в официальных аккаунтах служб экстренной помощи. И чтобы ее приметы транслировали по всем радиостанциям, как и описание женщины с коляской. Не будем забывать, что Тасио Ортис де Сарате не раз заявлял о своем намерении увидеться с малышкой. Он – наш главный подозреваемый.

– Тогда за дело, – коротко сказал я.

* * *

Герман звонил каждые двадцать минут: дедушка впал в кому, и прогноз был неутешительный. По словам брата, следовало готовиться к худшему.

– Он бы хотел, чтобы ты продолжал искать Дебу, поэтому не кори себя, если не сможешь с ним попрощаться, Унаи. Я позвоню тебе, когда… если что-нибудь изменится. Пожалуйста, найдите ее.

Вскоре нам стали звонить со всего города. Многие утверждали, что видели маленькую светловолосую девочку в костюме эгускилора, которую вела за руку женщина с коляской. В районе Худисменди, в парке Сан-Мартин, в Сарамаге. Мы отправляли патрули – и всякий раз информация оказывалась ложной.

– Есть новости? – спросил я у Милан.

– Стараемся проверять все сообщения. Работник вокзала утверждает, что Тасио Ортис де Сарате с выкрашенными в черный цвет волосами купил билет до Эндайи. Но в коляске, которую он катил, спал маленький мальчик, а не девочка, – добавила она.

Мы с Альбой переглянулись. Слова были излишни. Я прыгнул в первую попавшуюся машину и направился к железнодорожной станции в конце улицы Дато. У меня не было при себе ни оружия, ни бронежилета: мой день начался с безобидного визита в архив с Яго дель Кастильо. На станции толпился народ; к счастью, на перроне было не так много ряженых.

Я получил сообщение от Альбы: она взяла оперативные мероприятия на себя и сумела добиться задержки всех отправляющихся поездов.

Вот только ни на одной из платформ я не заметил человека с коляской. В туалете ни Тасио, ни моей дочери тоже не оказалось.

Наконец я сбежал по лестнице в подземный переход между платформами. И сразу их увидел. Тасио действительно покрасил волосы в черный цвет и отпустил бороду. Не знаю, как билетный кассир его узнал. В коляске спал белокурый мальчик с коротко стриженными волосами. Нет, не мальчик, а Деба: под натянутым до самой шеи одеялом скрывался костюм эгускилора.

Она была без сознания? Я не мог допустить мысли, что она мертва. Иначе зачем Тасио увозить ее на поезде из страны?

– Тасио, отойди от моей дочери и давай поговорим. – Я поднял руки, чтобы он видел, что я не вооружен.

– Она не твоя дочь. Когда я первый раз говорил с ней в парке в Лагуардии, то дал ей леденец. Я получил ее ДНК, а ты кинулся за мной и даже не заметил.

– Отличный спектакль. Я поверил, что ты Игнасио. Правда, не сразу – помнишь, я спросил тебя про работу в полиции? Но ты меня убедил. У тебя чертовски хорошо получилось его изобразить, – пробормотал я.

– Ты слышал? Она не твоя дочь, а моя племянница. У меня есть результаты ДНК-теста. Они подтверждают, что я ее дядя.

– Знаю.

– И тебе все равно, что в ней течет не твоя кровь, а моя? Ты не имеешь на нее никаких прав, мы с братом ее единственные родственники.

– Я знал это с первого дня ее жизни. Но ты ошибаешься: я ее растил, она носит мою фамилию, и у нее есть семья. Близкие, которые ее любят и защищают, а не те, кто ее похитил, усыпил, подстриг и пытался насильно увезти. Ты только что совершил похищение с отягчающими. Кроме того, как родственнику второй степени родства тебе грозит от двух до четырех лет тюрьмы и запретительный судебный приказ. Сомневаюсь, что после освобождения ты сможешь стать ее законным опекуном, потому что после сегодняшних событий лишишься этого права на срок от четырех до десяти лет. А поскольку ты намеревался вывезти ее из страны, тебе дадут по полной.

Я стоял с поднятыми руками в пяти метрах от Тасио и коляски, не решаясь подойти ближе. Я боялся, что он окажется быстрее и причинит вред моей дочери. Однако позади него, с другого конца туннеля, к нам бесшумно приближалась Альба с пистолетом в руке.

Я продолжал говорить:

– Или ты можешь отдать ее прямо сейчас и заявить в суде о раскаянии. Мы добьемся смягчения приговора. Вряд ли ты захочешь провести за решеткой хоть один лишний день, зная, что тебя там ждет. Как по-твоему, что с тобой сделают, когда станет известно, что ты похитил двухлетнюю девочку?

– Этого не произойдет, – отчеканил Тасио. – Ты не вооружен и не рискнешь подойти ближе. И ты отпустишь меня, если только…

– Никаких «если», – прошипела Альба ему на ухо. Без малейших колебаний она прижала дуло пистолета к его шее и обездвижила Тасио свободной рукой. – До конца своих дней ты не подойдешь к Дебе ближе, чем сейчас. Ты арестован за похищение несовершеннолетнего и покушение на убийство. Сантьяго Лопес де Айяла находится в крайне тяжелом состоянии. Молись, чтобы он прожил еще несколько лет и мог заботиться о своей правнучке.

* * *

Двери машины «скорой помощи» закрылись. Мы с Альбой сели по обе стороны от Дебы, каждый из нас держал ее за руку. Тасио отрезал светлые кудри малышки, и теперь Деба походила на маленького озорного мальчика и казалась чужой. Снотворное, которое дал ей Тасио, все еще действовало: наша дочь крепко спала.

– Ты все слышала? – спросил я у Альбы.

– Откуда тебе известно, что Деба не твоя дочь? Ты сделал тест ДНК, не сказав мне?

– Я бы никогда так не поступил. Ты ни разу не спрашивала, какая у меня группа крови. Вторая. После рождения у Дебы взяли кровь, стандартная процедура. У тебя вторая группа, а у нее третья. У твоего мужа была третья группа – я знал это, поскольку читал отчет о вскрытии. Я соврал тебе. Сказал, что у меня третья. Ты не хотела выяснять, кто отец, и я уважал твое решение.

– Кто еще знает?

– Дедушка, который, как известно, хитрее лисы. Я не мог скрыть это от него. Но когда я взял Дебу на руки, мы с ней сразу решили, что будем отцом и дочерью. И этого ничто не изменит, независимо от группы крови. Не знаю, поймешь ли ты когда-нибудь нашу с ней связь, точно так же, как я никогда не пойму, что чувствовала ты, вынашивая ее девять месяцев.

– А моя мама?

– Нет, Ньевес ушла в неведении. Тем лучше. Деба была ее внучкой, твоя мать считала меня биологическим отцом. Наши семьи тесно связаны, мы самые близкие для Дебы люди; не меняй этого сейчас из-за нескольких белковых цепочек. Это всего лишь ДНК, Альба. Я не позволю какому-то физическому параметру определять, кого мне следует любить и с кем делить свою жизнь.

– Не боишься, что Деба унаследовала психопатию от отца?

– До сих пор я не заметил никаких признаков. Она проявляет сочувствие, не манипулирует и спонтанно выражает свои эмоции, не притворяясь. Но если это когда-нибудь произойдет, она родилась в правильной семье, ты так не считаешь? Мать – в прошлом заместитель комиссара, отец – профайлер. Если кто-то и способен увидеть первые признаки и привить ей необходимые ценности, так это мы. Доктор Лейва поможет. Существуют программы по перевоспитанию детей-психопатов.

– Ты сказал «в прошлом»? – повторила Альба, поглаживая спящую Дебу по щеке.

– Я знаю, что рано или поздно ты уйдешь. И ты заслужила свой замок посреди моря виноградных лоз. Деба тоже заслуживает спокойной жизни. Здесь ей прохода не дадут, после того как ее фотография облетела весь город. Вам обеим лучше вернуться в Лагуардию.

– Это разделит твою жизнь надвое. Тебе необязательно растить ее как свою, если не хочешь.

– Ты в своем уме? – разозлился я и сжал руку Дебы сильнее, чем следовало. – Что бы ни случилось, мы трое связаны красной нитью.

Но правда заключалась в том, что ни красная нить, ни эгускилор не смогли защитить самых дорогих мне людей.

Дома меня ждал костюм охотника на зомби, который я так и не успел надеть в тот злополучный Хэллоуин. Я был вынужден и дальше разыгрывать спектакль перед дочерью, делая вид, что ее отец носит на спине мешок с двадцатью двумя живыми мертвецами.

Так и было: число людей, погибших по моей вине, стремительно приближалось к этому количеству.

Утаивать, притворяться, лгать – вот глаголы, которые доминировали в моей жизни.

Даже такой слепец, как я, понимал, что долго так продолжаться не может.

53. Верный Мунио

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Оннека проснулась посреди ночи от холода. Дождь прекратился, однако она продрогла до костей. Ощущение усугублялось лихорадкой, сотрясавшей ее избитое тело.

– Что произошло с Гарсией? – спросила она.

– Вам больше не о чем беспокоиться, – ответила Аликс, словно подводя черту под этой темой.

– Где мы?

– На старой мельнице у реки. Оставаться в таверне было небезопасно, и мы не можем попросить у короля Альфонсо разрешения вернуться в город. Он захочет знать, почему с нами нет епископа.

– А как насчет послания короля Санчо? Нам нужен документ, чтобы убедить горожан сдаться.

Аликс закашлялась. Она чувствовала себя неважно, однако скрыла это от невестки.

– Что нам теперь делать? – настаивала Оннека.

– Попробую подойти к стене. А вы ждите здесь и не высовывайтесь, – приказала Аликс.

С этими словами она выскользнула в холодную ночь. К счастью, грозовые облака ушли и небо разъяснело; над головой сияла Мать-Луна, как ее называл муж.

Аликс подобралась к городским стенам и несколько раз свистнула.

Ничего не произошло.

Медленно текли ночные часы, но Аликс не покидала свой пост. Наконец прибыл ее ангел-хранитель, на миг заслонив небо огромными крыльями.

– Мунио! – прошептала она вне себя от радости.

Ее верная сова, которая за минувшие годы постарела и уже не могла сама ловить мышей, откликнулась на зов любимой женщины.

– Мунио, отнеси это Дьяго и приведи его сюда, – скомандовала Аликс, отрывая полоску ткани от промокшей юбки и привязывая ее к лапке совы.

Затем она пошла за Оннекой и из последних сил дотащила ее до стены, боясь, как бы не наткнуться на вражеский патруль.

Незадолго до восхода солнца Гуннар спустился на веревке, которую держали Нагорно и автор этой хроники. Два графа горели желанием поскорее воссоединиться со своими женами.

54. Яблочная могила

Унаи

Ноябрь 2019 года

Мы воссоединились с одной Лопес де Айяла, но вот-вот могли потерять другого.

Дедушка до сих пор находился в реанимации без каких-либо признаков улучшения. В палату даже явились люди из страховой компании, которых я грубо вытолкал, хотя медсестры посоветовали заранее уладить формальности с похоронным агентством. Патриарх доживал свою последнюю осень.

Поздним вечером в пятницу, когда все вокруг успокоилось и шум больничной суеты затих, я приступил к выполнению своего заключительного долга в качестве внука. Мне потребовалось некоторое время, чтобы натереть загрубевшую кожу деда четвертинками яблок, тайком пронесенных в больницу Германом. Мы разговаривали – точнее, я говорил – о домиках, которые строили из тюков соломы после августовского сбора урожая в Лас-Льекас. Или о том, как я будил его в четыре утра, возвращаясь с празднований в Бернедо, и мы шли ставить разбрызгиватели, потому что год выдался засушливый.

В конце концов, не в силах и дальше выносить его молчание, я сел в машину и поехал в Вильяверде.

После того ужасного дня мы забрали Дебу из больницы и увезли из Витории. Не помню ее более несчастной и рассерженной, чем в тот момент, когда она увидела себя в зеркале с мальчишеской стрижкой.

Тасио Ортис де Сарате провел ночь в камере, ожидая ордера на предварительное заключение. Вряд ли его скоро освободят. Я решил не думать о нем, поскольку со вчерашнего вечера мои мысли целиком были заняты Дебой и дедушкой. Как только мы приехали в Вильяверде, моя дочь нашла один из беретов деда и отказывалась его снимать, хотя тот был ей слишком велик. Измученная, она так и уснула в нем рядом со своей матерью. Я сделал для нее еще один красный браслет, чтобы показать судьбе, что сам обо всем позабочусь.

Первого ноября отмечался День поминовения усопших. В этом месяце наступил черед нашей семьи звонить в церковные колокола – к мессе, в знак чьей-то смерти или для молитвы.

В этот день в деревне было принято звонить каждые три часа в память об ушедших, поэтому мы с Германом взяли большой железный ключ и направились в сторону колокольни. Отперев церковную дверь, поднялись по винтовой каменной лестнице. Наверху было тесно и небезопасно: к колоколу вели всего несколько старых досок. Перед нами грозной черной громадой вырисовывались холмы, а желтоватый свет уличного фонаря едва освещал близлежащие крыши.

Дальше – только непроглядная ночная мгла.

Мы с Германом молча принялись звонить в колокол, как учил нас дедушка. Оглушительный звон тяжелого металлического языка над нашими головами на несколько минут успокоил мои мысли – то, чего мне так не хватало в те мрачные дни. Ни о чем не думать.

– Помнишь, как много лет назад он учил нас рисовать солнце? – спросил Герман, когда мы отпустили веревку, и кивнул на северную стену колокольни.

Я совсем про это забыл. Приглядевшись, смог различить грубые очертания маленького солнца.

«Смотрите, мальчики, хочу вам кое-что показать, на случай если однажды меня не станет», – сказал нам дед одним жарким августовским утром на этой самой колокольне. Снаружи под безоблачным небом комбайн убирал спелую пшеницу.

«Почему вдруг тебя не станет? – выпалил я, не подумав. – Мне не нравится, когда ты так говоришь!»

Герман с дедом терпеливо дождались, пока я замолчу.

«Думаю, дедушка хочет раскрыть нам семейную тайну, вроде той, где на Сан-Тирсо растут горные травы для чая», – предположил Герман, более рассудительный из нас двоих.

«По семейной традиции, эта тайна передается, когда наступает наш черед звонить в колокол, – сказал дед, почесав затылок. – Только не говорите соседям. Здесь, на камне рядом с колоколом, есть крохотный рисунок. Думаю, это солнце. Дедушка Сантьяго рассказал о нем моему отцу. Похоже, для него это имело большое значение».

«Тот, который ушел, когда твоему отцу было десять?» – спросил я.

«Он самый. Отчего-то ему казалось важным сообщить нам про этот цветок или солнце. Я был маленьким, когда отец привел меня сюда, и не обращал особого внимания. Не помню, как точно отец его называл: бабушкино солнце или бабушкин цветок. Говорил, что он защищает Вильяверде. И что так принято в нашей семье испокон веков».

С тех пор, когда наступала наша очередь звонить в колокол, мы с Германом поднимались по ступеням башни и время от времени повторяли ножом высеченные в камне линии, если видели, что они исчезают под слоем пыли.

Я взглянул на экран телефона. Время текло неумолимо, и я решил сменить тему.

– Ты знаешь Бельтрана Переса де Аподаку? Он твой коллега, недавний выпускник.

– Да, мы пару раз пересекались в суде. Почему ты спрашиваешь?

– Расскажи мне о нем.

– Молодой волк, голодный, прыткий. Еще совсем зеленый. Ему пока не хватает хитрости, которая приходит с опытом, но он научится. Я в этом уверен. Мы неплохо ладим.

– Ты со всеми неплохо ладишь… Скажи, а ты устроил бы его к себе?

Мой брат на мгновение задумался.

– Нет.

– Почему? Думаю, у него блестящее будущее.

– Наверняка, – ответил Герман. – Но я нанимаю только честных людей и всегда придерживаюсь этого правила. Хочу, чтобы меня окружали этичные коллеги. С годами учишься видеть людей насквозь, если понимаешь, о чем я.

– Прекрасно понимаю. Ты мне очень помог. А теперь пойдем вниз, меня сегодня ждут еще кое-какие дела.

– Ты его подозреваешь?

– Он добровольно сдал образец ДНК наряду с другими жителями Угарте, и мы не нашли совпадений. Похоже, он не убивал Матусалема. Нет, я просто пытаюсь составить более полное представление о нашем главном подозреваемом, – объяснил я.

– Значит, ты намерен и дальше вести дело «Повелителей времени»?

– Кому-то ведь нужно этим заниматься.

– Неужели, кроме тебя, некому?

– Знаю, это наносит тяжелый урон нашей семье… – начал я.

– Если попадаешь в эпицентр урагана, в конечном итоге он уничтожит все вокруг тебя, – прервал брат. – Почему из всех профессий, из всего, что ты хорошо умеешь делать, ты выбрал работу в отделе уголовных расследований, Унаи?

– Кто-то должен защищать людей, – повторил я. – Возможно, это у меня в крови. Дедушка много лет был мэром Вильяверде. Он принял эту должность, когда другие не захотели, потому что чувствовал ответственность. Именно так он нас воспитал. Ты занимаешься тем же самым, что и я, только из своего кабинета: помогаешь людям. Домашнее насилие, незаконные увольнения…

– Я не ношу оружие или бронежилет, вот в чем разница. И был бы только рад, стань ты юристом.

Не имело смысла объяснять ему…

– Давно хотел спросить тебя кое о чем, – сказал я вместо этого. – Извини, что сую нос в твою личную жизнь, но сложно не заметить, что последние два года у тебя никого нет. Ты поставил жизнь на паузу, ожидая, пока я не брошу уголовный розыск?

Он не ответил.

– Поэтому? – настаивал я. – Ты боишься за потенциальных возлюбленных?

– Я такого не говорил. И не виню тебя в том, что произошло, но…

– Но ты так думаешь, – заключил я.

Из-за меня брат стал монахом. Он всегда очень любил детей и души не чаял в Дебе. Я знал, что он мечтает о собственной семье. И ждет, что я уйду с работы.

Мы молча спустились с колокольни, не горя желанием разговаривать. Я зашел к дедушке домой, чтобы взять корзину с разрезанными на четвертинки яблоками. Не найдя старых газет, воспользовался листами бумаги, на которых дочка рисовала целый день. Они с Альбой еще спали. Я прокрался в комнату, поцеловал обеих в лоб и тихо спустился по лестнице.

* * *

Я вошел в дедушкин сад с корзиной яблок, завернутых в бумагу и перевязанных бечевкой: дед всегда так делал перед тем, как предать их земле. Затем взял мотыгу и принялся рыть яму под огромной грушей. Уличный фонарь заливал мне спину золотистым сиянием, бросая тень на могилу, которую я копал.

Бабушка иногда вскользь упоминала о римских монетах, однажды найденных ее отцом во время пахотных работ. В детстве я слышал тысячу похожих историй, одна невероятнее другой. Про зарытые две тысячи лет назад маленькие мешочки из дубленой кожи. Про обнаруженные крестьянами сокровища, которые те передавали властям, а зачастую и нет. В музеях было полно мелких находок: монеты, керамика, другие археологические ценности.

В детстве мы с Германом месяцами искали мешочки с монетами. Рыли повсюду ямы и в порыве оптимизма даже накопили на металлоискатель, гипотетически призванный облегчить нам работу. Потом мы выросли и забыли о сокровищах, сокрытых под землей. Все погребенное казалось инертным и тусклым. Мы усвоили разницу на собственном горьком опыте.

Я тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли. Затем опустился на колени и стал бросать кусочки яблок в землю. Я хотел, чтобы они разложились как можно скорее.

И только тут заметил, что именно нарисовано на листах бумаги, в которые я завернул яблоки. Чудовище с головой петуха, телом льва и хвостом змеи. Стряхнув землю, я посветил на изображение фонариком телефона.

Стоило мне увидеть химер и монстров, как мозг принялся лихорадочно вспоминать, где ему недавно попадалась одна из них.

– Где же?

Я собирал, запоминал и классифицировал так много деталей с мест преступлений, о подозреваемых и свидетелях, что порой было трудно извлечь их из того уголка памяти, где они терпеливо ждали, помеченные должным образом, иногда совершенно бесполезные.

– Что делаешь? – прервал меня голос Эстибалис.

Я вздрогнул от неожиданности и встал, опираясь на мотыгу.

– Лучше скажи, что ты здесь делаешь в такой час? – спросил я, оправившись от испуга.

– Хотела навестить племянницу. Я уже побывала в доме, она спит. Герман сказал, что ты в саду. Знаю, меня отстранили от расследования, но я привезла тебе список сотрудников городского совета Кеханы. Милан вчера собиралась его отправить…

– Дай-ка взглянуть.

Я сел на низкую каменную ограду и просмотрел имена. Все незнакомые. Все, кроме… Клаудии.

– Клаудия Мухика? Гид из башни? – спросил я вслух.

– Если честно, понятия не имею, какая у нее фамилия.

– Она значится на стойке администратора возле входа. Конечно, у Клаудии есть ключи от башни, так что она могла проникнуть внутрь и украсть копию хроники. Правда, она очень худая, зато высокая. Как по-твоему, могла она на тебя напасть?

– Я ничего не видела в темноте, и все произошло слишком быстро, однако нападавший определенно был крепкого сложения и физически сильным.

– У нее также имелся доступ к одежде монахини-доминиканки, – продолжил я, – хотя человек, которого я преследовал, был куда ниже ростом, и вряд ли память меня подводит. С другой стороны, судя по списку сотрудников, два года назад Клаудия Мухика работала экскурсоводом в музее доминиканского монастыря в Кехане. Значит, у нее был доступ к ключам от комплекса; правда, она не подходит под описание, которое дал священник… В любом случае нужно позвонить ей и прояснить несколько моментов. Завтра утром узнаем, есть ли у нее алиби на те дни, когда были совершены преступления.

Однако Эстибалис уже встала, чтобы идти.

– Зачем ждать? – спросила она, видя, что я не двигаюсь с места. – Давай прямо сейчас позвоним Пенье, пусть съездит в Угарте и проверит ее алиби. Плевать, что уже поздно. Дело срочное.

– Напоминаю: наш главный подозреваемый сбежал из больницы с помощью врача или кого-то другого в медицинском халате, а вовсе не женщины, – заявил я.

– Милан говорит, что никто из персонала не смог опознать его со спины. Что, если это была женщина? Ты одержим теорией об альтере, который убивает в реальной жизни, чтобы избежать смерти в книге, и потому не видишь несоответствий.

– Ты о чем?

– О жертвах. Как и все профайлеры, ты настолько зациклен на убийце и его образе действий, что забываешь о жертвах.

– Разве не твоя работа как специалиста по виктимологии напоминать мне о них?

– Вот я и здесь – хотя пришлось побывать одной ногой в могиле, чтобы ты меня услышал. Итак, первая жертва, Андони Ласага, соответствует твоей теории о сходстве образа действий, места и рода занятий. Он – двойник графа де Маэсту, отца Оннеки. Тогда как Матусалем, твой помощник, носил фамилию Матурана и умер, как Матурана в романе. Что касается девочек… Сестер Найера замуровали так же, как и сестер Оннеки, хотя они не имеют никакого отношения ни к альтеру Рамиро Альвара, ни к тому, что происходит с епископом Гарсией.

– При чем тут епископ Гарсия?

– Епископ имеет некоторое сходство с Альваром. Думаю, он смоделирован по образцу Альвара. Молодой священник, привлекательный и богатый. Ходит в одной сутане даже в зимнюю стужу, любит ездить верхом, обожает блюда из субпродуктов…

– Надо же… Не замечал, – признался я.

– Потому что провел больше времени с Рамиро Альваром, чем с Альваром. Я лишь хочу сказать, что человек, имитирующий убийства из романа, возможно, не имеет представления о диссоциативном расстройстве Рамиро Альвара, как и о причинах, побудивших его написать свою версию хроники.

– Эсти, Рамиро Альвар сбежал. Что, если Альвар вернется? Что, если в больнице он снова запудрил тебе мозги? Вдруг это он сбросил тебя с высоты, а потом инсценировал кражу рукописи?

Эсти подтянула колени к груди и обняла их.

– Ты понятия не имеешь, что за человек Рамиро Альвар. Ни малейшего. Мы часами разговаривали в больнице. У нас было полно времени. И хотя меня отстранили от дела, я не забыла свои навыки. Рамиро хороший человек, это невозможно подделать.

– Что ж, тогда просвети меня, – попросил я.

– Он пожертвовал костный мозг.

– Альвару? Мне он сказал другое.

– Нет, не Альвару, – пояснила она. – Сыну Альвара.

Я не сразу понял, о чем она говорит.

– У Альвара есть сын?

– Да, парень, который управляет баром.

– Гонсало Мартинес?

– Он самый. После исчезновения матери полтора года назад он приехал в Угарте. Узнав, что бабушка и дедушка умерли, Гонсало отправился в башню. У него нет никакого образования, но Рамиро Альвар дал ему денег, чтобы он занялся баром.

– А что насчет костного мозга?

– Меньше года назад у Гонсало диагностировали талассемию в самой тяжелой форме. Будучи его единственным живым родственником, Рамиро без колебаний стал донором. Уверяю тебя, он говорит правду: я видела шрам на его спине в ночь, когда… В ту ночь.

– Гонсало – племянник Рамиро Альвара? – повторил я, понизив голос.

– Они оба не хотят, чтобы об этом узнали. Угарте – маленькая деревня. Нограро заплатили матери Гонсало, чтобы она уехала и сделала аборт. Вряд ли можно гордиться подобной семейной историей.

– Да уж, точно, – задумчиво согласился я.

– В чем дело? Почему ты побледнел? Думаешь, Гонсало имеет какое-то отношение к убийствам?

– Нет, он добровольно сдал образец ДНК. Мы исключили его из числа подозреваемых, – объяснил я. – Дело в другом…

Черт бы побрал эту деревню с ее тайнами и ложью! Рамиро Альвар скрыл от меня, что ребенок его брата жив и вернулся в Угарте…

«Сколько еще ты намерен лгать? О чем еще ты умолчал?»

– Проклятье! – выругался я вслух. – Химера…

Извлек из кармана джинсов смятый рисунок дочери и в изумлении уставился на него, словно это был алеф[74], заключающий в себе целую Вселенную.

– В чем дело?

– Черт побери, Эсти… Как там говорится? «Если отбросить все невозможное, то, что останется…»

– «…и будет истиной, какой бы невероятной она ни казалась»[75], – закончила Эстибалис.

– Статистически маловероятной, но возможной. Это задокументировано.

– Что задокументировано?

– Химера, Эстибалис. Химера.

– Будь добр, выражайся яснее, я ничего не понимаю!

Я взволнованно вскочил на ноги.

По словам нейробиологов, когда вы решаете головоломку, мозг вознаграждает вас дофамином, гормоном счастья, даря приятные ощущения, которые вызывают привыкание. Похоже, зависимость от состояния «эврики» поразила и меня.

«Спасибо, дедушка», – вознес я мысленную молитву, проходя мимо яблочной могилы.

– Куда ты? – крикнула Эстибалис.

– Мне нужно поговорить с доктором Геварой! – ответил я, взбегая по каменным ступеням.

Она все поймет.

55. Круг

Унаи

Ноябрь 2019 года

Весь следующий день я провел в офисе. После разговора с доктором Геварой мне многое стало ясно, теперь оставалось только замкнуть круг. На столе лежали фотографии с похорон Матусалема. Я искал похожие лица, и наконец поиски увенчались успехом.

Я позвонил Милан.

– Мне нужен доступ к базе данных службы экстренной помощи Алавы.

– Что мы ищем? – спросила она.

– Пойму, когда увижу. Сможешь устроить это сегодня?

– Запросто.

Через некоторое время раздался звонок. Я посмотрел на экран телефона: Яго дель Кастильо.

– Добрый день, Унаи. Как твой дедушка?

– Все еще в реанимации. Нам сказали, это вопрос нескольких дней. Ему почти сто лет, и врачи недоумевают, как он вообще дожил до такого возраста. Они думают, что его сердце будет постепенно замедляться и в конце концов остановится.

– Это сердце бьется уже целый век, и вы правильно делаете, позволяя ему окончить путь в своем ритме, – мягко произнес он. – Теперь о приятном: я искренне рад, что Деба вновь с вами. Ни один родитель не должен пережить ужас потери своего ребенка.

– Спасибо, Яго… Вообще-то я собирался позвонить тебе утром. Хочу кое-что спросить. Не считая автора «Повелителей времени», только ты знаешь разницу между реальными событиями, изложенными Дьяго Велой, и романом.

– Спрашивай.

– По версии твоего предка, епископ Гарсия умирает?

– Нет. Хроника в точности соответствует рассказу Хименеса де Рады в его «De Rebus Hispaniae»[76], хотя тот написан в первой половине тринадцатого века. Вот почему рукопись дона Велы имеет такую большую историческую ценность: это живая история, рассказанная от первого лица одним из ее участников.

– Значит, в этом «Повелители времени» расходятся с оригиналом?

– Да. Епископ Гарсия вернулся в Викторию с одним из местных дворян и уведомил осажденных о разрешении короля Санчо Сильного сдаться. Хроника об этом не упоминает, но, согласно другим документам той эпохи, в тысяча двести втором году Гарсия находился в Памплоне, где сдавал земли в аренду дону Фортунио, архипресвитеру Салинаса.

Эта деталь не давала мне покоя.

По мнению Эстибалис, Альвар был реинкарнацией Гарсии. Рамиро Альвар наделил епископа чертами брата, его навязчивыми идеями и пристрастиями. Если в романе Гарсия умер… кого Альвар винит в его смерти? Кого он хочет уничтожить? Стоило ли волноваться насчет альтера, который исчез после кражи хроники? Меня беспокоило то, что я не знаю, где находится Рамиро Альвар и какие у него намерения. Может, он просто сбежал?

Когда через некоторое время Яго вежливо кашлянул на другом конце линии, я вынырнул из своих размышлений и продолжил:

– Не мог бы ты прояснить еще кое-что насчет документа о привилегиях сеньорам Нограро? Упоминается ли в нем о праве внебрачных детей на наследство?

– В этом нет необходимости. В настоящее время закон не делает различий, все дети имеют равные права наследования имущества. Однако три года назад Верховный суд вынес решение, согласно которому внебрачные дети лишены права наследовать дворянские титулы и привилегии. А в нашем случае обладание титулом сеньора Нограро является обязательным условием для наследования всего имущества в соответствии с классической формулой майората, как я уже тебе объяснял. Но в документе Фердинанда Четвертого есть следующая оговорка: «При отсутствии подходящего законного наследника очередь переходит к старшему внебрачному сыну, если таковой имеется». Не знаю, помог ли я тебе…

– Даже не представляешь, насколько. Не буду тебя задерживать, у меня самого много дел.

– Удачи. Я позвоню на днях, чтобы узнать насчет дедушки.

– Спасибо за поддержку, – сказал я и повесил трубку.

Когда в дверях появилась Эстибалис, я не поверил глазам. Хотя ее рука вновь обрела подвижность, моя напарница все еще находилась на больничном. И, разумеется, ее отстранили от расследования. Впрочем, для Эстибалис «правила» были всего лишь словом из семи букв.

Она села на стол, уронив на пол несколько фотографий, и заявила со смесью триумфа и волнения:

– Кажется, я знаю, где Рамиро.

– Я тоже, но нам понадобится помощь, чтобы его поймать.

После долгого обсуждения мы наметили стратегию.

Вскоре я позвонил в бар, которым управлял племянник Рамиро Альвара.

– Гонсало, добрый день. Это инспектор Лопес де Айяла.

– Как дела, инспектор? На этой неделе приедете на заседание книжного клуба?

– Вообще-то я звоню по другому поводу. Дело куда более серьезное.

– Я слушаю, – ответил он, тяжело сглотнув.

– Ты, наверное, уже знаешь, что Рамиро Альвар Нограро сбежал и находится в розыске. Думаю, в скором времени он выйдет с тобой на связь. Мы не можем приставить к тебе охрану: если он узнает, это сорвет нашу операцию. Однако я оставлю свой номер телефона и посоветую, как обезопасить себя на ближайшие несколько дней. А также дам инструкции на случай, если он позвонит. Мы подозреваем, что своей следующей жертвой он выбрал тебя.

56. Бутылочное море

Унаи

Ноябрь 2019 года

В ту же ночь в баре настойчиво зазвонил телефон.

– Дядя, – нервно пробормотал Гонсало, – тебя ищут.

– Знаю. Мне нужна твоя помощь, чтобы выбраться из страны.

– Не бойся, я тебе помогу. Правда, денег мало… Ничего, что-нибудь придумаем. Я бы никогда не оставил тебя в беде. Ты спас мне жизнь, и я этого не забуду.

Рамиро Альвар на другом конце провода вздохнул.

– Спасибо.

Минуту спустя Гонсало уже звонил мне.

– Инспектор, Рамиро Альвар вышел на связь. И я должен сказать вам кое-что еще…

Итак, момент настал.

– Подозреваемый сейчас рядом? Он тебя слышит? – спросил я.

– Нет, я в баре. Но сразу же отправляюсь туда, где он скрывался последние несколько дней. Он очень нервничает, – добавил Гонсало.

– Кто-нибудь еще в курсе? Мне нужно определиться, сколько брать людей.

– Я не знал, что делать, поэтому позвонил Бельтрану Пересу де Аподаке. Я ему доверяю, он юрист. Правильно ли я поступил?

Я на мгновение задумался.

– Хорошее решение. Рамиро Альвар тоже ему доверяет, и мне будет спокойнее, что вас двое. Я скажу, как действовать, когда вы встретитесь с ним лицом к лицу. Мы окружим здание, так что вам ничего не угрожает. Будем там меньше чем через час.

* * *

Мы прибыли на место с последними лучами солнца. Милан, Пенья и я надели бронежилеты и вооружились. Когда отряд полицейских незаметно оцепил старую кузницу, я позвонил Гонсало. Он уже двадцать минут не выходил на связь, и я начал волноваться.

– Всё в порядке? – спросил я, как только он взял трубку.

– Мы в гостиничном коридоре на первом этаже. Рамиро Альвар прячется в подсобке стекольной мастерской. Он очень нервничает, мы с Бельтраном пытаемся его успокоить.

– Но как он туда попал? – спросил я.

– Он позвонил из больницы Себасу, парню Ирати, – прошептал Гонсало. – Себас работает водителем на «скорой». Рамиро сказал, что его выписали, и попросил отвезти домой. Он убедил Себаса, что из-за инвалидной коляски ему будет проще остаться в кузнице. Ирати и Себас не знали, что укрывают беглеца от правосудия. Я им только что сообщил.

– Да, Рамиро Альвар всеми манипулирует, – спокойно объяснил я. – Пожалуйста, задержите его в комнате. Он станет импровизировать и говорить все что угодно, лишь бы выбраться оттуда. Не позволяйте себя обмануть, не выпускайте его. Мы входим.

Ирати ждала нас у двери гостиницы. Я жестом велел ей не шуметь и убрал пистолет в кобуру. На ее кукольном личике отобразилась тревога: должно быть, мы выглядели устрашающе в полном обмундировании.

Она провела нас через стекольную мастерскую. Десять полицейских рассредоточились вдоль полок, заставленных бутылками из синего стекла и круглыми декоративными вазами, надутыми, как воздушные шары.

Когда мы достигли подсобки, я глубоко вздохнул и постучал в дверь. Милан и Пенья стояли по обе стороны от меня с пистолетами наготове. Было важно, чтобы никто в комнате их не заметил: одно неверное движение, один лишний взгляд – и все погибло. Я осознавал, что имею дело с эмоциональным нитроглицерином, и в этом бутылочном море все могло взлететь на воздух.

– Входите! – раздался голос Бельтрана, молодого адвоката.

Мы с Ирати вошли. Рамиро Альвар сидел в инвалидной коляске своего брата. При виде меня он тяжело сглотнул. Рядом с ним стояла раскладушка, на которой он, вероятно, спал последние несколько ночей. На этот раз я узнал в Себасе не только парня Ирати, но и здоровенного водителя «скорой помощи», который помогал восьмидесятилетнему священнику в Кехане.

Гонсало шагнул вперед.

– Мне очень жаль, дядя. Все кончено.

Я направил пистолет на Рамиро Альвара. Тот даже не удосужился поднять руки, ошарашенно глядя на Гонсало.

– Ты меня предал? Я дал тебе денег, чтобы ты мог работать, я пожертвовал костный мозг ради спасения твоей жизни… И вот как ты отплатил своему единственному родственнику? – В его голосе сквозило все разочарование мира.

– Ты не пустил меня жить в башню, наш семейный дом! Отправил меня в деревню, как Нограро второго сорта, как еще одного ублюдка…

Мы с изумлением посмотрели на Гонсало. Никто не ожидал такой гневной тирады от столь уравновешенного и воспитанного молодого человека. Однако в данный момент его кулаки были сжаты, а голос дрожал.

– Я сделал это, чтобы тебя уберечь. Ты даже не представляешь, как низко пала наша семья, – ответил Рамиро, тоже повысив голос.

– Уберечь меня? От чего именно?

– От моего другого «я», от моего диссоциативного расстройства, которое преследовало всех наших предков. Ты воскресил Альвара, самое худшее в Альваре. И я не знал, как он к тебе отнесется. Он мог тебя возненавидеть за то, что ты родился, или стал бы презирать, сделал твою жизнь невыносимой, как это произошло со мной. Поэтому я избегал тебя и стал реже появляться в Угарте. Я не хотел стать еще одним священником-ловеласом, который разрушает семьи, как другие мужчины Нограро.

– Что ты несешь? – растерянно спросил Гонсало.

– Многие члены вашей семьи страдали диссоциативным расстройством идентичности, – вмешался я. – Или, по-другому, множественным расстройством личности. Дядя считал, что твое возвращение спровоцировало его болезнь и породило личность твоего отца. Он помогал тебе всем, чем мог, но в то же время защищал от себя и от семейных демонов.

Затем я скомандовал:

– Входите.

Пенья, Милан и еще несколько полицейских ворвались в комнату и направили оружие на всех, кроме Рамиро Альвара. Я дал четкие инструкции.

– Гонсало Мартинес, ты арестован за убийство Самуэля Матураны. Бельтран Перес де Аподака, ты арестован за убийство Андони Ласаги. Ирати Мухика и Себастьян Арготе, вы арестованы за убийство Стефании и Ойаны Найера.

57. У подножия стены

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Обе женщины спали до позднего утра. Увидев свою жену в столь плачевном состоянии, Нагорно проклял всех богов, как языческих, так и распятого на кресте.

Аликс чувствовала себя не лучше. Она взяла малышку на руки, и втроем мы легли возле теплого очага. Ту ночь я провел без сна, молясь, чтобы мои худшие опасения не воплотились в жизнь на следующий день.

Усталые и голодные горожане стучались в нашу дверь, с нетерпением ожидая известий. Всех удивляло отсутствие достопочтенного епископа Гарсии, который за считаные часы превратился в мученика. Его почитали святым, принесшим себя в жертву ради нашего спасения.

К тому времени как Аликс проснулась, я уже знал, что с ней не так. У нее в моче была кровь, а когда я открыл ей рот, то увидел волдыри в горле.

– Что с тобой случилось, любовь моя?

– Гарсия, – прошептала она мне на ухо. – Я бросилась на него в таверне, потому что он избивал Оннеку. Он засунул мне в рот коричневый порошок. Я вызвала рвоту, чтобы не глотать и не сжечь себе кишки, как граф де Маэсту.

Аликс кашлянула и поморщилась. Я мог только представить, какой пыткой было каждое слово.

– Лопе, сын трактирщицы, подсыпал порошки графу, – объяснила она. – Епископ согласился признать Лопе своим сыном, если тот выполнит поручение. А печать… Оннека мне все рассказала. Именно Гарсия подделал письмо о твоей смерти, используя копию королевской печати. Не сдавайте город. Мы с Оннекой не встречались с королем; Гарсия говорил с ним наедине. Он принес документ, освобождающий жителей и наместника от клятвы. Епископ сказал, что получил разрешение на сдачу, но теперь я не уверена, что это правда. У него была копия печати нынешнего короля.

Я кусал губы от бессилия. Спасая Оннеку, Аликс обрекла себя на смерть. Пытаясь вызвать рвоту, она сожгла порошками рот и горло. Мне оставалось только дать ей белладонну, чтобы облегчить последние минуты – о часах речи не шло.

– Отдохни, Аликс. Я схожу за бабушкой Лусией. Она очень расстроена и постоянно спрашивает о тебе.

Я оставил жену с нашей маленькой дочкой и поспешил в дом бабушки.

* * *

Аликс умерла, обняв бабушку и ребенка, который, несмотря на голод, упорно цеплялся за жизнь.

Я попросил Лиру отправить по домам горожан, расположившихся на улице у нашей двери. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, как я выйду с завернутой в саван Аликс. Затем я надел ей на запястье свой красный браслет: настало время им с Йеннего воссоединиться.

Пока я шел по Астерии, жители в знак уважения закрывали деревянные ставни. Гуннар помог мне отодвинуть крышку гробницы под стеной рядом с церковью Сан-Мигель, куда Аликс каждое утро приходила молиться о возвращении нашего сына. Несмотря на снегопады и бури той проклятой зимы, на камне кое-где еще лежали засохшие семена лаванды, которую приносила Аликс.

Я собрал сколько мог и осыпал ими свою жену, прежде чем мы запечатали гробницу. Мое горе было так велико, что я не нашел в себе сил помолиться каким бы то ни было богам.

В таком плачевном состоянии я отправился в дом брата. Раны Оннеки зажили, и выглядела она значительно лучше.

– Как Аликс?

– Я только что похоронил ее. Епископ Гарсия заставил Аликс проглотить порошок из нарывника. Яд убил ее так же, как и твоего отца. Не хочешь рассказать, как все было, невестка? – спросил я, присаживаясь возле кровати.

– Кузен виновен в смерти моего отца, сестер и брата. И я спрошу с него, когда мы встретимся на том свете. Но теперь надо сообщить наместнику, что король дал согласие на сдачу города. Он и не думал присылать никакого подкрепления, дорогой зять. Документ остался в таверне. Попросите разрешения у короля Альфонсо забрать бумагу или пусть он пошлет туда своих людей.

– Королевский документ? – крикнул я, устав от бесконечной лжи. – А что насчет поддельных печатей, которые использовал твой кузен, чтобы засвидетельствовать мою смерть?

– Говори прямо, Дьяго: чтобы нас разлучить, – парировала она, не сводя с меня своих золотистых глаз.

– Я не сказал этого из уважения к брату. Сделанного не вернешь. Но я не могу доверять королевскому распоряжению, которое хранится вместе с поддельными печатями. Что произойдет, если мы сдадим город без разрешения? Мы попадем в руки кастильцев и получим врагов в лице наваррцев. Когда король Санчо вернется с юга и отвоюет город, жителей Виктории ждут страдания и смерть.

– Дьяго, – вмешался Нагорно, – взгляни на события последних месяцев трезво. Король Санчо не придет к нам на помощь. У него был почти год, чтобы отправить в Памплону гонца с приказом выслать подкрепление. И все же он этого не сделал. Посмотри вокруг. Горожане Новой Виктории и твоей любимой Вильи-де-Сусо умирают от голода. Ты ученый и мудрый, как царь Соломон. Вспомни историю двух женщин, каждая из которых утверждала, что она мать ребенка. Соломон отдал ребенка той, которая скорее рассталась бы с сыном, чем позволила разрубить его надвое. Так он понял, что она настоящая мать. Как сеньор этого города, брат, позволишь ли ты убить своих детей или предпочтешь, чтобы они жили под властью другого правителя?

– Ты с самого начала хотел сдать город кастильцам, потому что они более благосклонны к твоим союзникам.

– Тебе известно, что бывает при длительной осаде: через несколько дней люди начнут выкапывать мертвых, а потом станут есть больных. Как думаешь, кто-нибудь из нас доживет до весны? И даже если будут выжившие, простят ли они себя за то, что вот-вот готовы сделать?

58. Стекольная мастерская

Унаи

Ноябрь 2019 года

– Ловушка предназначалась вам, – сказал я.

Все четверо застыли от изумления, точно парализованные.

Накануне Рамиро Альвар позвонил Эстибалис тайком от Ирати. Он объяснил, что не собирался бежать. Себас пришел к нему в палату и убедил как можно скорее покинуть больницу, пока его не арестовали. Рамиро Альвар подыграл, но оставил мне послание – роман «Повелители времени», открытый на главе «Старая кузница».

– Вы четверо согласились помочь в задержании Рамиро Альвара, чтобы отвести подозрения от себя, потому что ни у кого из вас нет алиби сразу по всем преступлениям. Вот почему вы добровольно сдали образцы ДНК. Ирати, у тебя есть алиби на день убийства Самуэля Матураны и еще одно, весьма изобретательное, на вечер презентации книги. Ты продавала стеклянные безделушки в одном из киосков на площади Мачете. Тебе ничего не стоило переодеться монахиней-доминиканкой и пробежать мимо меня, чтобы отвлечь наше внимание от другого события, имевшего место в тот день: деловой встречи, на которой Бельтран подсыпал порошок из шпанской мушки. Бельтран, ты знал, что рано или поздно твое имя всплывет. Андони Ласага стал случайной жертвой или вы были заинтересованы именно в его смерти?

– Без комментариев, – заявил адвокат.

Я ждал чего-то подобного. Он был самым сильным звеном в этой цепи.

– Себас, у вас с Ирати нет алиби на день исчезновения Стефании и Ойаны Найера. Ирати, ты вращаешься в одной компании с девушкой Самуэля Матураны, у нас есть фотографии с похорон, где ты ее утешаешь. И ты знала Стефанию. А ты, Гонсало, убил Самуэля Матурану. После сообщения о том, что появился свидетель преступления у реки, ты поспешил предоставить образец ДНК. У тебя нет алиби на тот день, и ты хотел, чтобы мы исключили тебя из числа подозреваемых, если вдруг ты подойдешь под описание.

– Я не убивал мальчика, – спокойно ответил Гонсало. – Вам известно, что найденная там ДНК не совпадает с моей.

Меня удивили его спокойствие и самоуверенность: всего минуту назад он показал нам, до какой степени гнева способен дойти.

– Верно, – подтвердил я, – и ты прекрасно знаешь, кому принадлежит эта ДНК: твоему дяде.

– Именно.

– Об этом же говорят результаты генетического анализа, на что ты и рассчитывал. Только кровь на карандаше – твоя, хотя и с ДНК Рамиро Альвара. Вот почему ты сдал нам образец слюны. Ты – человек-химера. После трансплантации костного мозга у тебя развился гемопоэтический химеризм. Ты это знал, в отличие от своего дяди.

– О чем ты говоришь? – спросил озадаченный Рамиро Альвар.

– В организме Гонсало присутствуют два разных генотипа, – объяснил я. – В одних органах и тканях доминирует его собственная ДНК, в других – твоя. После трансплантации врачи регулярно проводили анализ полиморфных регенеративных изменений. Он сдал образец слюны, прекрасно зная, что ДНК в ней отличается от ДНК его крови, найденной на карандаше Матураны. И последняя соответствует ДНК Рамиро Альвара, что окончательно связывало его с преступлениями из романа. С самого начала чувствуя свою безнаказанность, Гонсало щеголял по всей деревне в футболке с химерой, прямо у меня под носом… Наденьте на него наручники.

Милан с суровым выражением лица подошла к Гонсало. Тот вызывающе посмотрел на нее, однако протянул запястья.

– А что насчет вас троих? – обратился к ним Рамиро Альвар. – Ирати, я помог тебе открыть гостиницу. Бельтран, я доверил тебе вести несколько дел, чтобы ты мог набраться опыта и дополнить свое резюме.

– Ты до сих пор не понял? – спросил я. – Эти трое выросли, считая тебя своим дядей. По крайней мере, так им говорили в Угарте. Готов поспорить, что Бельтран стал юристом и предложил свои услуги Рамиро Альвару с единственной целью: получить доступ к документам о порядке наследования. У Ирати и Себаса ситуация сложнее. Вы хотели жить вместе, но матери напугали вас тем, что вы единокровные брат с сестрой, я прав?

Разговор с Бенитой на последнем заседании книжного клуба оказался очень поучительным. Ирати, Себас и Бельтран выросли с убеждением, что они внебрачные дети Альвара Нограро. Их матери, фармацевт Сесилия и бывшая бакалейщица Аврора, враждовали много лет. Обе забеременели в одно время после мимолетной интрижки с Альваром в один из его приездов из семинарии, когда он превратил Угарте в свои частные охотничьи угодья. Обе поспешно вышли замуж и всю жизнь испытывали сомнения в том, кто настоящий отец их детей. Это с малых лет сблизило Ирати и Себаса: они отличались от других и чувствовали себя изгоями. Драма разразилась, когда они начали встречаться. Их семьи пришли в ужас и решительно воспротивились.

– Вы ненавидите Рамиро Альвара за его статус законного сына. И все же вашим главным мотивом были деньги. Гонсало, ты решил украсть копию хроники, как только выяснилась ее истинная стоимость. Вы не знали, хватит ли оставленных вами улик, чтобы отправить Рамиро Альвара в тюрьму. И хроника служила вам подстраховкой.

Глядя на меня, Гонсало спокойно сказал, будто объясняя ребенку:

– Для вас это серия убийств, а для нас – кража с сопутствующими жертвами. Они – дымовая завеса ради ограбления. Семейная реликвия стоимостью в миллионы евро. Для нас четверых. Я мог бы держать талассемию под контролем и позволить себе лучшую клинику в случае рецидива. Бельтран мог бы открыть собственную фирму и нанять лучших юристов, не тратя годы на создание серьезной репутации. Ирати и Себас могли бы выбраться из этой деревни и никогда больше не работать. Мы с рождения стали жертвами Нограро. Разве мы не заслуживаем того, в чем Рамиро Альвар нам отказывает?

– Нет, Гонсало, – прервал я его. – Это всего лишь попытка оправдать свои действия. Ты манипулировал всеми тремя, чтобы они выполнили грязную работу. Тебе пришлось вмешаться после того, как Матурана обнаружил, что электронное письмо отправлено из башни, и сделано это было с компьютера Клаудии Мухики, сестры Ирати. От девушки Матураны Ирати узнала, что знаменитый Кракен попросил ее парня проверить башню. Когда Матурана выяснил, с какого компьютера ушло письмо в издательство, вы поняли, что ваш план вот-вот рухнет. Перед смертью в бочке, в которой вы его заперли, Матурана догадался, что виновных несколько, и поэтому нацарапал на руке сообщение: «Кракен, больше одного».

Мы надели наручники на всех четверых, и они отправились на Порталь-де-Форонда провести свою первую ночь под стражей.

Вернувшись домой, я прилепил на оконное стекло черный крест.

Я сдержал данное Мату обещание. Мы поймали монстра.

59. Под дождем

Рамиро Альвар

Апрель 2017 года

Рамиро Альвар вышел прогуляться под дождем. Ему нравился запах полей после грозы, и неважно, что домой он вернется в испачканных ботинках. Пройдя по тропе, ведущей в Угарте, Рамиро свернул в тополиную рощу и некоторое время бродил там, размышляя, не пойти ли в деревню поговорить с жителями. Однако ветер усилился, и он решил, что разумнее вернуться в башню, разжечь камин и погрузиться в хорошую книгу.

Проходя мимо церкви, Рамиро заметил нечто странное: калитка в ограде семейного кладбища была отворена, а он всегда ее закрывал.

Он нерешительно вошел и сквозь запотевшие очки с трудом разглядел человеческую фигуру возле одной из могил.

– Простите, вы что-то ищете?

Услышав голос Рамиро Альвара, молодой человек слегка вздрогнул и обернулся. Глаза у него были опухшими от слез.

– Извините. Наверное, мне нельзя здесь находиться…

– Да, это частная собственность. Мы, случаем, не знакомы?

Он как будто уже видел это лицо, квадратную челюсть, темные волнистые волосы. Несмотря на мокрую одежду и довольно жалкий вид, парень казался воспитанным.

– Меня зовут Гонсало Мартинес, я сын Хеммы Мартинес из Угарте. Недавно я выяснил, что похороненный здесь человек, Альвар Нограро, был моим отцом. Я ничего не знал о его семье и приехал навестить могилу. Судя по дате, это здесь: он родился в тысяча девятьсот шестьдесят девятом году.

– Да, и умер в девяносто девятом году, – подтвердил Рамиро Альвар.

Сын Хеммы… Значит, она не сделала аборт. Оставила деньги себе и родила ребенка от единокровного брата.

– Как он умер?

– От талассемии, наследственного заболевания крови в самой тяжелой форме.

Рамиро не знал, зачем рассказывает все это совершенно незнакомому человеку. Он никогда прежде никому не называл причину смерти Альваро. В восемнадцать лет ему просто не хватило сил спуститься в деревню и посмотреть в глаза жителям Угарте.

– Вы его знали? – спросил Гонсало.

Теперь Рамиро Альвар смог разглядеть парня внимательнее. На лице у него белел след от шрама после исправления заячьей губы. Возможно, поэтому он выглядел робким и нелюдимым.

– Я его брат.

Гонсало долго смотрел на него.

– Извините, вы первый, кого я встретил из отцовской семьи.

– А где твоя мать? – спросил Рамиро Альвар. Обычно он не был столь прямолинеен, но мальчик пробудил давно похороненные воспоминания.

– Мама исчезла некоторое время назад. У нее закончились деньги. Подозреваю, она сбежала со своим последним любовником. Видимо, я был для них обузой. Ее так и не нашли. В полиции считают, что она уехала из страны, причем добровольно. Я остался один. Незадолго перед тем я упросил ее рассказать мне хоть что-нибудь о моей семье, и она рассказала об Угарте, Альваре Нограро и о семье Мартинес. Я уже побывал в деревне. Мои дедушка и бабушка тоже умерли. Никого не осталось. Я пришел узнать о своем отце… Извините, если вторгся на вашу территорию; я уже уходил.

– Ничего страшного. Где ты планируешь остановиться?

– Тут неподалеку сельская гостиница. Девушка, которая там заведует, сказала, что есть свободные номера. Завтра я уеду, – ответил молодой человек, поворачиваясь, чтобы уйти.

– Подожди, – остановил его Рамиро Альвар. – Куда… куда отправилась Хемма после того, как покинула Угарте, будучи беременной тобой?

– Я родился в маленькой деревне в Астурии, но мы часто переезжали. – Гонсало специально говорил туманно, он видел, что Рамиро Альвар вот-вот клюнет на приманку. – Послушайте, вы, вероятно, думаете, что я пришел требовать наследство? Нет, деньги меня не интересуют. Я готов пройти тест ДНК, если нужно, но я верю матери. Она все равно сбежала, зачем ей лгать? Мне двадцать три года, я вырос без семьи, без корней, а сейчас, после того как мама исчезла, остался совсем один. Я просто хотел немного узнать о том, откуда я родом, хотя здесь для меня все чужое.

С этими словами Гонсало ушел. Его ждала девушка из гостиницы – он не помнил ее имя. Они провели прошлую ночь вместе, и Гонсало знал, что сможет бесплатно получить комнату еще на несколько дней.

Рамиро Альвар смотрел, как его фигура удаляется по раскисшей дороге, ведущей в Угарте. Мальчик был так похож на Хемму…

На следующее утро он проснулся озябшим на неразобранной постели. Кто-то оставил окна в спальне открытыми, и дождь намочил покрывало. Рамиро с ужасом осознал, что на нем сутана Альвара. Откуда она взялась? Разве он не выбросил всю одежду брата после похорон? Рамиро поискал свои очки на тумбочке, но не смог найти.

Альвар спрятал их от него. Он проник в его голову и начал с ним играть.

60. Комната для допросов

Унаи

Ноябрь 2019 года

Бельтран и Гонсало отказались давать показания. Зато Ирати и Себас были готовы рассказать все. Рано утром я заперся в кабинете, обдумывая стратегию: оставалось прояснить еще несколько деталей, и я не хотел ничего упустить.

Я позвонил Пенье.

– Отведите Ирати Мухику в допросную, я приду через пару часов.

Пока она ждет, у нее будет достаточно времени подумать, понервничать и прийти в отчаяние…

Утро было уже в самом разгаре, когда я с несколькими файлами отчетов, блокнотом и ручкой сел перед молодой женщиной. Таким образом я недвусмысленно давал понять: мне нужна информация. Обстановка и реквизит не должны были оставить у нее сомнений в том, что я намерен получить ответы на все вопросы.

– Как провела ночь, Ирати? – начал я, усевшись напротив, но чуть сбоку. Я не хотел, чтобы она восприняла наш разговор как конфронтацию.

– Со всеми удобствами, – саркастически ответила она.

– Хорошо. Мне сказали, ты хочешь поговорить. У нас достаточно доказательств для суда, поэтому я рад, что ты изъявила желание сотрудничать. Итак, расскажи, с чего всё началось.

– Не знаю, что вы подразумеваете под словом «всё». Мы с Бельтраном и Себасом знакомы с детства. Вы уже в курсе насчет слухов, которые нам приходилось терпеть в Угарте из-за Альвара Нограро и его интрижек с нашими матерями. Выучившись на юриста, Бельтран устроился к Рамиро Альвару, чтобы присматривать за ним и иметь доступ к документам семьи Нограро. Он всегда мечтал получить наследство или, по крайней мере, заявить о своих правах и заразил нас своими фантазиями. Мы целыми вечерами обсуждали, что сделаем, если удастся отстоять наши права в суде, и грезили, как рано или поздно сорвем куш и станем миллионерами. Дошло до того, что мы уже твердо рассчитывали на этот дождь миллионов, и фантазия, порожденная обидой, стала для нас главным планом жизни.

– И Бельтран подтолкнул вас сделать следующий шаг, – продолжил я.

– Бельтран часто ходил в башню. Ему удалось получить образец слюны Рамиро Альвара, и мы отправили его в лабораторию вместе со своей, чтобы сравнить ДНК.

– И совпадений не было.

– Нет. Никто из нас троих не связан кровными узами с Рамиро Альваром. Мы не Нограро. Отчасти это принесло нам облегчение: мы с Себасом не были единокровными братом и сестрой. Но на этом хорошие новости закончились. Наш план рухнул, нам не суждено было стать миллионерами. Мы даже не могли рассказать всей деревне, что мы не бастарды Нограро: образец ДНК Рамиро Альвара был получен без его согласия. В конце концов мы с Себасом поговорили с родителями, чтобы они знали правду и перестали винить нас за то, что мы живем вместе. Единственный положительный момент во всей истории. Однако наши матери до сих пор не общаются. Их вражда слишком затянулась, и они вряд ли когда-нибудь заговорят друг с другом.

– Итак, все ваши финансовые ожидания пошли прахом.

– Совсем как в день после рождественской лотереи. Накануне ты мечтаешь, что на этот раз повезет именно тебе, строишь планы, а затем реальность возвращает тебя на землю… Да, нас как будто окатили ведром ледяной воды.

– А потом в Угарте появился Гонсало Мартинес… – Я пролистал свои записи. – В семнадцатом году. Он подружился с вами тремя и сообщил, что является сыном Альвара Нограро и Хеммы Мартинес.

– Мы ему не поверили. Сказали, что сами прошли через это, но слухи не подтвердились. Объяснили, что жители Угарте просто любят сплетничать о семье Нограро. А затем у Гонсало обнаружили талассемию, и Рамиро Альвар примчался ему на помощь. Предварительные анализы совместимости дали положительный результат. Гонсало действительно был Нограро. Эти двое сблизились. Гонсало иногда навещал дядю в башне. Несколько месяцев спустя, уже после выздоровления, он пришел к нам с рукописью, которую увидел в кабинете Рамиро Альвара. Без ведома дяди Гонсало ее отсканировал, а затем вернул. Мы понятия не имели, что за этим кроется старинный манускрипт. Бельтран знал электронный адрес издателя «Малатрамы»: когда городской совет Угарте готовил каталог временной выставки, он вместе с Рамиро Альваром занимался правами интеллектуальной собственности на фотографии. Примерно тогда же Рамиро Альвар начал поручать Бельтрану мелкие юридические вопросы.

Я вздохнул. В то время как мы сосредоточили усилия на поисках в интернете, все события разворачивались в аналоговом мире. Никто не заходил в компьютер Рамиро Альвара, никто его не взламывал.

– И благодаря юридическим изысканиям Бельтрана Переса де Аподаки вы знали, что существует одно условие для наследования и лишения наследства: «Да не ступит он в тюрьму и не будет осужден, дабы в роду его не переводились достойные люди», – процитировал я.

– Бельтран сообщил нам, что, если удастся засадить Рамиро Альвара за решетку, все его имущество будет конфисковано и перейдет в руки следующего Нограро. У Гонсало уже имелись юридические доказательства родства. Бельтран заверил нас, что по документам наследник больше не обязан носить имя Альвар – такое условие утратило силу. В любом случае Гонсало мог легко обратиться в ЗАГС и добавить это имя к своему собственному.

– Но он так или иначе унаследовал бы все после смерти Рамиро Альвара.

– После смерти? Ждать сорок лет, пока пройдет вся жизнь? Или рисковать тем, что у дяди появятся дети? – возразила она. – Нет, Гонсало спешил. Он ненавидит Рамиро Альвара за то, что тот не позволил ему остаться в башне. И терпеть не может работу в баре, считая ее унизительной. Они с матерью жили на деньги Нограро и не знали нужды. Гонсало рос избалованным ребенком: бросил школу, не получил образования, никогда не работал. Но он знал, что, если убьет Рамиро Альвара и потребует наследство, все подозрения падут на него. К тому же он хотел увидеть дядю за решеткой; навязчивой идеей Гонсало стало лишить его имущества.

– Даже после того, как Рамиро Альвар дал ему деньги на покупку бара? Даже после того, как пожертвовал костный мозг?

– Он сделал это, чтобы искупить вину своей семьи, – отмахнулась Ирати.

– Он помог и тебе: безвозмездно передал здание кузницы и оплатил реконструкцию, чтобы ты открыла гостиницу и стекольную мастерскую. Неужели ты не испытываешь к нему ни грамма благодарности?

– Честно говоря, я рассматриваю это как возмещение морального ущерба. Вероятно, он знал о слухах и решил таким образом компенсировать причиненный его семьей вред.

Я молча поставил в блокноте крестик. Мы подошли к следующему этапу: самооправданию. Ненавижу слушать гнусные отговорки, которые придумывают обвиняемые, когда их вынуждают сознаться в преступлениях. Насильники, убийцы, мошенники, воры, садисты – все они входят в комнату для допросов, преисполненные чувства собственной правоты, и с каждым разом мне становится все труднее это терпеть.

Я заставил себя перейти к операции «Холодное сердце».

– Теперь расскажи мне, как вы похитили Стефанию и Ойану Найера.

– Похитили? Их никто не похищал. Фани сказала мне, что ее родители пойдут ужинать с друзьями, а она останется дома, чтобы присмотреть за сестрой. Мы договорились встретиться в квартире на улице Кучи, где шел ремонт.

– Вот почему на ее мобильный телефон не было звонков, и вас нет на записях с камер наблюдения. Вы не приходили к ней домой, – сказал я.

– Да, слова улетучиваются вместе с ветром, не оставляя следа. Возможно, я научилась этому за долгие часы, проведенные в стекольной мастерской… Ручная работа, никаких технологий. Меньше грязи.

– Каким образом молодая девушка получила доступ в квартиру на Кучи?

– В здании шел ремонт, двери не закрывали как следует. Мы с компанией обнаружили это однажды ночью, когда сидели на крыльце, и пошли наверх – в основном чтобы подурачиться. В большинстве квартир работы еще не закончились: похоже, стройку заморозили. Мы ходили туда покурить и выпить. Фани иногда поднималась с нами.

– Значит, похищения не было…

Никто не тащил сестер по крышам.

– Нет, я просто позвонила ей, и она пробралась в квартиру по задворкам.

– По задворкам?

– Через проулок Асебос. Она всегда приходила таким путем. Стоял август, на улицах в это время было пустынно и темно. Фани оставляла окно своей комнаты открытым, чтобы потом вернуться. Как только они вошли, Себас вырубил Фани, а я – ее сестру. Затем мы засунули их в мешки, которые привезли из Угарте, и Себас заложил стену кирпичом. Мы порезали руку младшей, чтобы оставить кровь на полу в их спальне и отвлечь внимание от квартиры на Кучи. Нас беспокоило, что дома расположены слишком близко друг к другу и полиция может найти их живыми. Мы проникли в квартиру Фани через окно, испачкали кровью пол и закрыли раздвижное окно снаружи. Потом вытерли отпечатки пальцев со стекла. Это было наше первое задание, и мы справились… Каждому из нас пришлось выбрать преступление, которое он легче всего мог совершить. Мы знали, что, если подозреваемых будет несколько, полиция запутается и сосредоточит силы на авторе романа. Именно этого мы и хотели: свалить вину на Рамиро Альвара. В книге было много преступлений. Мы с Себасом решили, что сможем воссоздать замуровывание. Он привык меня слушаться, не задавая вопросов. Бельтран, в свою очередь, предпочел шпанскую мушку. Подсыпать отраву в еду не составляло труда. Ему было плевать, кто из бизнесменов умрет: он ненавидел всех.

– И вы совершили убийства в том же порядке, в каком они идут в романе.

– Да, отбросив те, которые сложно воспроизвести. Матусалем изначально не входил в наши планы. Но он рассказал своей подруге, о чем вы его попросили, а она поделилась со мной. У нас с Гонсало даже вышел спор насчет этого: я настаивала, что мальчишку нужно остановить, пока он не сообщил вам, а Гонсало не хотел пачкать руки.

«Как любой настоящий психопат, Ирати, – подумал я. – Он манипулировал вами тремя, сыграл на вашем разочаровании, заставил поверить, что разделяет его, и вы сделали всю грязную работу».

– У Мату хорошо варил котелок, – продолжила она. – Себас ужасно разозлился и хотел сам посадить его в бочку, но это было рискованно: Мату знал нас. Поэтому в конце концов Гонсало согласился.

– Вы не учли того, что бывший заключенный использует карандаш в качестве оружия и оставит мне ДНК убийцы.

– Вообще-то ее оставил Гонсало. Мату действительно пытался защищаться карандашом, но у него ничего не вышло. И Гонсало оставил свою кровь, зная, что это окончательно убедит вас в виновности Рамиро Альвара.

– А что насчет Клаудии? Ты украла у собственной сестры ключи от башни, чтобы Гонсало смог забрать хронику. Вы уже делали подобное раньше, когда похитили монашеское облачение Магдалены Нограро. И еще ты украла ключи от часовни в Кехане. Зачем? С какой целью вы проникли туда в первый раз и почему вернулись несколько недель назад?

Однако Ирати, скрестив руки на груди, промолчала и уставилась в стену.

– Послушай, или ты объяснишь мне, зачем кто-то влез туда полтора года назад…

Я замолчал, припоминая.

Меня осенило: полтора года.

Полтора года назад Гонсало приехал в Угарте.

61. Алтай

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Прошло семнадцать дней с момента злополучного возвращения Аликс и Оннеки. Город разделился, как никогда прежде. Если б у жителей Новой Виктории еще оставались силы, они пошли бы войной на соседей из Вильи-де-Сусо. Первые хотели сдаться безоговорочно; вторые предпочитали умереть, дожидаясь, пока армия короля Санчо их спасет.

Чипиа перестал вглядываться в горизонт с крепостной стены и даже разрешил своим людям играть в шашки, хотя раньше подобное каралось несколькими ночами в камере.

На скотных дворах больше не осталось животных: ни свиней, ни кур, ни даже кроликов. Прогулка по мощеным улицам напоминала прогулку по кладбищу. Крики, кудахтанье и ржание сменились гнетущей тишиной.

После смерти жены я находил утешение только в обществе дочери и бабушки Лусии. Боль от утраты Аликс сжигала меня изнутри. После всего, что ей пришлось вынести, она не увидит конца осады. И все же осада еще не закончилась.

Взяв дочку на руки, я отправился навестить бабушку Лусию. В последнее время от нее остались лишь кожа да кости, несмотря на то что все горожане, от Санчи де Галаррета до пастуха Лоренсо, тайком приносили ей часть своего пайка.

Я мог бы принести кожаный ремень, чтобы она его пожевала (как делали мы все), но у бабушки не осталось зубов. Поэтому я нарезал на полоски пергамент, припасенный для этой хроники, намереваясь прокипятить их и приготовить бульон, который немного подкрепил бы ее силы.

Я свистнул со двора, предупреждая о своем визите. Но едва войдя в дом, сразу все понял.

Она покинула нас.

В комнате больше не ощущалось ее присутствия, только холодный воздух витал в мрачных стенах.

Старуха сидела на полу, обхватив руками открытый сундук. Она оставила нам в подарок копченую свинину, сыр, каштаны… Всю еду, которую ей приносили последние несколько месяцев. Бабушка Лусия сохранила все это для нас: своих детей, внуков, правнуков и праправнуков.

Я сел рядом, со спящей дочерью на руках, и дал волю слезам.

Я оплакивал Аликс, Йеннего и всех, кого потерял.

Я оказался плохим отцом: позволил разрубить моего ребенка пополам, лишь бы не отдавать его чужим людям…

Из оцепенения меня вывел громогласный оклик Гуннара, донесшийся с улицы. В его голосе звучала непривычная тревога.

– Что такое, кузен? – спросил я, высунувшись из окна с дочкой на руках.

– Идем быстрее! Нагорно сошел с ума: угрожает спалить город до основания! – воскликнул Гуннар.

– Нагорно сошел с ума? – недоверчиво повторил я и, сбежав по лестнице, последовал за Гуннаром к дому брата.

Я обнаружил Нагорно в конюшне, где он лежал на остатках соломы, а наша сестра Лира из последних сил удерживала его, прижав к горлу кончик кинжала.

– Что тут происходит? – спросил я, наблюдая за этой нелепой сценой.

– Ночью какие-то люди ворвались в конюшню и съели Алтая, – объяснила Лира. – Из всех животных в городе оставались только он и Ольбия. Все знают, что Нагорно жестоко отомстит, но, похоже, они предпочли наесться и ждать, пока наш брат подарит им быструю смерть. Может, ты его вразумишь; меня он не слушает…

– Отпусти его, – велел я.

– Ты с ума сошел?

– Я разберусь, сестра. Отпусти его, – повторил я.

Лира уступила, хотя в ее взгляде читалось неодобрение.

Нагорно вскочил на ноги. Его глаза, обычно напоминавшие темный туннель, казались еще более пустыми.

– Бабушка Лусия умерла. Мы сдадим город. Не вижу смысла продолжать борьбу, – сказал я, положив руку ему на плечо. – Пойдем, брат, я хочу, чтобы ты устроил ей похороны. Поговори с жителями Новой Виктории. Лира, созови всех из Вильи-де-Сусо. Пусть звонят в колокол; мы соберемся на кладбище Сан-Висенте, как делали с тех пор, когда этот холм назывался Гастейс.

Бабушка Лусия смогла объединить горожан, чего не удалось ни голоду, ни городским стенам. На улицах не зажигали свечей, и Милия не раскладывала хлеб для поминок, потому что не было ни Милии, ни хлеба. Не осталось и наемных плакальщиц, которые исполнили бы погребальную песнь.

Да и к чему они, когда каждый из нас оплакивал ее в душе? Мы думали, что бабушка Лусия бессмертна. Она всегда была частью Вильи-де-Сусо, сидя в своем маленьком домике, откуда наблюдала за течением жизни и плела для нас красные браслеты.

Выжившие – человек сто – образовали кольцо вокруг завернутой в саван покойницы. Нагорно вынес сундук со всей едой, которую она для нас сохранила. Мы сидели на надгробиях и делились друг с другом: Мендоса с веревочниками, Исунса с торговками фруктами. На нашей памяти это была лучшая трапеза за последние годы.

– Значит, вы согласны? – спросил я, когда мы съели все подчистую.

Они дружно кивнули.

– Все до единого? – уточнил я.

– Все до единого, – хором откликнулись голоса.

62. Могила канцлера

Унаи

Ноябрь 2019 года

Окрыленный, я побежал наверх в свой кабинет и по дороге столкнулся с Альбой.

– Иди сюда! – Оглядевшись по сторонам и не обнаружив свидетелей, притянул Альбу к себе и поцеловал, к ее полнейшему изумлению.

– Что с тобой? – улыбнулась она.

– Необходимо проверить пару деталей, потом расскажу, – пообещал я.

Со знакомым ощущением эйфории, которое удерживало меня в этой профессии, я закрыл за собой дверь, схватил телефон и набрал номер судмедэксперта.

– Доктор Гевара, кажется, я знаю, кому принадлежат найденные в Кехане останки. Нужно, чтобы вы сравнили их с одним образцом ДНК.

Я объяснил ей свои предположения, и она все записала.

– У меня тоже есть для тебя важная информация. Лучше присядь, – сказала доктор Гевара. – Это всплыло совершенно случайно, и я попросила лабораторию повторить тесты. Сомнений нет.

– О чем речь? Вы меня пугаете, – пробормотал я и сел, ожидая плохих новостей.

– Я хотела поделиться с тобой результатами тестов ДНК двух других тел, найденных в могиле канцлера Айялы. Учитывая, насколько чувствительны эти тесты, мы сравнили их с ДНК всех фигурантов по делу, в том числе тех, кто участвует в расследовании, чтобы исключить случайное загрязнение и ложноположительные результаты. Оказывается, мужчина и женщина в гробнице – твои предки. Мы связались с отделом исторического и культурного наследия епархии, и нас заверили, что это тела канцлера дона Педро Лопеса де Айялы и его жены Леоноры де Гусман, похороненных там в тысяча четыреста седьмом году по распоряжению самого канцлера.

– Но я слышал, что эта ветвь рода Айяла пресеклась много веков назад и что ни один современный Лопес де Айяла не происходит от нее напрямую, – наконец проговорил я.

– Значит, нам удалось доказать, что твой род продолжился и существует по сей день.

Я хотел задать ей тысячу вопросов, однако не знал, с чего начать. В этот момент Альба резко распахнула дверь.

– Унаи! Дедушка… Нам нужно в больницу.

Увидев ее лицо, я вскочил со стула, позабыв взять куртку и снять полицейский значок. Альба села за руль: я был не в состоянии вести машину.

Новость сообщил Герман. Он сидел с Дебой, когда ему позвонили из больницы.

Теряя терпение, мы поднялись на самом медленном в мире лифте. Я побежал по коридору и распахнул дверь в палату.

– Что случилось, мой мальчик? Ты чего такой испуганный? – улыбаясь, проговорил дедушка.

– Но как?.. – Я вопросительно посмотрел на Германа, не в силах задать вопрос вслух. От волнения у меня комок застрял в горле, и я боялся, что афазия Брока вернулась.

– Медики говорят, что он просто открыл глаза и спросил: «Чего слетелись, вóроны?» – пояснил Герман.

Дедушка невинно улыбался и играл с Дебой, надевая на нее берет.

Альба крепко сжала мою руку. Я знаю, она бы все отдала, чтобы ее мать смогла увидеть семейное чудо. Увы, ее с нами не было… Ньевес ушла безвозвратно, и мы ничего не могли с этим сделать.

В задумчивости я уставился на экран телефона. Там по-прежнему стояла фотография, сделанная в день презентации романа во дворце Вилья-Сусо. Улыбающиеся лица: дедушка, Ньевес, Альба, Деба и я.

Погруженный в свои мысли, я присел на диван, с которого часами наблюдал за дедом и молился о чуде, о чем-то несбыточном.

И я принял решение. Или, возможно, оно созрело некоторое время назад и просто ждало, пока его выразят словами.

– У меня есть подарок для всех вас, – сказал я, вставая. – Вот, возьмите, он теперь ваш. Вы его заслужили.

И я положил свой полицейский жетон на кровать рядом с дедушкой.

Тот с радостью взял его и повесил себе на шею.

– Самое время, сынок, – сказал он, пожав плечами.

Я встретил взгляд Альбы и наконец-то почувствовал, что мы сошлись в одной точке пути. Я выбрал другую траекторию, чтобы туда добраться, но ей хватило мудрости подождать меня.

Подбородок Германа задрожал, и он бросился ко мне. Я слегка наклонился, чтобы обнять брата.

– Спасибо, спасибо, спасибо… – бормотал он сквозь слезы.

Затем все, включая Дебу, окружили меня и заключили в объятия.

– Почему мы плачем, мама? – через некоторое время спросила дочка.

– Потому что твой отец выбрал нас, – прошептал ей Герман.

63. Кракен

Унаи

Ноябрь 2019 года

Дедушка снова был среди нас, и жизнь постепенно вернулась в привычное русло. Однажды утром я заглянул в парикмахерскую, куда ходил стричься еще подростком. Давно следовало избавиться от кое-чего лишнего.

– Покороче, как раньше, – попросил я хозяйку заведения.

– Шрам будет видно. Не хочешь его прикрыть?

– Теперь уже нет.

Пришло время смириться со своими шрамами.

Вместе с падающими на пол прядями я избавился от Кракена, от непосильной ноши на плечах и от моего саморазрушительного чувства долга, повлекшего столько жертв. В каком-то смысле я тоже был серийным убийцей. Ложь, которую я себе говорил – что, кроме меня, некому защищать город, – погубила или поставила под угрозу жизни стольких дорогих мне людей, что я заслуживал пожизненного заключения. Без права пересмотра.

Я вышел, чувствуя себя другим человеком, обновленным. И это вселяло надежду.

Проходя по кантону Карнисериас, неподалеку от башни доньи Очанды, я мельком увидел знакомую лысину.

– Лучо! – окликнул я.

Он обернулся и озадаченно посмотрел на меня.

– Что ты здесь делаешь в такое время? Разве тебе не нужно быть на работе?

– В эту пятницу я организую ужин для наших. Ты придешь?

– Ты не ответил. Почему ты не на работе? – повторил он.

– Я хочу всех увидеть, в последнее время никак не удавалось встретиться. Устроим праздничный ужин, что скажешь?

– Что тебе нет равных в уклончивости. Не соизволишь все-таки объяснить, почему ты не в конторе?

– Ты меня не слушаешь, Лучо. В пятницу я хочу вместе с друзьями отпраздновать свой уход из отдела. Можешь написать об этом, я не против. Вообще говоря, ты оказал бы мне огромную услугу. «Кракен уходит в отставку». Скажем, по личным причинам. Или профессиональным, как хочешь.

– И что ты намерен делать дальше?

– Сяду на тренерскую скамейку: начну готовить профайлеров. Я больше не буду заниматься новыми делами. Это тоже неплохо смотрелось бы в качестве заголовка.

Лучо некоторое время молчал, переваривая услышанное. Затем пригладил свою бородку и улыбнулся.

– Что ж… я рад. Честно, очень рад. Мы вновь сможем ходить по воскресеньям в горы, и между нами не будет той вечной напряженности.

– Да, я тоже хочу, чтобы мы опять стали друзьями.

Мы попрощались, впервые за долгое время глядя друг другу в глаза. Хотя кое-что я от него скрыл: мне оставалось решить один вопрос в Кехане. Из дела «Повелителей времени» еще торчали свободные нитки, а я всегда предъявлял следственному судье исчерпывающий набор доказательств. Последнее дело в моей карьере не станет исключением.

Судья Олано однажды назвал меня «непримиримым идеалистом»…

Сжимая руль, я посмотрел на красную нить.

«Никаких незавершенных дел», – сказал я себе, направляясь в северную часть провинции.

Я был в нескольких километрах от резиденции Айяла, когда зазвонил телефон. Высветившееся на экране имя стало для меня неожиданностью: Игнасио Ортис де Сарате. Я свернул к небольшой часовне, окруженной живой изгородью, и припарковался.

– Алло?

– Добрый день, инспектор.

– Чего тебе, Игнасио?

– Пожалуйста, не вешайте трубку и дайте мне возможность объясниться.

– Я не собираюсь бросать трубку, ты ведь не Тасио.

– Именно поэтому я и звоню. Прежде всего – говорю только за себя, – мне очень жаль, что подобное случилось с вашей дочерью и дедушкой. Я слышал, он наконец вышел из комы и теперь вне опасности.

– Да, так и есть.

– Тогда буду краток. Мне это так же неприятно, как и вам. Я собираюсь навсегда переехать в Штаты. Мой брат-близнец сидит в тюрьме за похищение ребенка, а я уже пронес этот крест двадцать лет назад. Мой дом в Лагуардии и квартира на улице Дато выставлены на продажу. Я не планирую возвращаться. Адвокат объяснил мне ситуацию с ДНК вашей дочери. Лично я не намерен вас беспокоить и вмешиваться в вашу жизнь. Если однажды девочка узнает правду о своем происхождении и захочет узнать о семье отца, буду счастлив выступить в роли дяди. Но если этого не произойдет – на что я надеюсь, ради ее же блага, – то она никогда обо мне не услышит. Больше мне нечего добавить. Сожалею, что ваша семья имела несчастье встретиться с моей.

И он повесил трубку.

«Еще одна побочная жертва», – подумал я.

Действия нарциссов подобны камням, брошенным в пруд. Они создают рябь на поверхности, которая превращается в волны и в конечном итоге разрушает жизни всех вокруг.

Вскоре я припарковался под деревьями с ободранной корой, ветви которых переплелись друг с другом в толстые узлы. Я надеялся застать священника в бывшем доме капеллана.

– Дон Ласаро! – крикнул я, стукнув дверным молотком.

– Кто там? – ответил со двора хриплый голос.

Я попросил открыть мне часовню канцлера Айялы. Оставшись один, надел перчатки – возможно, последний раз в жизни, – вошел в крипту и остановился перед могилой супругов, которые, судя по ДНК, были моими предками.

Я все еще с трудом верил в свои предположения. Однако, стоя там в одиночестве, чувствовал, что их история связана с моей, что меня окружают знакомые вещи. Каменные плиты, веками хранившие моих предков, копия огромного красно-золотого ретабло, даже тишина – все это каким-то образом принадлежало мне.

Я подошел к алебастровой гробнице. Криминалисты тщательно исследовали внутреннюю часть и не нашли ничего, кроме трех скелетов. Другие анализы, которые по моей просьбе сделала доктор Гевара, подтвердили, что обнаруженные в гробнице останки женщины принадлежат Хемме Мартинес, матери Гонсало.

Гонсало так и не признался. Нам рассказала Ирати в обмен на смягчение приговора. Сын Альвара убил собственную мать, когда закончились полученные от Инес деньги.

Вдвоем они вернулись из Астурии с намерением потребовать у Нограро больше. Но Гонсало устал от того, что мать им командует. Устал всю жизнь от нее зависеть, отчитываться за свои расходы и вечно лгать. Спор закончился наихудшим образом, и Гонсало под дождем голыми руками выкопал импровизированную могилу в эвкалиптовой роще в Кантабрии.

В тот же день он прибыл в Угарте, поселился в «Старой кузнице» и разузнал у Ирати о жителях деревни и семье Нограро. Следующим утром Гонсало отправился прямиком на кладбище возле башни, где и встретил свою новую жертву: Рамиро Альвара.

Со временем, завоевав доверие Ирати, он убедил девушку украсть ключи от комплекса в Кехане, где работала ее сестра Клаудия. Удаленное место, привлекавшее мало посетителей, прекрасно подходило, чтобы спрятать труп… и кое-что еще.

Я подошел к ретабло и попытался отделить его от стены. Безрезультатно. Тогда я медленно провел пальцами вдоль линии, где оно крепилось к камню, и наконец нащупал свободно висевший угол с изображением коленопреклоненного канцлера Айялы. С величайшей осторожностью просунул руку за холст.

И нашел ее: копию хроники графа дона Велы.

Сшитые пергаментные страницы в кожаном переплете.

Я вынул книгу из тайника, отдав должное сокрушительной логике Гонсало.

Что может быть лучше, чем спрятать одну копию за другой?

64. Рамиро

Унаи

Ноябрь 2019 года

Я оглядел аудиторию. Студенты внимательно слушали мою лекцию больше часа. Мне захотелось проиллюстрировать практическую сторону работы психолога-криминалиста свежим примером, со всеми моими ошибками и ложными выводами.

– Вначале я считал, что мы имеем дело с серийным убийцей. Затем – что убийца страдает множественным расстройством личности. И наконец мне стало ясно, что на самом деле преступников несколько. Сосредоточившись исключительно на средневековых методах, я потерял драгоценное время, не замечая, что каждое преступление несет на себе отпечаток личности убийцы: трусость в случае с отравлением шпанской мушкой; раскаяние в случае с замурованными девушками; жестокость, присущая казни в бочке.

Немаловажно и то, что зачинщик, Гонсало Мартинес, убедил своих последователей рассматривать убийства как побочный ущерб. Они собирались лишить Рамиро Альвара Нограро многомиллионного состояния, причем сделать это необычным способом. Преступники не могли наставить на него пистолет и унести деньги в мешках. Вместо этого они вооружились буквой закона и книгой, написанной им собственноручно. Закон запрещал владеть семейной собственностью тем, кто попал в тюрьму. А его метод исцеления, его версия хроники помогла обвиняемым связать Рамиро Альвара с убийствами.

Я оглядел последние ряды: доктор Лейва обещала засвидетельствовать новый этап в моей карьере, однако занятие кончилось, а она так и не пришла.

Аудитория постепенно опустела. Оставшись в одиночестве, я собирал аудиовизуальные материалы, когда увидел ее. Марина была не одна. Рядом с ней шла Эстибалис, толкая инвалидную коляску Рамиро Альвара.

– Мы опоздали, прости, – извинилась Марина с порога.

– Это моя вина, – вмешался Рамиро Альвар. – Мы ее задержали.

– Вот как? Интересно. И что же привело вас троих сюда? – спросил я, по-прежнему ничего не понимая.

– Я убедила Рамиро пройти курс лечения у доктора Лейвы, – торжественно сказала Эстибалис.

– Собственно говоря, она поставила это условием, чтобы мы продолжали видеться.

– Да, но я ничего не обещаю, – ответила Эсти. – Только от тебя зависит, хочешь ты идти по пути к выздоровлению или нет. И когда ты поймешь, кто ты… я решу, хочу ли быть с тобой.

– Вообще-то Рамиро станет моим последним пациентом перед тем, как я уйду на пенсию, – объяснила Марина. – Я больше не буду преподавать и консультировать. Но уверена, что смогу ему помочь. К тому же вряд ли многие из моих коллег осмелятся поставить объективный диагноз.

– Очень рад это слышать. Рамиро Альвар, не могли бы мы немного поговорить наедине? У меня есть к тебе еще пара вопросов.

– Рамиро, Унаи, отныне я просто Рамиро. Это имя куда менее обременительно. Рамиро Альвар остался только для официальных документов.

– Хорошо, Рамиро, – улыбнулся я.

Доктор Лейва и Эстибалис попрощались и оставили нас одних в пустом лекционном зале.

– О чем ты хотел поговорить?

– Мне не хватает последнего фрагмента, чтобы собрать все воедино. И я прошу тебя кое-что подтвердить, хотя ты не обязан и это останется между нами. Полагаю, твой альтер отождествлял себя с епископом Гарсией, вашим предком, хотя в романе об этом ничего не сказано. Ты не упомянул, что Лопе, незаконнорожденный сын епископа, является основателем вашего рода. В книге ты избавился от Гарсии, чтобы символически убить своего альтера. Вот почему ты испугался, что он начнет уничтожать своих врагов в реальной жизни, и боялся за жизнь Эстибалис. Вот почему тебя не удивило, что он убил двойника графа де Маэсту. Однако ты не мог понять, зачем Альвар замуровал девочек, ведь в романе они не были врагами епископа. Во время посещения архива я наткнулся на документы, в которых упоминается имя первого сеньора Нограро, Альвара Лопеса де Нограро, сына Лопе Гарсейса. Этот Лопе Гарсейс был внебрачным ребенком хозяйки «Ла Романы», я прав?

Рамиро поправил очки жестом, который повторял тысячу раз в день, и опустил взгляд.

– Да, – признал он наконец. – Согласно документам, он первый представитель нашей линии. Но всегда умалчивалось, что мы – потомки человека, убившего графа де Маэсту, и содержательницы публичного дома, которая эксплуатировала своих сестер, пускай и с целью избежать голодной смерти. Вот почему я пришел в ужас, узнав о публикации романа. Лопе был внебрачным сыном епископа Гарсии и после его смерти в реальной жизни унаследовал огромное по тем временам состояние. Молодой человек продал королю Санчо Сильному дворец в Памплоне и переехал жить в Вальдеговию, подальше от дурной славы, которой пользовался в Виктории. Это всегда было самым большим секретом семьи Нограро.

– Я начинаю понимать, как в старых семьях накапливаются тайны и ложь… К слову, о тайнах – у меня тоже есть для тебя кое-что. Мы нашли копию хроники графа дона Велы. Гонсало спрятал ее за копией ретабло в склепе канцлера Айялы в Кехане.

– Мне она не нужна! – поспешно заявил Рамиро. – Даже видеть ее не хочу. Это напоминание обо всем, что я пытаюсь забыть.

– То, что я расскажу тебе сейчас, – конфиденциальная информация, поэтому я не стану называть имен. У потомков графа дона Велы по одной из линий имеется оригинал хроники, и они могут документально подтвердить свое родство. Ты мог бы сделать пожертвование, чтобы вернуть то, что принадлежит им.

– Тогда вопрос решен.

Вскоре я уже звонил Яго дель Кастильо.

– Думаю, здесь, в Витории, есть одна вещь, которая принадлежит вам.

65. Город

Дьяго Вела

Зима, 1200 год от Рождества Христова

Мы все поднялись по ступенькам на дозорную галерею над Северными воротами. Один из солдат Чипиа затрубил в трубу, и вскоре подъехал Лопес де Аро.

– Что на сей раз?

Он тоже выглядел изможденным, хотя это не шло ни в какое сравнение со скелетами, выстроившимися на верхней площадке стены.

– Передайте королю Альфонсо, что мы готовы к переговорам, – заявил я.

По обе стороны от меня стояли Чипиа и алькальд. Рядом с ними заняли места Нагорно, Оннека, Лира, Гуннар, Исунса, Мендоса, веревочники, мясник, две маленькие девочки и старик.

Альфонсо подъехал на своем белом жеребце и, выжидающе посмотрев на меня, жестом предложил начать.

– Говорите, Вела.

– Мы сдаем город, включая Вилью-де-Сусо и Новую Викторию. Ваш кузен Санчо Сильный освободил нас от обязанности держать оборону и не намерен посылать войска для подкрепления. Можете распустить свою оборонительную линию, ваше испытание закончилось.

Я заметил, как с плеч его людей спало напряжение. В тылу солдаты, которых не мог видеть король, с облегчением обнимали друг друга. Безмолвная волна ликования прокатилась по рядам осаждающих.

– Я принимаю капитуляцию, – торжественно провозгласил Альфонсо. – Откройте же наконец ворота.

– У нас есть условия, – сказал я.

Лопес де Аро рассмеялся.

– Вы не в том положении, чтобы ставить условия.

– И все же они у нас есть, – твердо повторил я.

– Пусть говорит, – вмешался король.

– Во-первых, никаких репрессий.

– Продолжайте.

– Любой, кто пожелает уехать и начать новую жизнь в другом месте, должен иметь возможность покинуть Викторию, не опасаясь преследования. Мы не хотим находить тела повешенных на деревьях в Монтес-Альтос.

– Этого не произойдет, даю слово короля. Я ценю достоинство, с которым вы защищались, и ваша храбрость не будет забыта.

– Далее: никакого мародерства. Хотя ценностей у нас и так почти не осталось. Но если мы позволим солдатам войти в город, они обязаны уважать женщин и никого не предавать мечу. Мы хотим спокойно спать в своих кроватях. В этом городе привыкли держать двери открытыми. Пусть так останется и впредь, если вы желаете счастья вашим новым подданным.

– Повторяю еще раз: будьте спокойны. Ваш новый король не мясник.

– К слову, о мясе… Велите принести нам кабанов, кроликов, оленины – чего угодно, что у вас там жарится, – и побыстрее.

– Знаменосец, отдайте приказ. Мои подданные заслужили пиршество.

Лопес де Аро кивнул, повинуясь королю.

– Обещайте оказывать покровительство рынку Санта-Марии, а пошлины за проход через ворота отмените, – добавил я. – Это город купцов и ремесленников. Без них не будет рынка, и Корона лишится податей. Не забывайте о главном.

– Вы смеете мне указывать?

– Я даю совет мудрому человеку, как прежде давал его вашему любимому дяде Санчо Шестому.

– Да, он научил меня искусству слушать… Но я услышал достаточно. Впустите нас, мне не терпится поприветствовать своих подданных.

Я отдал приказ Иньиго, единственному сыну скорняка Нуньо.

Северные ворота скрипнули на петлях и открылись перед нашим новым королем. Вместе с ним прибыла повозка с хлебом и жареным мясом. Еда так и не попала на столы: оголодавшие горожане опустошили телегу прямо на рыночной площади Санта-Марии.

* * *

Прошло несколько дней, прежде чем город стал постепенно оживать.

Дюжина местных ремесленников собрали свои инструменты и отправились в Памплону, чтобы открыть новые мастерские.

Лира поехала на карьер в Багоэту – пополнить запасы в кузнице.

– Мы сдали Викторию, зато теперь это единый город, а не два разных, – сказала она перед отъездом, пытаясь меня утешить.

– Но какой ценой, сестра? – пробормотал я, наблюдая за удаляющейся повозкой. – Никогда больше я не буду слепо защищать никакую землю, город или крепость. Только людей. Ничто не сравнится с потерей любимого человека.

Мы с Гуннаром отправились в Кастильо навестить Гектора, зная, что он беспокоится о нас и захочет повидать свою новую племянницу.

В ту же ночь Гуннар уехал в порт Сантандера, где его ждала команда, чтобы и дальше переправлять паломников по Английскому пути. Я знал, что он скучает по морю и жаждет вырваться из городских стен на свободу. Для человека с душой великана любой город казался тесным; он мог быть собой только среди бескрайних и чистых просторов.

Прогуливаясь возле крепости Сан-Висенте с дочерью на руках, я встретил Мартина Чипиа верхом на лошади, которую он позаимствовал у кастильцев.

– Я получил сообщение от советников короля. Санчо отправляет меня в Мендигоррию[77]. Он считает, что моя миссия здесь окончена. Мы уезжаем завтра.

– Разве вы не подождете, пока ваши люди восстановят силы и отъедятся? – осторожно спросил я.

– Мы – наваррские солдаты, а улицы заняты кастильцами. Лучше нам держаться подальше друг от друга. Все-таки под каждым нагрудником бьется живое сердце, и все потеряли братьев по оружию. Мы выступаем завтра, граф Вела. Мне выпала большая честь сражаться вместе с вами.

– Езжайте с Богом, наместник. О вас здесь будут вспоминать добрым словом. Вряд ли мы снова встретимся. Желаю, чтобы смерть обходила вас стороной, – сказал я на прощание.

Жизнь внутри и за пределами города продолжилась. Каждый из нас следовал своей судьбе.

Я взял дочь навестить могилу, где покоились ее мать с братом, и начал рассказывать ей историю нашей семьи, которую теперь заканчиваю здесь, в феврале 1200 года от Рождества Христова, в городе Виктория.

66. Повелители времени

Унаи

Декабрь 2019 года

Месяц начался с мягкого, но обильного снегопада. Город проснулся притихшим и белым, как будто снег стер все плохие воспоминания. Я вышел на балкон, и комнату наполнил свежий воздух.

Через площадь Белой Богородицы к моему дому шли Яго и Гектор дель Кастильо. Я сообщил им по телефону результаты тестов ДНК, согласно которым я был прямым потомком канцлера Айялы. Новость их тоже потрясла, и мне не терпелось с ними поговорить. Я хотел узнать, что они об этом думают и смогут ли найти документальные подтверждения.

Когда мы встретились на пороге квартиры, Гектор сердечно обнял меня. Яго держал в руке портфель. Я пригласил их войти.

Мы сели вокруг журнального столика в гостиной, и я вручил им найденный экземпляр хроники Дьяго Велы.

– Вот, держите. Нынешний хозяин башни в ближайшее время оформит необходимые документы, чтобы передать ее на законных основаниях. Теперь она снова принадлежит вам.

Яго провел пальцем по кожаному корешку, забыв надеть перчатку.

– Сколько лет… – прошептал он.

– Сколько лет наша семья ждала этого момента, – вмешался Гектор. – Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь отблагодарить тебя за то, что ты сделал, Унаи. Но у Яго тоже кое-что есть: письмо. Нам хотелось бы зачитать его тебе.

Словно вынырнув из глубины веков, Яго достал из портфеля пергамент в защитном пластиковом конверте.

– В тот день, когда Дебу похитили, ты спросил меня о Йеннего. Я не хотел еще больше расстраивать тебя тогда, а сегодня кое-что принес.

– И что же?

– Письмо Оннеки де Маэсту, адресованное Дьяго Веле незадолго до ее смерти в тысяча двести втором году, через два года после окончания осады. Она заболела белой чумой, которую теперь называют туберкулезом. Зная, что скоро умрет, Оннека отправила это послание.

Яго вручил мне документ, и я попросил его прочесть. Он процитировал по памяти:

Мой любимый Дьяго!

Йеннего упал в ров и утонул. Я нашла его, но боялась, что ты мне не поверишь после того, как я столь недостойно восприняла новость о беременности Аликс де Сальседо. Останки мальчика покоятся в могиле моего отца. Там вы найдете два тела. Вслед за этой бедой началась осада, и я так и не набралась смелости признаться даже своему мужу Нагорно, который обожал ребенка. Я не стала заботливой и любящей тетей. Я видела в Йеннего сына, в котором мне было отказано и который должен был родиться у нас с тобой. Однако сейчас важнее твоя душа, потому что моя уже покидает тело, и я не хочу уходить с этим бременем. Ты можешь оплакать его там, на могиле моего отца.

– Письмо составляет часть личной переписки семьи Вела и всегда находилось в распоряжении наследников. Оно написано позднее хроники, и поэтому ни в ней, ни в романе «Повелители времени» не говорится о том, что случилось с Йеннего. О существовании этого письма не знали ни потомки Нограро, ни другие семьи.

– Значит, Йеннего погиб в результате несчастного случая, – прошептал я. – Если б только Оннека все рассказала, от скольких страданий она бы всех избавила!

Яго молча кивнул и аккуратно убрал пергамент.

– Есть еще кое-что, чем мы хотим с тобой поделиться. Давайте прогуляемся по Средневековому кварталу. Я давно не бродил по этим улицам после снегопада.

Я посмотрел время на экране телефона.

– Ладно. Дедушка играет с Дебой в парке Эчанобе, и мне скоро нужно сходить за ними.

– Мы хотели бы с ним поздороваться. Я очень рад, что его старое сердце по-прежнему бьется, – кивнул Яго.

Мы вышли на улицу и втроем направились к площади Мачете.

– Ты сказал, что, согласно тестам ДНК, являешься потомком канцлера Педро Лопеса де Айялы, – начал Гектор. – Думаем, тебе полезно узнать кое-что важное относительно его наследия здесь, в Витории. Нограро были одной из враждующих семей во время борьбы между кланами Айяла и Кальеха. Жаль, что на этих улицах не осталось ничего от Айяла, учитывая, сколько они сделали для города… Например, вон то здание.

Они привели меня на самый верх лестницы Сан-Бартоломе.

– Здесь находились Южные ворота. Через них в город попадали все, кто прибывал из Кастилии. Видишь неровный участок стены? – Гектор указал на вход во дворец Вилья-Сусо. – Этим камням больше тысячи лет. Они являются частью самых ранних укреплений, возведенных первым графом доном Велой, предком Дьяго Велы. Эта семья всегда защищала город. Еще в седьмом веке они построили кузницу в том месте, которое сегодня известно как Старый собор. А сами жили в длинном доме, предназначенном для правителей. Именно они заложили колодец, кладбище и резные надгробия, недавно обнаруженные археологами.

Братья попросили меня обернуться и посмотреть на здание напротив, где сейчас располагалась городская социальная служба.

– На этом месте был возведен дворец Айяла в Виктории. Рядом с первой в Гастейсе часовней, ныне часовней Святой Девы Долорес в храме Сан-Висенте. Здесь они принесли присягу. Тут же, на священной земле, проводили собрания и вершили правосудие. Традиция осталась в прошлом, однако название – Арки правосудия – дошло до наших дней.

– Значит, мы стоим на священной земле?

– На месте древнего захоронения, – подтвердил Гектор. – В старой крепости Сан-Висенте было собственное кладбище.

– Мы хотели рассказать, что графы Вела и род канцлера Айяла принадлежат к одному генеалогическому древу, – вмешался Яго. – В четырнадцатом веке Фернан Перес де Айяла, отец канцлера Айялы, записал семейную родословную в книге под названием «Генеалогическое древо рода Айяла», где упомянул следующее: «Мой предок граф дон Вела возвел стены Виктории в Алаве». Однако современные историки не придавали этому большого значения: в те времена все знатные семьи искали среди своих предков какую-нибудь легендарную личность, коей и являлся граф дон Вела. Не совпадала одна деталь: дата постройки крепостной стены. Всегда считалось, что стены вокруг Виктории возвели по приказу короля Санчо Мудрого, который в тысяча сто восемьдесят первом году даровал городу привилегии. Это имело смысл: стены были призваны защитить жителей от угрозы со стороны кастильцев.

– Разве все было не так?

– Недавнее радиоуглеродное датирование показало, что эти стены как минимум на сотню лет старше, чем предполагалось ранее. Они построены около тысяча восьмидесятого года, во времена Альфонсо Воителя. Но кто отдал распоряжение? Археологи по-новому взглянули на книгу Фернана Переса де Айялы. Откуда ему было известно, что стены возведены на сто лет раньше? Возможно, он все-таки говорил правду.

– Это не доказывает, что Айяла являются прямыми потомками рода Вела, – сказал я.

– Не доказывает. И здесь нам нужно от тебя обещание хранить тайну, – обратился ко мне Яго.

– Даю слово.

– В книге Лопе Гарсии де Саласара «Странствия и удачи»[78], написанной в конце пятнадцатого века, говорится следующее: «Упомянутый граф дон Вела, сеньор земель Айяла, населенных басками и латинадо[79], умер и похоронен в соборе Санта-Мария в Респальдисе», – процитировал он.

– И это конфиденциальная информация?

– Пока да. У нас есть записи о захоронении графа дона Велы в Респальдисе, которые подтверждают, что покоящееся там тело принадлежит ему. Когда несколько лет назад встал вопрос о сохранении кое-какого семейного имущества, нам с Гектором потребовалось доказать, что дон Вела – прямой предок семьи Айяла из Кеханы. Мы получили разрешение епископа взять образцы ДНК из гробницы канцлера. Результат подтвердил, что они являлись родственниками и принадлежали к одному генеалогическому древу. Это позволило нам уладить формальности с семейным наследием, землями и имуществом. В газетах об этом не писали, речь идет о сугубо частных делах. И мы заинтересованы в том, чтобы так и оставалось.

Я уставился на них, словно видел впервые.

– Значит, вы тоже принадлежите к одной из утраченных ветвей рода Айяла? Я считал, что эта линия пресеклась, что ни один из носящих сегодня фамилию Лопес де Айяла не происходит от нее напрямую. Вот почему у меня в голове не укладываются результаты тестов ДНК.

– Да, так принято считать, и мы бы предпочли, чтобы так и было. Мы не хотим привлекать внимание общественности. Но ты прав: наша ДНК тоже совпадает с ДНК канцлера.

– Выходит, мы родственники? – спросил я слегка дрогнувшим голосом.

– Судя по всему, да, – улыбнулся Яго. – Пойдем, разве тебе не нужно забрать дедушку и дочь?

Пройдя по улице Фрай-Сакариас-Мартинес, которая в былые времена носила название Руа-де-лас-Тендериас, мы застали дедушку с внучкой в самый разгар игры в снежки. На Дебе был маленький красный берет, подаренный дедом, чтобы прикрыть ее стриженые волосы. Дедушка утверждал, что так ему будет легче заметить малышку издалека. Он по-прежнему водил Дебу в парк, где произошло похищение. Философия моего деда, в которой он воспитывал нас с Германом, а теперь и Дебу, заключалась в том, чтобы не позволять обстоятельствам взять верх и выбить нас из колеи.

– Сантьяго, как поживаете? – спросил Яго, подходя к дедушке.

– Разве мы знакомы? – удивился тот, стряхивая снег с берета.

– Это Яго дель Кастильо, – представил я. – Именно он тебя нашел, когда негодяй Тасио похитил Дебу. Яго спас тебе жизнь и вызвал «скорую». Если б не он, тебя не было бы в живых. А это его брат, Гектор дель Кастильо. Оказывается, мы родственники.

Дедушка крепко пожал им руки.

– То есть как – родственники? – озадаченно спросил он.

– Помнишь, я рассказывал об анализах ДНК канцлера Айялы из Кеханы? Так вот, Яго и Гектор тоже исследовали эти кости и установили свое родство. Мы все потомки по одной линии.

– Я так и знал, – сказал дед, глядя на Яго. – У тебя такие же светлые глаза, как у дедушки Сантьяго, того самого, который уехал из Вильяверде, когда моему отцу не исполнилось еще и десяти.

– Что ж, тогда были другие времена… Я очень рад, что ваш отец вырос и обзавелся семьей и что вы увидели, как растут ваши внуки и правнучка.

– Я тоже этому рад. Как и тому, что мы с вами родня, – ответил дедушка. – Знайте: в Вильяверде у вас всегда есть дом.

– Унаи, мы хотели бы показать вам троим кое-что.

Такова семейная традиция, – сказал Яго.

– Конечно. Куда мы идем?

– На колокольню Старого собора.

– Я не ослышался?

– В прошлом мы работали с директором Фонда собора Санта-Мария, и нам предоставили доступ для проведения исследований, – добавил Гектор, с озорной усмешкой помахивая перед нами связкой ключей. – Сантьяго, вы готовы подняться на колокольню?

– Да хоть с малышкой на плечах, если понадобится, – смело ответил дедушка.

Вскоре мы впятером созерцали заснеженные крыши белого города с парапета колокольни Санта-Мария.

– Изумительно, не правда ли? – пробормотал Яго.

Даже Деба на миг потеряла дар речи. Наконец дедушка нарушил молчание:

– Бабушкино солнце! – воскликнул он, указывая на несколько линий, нацарапанных на одном из камней рядом с колоколом. – Кто-то нарисовал его и здесь.

– Это именно то, что мы хотели вам показать. «Бабушкино солнце», или «Бабушкин цветок», на самом деле – эгускилор, цветок солнца, – объяснил Яго. – Защитный символ, который наша семья с незапамятных времен изображала в тех местах, где мы жили. Этот нарисовала бабушка Лусия, которая упоминается в хронике графа дона Велы. Она была прабабушкой Аликс де Сальседо, которая затем стала прародительницей семьи Вела, а позже и семьи Айяла. С тех пор эта традиция передавалась из поколения в поколение в качестве напоминания.

И дошла до меня.

– Вот откуда у меня в крови стремление защищать город… – задумчиво проговорил я. – Возможно, я его унаследовал?

– Не знаю. Может, это дедушка воспитал в тебе чувство ответственности? Ты упоминал, что твоя дочь хочет открыть больницу. Любопытно, что больница Сантьяго была основана невесткой канцлера Айялы.

– Слышишь, Деба? Ты – последняя Лопес де Айяла. Если у тебя появятся дети, приведи их сюда и научи рисовать эгускилор. Так мы все будем в безопасности, – сказал я ей.

– Больница лучше, – ответила Деба с сокрушительной уверенностью. – Я спасу много людей.

– А теперь пойдемте вниз, – предложил Яго. – Мы хотим поделиться еще одной семейной тайной.

Переступив порог дворца Вилья-Сусо, я слегка поежился.

– Куда мы идем?

– Сюда, – указал Яго.

Они подвели нас к надгробию, под которым покоились кости замурованной женщины.

– Это останки Аликс де Сальседо. Дьяго Вела похоронил ее здесь, – прошептал Яго.

Он опустился на колени и положил руку на разделяющее их стекло, словно хотел сказать ей что-то.

Мы все хранили молчание в знак уважения; даже Деба, казалось, поняла и торжественно сжала мне ладонь.

– Выходит, эта женщина – наша бабушка, – подытожил дед.

– Да, дедушка. Это та самая Аликс де Сальседо. Значит, у них с Дьяго было потомство.

– Дочь по имени Кехана, – сказал Яго.

– И мы – потомки ее потомков, – взволнованно заключил я.

А затем тоже преклонил перед ней колени, в последний раз произнося свое заклинание: «Здесь кончается моя охота, мама. Здесь начинается моя жизнь, дочка».

Благодарности

В этом романе пересекаются две мои литературные вселенные: трилогия «Белый город» и «Сага о долгожителях».

Для меня как писателя было одним из величайших удовольствий коснуться темы общего происхождения обеих семей и раскрыть, что Яго дель Кастильо/Дьяго Вела, Лур/Гектор Дикастильо, Нагорно, Гуннар и Лира являются прямыми предками Унаи Лопеса де Айялы. За три десятилетия написания художественной литературы, проведенных бок о бок с этими персонажами, они стали очень дороги моему сердцу и моим читателям.

Я очень благодарна коллективу издательства «Планета» за профессионализм и слаженную работу на протяжении всего процесса редактирования и публикации романов трилогии «Белый город».

Благодарю Антонию Керриган за эффективную защиту моих интересов в издательстве.

Спасибо моим читателям за мудрость и понимание того, что работа над пятисотстраничным романом – сложный процесс, требующий нескольких лет упорного творческого и интеллектуального труда. Я всегда буду ценить ваш здравый смысл и великодушие, с каким вы ждете мои произведения.

И наконец, спасибо моим детям и мужу за то, что день за днем делаете нашу жизнь лучше.

Библиография

Этот роман потребовал от меня тщательной работы с документами. Ниже я привожу основные источники, которыми пользовалась, чтобы как можно ярче изобразить ту потрясающую эпоху.

По средневековой истории города Витория и провинции Алава:

Arqueología e Historia de una ciudad. Los orígenes de Vitoria-Gasteiz (I). Agustín Azkárate, José Luis Garai-Olaun. Universidad del País Vasco.

Arqueología e Historia de una ciudad. Los orígenes de Vitoria-Gasteiz (II). Agustín Azkárate, José Luis Solaun Bustinza. Universidad del País Vasco.

Breve Historia de Álava y sus instituciones. Eduardo Inclán Gil. Fundación Popular de Estudios Vascos.

Sancho VI el Sabio. Juan Francisco Elizari Huarte. Reyes de Navarra. Editorial Mintzoa.

Viaje a Íbita. Estudios históricos del Condado de Treviño. Roberto González de Viñaspre. Ayuntamiento del Condado de Treviño.

Historia de Vitoria. Josemari Imízcoz. Editorial Txertoa.

Álava en la Baja Edad Media. José Ramón Díaz de Durana Ortiz de Urbina. Diputación Foral de Álava.

Historia de Álava. Antonio Rivera. Editorial Nerea.

De Túbal a Aitor. Historia de Vasconia. Iñaki Bazán. Esfera de los Libros.

Álava en sus manos. Caja Provincial de Álava.

Bilbao, Vitoria y San Sebastián: espacios para mercaderes, clérigos y gobernantes en el Medievo y la Modernidad. Ernesto García Fernández. Universidad del País Vasco.

Historia de una ciudad. Vitoria. I. El núcleo medieval. S. Andrés. Bankoa.

Gobernar la ciudad en la Edad Media: Oligarquías y élites urbanas en el País Vasco. Ernesto García Fernández. Diputación Foral de Álava.

La ruta de la piedra. Camino medieval desde las canteras antiguas de Ajarte hasta la Catedral Vieja de Santa María en Vitoria-Gasteiz. Luis M. Martínez-Torres. Universidad del País Vasco.

La Infraestructura Viaria Bajomedieval en Álava. César González Mínguez. Universidad del País Vasco.

Vitoria a fines de la Edad Media. J. R. Díaz de Durana. Diputación Foral de Álava.

La catedral de Santa María de Vitoria. Primer Congreso europeo sobre restauración de catedrales góticas. Juan Ignacio Lasagabaster. Diputación Foral de Álava.

В своих романах я всегда стремлюсь к тому, чтобы исторически достоверно изобразить повседневную жизнь персонажей, уделяя особое внимание профессиям, одежде, гастрономии, ритуалам. В этом случае моими настольными книгами были:

Historia de las mujeres en Euskal Herria. Rosa Iziz, Ana Iziz. Txalaparta.

El mundo laboral femenino en el País Vasco Medieval. Cristina Ayuso Sánchez.

Araba. Mitos, creencias y tradiciones. Aitor Ventureira. Imanol Bueno Bernaola.

Las mujeres en Vitoria-Gasteiz a lo largo de los siglos. Paloma Manzanos Arreal. Ayuntamiento de Vitoria-Gasteiz.

Vestidos del mundo desde la antigüedad hasta el siglo XIX. Tendencias y estilos para todas las clases sociales. Melissa Leventon. Blume.

Moda. Historia y estilos. Kathryn Hennessy. Dorling Kinsdersley.

Несмотря на скудость первоисточников того времени из-за его удаленности и специфичности, использованные в романе архаичные выражения и такие средневековые имена, как Дьяго, Лопе Гарсейс, Дикастильо, Парисио, Иньиго, Аликс, Оннека, Бона, Перо и другие, взяты мной из текста:

Colección documental de Sancho VII el Fuerte (1194–1234). Archivo General de Navarra. José María Jimeno Jurío. Editorial Pamiela.

Важная часть сюжета разворачивается вокруг башни Нограро, которая находится в Вальдеговии и ныне пребывает в руинах. Поэтому за образец архитектуры средневекового укрепления я взяла башню семьи Варона, история которой никак не связана с тем, о чем повествуется в романе.

Arquitectura fortificada en Álava. Susana Arechaga. Ayuntamiento de Vitoria-Gasteiz.

La torre-palacio de los Varona: historia y patrimonio. Carlos J. Martínez Álava. Diputación Foral de Álava.

Las tierras de Valdegovía. Geografía, historia y arte. José Javier Vélez Chaurri. Diputación Foral de Álava.

Для обоснования гипотезы общей родословной семейств Вела и Айяла я использовала следующие источники:

El condado de Ayala. Santiago de Mendía. Diputación Foral de Álava. 1994.

La tierra de Ayala. Actas de las Jornadas de Estudios Históricos en conmemoración del 600 Aniversario de la construcción de la Torre de Quejana. Ernesto García Fernández. Diputación Foral de Álava.

Libro del linaje de los señores de Ayala, desde el primero que se llamó D. Vela hasta mi D. Fernán Pérez. F. Pérez de Ayala.

Exposición Canciller Ayala. Conmemoración del VI Centenario de la muerte del Canciller Ayala. Del 18 de abril al 26 de julio de 2007. Diputación Foral de Álava.

El linaje del Canciller Ayala. Aiala Kantzilerraren leinua. Diputación Foral de Álava.

Я благодарю Исмаэля Гарсиа-Гомеса за готовность прояснить некоторые моменты, касающиеся его монументальной работы Vitoria-Gasteiz y su hinterland. Evolución de un sistema urbano entre los siglos XI y XV, из собрания Patrimonio, Territorio y Paisaje, опубликованной Университетом Страны Басков. За все изменения в пользу сюжета беру ответственность на себя.

Что касается осады города Виктория, у нас есть только хроника De rebus Hispaniae, написанная архиепископом Хименесом де Радой, реестр из собора Памплоны и несколько административных документов из канцелярии короля Альфонсо VIII, из которых известно, что он участвовал в осаде. В технических аспектах я руководствовалась:

Las guerras medievales y el renacimiento de los ejércitos. Jaime de Montoto y de Simón. Libsa.

Armas amp; técnicas bélicas de los caballeros medievales. 1000–1500. Martin J. Dougherty. Libsa.

Armas. Historia visual de armas y armaduras. Akal en asociación con Royal Armouries.

Cómo leer castillos. Malcolm Hislop. Blume.

Cómo leer edificios. Carol Davidson Cragoe. Blume.

Cómo leer ciudades. Jonathan Glancey. Blume.

Чтобы воссоздать планировку улиц древней Виктории, я изучила следующий том, хотя в лучшем случае названия сохранились начиная с XIV века:

Onomasticon Vasconiae: Tomo 27. Toponimia de Vitoria I. Gasteizko Toponimia I. Ciudad/Hiria. Henrike Knörr Borràs. Euskaltzaindia.

Решение перенести часть истории в вымышленную деревню Угарте продиктовано требованиями сюжета. Я выбрала обезлюдевшее поселение Угарте в Айяле, которое фигурирует в документе 1040 года о сборе десятины в этой местности. Приглашаю вас узнать больше о сотнях исчезнувших средневековых поселений Алавы в следующем томе:

Onomasticon Vasconiae: Tomo 5. Toponimia alavesa seguido de Mortuorios o despoblados y pueblos alaveses. Gerardo López de Guereñu Galarraga. Euskaltzaindia.

Чтобы лучше понять течение такого неоднозначного и плохо документированного заболевания, как диссоциативное расстройство идентичности, я изучила следующие справочники по психиатрии:

DMS-5. Manual de diagnóstico de enfermedades psiquiátricas. American Psychiatric Association. Editorial Panamericana.

Trastorno de identidad disociativo o personalidad múltiple. Anabel González. Editorial Síntesis.

Поскольку главный герой трилогии является экспертом в области криминального профайлинга, следующие научные труды сопровождали меня на протяжении всех этих лет:

Manual práctico del perfil criminológico. Jorge Jiménez Serrano. Lex Nova.

Psicología e investigación criminal. Psicología criminalista. Jorge Jiménez Serrano. Lex Nova.

Psicología criminal. Miguel Ángel Soria Verde. Prentice Hall.

Comportamiento criminal. Curt R. Bartol. Pearson.

Grafología Superior. Mauricio Xandró. Editorial Herder.

Tratado de grafología. Ytam-Vels. Ed. Vives. Barcelona.

Я также включила сюда пройденные курсы:

«Судебная медицина при проведении полицейского расследования»;

«Полицейское расследование в уголовном процессе»;

Расширенный курс по криминологии;

Курс по криминальному профайлингу;

Курс по осмотру места происшествия.

Примечания

1

Дворец, построенный в 1539 г. на остатках древней городской стены, располагается на площади Мачете, между церквями Сан-Мигель и Сан-Висенте. В настоящее время используется для проведения конференций. – Здесь и далее прим. пер.

2

Традиционная для Страны Басков зимняя выпечка на свиных шкварках с добавлением сахара и корицы.

3

Архитектурное сооружение, построенное в XVIII в. с целью объединить расположенный на холме Средневековый квартал и новые районы в нижней части города.

4

Главный зал дворца Вилья-Сусо вместимостью до 150 человек. Мартин де Салинас – посол при дворе Карла V Габсбурга, положивший начало строительству здания.

5

Захоронение было обнаружено в 1982 году в ходе работ по реконструкции дворца Вилья-Сусо и породило массу легенд.

6

«Вилья-де-Сусо» буквально означает «верхний город».

7

Первоначальное название, закрепленное за городом королем Наварры Санчо VI с даты основания в 1181 году.

8

Город в провинции Наварра, в конце XII в. служивший зимней резиденцией короля.

9

Санчо VI Мудрый (1133–1194) – король Наварры с 1150 по 1194 г.

10

Средневековый головной убор, по форме напоминающий тюрбан или колпак с одной или несколькими вершинами.

11

Бенедиктинский монастырь в провинции Наварра, существующий с IX в. н. э.

12

Часть пути Камино-де-Сантьяго, берущая начало в порту Ферроль на северо-западе Испании.

13

По дошедшей до наших дней традиции в Испании и странах Латинской Америки жених во время свадебной церемонии преподносит невесте 13 золотых монет.

14

Кантонами в Виктории называются улицы Старого города, пересекающие улицы гильдий.

15

В Испании Средних веков – закон, устанавливающий привилегии, а также права и обязанности жителей городской или сельской общины.

16

Джачинто Бобоне Орсини – Папа Римский с 1191 по 1198 г.

17

Древний город на Ближнем Востоке.

18

Дефект радужки в виде темного пятна, которое располагается снизу от зрачка.

19

У Аликс синестезия, или синдром Шерешевского, – нейрологический феномен, при котором раздражение в одной сенсорной или когнитивной системе ведет к автоматическому, непроизвольному отклику в другой сенсорной системе.

20

Период террора леворадикальной баскской организации ЭТА с конца 1960-х по конец 1990-х гг.

21

Майя Энджелу (1928–2014) – американская писательница и поэтесса.

22

Жоан Маргарит (1938–2021) – каталонский поэт.

23

Дворец, возведенный в 1488 г., располагается в Средневековом квартале, между улицами Сапатерия и Эррерия.

24

Сорт свиной колбасы.

25

Баскский слабоалкогольный коктейль из вина и колы.

26

Альфонсо I Воитель – король Арагона и Наварры в 1104–1134 гг., получивший свое прозвище за победы в 29 битвах.

27

Младший судебно-полицейский чин в Испании XVI в.

28

Фердинанд IV – король Кастилии и Леона в 1295–1312 гг.

29

Мусульманская династия, правившая в Северо-Западной Африке и мусульманской Испании в 1121–1269 гг.

30

Монограмма имени Христа, которая состоит из двух греческих букв – Χ (хи) и Ρ (ро), скрещенных между собой.

31

«Именем всемогущего Господа, я, Божьей милостью король Наварры…» (лат.)

32

«И я, Феррандо, нотариус господина нашего короля, по его приказу написал это письмо и поставил подпись» (лат.).

33

Злокачественный карбункул – одно из названий сибирской язвы.

34

Четыре крыши (баск.).

35

Свод законов, созданный при короле Альфонсо X (1252–1284). В качестве официального закона принят в 1348 г. и применялся в Испании и колониях до 1889 г.

36

Святая Агата – одна из наиболее известных и почитаемых раннехристианских святых. В Стране Басков считается покровительницей холостых людей. День святой Агаты отмечают 5 февраля.

37

Согласно традиции, вечером накануне Дня святой Агаты группы молодых людей ходили от дома к дому, распевая серенады с прославлением святой и пожеланиями благополучия хозяевам.

38

Макила – традиционная баскская трость с металлическим наконечником.

39

Испанская низкопробная серебряная монета в XI–XIV вв.

40

Огнем святого Антония в Средние века называли отравление алкалоидами спорыньи – грибка, паразитирующего на злаках.

41

Альфонсо VIII Благородный – король Кастилии в 1158–1214 гг.

42

Наследственный титул мелкого дворянства (от исп. hijo de algo – буквально «чей-то сын»).

43

Титул идальго могли получить мужчины, доказавшие, что у них родилось семь законных сыновей. Брагета, или гульфик – часть костюма, прикрывающая мужское достоинство.

44

Вара – старинная испанская мера длины, равная 83 см.

45

Испанский кофейный напиток, смесь кофе и бренди или рома.

46

Средневековый способ выявления виновности или невиновности подсудимого (так называемый «Божий суд»).

47

Фризия (Фрисландия) – историческая область на побережье Северного моря.

48

Ertzaina (баск.) – сотрудник баскской автономной полиции.

49

Психическое расстройство, при котором больной забывает о себе всю информацию, вплоть до имени, и присваивает новую идентичность.

50

Дезорганизованная привязанность характеризуется нестабильными и непредсказуемыми отношениями с близкими людьми, включает частые колебания между стремлением к близости и отталкиванием.

51

Традиционная баскская закуска в виде канапе.

52

Верхняя риза, часть облачения католического священника.

53

Карнавал перед Великим постом в католических странах. Праздничные гуляния начинаются в Жирный четверг (последний четверг перед постом) и длятся неделю до Пепельной среды (первого дня поста).

54

Воины из древнескандинавской мифологии, которые шли в бой облаченными в медвежьи шкуры. Отличались неистовостью в сражениях, что, по некоторым теориям, объясняется приемом психотропных веществ.

55

В баскской мифологии – речная нимфа или сирена. Ламий изображают как красивых длинноволосых женщин с перепончатыми утиными лапами. Обычно их можно встретить на берегу реки расчесывающими волосы золотым гребнем.

56

Эгускилор, или колючник бесстебельный (лат. Cardo Silvestre) – цветок, по форме напоминающий подсолнух. В регионе басков засушенные эгускилоры вешают на двери домов как талисман от злых духов.

57

Ангелус, или Ангел Господень – католическая молитва, читаемая трижды в день – в 6.00, 12.00 и 18.00 часов – и сопровождаемая колокольным звоном.

58

Сборники копий документов, которыми в средневековой Европе юридически оформляли земельные дарения в пользу Церкви и другие имущественные сделки.

59

Восстание кастильских городов в 1520–1522 гг. против власти императора Священной Римской империи Карла V, правившего Испанией под именем Карлоса I.

60

Средневековый архитектурный ансамбль, включающий укрепленный дворец, монастырь и башню; дом известного дворянина XIV в. Педро Лопеса де Айялы – поэта, воина, летописца, канцлера Кастилии.

61

Испанский вариант алтарного образа, заалтарная картина. Представляет собой сложную архитектурно-декоративную композицию, включая архитектурное обрамление, фигурную и орнаментальную скульптуру, а также живописные изображения.

62

Национальная баскская игра с мячом.

63

Когнитивное искажение, при котором первое впечатление от одной черты или характеристики объекта формирует мнение о нем в целом и зачастую мешает дать объективную оценку.

64

Санчо VII Сильный – король Наварры в 1194–1234 гг. Антропологическое исследование его скелета подтвердило, что рост короля составлял больше 210 см.

65

Мухаммад ибн Якуб ан-Насир – четвертый халиф династии Альмохадов.

66

Эдмон Локар (1877–1966) – французский криминалист, один из основоположников криминалистики. Сформулировал основной принцип судебной медицины: «Каждый контакт оставляет след», ставший известным как «локаровский принцип обмена».

67

Зд.: квадрант плоскости – любая из четырех областей (углов), на которые плоскость делится двумя взаимно перпендикулярными прямыми, принятыми в качестве осей координат.

68

Верность (лат.).

69

«Вела», от исп. velar – «бдеть, дежурить, присматривать».

70

Белена – ядовитое травянистое растение, содержащее алкалоиды. Один из симптомов отравления – нарушение сознания, галлюцинации.

71

Жители древнего испанского города Нуманции, который в 134–133 гг. до н. э. подвергся восьмимесячной осаде римской армией. Нумантийцы, доведенные до отчаяния голодом и болезнями, начали убивать друг друга, не желая становиться рабами римлян.

72

Эдмунд Кемпер (р. 1948) – американский серийный убийца. В 1964 году в возрасте 16 лет убил своих бабушку и дедушку. После освобождения из психиатрической клиники, в период с 1972 по 1973 г. убил еще восемь человек.

73

Сражение, произошедшее 16 июля 1212 года между объединенными силами католических королевств Испании и армией мавров, закончилось поражением мусульманских войск и стало поворотным моментом в ходе Реконкисты – изгнании мусульман с христианских земель Пиренейского полуострова.

74

Алеф – первая буква еврейского алфавита. В каббале обозначает место полного познания, точку, откуда дух воспринимает сразу всю совокупность явлений, их причин и смысла.

75

Фраза Шерлока Холмса из романа «Знак четырех» А. Конан Дойла.

76

«История Испании» (лат.); хроника, описывающая историю государств и территорий Иберийского полуострова вплоть до 1243 г.

77

Муниципалитет в Наварре.

78

Лопе Гарсия де Саласар – испанский историк. Его труд «Странствия и удачи» (исп. «Bienandanzas e fortunas») насчитывает 25 томов и охватывает период с сотворения мира до середины XV века.

79

В Средние века так называли всех, кто говорил и писал на латыни во время арабского правления в Испании.

Content

Эва Гарсиа Саэнс де Уртури
Корни ненависти

1. Дворец Вилья-Сусо Унаи

2. Северные ворота Дьяго Вела

3. Крыши Сан-Мигеля Унаи

4. Южные ворота Дьяго Вела

5. Улица Пинторерия Унаи

6. Старая кузница Дьяго Вела

7. Арментия Унаи

8. Дворец семьи Алава-Эскивель Унаи

9. Мельничный проток Дьяго Вела

10. Башня Нограро Унаи

11. Кучильерия Унаи

12. Таверна «Ла Романа» Дьяго Вела

13. Lau Teilatu Унаи

14. Эррерия Унаи

15. Канун Дня святой Агаты Дьяго Вела

16. Сантьяго Унаи

17. Новый собор Унаи

18. Спальня графа Дьяго Вела

19. Садорра Унаи

20. К,+1 Унаи

21. Площадь правосудия Дьяго Вела

22. Аркауте Унаи

23. Владелица замка Унаи

24. Карнестолендас Дьяго Вела

25. Сеньоры Кастильо Унаи

26. ВНЛ Унаи

27. Ризница Дьяго Вела

28. Вальдеговия Унаи

29. Парк Саманьего Унаи

30. Дуб правосудия Дьяго Вела

31. Сосновая аллея Унаи

32. Больница Сантьяго Унаи

33. Йеннего Дьяго Вела

34. Принцип Локара Унаи

35. Кехана Унаи

36. Сумеречные ворота Дьяго Вела

37. Старый лекционный зал Унаи

38. За городской стеной Дьяго Вела

39. Старое кладбище Унаи

40. Дозорная галерея Дьяго Вела

41. Кузница Альвар

42. Подкрепление Дьяго Вела

43. Треснувшее надгробие Унаи

44. Часовня Санта-Марии Дьяго Вела

45. Сломанный карандаш Унаи

46. Переговоры Дьяго Вела

47. Хамелеон Унаи

48. Земля Альмохадов Дьяго Вела

49. Парк Кампильо Унаи

50. Буря Дьяго Вела

51. Кантон Карнисериас Унаи

52. Переход Унаи

53. Верный Мунио Дьяго Вела

54. Яблочная могила Унаи

55. Круг Унаи

56. Бутылочное море Унаи

57. У подножия стены Дьяго Вела

58. Стекольная мастерская Унаи

59. Под дождем Рамиро Альвар

60. Комната для допросов Унаи

61. Алтай Дьяго Вела

62. Могила канцлера Унаи

63. Кракен Унаи

64. Рамиро Унаи

65. Город Дьяго Вела

66. Повелители времени Унаи

Благодарности

Библиография

Примечания