Вазим Хан

Шифр Данте

Эта книга посвящена тем, кто любит хорошие загадки.

Попробуйте отгадать, какой индийский артефакт загадан в этом стихотворении!

На нем сидели прежде короли

Там, где берет империя начало,

Но в годы войн его не сберегли:

На части ради ценного металла

И россыпи прекраснейших камней

Разбиты крылья этой птицы редкой.

Теперь она лишь отзвук прошлых дней,

Оставшийся навек в сказаньях предков.

Copyright © Vaseem Khan 2021

© Панич М., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Эвербук», Издательство «Дом Историй», 2024

1

Поздним утром уличный пес наблюдал за тем, как она с трудом поднималась по лестнице. Тридцать ступенек мерцали в солнечном свете. Наверху охранник пытался прогнать попрошайку, занявшего стратегически выгодную позицию у одной из дорических колонн. У нищего не было рук и ног. Интересно, как ему удалось подняться?

Охранник уже замахнулся на него бамбуковой палкой-латхи, но тут краем глаза заметил ее, и что-то в выражении ее лица заставило его замереть. Хотя, возможно, дело было в форме цвета хаки и револьвере у нее на поясе. Его мутные глаза удивленно расширились. Как и многие в городе, он еще не свыкся с мыслью, что в их полиции теперь служит настоящая живая женщина-инспектор. Иногда она и себе самой казалась каким-то сказочным существом, вроде русалки или Гаруды, мифического царя птиц.

Охранник скрылся в фойе здания Общества.

Пес повел ушами и опустил голову на передние лапы. В его понимающем взгляде читались цинизм и пресыщенность жизнью.

Персис обернулась и посмотрела на коллегу. Бирла стоял десятью ступеньками ниже, его смуглое рябое лицо блестело от пота, и он вытирал лоб носовым платком. За ним открывался вид в сторону улицы Колаба-Козуэй и на сады Хорнимана. По оживленной дороге у подножия лестницы ехали автомобили, грузовики, велосипеды и красный двухэтажный автобус с рекламой пудры фирмы «Пондс». Тонги не спеша везли пассажиров, а рабочие толкали перед собой нагруженные тележки. У самых ступенек под черными зонтиками прямо на тротуаре уселись в ряд худые морщинистые мужчины, продающие все на свете, от фруктов до деревянных кукол.

Бирла догнал ее и встал рядом.

– Это просто книжка, – пробурчал он. – Зачем идти туда вдвоем?

Она не стала отвечать, а просто развернулась и пошла к входу в здание. Нищий ее поприветствовал, и Персис заметила под его рваной рубашкой руку: беспомощность была всего лишь притворством.

* * *

Бомбейское отделение Королевского азиатского общества Великобритании и Ирландии в том или ином виде существовало в городе с 1804 года, когда Джеймс Макинтош, главный судья Верховного суда Бомбея, организовал здесь литературный кружок. За полтора века он превратился во внушительное хранилище редких книг и манускриптов и интеллектуальный центр города. Какое-то время здесь даже размещалась городская администрация. Само здание было выстроено из камня, привезенного из Англии, и, хотя англичанам уже больше чем два года назад указали на дверь, сами его стены по-прежнему источали стойкий дух колониализма.

Персис уже бывала здесь несколько раз. К ее отцу Сэму Вадиа иногда попадали такие книги, которые совесть не позволяла просто продать с прилавка семейного книжного магазина, и тогда он отдавал их Обществу. Его дары всегда принимали с радостью, чего не скажешь о счетах, которые к ним прилагались.

Дурбар-холл выглядел так же, как в ее воспоминаниях. Белоснежные стены, темный деревянный паркет, чугунные колонны с изысканными капителями и готические люстры, на которых обычно сидели голуби. Солнечные лучи, льющиеся через окна со свинцовыми переплетами, освещали ряд мраморных бюстов сильных мира сего. В основном это были европейцы, хотя в их ряды и затесалось несколько индийцев. У стен теснились шкафы, забитые книгами. К колоннам крепились вентиляторы, но они только гоняли теплый воздух из стороны в сторону.

Они представились тучному мужчине со спутанными усами, притаившемуся за стойкой у входа. Он поднял палец, будто определяя направление ветра, исчез в боковой двери и вскоре вернулся в сопровождении англичанки средних лет.

Это была высокая, слегка сутулая женщина с ярко-голубыми глазами и седыми волосами, собранными в пучок на затылке. У нее были аристократические черты лица, и Персис вспомнились каменные грифы на фасаде отцовского книжного магазина. На женщине был накрахмаленный строгий костюм серого цвета с юбкой-трапецией, расширявшейся от бедер к коленям. Вся одежда была из дорогой ткани и хорошего кроя, образ дополняли удобные туфли.

В выражении лица англичанки было что-то такое, от чего Персис пришла на ум фотография Агаты Кристи, которую она недавно видела в «Таймс оф Индиа».

Персис представилась.

– Да, я вас узнала.

Англичанка пристально смотрела на нее немигающими глазами, как у чучела птицы.

Персис предположила, что она, как и многие из тех, кто читал о ее недавних подвигах, пытается определить, достойна ли стоящая перед ней женщина такой высокой оценки. Большинство думало, что это все газетная выдумка, сказка, созданная либералами, стремящимися показать, как независимая Индия, сбросив иго британского владычества, на всех парах несется к светлому будущему.

– Меня зовут Нив Форрестер. Я президент Общества. Пожалуйста, следуйте за мной.

Они пересекли зал и стали спускаться по лестнице периода Регентства, ведущей на подвальный этаж. Каблуки Форрестер громко стучали по кованому железу. Персис вдруг поняла, что однажды они уже встречались, много лет назад, когда она была здесь с отцом. Но вряд ли англичанка об этом помнит.

– Что вам уже известно? – спросила Форрестер, не оборачиваясь.

Часом раньше Рошан Сет вызвал Персис в свой кабинет в Малабар-хаусе.

Обычно угрюмый суперинтендант казался взволнованным.

– Мне только что звонил Шукла, – объявил он. – Он попросил разобраться с одной непростой ситуацией. Похоже, у чудаков в Азиатском обществе что-то стряслось.

Персис задумалась. Если к делу привлекли первого заместителя комиссара полиции Амита Шуклу, значит, дело это нерядовое. Но когда Сет объяснил, что случилось, она едва не расхохоталась.

– Мне сказали, что у вас потерялась книга, – ответила она англичанке.

Форрестер остановилась, обернулась к Персис и, прищурившись, снова окинула ее внимательным взглядом.

Персис сразу пожалела, что выбрала именно это слово. Она лучше многих понимала истинную ценность книг.

– Я подумала, что не стоит говорить, какая именно книга у нас «потерялась», – наконец произнесла Форрестер. – Это крайне деликатный вопрос – с политической точки зрения.

С политической? Это многое объясняло. Например, решение Шуклы передать дело им. Несмотря на недавний успех Персис в расследовании убийства высокопоставленного британского дипломата, для всех полицейских в городе небольшой отдел в Малабар-хаусе по-прежнему оставался мишенью для насмешек. Кучка неудачников с давно протухшей репутацией, которые нигде не прижились, и их запихали в душный подвал офисного здания, в фойе которого бродили уличные собаки. Персис оказалась здесь, потому что для нее просто не нашлось другого места. Сдав экзамены в полицейскую службу Индии, она так часто сталкивалась с неприязнью, что, казалось, ее карьера закончилась, не успев начаться.

Но после недавних событий все изменилось.

К сожалению или к счастью, теперь о ней знали все.

– Наше Общество – настоящая сокровищница, инспектор, – продолжала Форрестер. – В этих стенах хранятся бесценные артефакты: книги, монеты, записи, манускрипты. Не стоит недооценивать важность нашей работы.

Она замолчала и продолжила спускаться по лестнице.

Бирла закатил глаза и потащился следом.

Спустившись, они прошли через читальный зал: кафельный пол, настольные лампы, знакомый успокаивающий запах старых страниц. Книжные шкафы из полированного бирманского тика. Повсюду были расставлены потертые диваны и обитые бархатом кресла, в некоторых сидели люди. В кожаном кресле дремал пожилой европеец.

Наконец они подошли к двери из темного дерева. Рядом на табуретке сидел охранник, а над самой дверью была прикреплена табличка с выгравированными латинскими словами: «AN VERITAS, AN NIHIL» – и ниже перевод: «Или правда, или ничего».

При виде Форрестер охранник вскочил.

– Это наша комната специальных коллекций, – сказала англичанка. – Мы называем ее Криптой.

Это было просторное, хорошо освещенное помещение с высокими потолками. Пол там был ниже, чем в читальном зале, а окон не было вовсе.

Вдоль стен стояло множество металлических шкафов и стеклянных витрин с книгами, а в центре комнаты выстроились в ряд деревянные столы с разнообразными приспособлениями для работы: лупами, подставками для манускриптов и пружинными кронциркулями. На одинаковом расстоянии друг от друга располагались настольные лампы. В воздухе, казалось, клубился густой запах учености.

В восточной части комнаты за мраморной стойкой сидел индиец. За его спиной Персис увидела стальную дверь – единственную в комнате, кроме той, через которую они вошли.

Нив Форрестер дала им осмотреться.

– В Обществе хранится почти сто тысяч артефактов, но самые ценные находятся здесь. Монета весом в пять тол[1] времен императора Акбара Великого[2], деревянная чаша, принадлежавшая, предположительно, самому Будде, древние карты со всего мира и еще более древние манускрипты, написанные еще на пальмовых листьях. В этой комнате хранится первое собрание пьес Шекспира 1623 года – во всем мире всего около двухсот копий, – у нас есть оба тома «Плавания к Южному полюсу и вокруг света» Джеймса Кука и двухсотлетняя «История мира» сэра Уолтера Рэли. – Ее глаза возбужденно блестели. – Но самый бесценный артефакт – это копия «Божественной комедии» Данте Алигьери, La Divina Commedia, одна из двух самых древних копий в мире. Она была создана более шестисот лет назад. И теперь этот манускрипт исчез.

Бирла тихо раздраженно вздохнул:

– А что, старые книги правда дорого стоят?

Форрестер посмотрела на младшего инспектора взглядом, в котором ясно читалось желание испепелить его прямо на месте. Персис и так знала ответ на его вопрос.

Она вспомнила, когда о манускрипте в последний раз писали в газетах.

Сразу после войны его показывали публике по случаю лекции приехавшего в город известного специалиста из лондонского отделения Общества Данте Алигьери. Но лекция под конец превратилась в хаос: Общество атаковали мятежники, горящие идеей независимости. Они не устроили пожар и даже ничего не украли, но британского ученого тайно вывели через задний вход и срочно отвезли обратно в аэропорт: его страстная любовь к Данте не могла сравниться с желанием убежать подальше от столь явных опасностей Индийского субконтинента.

После того случая журналисты вспомнили о старом слухе: в 1930-х Бенито Муссолини предлагал индийскому правительству за этот манускрипт ошеломляющую сумму в миллион долларов. Предложение тихо отклонили. И хотя сам Муссолини повторить его уже не смог – в конце войны его расстреляли и подвесили за ноги в Милане, – новое итальянское правительство продолжало настаивать на том, что древний манускрипт должен вернуться на родину.

Теперь Персис поняла, почему Форрестер назвала дело политически деликатным.

– Расскажите, что произошло.

Форрестер поджала губы, на ее лице появилось строгое выражение.

– Около двух лет назад мы взяли на работу нового хранителя манускриптов, ученого по имени Джон Хили. Вы что-нибудь о нем слышали?

Персис покачала головой.

– Джон Хили – знаменитость в мире палеографии. До того как получить исследовательскую должность здесь, он учился в Кембридже. Он прославился работами о манускриптах тринадцатого века, предположительно созданных монахом, известным как «Дрожащая рука Вустера». Считается, что этот монах из Вустерского монастыря в Англии создал множество манускриптов, и все их легко отличить: все заметки, или глоссы, написаны с наклоном влево и как будто «дрожащей рукой». Джон посвятил ему исчерпывающий труд и даже высказал предположение о его личности – до тех пор это оставалось загадкой. Это сделало Джона заметной фигурой в мировом ученом сообществе и обещало ему блистательную карьеру, но тут началась война. Джон был патриотом. Он пошел на фронт и оказался на передовой. Потом его взяли в плен в Северной Африке, и он почти год провел в лагере для военнопленных. После войны его встретили в Англии как героя, и вскоре он снова вернулся к работе.

Она помолчала.

– Можете себе представить, как мы были рады, когда зимой 1947 года он связался с нами и сказал, что хочет приехать в Бомбей. Он хотел поработать с нашей копией «Божественной комедии». Я обсудила вопрос с руководством и убедила их предложить ему должность хранителя манускриптов – предыдущий хранитель скончался как раз незадолго до этого. Я и не думала, что Джон примет предложение, но он приехал, провел здесь месяц и решил, что его все устраивает. Я была так рада, что он согласился.

– Почему его интересовала «Божественная комедия»?

– Джон – один из известнейших исследователей Данте. Он страстно увлекся им после войны и готовил новый перевод на английский. Помимо прочего, Джон изучал еще и историю языка.

– Он работал прямо здесь? – Персис указала на комнату, в которой они находились.

– Да. Мы не разрешаем выносить «Божественную комедию» из Крипты, разве что если проходит выставка, но после неприятного инцидента в сорок шестом мы их больше не проводили.

– Когда вы поняли, что манускрипт исчез?

Лицо Форрестер помрачнело.

– Если честно, сначала мы поняли, что пропал Джон. Вчера он не пришел на работу. Это было, мягко говоря, странно. Джон трудоголик и обычно живет по расписанию. Каждое утро он приходит к самому открытию, ровно в семь, никогда не опаздывает и отдыхает только один день в неделю – в воскресенье. Несмотря на это, мы не сразу решили попробовать с ним связаться. Мало кто заслуживает отдыха так же, как Джон, и я не хотела влезать в его личную жизнь. Но сегодня он тоже не появился, и тогда я ему позвонила. Никто не ответил. Я забеспокоилась и отправила человека к нему домой, но там никого не оказалось. – Она снова сделала паузу. – Я не склонна к подозрениям, инспектор, и, бог свидетель, Джон не дал мне ни единого повода в себе сомневаться. Но когда на твоих плечах лежит ответственность за такие сокровища, волей-неволей приходится быть чрезмерно предусмотрительной. Я попросила мистера Пиллаи, библиотекаря в нашем хранилище, проверить, на месте ли манускрипт «Божественной комедии». И тогда оказалось, что он тоже пропал.

«Пропал», – зазвенело в голове у Персис. Бесценный манускрипт и известный британский ученый. Оба пропали. Едва ли это случайное совпадение.

– Если предположить, что Джон взял манускрипт…

– Я ни в чем его не обвиняю, – перебила Форрестер. – Пока.

– Я понимаю. Но если предположить, чисто гипотетически, что это был он, как ему удалось его вынести?

– Пойдемте.

Форрестер повела их к мраморной стойке, которую Персис заметила при входе. На ней лежал прикованный цепью толстый красный журнал.

– Каждый, кто хочет ознакомиться с одним из наших самых редких артефактов, должен предъявить подписанное разрешение. Их проверяет мистер Пиллаи. – Форрестер указала на нервного индийца за стойкой, и тот кивнул в ответ.

Это был маленький седеющий человечек с водянистыми глазами за стеклами очков и грустным выражением лица. Персис подумала, что он похож на печального лемура.

– Мистер Пиллаи отмечает пришедшего в этом журнале, идет в хранилище, – Форрестер указала на стальную дверь, – и приносит нужный артефакт. Дальше человек может работать с ним, не выходя из Крипты, а затем должен вернуть его мистеру Пиллаи.

– Кто подписывает разрешения?

– Разрешение должно быть подписано двумя членами правления. Тем, кто планирует работать с артефактом долгое время – как Джон, который был еще и нашим сотрудником, – мы обычно выдаем постоянное разрешение.

Персис повернулась к Пиллаи:

– Полагаю, позавчера Хили приходил сюда и брал манускрипт?

– Да, мэм. – Резкая манера речи выдавала в нем дравида с юга Индии.

– Во сколько он его вернул?

– В девять вечера. В это время мы закрываемся. Я отметил в журнале.

– И вы видели манускрипт собственными глазами?

Лицо Пиллаи приняло обеспокоенное выражение. Он испуганно покосился на Форрестер:

– Ну… я так думал.

– В каком смысле?

Пиллаи подошел к свинцовой двери, открыл ее, зашел в хранилище и вскоре вернулся с резной деревянной коробкой примерно восемнадцати дюймов в длину и четырех в высоту. Он поставил ее на стойку и сказал:

– «Божественная комедия» хранится здесь. Каждый вечер, когда профессор Хили возвращает мне коробку, я заглядываю внутрь.

Он достал из кармана ключ, открыл коробку и, подняв крышку, развернул так, чтобы было видно содержимое. Внутри лежал толстый том, обернутый в красный шелк.

– Вот что я увидел позавчера. Конечно, я решил, что это «Божественная комедия».

Персис посмотрела на Форрестер:

– Можно?

Англичанка кивнула.

Персис взяла книгу, положила ее на стойку и развернула красную ткань. В отцовском магазине ей приходилось иметь дело со старыми книгами, и она умела обращаться с ними осторожно.

Перед ней лежала копия Библии короля Якова в красивой обложке из полированной черной кожи. Книга была ей знакома – такие продавал ее отец.

Она посмотрела на Пиллаи:

– Насколько я понимаю, вы не стали проверять, что лежит под шелком?

Библиотекарь с удрученным видом покачал головой.

– Скажите, у Хили была с собой какая-нибудь сумка или рюкзак?

– Да. Он всегда носил с собой кожаный рюкзак, там лежали его тетради.

– То есть теоретически он мог просто подменить одну книгу другой, положить манускрипт в рюкзак и спокойно выйти.

– Ему бы хватило нескольких секунд, – вставил Бирла.

Персис уже успела забыть, что он пришел вместе с ней.

– Кто-нибудь еще был здесь, когда он уходил?

– Нет, – ответил Пиллаи.

– Кто-нибудь заказывал манускрипт вчера, когда Хили уже здесь не было?

– Разрешение на работу с «Божественной комедией» есть сейчас еще только у одного человека, – сказала Форрестер. – Это итальянский ученый Франко Бельцони. Вчера он не приходил.

– Мне понадобится вся информация об этом Бельцони.

Персис снова повернулась к Пиллаи:

– Вчера или сегодня за этой стойкой работал кто-нибудь, кроме вас?

– Нет.

– У кого-нибудь еще есть доступ к хранилищу?

– Нет. – Пиллаи опустил голову в полном отчаянии.

– Мистер Пиллаи работает здесь уже тридцать лет, – резко вставила Форрестер. – Он не имеет к этому никакого отношения.

Персис промолчала. Она служила в полиции не так давно, но знала, что подозрение – чудовище демократичное. Оно без разбора пожирает любого, кто оказался замешанным в преступлении.

– Зачем Хили мог взять манускрипт? Если предположить, что это был он.

– На этот вопрос у меня нет ответа, – сказала Форрестер. – Конечно, манускрипт стоит огромных денег, но Джон был ученым. Для него ценность этой книги не измерялась деньгами.

– Какое у вас радужное представление об ученых, – фыркнул Бирла, заслужив еще один недовольный взгляд.

– Вы обыскали его дом? – спросила Персис.

– У меня нет ключа, – ответила Форрестер. – Кроме того, взламывать чужие двери и копаться в чужих вещах – не моя работа.

Ее тон явно намекал на то, что именно этого Форрестер ждет от Персис.

– Мне понадобится список коллег, друзей, знакомых, всех, кто был связан с Хили.

– Я сейчас же этим займусь. Хотя таких людей очень немного. Джон был замкнутым человеком и интересовался только работой.

Персис снова взглянула на Библию. Интересно, где Хили взял эту книгу. Это было издание, точно повторяющее готический шрифт и язык Библии короля Якова 1611 года и напечатанное на листах такого же шестнадцатидюймового формата. Коллекционная вещь. Вероятно, в Бомбее немало книжных магазинов, где можно такую купить.

Персис пробежалась пальцами по кожаному переплету. Золотые буквы поблескивали в свете электрических ламп. Повинуясь внезапному импульсу, она открыла обложку и взглянула на форзац.

К ее удивлению, на обычно чистом листе обнаружилась надпись.

Что значит имя?

Akoloutheo Aletheia.

Ниже стояли подпись и дата: 6 февраля 1950 года.

Позавчера.

– Это почерк Хили?

Форрестер взглянула на страницу.

– Да, – удивленно произнесла она.

Видимо, подумала Персис, сама она заглянуть внутрь Библии не догадалась.

– Шестое число – это последний день, когда Хили здесь был, – сказала Персис. – День, когда он, предположительно, украл манускрипт. Зачем он оставил эту надпись? Akoloutheo Aletheia… – Странные слова. – Вы знаете, что это может значить?

– Это на древнегреческом, – ответила Форрестер, не отрывая глаз от страницы. – Я учила его давно, но, кажется, akoloutheo значит «следовать», а aletheia – «истина».

– Следуй за истиной, – прошептала Персис. Это было похоже на заклинание.

Что Хили имел в виду? Она была уверена, что он пытался им что-то сказать. Но зачем? И как первая строчка связана со второй? «Что значит имя?» Слова казались знакомыми, но Персис никак не могла вспомнить почему.

– Я это заберу.

Она кивнула Бирле, тот снова завернул Библию в шелк и сунул книгу под мышку.

Вдруг Персис пришла в голову мысль.

– У вас есть фотография Хили?

– Пойдемте, – ответила Форрестер.

Они вновь поднялись в Дурбар-холл и подошли к большой доске объявлений. На ней висели листовки и газетные вырезки. Форрестер указала на одну из последних: «Прославленный британский ученый стал сотрудником Бомбейского Азиатского общества». Под заголовком была фотография самой Форрестер и еще нескольких старших членов правления, среди которых были и индийцы, и европейцы. В самом центре стоял высокий блондин в очках и классическом костюме. Он, не улыбаясь, смотрел прямо в камеру, и Персис подумала, что в его взгляде читается скрытность.

– Сколько ему здесь лет?

– Думаю, чуть меньше сорока. Тридцать восемь или тридцать девять.

Выглядит старше, подумала Персис.

– Где он живет?

2

Ехать до дома Хили было недалеко, он располагался на зеленой улочке рядом с фонтаном Флоры. Проезжая по загруженному перекрестку вокруг фонтана, Персис невольно обратила внимание на ряды черно-желтых такси у Майл-лонг-роуд. Водители слонялись неподалеку, курили, болтали, некоторые ругались с пассажирами, которые гневно размахивали чемоданами. Влияние социальных реформ Неру[3] еще не успело добраться до низших слоев индийского общества, и таксисты решили подстегнуть работу правительства двухдневной забастовкой, практически остановившей жизнь во всем городе.

Мимо прогрохотал переполненный трамвай. Персис обогнула фонтан – прочное с виду сооружение, увенчанное великолепной статуей римской богини Флоры. Мало кто из местных жителей что-нибудь о ней знал, и мало кого это заботило. В индуистском пантеоне так много божеств, что на чужих богов ни у кого просто не было времени.

Персис припарковала джип под ветвями баньяна и взглянула на часы. Где же он?

Она вышла из машины и подождала Бирлу и Нив Форрестер.

Форрестер повела их к стоявшему через дорогу скромному одноэтажному бунгало с белыми стенами и красной мансардной крышей.

Персис отметила, что ворота никто не охранял.

Форрестер, казалось, услышала ее мысли:

– Джон не захотел никого нанимать. У него нет ни шофера, ни повара, ни уборщика, ни охраны. Как я уже сказала, он предпочитает уединение.

Безумие, подумала Персис. Европеец без слуг? Это было одно из главных удобств империи. Труд в Индии стоил так мало, что даже беднейшие из англичан могли ощутить себя аристократами и держались с соответствующим статусу высокомерием.

Входная дверь была заперта. Персис постучала, хотя и не ждала, что кто-то ответит. Дверь действительно никто не открыл, и Персис отошла в сторону.

– Давайте, – кивнула она Бирле.

Младший инспектор шагнул вперед, держа в руке лом, который он взял из джипа.

Спустя пару секунд дверь, словно сломанная челюсть, отъехала в сторону.

Персис снова посмотрела на часы, потом на дорогу. Она позвонила ему прямо перед выходом из Общества. Он должен был приехать с минуты на…

Появившаяся на дороге машина взрыла колесами землю и резко остановилась прямо за джипом Персис.

Из нее выбрался высокий темноволосый европеец с длинными руками и ногами. Стекла его очков блестели на солнце. Увидев Персис, он широко улыбнулся, отчего его лицо сразу стало еще более привлекательным. В одной руке у него был коричневый кожаный докторский саквояж, а другой он энергично размахивал из стороны в сторону.

Он пересек улицу несколькими широкими шагами.

– Привет! – воскликнул он, подойдя к Персис и глядя на нее сверкающими зелеными глазами. Потом повернулся к Нив Форрестер и протянул ей руку: – Арчи Блэкфинч.

Форрестер оставила его приветствие без ответа и вопросительно посмотрела на Персис.

– Арчи… мистер Блэкфинч – криминалист из лондонской полиции, но сейчас он работает в Бомбее. Я решила, что при осмотре дома Хили его навыки будут крайне полезными.

Блэкфинч поставил саквояж на землю и достал несколько пар медицинских перчаток.

– Наденьте, пожалуйста, – сказал он. – Постарайтесь ничего не трогать.

На лице Форрестер ясно читалось все, что она думала о юнце, который годится ей в сыновья и при этом указывает, что делать. Она выхватила перчатки и надела их с явной неохотой.

Персис велела Бирле ждать снаружи и вошла внутрь.

* * *

Первым делом ей бросилось в глаза то, как в доме тесно и пусто. Это была скорее пещера отшельника, чем жилище ученого. В доме было всего четыре комнаты: гостиная, кухня, ванная с туалетом и спальня. На кухне – плита, духовка, раковина и холодильник фирмы «Дженерал Электрик». Персис открыла дверцу: внутри были только кусок твердого сыра, хлеб, наполовину съеденная банка сардин, пара яиц и бутылка молока.

Она открутила крышку и едва сдержала рвотный позыв. Молоко давно скисло.

В ванной обнаружился классический мужской набор туалетных принадлежностей: бритва, кусок мыла для бритья, полотенца, зубная щетка, паста, туалетная вода. Спальня тоже была полупустой: кровать без москитной сетки, прикроватный столик с лампой и шкаф с одеждой. Внутри – три костюма разных оттенков серого, три пары мужских туфель, шесть рубашек и нижнее белье. Все из материала среднего качества, не слишком дорогого и не слишком дешевого.

Персис обшарила одежду, но ничего не нашла – ни клочка бумаги, ни даже конфетного фантика.

В ящике прикроватного столика лежала наполовину пустая склянка с красно-синими таблетками. На этикетке было написано «туинал».

Персис замерла на мгновение и посмотрела на деревянное распятие на стене. Христос Искупитель. Распятие висело прямо напротив кровати, и Иисус безнадежным взглядом смотрел на ее изголовье. Под крестом на стене располагалось большое гардеробное зеркало в раме из позолоченной бронзы, покрывшееся от старости пятнами и царапинами.

Персис снова перевела взгляд на распятие. В пустой комнате оно выглядело неуместно. Интересно, сам ли Хили его повесил?

– Он религиозен? – спросила Персис у Форрестер, вернувшись в гостиную.

– Насколько я знаю, нет, – ответила англичанка. – Он точно не говорил, что ходит в церковь. Я не встречала практикующих католиков, которые не стремились бы выставить свою веру на всеобщее обозрение.

– Он католик?

– Да. Он из семьи ирландцев, хотя родился и вырос в Англии.

– Он живет один?

– Мне кажется, это очевидно.

– Я имела в виду, может быть, у него кто-нибудь есть?

– Боюсь, я не привыкла следить за личной жизнью своих коллег.

– Я бы сказал, что он одинок, – вставил Блэкфинч. Он достал из саквояжа штатив и камеру и теперь прикручивал к ней лампу-вспышку. – Женского тепла этому месту явно недостает.

Он улыбнулся Персис, и она против воли покраснела. В последнее время у них были непростые отношения. Они познакомились всего несколько недель назад, во время ее первого дела – убийства британского дипломата. Помощь Блэкфинча была просто неоценимой.

Между ними стало что-то происходить, какое-то взаимное притяжение.

А потом она в него выстрелила.

Персис отвернулась и, стараясь скрыть неловкость, отошла к этажерке с книгами в углу комнаты. Она была ей по пояс, так что Персис села на корточки и стала рассматривать обложки. Хинди-английский словарь, «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, «Хоббит» Толкина, перевод избранных произведений Руми, персидского поэта и ученого тринадцатого века, потрепанная копия «Великого Гэтсби» Фицджеральда и, видимо, новое издание «Алисы в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

Персис знала эти книги, она росла с ними в отцовском магазине, но здесь они казались брошенными, безжизненными.

Она встала и оглядела гостиную. Комната была такой же пустой, как и все другие в доме. Диван из воловьей кожи, журнальный столик на изогнутых ножках, безрадостная картина с мрачным заграничным пейзажем, этажерка с книгами, телефон на отдельном столике… и все. Не было даже радио или граммофона.

Что Хили здесь делал? Если только он не был любителем разглядывать стены, заняться здесь было попросту нечем. Возможно, именно поэтому он проводил все свободное время в Обществе.

– Прямо келья. – Голос Блэкфинча прервал ее мысли.

– Джон – непритязательный человек, – заметила Форрестер. – В наш век излишеств сдержанность – большая редкость.

– Никаких следов манускрипта, – сказала Персис.

Тщательный обыск занял немного времени. Здесь просто негде было прятать.

И никаких следов рюкзака, который упоминал Пиллаи.

– Вы думаете, он уехал из города? – спросила Форрестер.

– Он не стал бы оставлять всю свою одежду.

Это был слабый аргумент. Обладатель манускрипта стоимостью в миллион долларов может позволить себе не беспокоиться о гардеробе.

И тут Персис поняла, что ее смущает. Здесь не было никаких личных вещей.

Фотографий, которые напоминали бы Хили о доме, каких-нибудь безделушек и всего того хлама, который люди обычно накапливают за годы жизни. Хили провел в этом доме больше двух лет, но, если не считать поношенной одежды в шкафу, казалось, будто его никогда здесь не было.

Одиночество. Вот что пропитало эти стены – запах одиночества, стойкий, как йод.

– Может быть, он взял манускрипт на время и хотел вернуть, а потом с ним что-то случилось, – предположила Форрестер. Казалось, она сама не слишком верила своим словам.

– Мы проверим больницы, это недолго, – машинально ответила Персис.

Сама она уже не сомневалась в том, что Хили не собирался сюда возвращаться. Но если он правда хотел исчезнуть, зачем оставлять загадочную надпись в Библии?

Что значит имя? Следуй за истиной.

Какая истина? Как далеко за ней следовать?

– Как бы вы охарактеризовали Хили?

Форрестер задумалась.

– Он был сдержанным… то есть он сдержанный человек. Осторожный. Он всегда говорил, только как следует обдумав каждое слово. Необщительный, предпочитал одиночество.

– Он поддерживал связь с кем-нибудь в Обществе?

– Скорее нет. Большинство наших ученых – одиночки. Конечно, к Джону как к хранителю манускриптов часто обращались по вопросам приобретения или получения в дар новых предметов для нашей коллекции. Его авторитет палеографа был неоспорим.

– А чем именно занимаются палеографы? – спросил Блэкфинч.

Он уже сделал снимки всего дома и снова вернулся в гостиную.

– Как бы так объяснить, чтобы было попроще, – ответила Форрестер, не скрывая превосходства. – Палеография занимается изучением и расшифровкой древних рукописей. Палеографы возвращают к жизни старые документы, чтобы мы могли что-то из них узнать. Например, в библиотеках по всему миру хранится множество средневековых манускриптов, но без палеографов они мало что рассказали бы нам об истории того времени. Даже тексты Шекспира были бы сплошной тарабарщиной. Язык со временем развивается: появляются диалекты, новые системы письма, меняются алфавиты, значения слов. Сравните язык «Беовульфа» с современным английским.

– Вы с таким увлечением об этом рассказываете.

– Я училась на палеографа, но из-за неудачного замужества не смогла этим заниматься.

Персис удивили ее слова. Нив Форрестер не была похожа на женщину, которая позволит мужчине указывать, как ей жить.

– Здесь больше делать нечего, – сказала наконец Персис. – Пожалуйста, составьте для меня список знакомых как можно скорее.

Выйдя на улицу, Персис изучила соседние здания. С одной стороны стоял заброшенный дом, по форме похожий на тот, где жил Хили. Окна и двери забиты досками. Тупик.

Территория с другой стороны принадлежала какой-то компании.

Персис обратилась к охраннику, сидящему у ворот:

– Вы знаете мужчину из соседнего дома? Англичанина?

Охранник с явным удивлением посмотрел на ее полицейскую форму и задумчиво почесал под мышкой:

– Я его видел, мэм. Но я его не знаю.

– Вы видели его вчера? Или сегодня?

Он задумался, потом покачал головой.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Позавчера утром, когда он выходил из дома.

– Он уехал на машине?

– Нет, мэм. Он всегда ходит пешком.

3

У дверей храма огня[4] Персис встретила Кришну – водителя, повара и слугу ее отца, по совместительству вечного мальчика на побегушках. Кришна жил у них дома с самого ее детства. С тех пор как мать Персис умерла, ему пришлось взять на себя роль няни и помогать отцу растить семилетнюю девочку, неожиданно оставшуюся на его попечении.

Нельзя сказать, что им это хорошо удавалось.

К счастью, рядом оказалась тетя Нусси, младшая сестра матери Персис, готовая взять дело в свои руки. Правда, ее благородным намерениям немного мешала взаимная неприязнь с Сэмом Вадиа, длящаяся еще с тех пор, как родители Персис сбежали из дома, чтобы пожениться. Тетя Нусси изо всех сил старалась донести до племянницы, что они с Саназ – матерью Персис – происходили из куда более знатного парсийского[5] рода, чем Сэм, и потому тот был совсем не ровня ее сестре.

Персис не понимала одного: почему тетю удивляет, что Сэм о ней такого невысокого мнения?

Кришна поприветствовал Персис и остался у отцовского «амбассадора», а она прошла мимо ламассу, гигантских статуй крылатых быков с человеческими головами, стоящих по обе стороны от входа, и вошла в храм. Она быстро пересекла внутренний двор и, оказавшись в главном зале, сразу ощутила знакомый запах жженого сандала.

Внутри собралось много людей, они сидели, прохаживались по залу или разговаривали в стороне.

Двое священников в белых одеждах обращались к скорбящим с советами и словами утешения.

В углу зала Персис заметила отца в инвалидной коляске. Он беседовал с доктором Шаукатом Азизом, одним из самых старых своих друзей.

Интересно, подумала Персис, как Азиз попал внутрь храма? Обычно в агиарий пускали только парсов. Здесь уже больше века горел символ вечного пламени бога-творца Ахурамазды – огонь, привезенный из Персии, бывшей домом для зороастрийцев, пока им не пришлось покинуть родину и переселиться на Индийский субконтинент, спасаясь от преследований мусульман.

Персис подошла к отцу и села рядом. Он прервал разговор с Азизом и окинул ее недовольным взглядом:

– Могла хотя бы снять форму.

– Папа, я все еще на службе.

– А Боман все еще твой дядя. На мои похороны ты, вероятно, явишься в купальном костюме.

Персис не стала говорить вслух, что Бомана Мистри, четвероюродного брата ее отца, она видела всего пару раз в раннем детстве и помнила только его седеющие усы. Честно говоря, она думала, что он умер не десять дней назад, а значительно раньше и что грифы, кружащие вокруг Башен Молчания, давно уже успели насытиться его высохшим телом[6]. Боман был человеком невысокого роста, так что они бы справились достаточно быстро.

Персис мрачно улыбнулась собственной шутке.

– Ты над чем смеешься? Думаешь, смерть – это весело? Acta est fabula, plaudite! – сказал Азиз. – Комедия окончена, рукоплещите! Последние слова императора Августа.

Сэм злобно сверкнул глазами:

– Держи свои поучения при себе. Если они узнают, что я обманом тебя протащил, мне снова запретят сюда приходить.

– Я здесь только чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, – невозмутимо ответил Азиз. – Я же не виноват, что у тебя был сердечный приступ.

Сэм покраснел:

– Сколько раз повторять, никакой это был не приступ.

– Ты побагровел, свалился с коляски и стал пускать слюни. Или ты думал, я решу, что это запор, и выпишу тебе слабительное? Я дал клятву Гиппократа.

– Я в отличной форме, у меня все в порядке и с телом, и с головой, чего, к сожалению, нельзя сказать о тебе. Ты теряешь мозговые клетки прямо у меня на глазах.

– От оскорблений тебе лучше не станет. В последнее время ты живешь в постоянном стрессе.

– В моей жизни стресса столько же, сколько у золотой рыбки.

– А они, между прочим, регулярно от него умирают.

Персис перестала прислушиваться к их разговору. Эти двое спорили, сколько она их помнит, да и еще задолго до этого. Хорошо, что Азиз пришел. Здоровье отца в последнее время ее пугало, но она не сомневалась, что Азиз со всем разберется.

Ее мысли вернулись к делу.

Когда Сет отправил ее в Азиатское общество, она не ждала ничего особенно интригующего. Но теперь Персис чувствовала, как эта история начинает ее затягивать, и дело было не только в обстоятельствах исчезновения Хили. Она вспомнила о странной надписи в Библии, оказавшейся на месте украденного манускрипта. Зачем вообще было что-то писать? И где Хили сейчас? Зачем известному ученому рисковать репутацией и идти на подобное преступление?

Она не могла поверить, что его интересовали деньги. К ее отцу в магазин нередко заходили ученые, и они всегда казались ей людьми не от мира сего, полностью погруженными в свои абстрактные научные изыскания. Разумеется, манускрипт стоил невероятных денег, но, хотя у нее не было никаких доказательств, Персис не сомневалась, что чутье ее не обманывает: за странным поведением Хили стояло что-то еще.

– Я хочу сказать пару слов, – произнес Сэм.

Он подъехал на коляске поближе к собравшимся и подождал, пока все успокоятся.

– Многие из вас, как и я, знали Бомана. Сегодня здесь весьма красноречиво говорили о том, как он был щедр, умен и образован – примерный семьянин, опора общества. – Сэм сделал паузу, опустил взгляд, потом поднял глаза и заговорил снова: – Что ж, я ничего такого о нем не скажу. Это был лжец, жулик и негодяй. Я пришел сюда, только чтобы убедиться, что кто-то скажет о Бомане правду, а не то, что за нее пытаются выдать слезливые лизоблюды.

– О господи, – пробормотал Азиз.

Персис вздохнула. Это займет больше времени, чем она думала.

4

На улице Джона Адамса играл духовой оркестр – оглушительная какофония из звуков тромбона, тубы, трубы и валторны. У входа в Малабар-хаус человек в белых одеждах, как у членов партии Конгресса, раздавал листовки.

Персис подняла глаза – проверить, не осыпалась ли со здания штукатурка и не улетели еще ли горгульи, сидевшие в ряд по самому краю крыши.

В Малабар-хаусе располагался главный офис одной из крупнейших в Индии коммерческих организаций. Это было четырехэтажное здание из красных маладских камней, построенное в стиле эдвардианского неоклассицизма, с большими створчатыми окнами и балконами с балюстрадами. С тех пор как семь месяцев назад Персис окончила полицейскую академию, это место стало ее вторым домом. Здание приходилось делить с офисными служащими, но это доставляло не так уж много проблем – присутствие полицейских было практически незаметным. Многие вообще не знали, что здесь располагается полицейский участок: все поступавшие в Малабар-хаус дела обычно пересылали из других отделов.

Персис вошла в дверь под аркой и спустилась в подвал, в лабиринт из старых столов и видавших виды стальных картотек, туда, где временно располагалось ее отделение.

Сейчас там почти никого не было.

Над одним из столов согнулся младший инспектор Джордж Фернандес, крупный мужчина с головой размером с баскетбольный мяч и густыми усами. Заметив Персис, он сразу же вернулся к отчету, который набирал одним пальцем на старой пишущей машинке «Ремингтон». Персис прошла мимо, гневно сверкая глазами: от одного вида Фернандеса кровь начинала стучать у нее в висках.

У себя на столе она обнаружила Библию из Азиатского общества. Вместе с ней в конверт для улик Бирла положил записку с детальным описанием своих действий после возвращения из дома Хили. В ней он, среди прочего, сообщал, что Арчи Блэкфинч снял с книги отпечатки пальцев и даст знать, когда что-нибудь будет известно.

Персис прошла в конец помещения, постучала в дверь кабинета Сета и, получив приглашение войти, зашла.

Суперинтендант курил сигарету, на краю стола перед ним, рискуя упасть, стоял стакан с виски. Кабинет настолько пропитался табачным дымом, что Персис закашлялась.

Некоторое время Сет не обращал на нее внимания, будто наслаждаясь последними мгновениями спокойствия перед бурей.

Сет был умным человеком и талантливым полицейским, когда-то он считался восходящей звездой Имперской полиции Индии, и ему прочили блестящую карьеру. Но с приходом независимости все его амбиции разбились об «исправление несправедливостей британского владычества». Многим казалось, что люди вроде Рошана Сета, служа бывшим хозяевам, слишком уж ревностно исполняли свой долг.

Так Сет оказался в Малабар-хаусе, временном отделе криминальной полиции, созданном якобы для разгрузки вечно поливаемого грязью городского уголовного розыска.

Сет, конечно, понимал, как все было на самом деле.

Его сослали сюда, как хромого коня выпускают на пастбище, чтобы потом отправить на живодерню, где его застрелят и употребят для чего-то полезного.

Иногда казалось, что Сет не прочь ускорить события.

Он пошевелился в кресле и, взяв стакан, махнул им в сторону Персис:

– Ну что там в этом азиатском зоопарке?

Персис быстро рассказала ему о пропаже манускрипта Данте и исчезновении Джона Хили. Когда она упомянула о стоимости манускрипта, Сет выпрямился и вынул сигарету изо рта.

– Миллион долларов? – недоверчиво переспросил он.

– Столько он стоил почти двадцать лет назад. Неизвестно, сколько стоит теперь.

– Но кто станет его покупать? Это слишком известная вещь, нельзя, чтобы она всплыла.

– Судя по всему, некоторые частные коллекционеры готовы заплатить за такую редкость целое состояние.

– Когда итальянцы узнают, их хватит удар. Теперь понятно, почему Шукла отдал это дело нам. У него нюх на проблемы. – Сет побарабанил пальцами по стакану. – Что дальше?

– Надо поговорить с местными скупщиками краденого. Вряд ли Хили попробует избавиться от манускрипта в Бомбее, но лучше на всякий случай проверить. Бирла уже звонил в больницы, на аэродромы Джуху и Сантакруз и на основные железнодорожные станции. Мы разослали описание Хили.

– У тебя есть фотография?

Персис протянула ему газетную вырезку с доски объявлений в Обществе. Сет выпятил нижнюю губу и состроил гримасу:

– Жалкий тип.

Персис не стала ничего отвечать. Когда-то Сет благоговел перед англичанами, но теперь его язвительность не знала границ. Таких, как он, в стране было немало.

Независимая Индия не стала утопией, о которой многие так мечтали. Англичане уехали, это было правильно и хорошо, но аграрные реформы, которые собирался провести премьер-министр Неру, стравили индийцев между собой. Представители знатных семей и богатые землевладельцы готовы были сражаться не на жизнь, а на смерть, лишь бы не позволить раздать свое родовое имущество крестьянам, которых они до сих пор – с полного одобрения англичан – твердо держали под каблуком.

Мечты Неру о лучшей Индии на полном ходу налетели на айсберг закосневшей реальности.

Персис чувствовала, что с убийством Ганди курс политического развития Индии изменился. Неру старался создать страну, основанную на идеалах покойного друга, но ему не хватало той силы личности, какая была у Ганди.

Или, возможно, здесь уместнее слово «культ».

Отец Персис, говоря о последователях Ганди, всегда выражался именно так. Тогда, в самый разгар августовского движения[7], она не понимала, что он имеет в виду, но со временем трещины на фасаде новой республики становились все очевиднее.

Сет вернул ей газетную вырезку:

– Что ж, принимайся за дело. И постарайся вести его без особого шума. Чем дольше нам удастся не афишировать эту историю, тем лучше. Как только что-нибудь просочится наружу, сама понимаешь, на нас накинутся со всех сторон.

Персис понимала. О ее последнем расследовании писали газеты по всей стране, и это дело, несомненно, тоже вызовет всеобщий интерес, хоть и по совершенно другим причинам. За последние столетия с субконтинента вывезли уже достаточно сокровищ, и позволять безнаказанно присвоить бесценный европейский артефакт было решительно невозможно. В мгновение ока расследование дела о похищении манускрипта станет вопросом национальной чести.

– Сэр, а где все?

– Если ты про Обероя, то он вернется из отпуска позже, чем собирался. Похоже, он катался на лыжах и умудрился вывихнуть лодыжку.

Персис с трудом сдержала улыбку. Как только она появилась в Малабар-хаусе, Хемант Оберой, второй инспектор в отделении, сразу ясно дал понять, как он к ней относится. Он происходил из богатой семьи и был из тех, кто ждет от жизни красную дорожку на каждом шагу. Поэтому он просто лучился высокомерием. Но после одной неприятной истории его карьера резко оборвалась, и он оказался заперт в Малабар-хаусе в окружении людей, которых считал ниже себя во всех отношениях. Появление женщины стало последней каплей.

– А остальные… – Сет закурил новую сигарету. – Остальные следят за порядком в городе. Если ты не забыла, в Бомбее все еще проходят Национальные игры[8]. Бирла и Хак на стадионе «Брабурн».

В этом году Национальные игры должна была принимать Бенгалия, располагавшаяся в дальней части страны, но она еще не оправилась от Раздела и навязала Игры Бомбею.

Линия Рэдклиффа[9] разделила Бенгалию пополам, и это привело к ужасным бунтам и нескончаемым потокам индусов и мусульман между Западной Бенгалией и только что созданным Восточным Пакистаном. С тех пор прошло уже больше двух лет, но обстановка в штате по-прежнему была неспокойной: воспоминания о Калькуттской резне – массовых убийствах, последовавших за призывом Мухаммада Али Джинны, главы индийской Мусульманской лиги, к «прямым действиям» в борьбе за независимое государство для мусульман, – были еще свежи.

Сейчас Бенгалия, сославшись на административную неразбериху, отказалась проводить Национальные игры и скинула их на Махараштру, а местом проведения соревнований, разумеется, стала столица штата – Бомбей. В конце концов, он все еще оставался национальной столицей развлечений – индийский «город джаза» притягивал тысячи европейцев.

* * *

Персис вернулась на свое рабочее место, стараясь не замечать Фернандеса, который все так же угрюмо печатал отчет. Она достала Библию из конверта, пробежалась пальцами по переплету и открыла книгу на форзаце.

Что значит имя?

Akoloutheo Aletheia.

Следуй за истиной. У Хили не было ни единой разумной причины оставлять это послание, да еще и ставить дату и подпись. С каждой минутой Персис все больше верила, что он сделал это умышленно. Значит, он хотел, чтобы сообщение нашли, прочитали и приняли к сведению.

Вопрос был только в том, хватит ли им ума разобраться.

Персис поставила собственную пишущую машинку в центр стола, вставила в нее лист копировальной бумаги и посвятила следующие несколько часов написанию первого отчета об инциденте. Она описывала все в мельчайших подробностях, так же как в детстве записывала все детали прошедшего дня в одну из тетрадей в тканевом переплете из магазина отца. Эти тетради помогали Персис справляться с одиночеством: она росла без братьев и сестер, без матери – ее отец больше так и не женился – и почти без друзей.

Когда она закончила отчет, было уже больше семи. Персис стала собирать вещи, но вдруг открылась дверь кабинета Сета, и суперинтендант жестом позвал ее внутрь:

– Пришло еще одно дело. Оберой пока не вернулся, ты занимаешься делом Хили, так что я отдам его Фернандесу. Я хочу, чтобы ты его контролировала.

– Я не стану работать с Фернандесом, – резко ответила Персис.

– Не станешь? – Сет неприятно ухмыльнулся. – А я-то думал, что вот эти звездочки на погонах означают, что главный здесь я.

– Вы знаете, что он сделал. Вы хотите, чтобы я просто забыла?

Сет взял со стола серебряную ручку и повертел ее пальцами:

– Фернандес – хороший полицейский. Он сделал ошибку и оказался здесь. Ему предложили способ отсюда выбраться, и он согласился.

Во время расследования смерти сэра Джеймса Хэрриота стало ясно, что кто-то из полицейских сливает информацию журналистам и тем самым подливает масло в огонь, помогая создавать нелестный образ Персис как главной по этому делу. Она подозревала Хеманта Обероя, но, к ее ужасу, виновным оказался Фернандес – человек, которым она восхищалась.

– Верность – понятие относительное, – глухо пробормотал Сет, вероятно вспомнив о собственном положении. – Фернандес поступил так, как считал правильным. Для него самого, для его семьи. И нельзя сказать, что он один относится к женщине в полиции с предубеждением.

– Все равно это неправильно.

– Персис, посмотри вокруг. Кто из нас здесь, потому что так правильно? Если что-то нельзя изменить, надо это терпеть.

Персис бросила на него недовольный взгляд, но толку в этом не было. Сет был прав. Если жизнь в Малабар-хаусе, последнем прибежище на пути к бездне, и могла чему-то научить, то только терпению.

– Что за дело?

– Нашли труп женщины. На железнодорожных путях на станции Сэндхерст-роуд.

– Почему этим не занимается участок Донгри?

– Потому что это труп белой женщины, и глава участка в Донгри таким заниматься не хочет. К счастью для него, он дальний родственник нашего дорогого комиссара, так что тот дернул за пару ниточек – и вуаля! Прямо мне в руки прилетела очередная граната. – Сет провел рукой по редеющим волосам, а его тонкие усы дернулись от отвращения. – Бери Фернандеса и поезжайте на место. На случай, если я выразился недостаточно ясно, это не просьба, это приказ.

5

Фернандес, узнав, что им предстоит работать вместе, удивленно вытаращил глаза. Он молча выслушал инструкции Сета, деревянной походкой вернулся к своему столу, смахнул пыль с фуражки, проверил револьвер и стал подниматься по лестнице, ведущей в фойе.

Они взяли джип Персис и всю дорогу ехали в таком напряженном молчании, что, казалось, любое слово привело бы к взрыву, как искра. Если честно, когда Джорджа Фернандеса оставили в Малабар-хаусе, Персис была крайне удивлена. После дела Хэрриота она подала на него официальную жалобу. Полицейский, который скомпрометировал расследование, сливая информацию прессе… Персис была уверена, что Фернандесу устроят страшный разнос, но его как будто даже не осуждали.

Она не понимала почему, а Сет отказывался разговаривать на эту тему.

Конечно, с самого начала было ясно, что ей придется работать с коллегами, которые считают, что женщине не место в «сугубо мужском» полицейском деле. Но казалось, что к Фернандесу это не относится: он честный человек, оказавшийся в Малабар-хаусе только потому, что однажды, преследуя известного преступника, случайно застрелил невиновного.

На месте преступления их ждали двое констеблей, один высокий, другой низкий. Они стояли у основания моста, грызли орехи и болтали с троицей чересчур ярко накрашенных девушек в весьма откровенных сари. Персис вспомнила, что они недалеко от Каматипуры, района публичных домов. Ночь освещала единственная тусклая лампа, у которой вилось облако мошкары.

Персис взглянула на мост – железную конструкцию над двумя путями. Всего километром восточнее располагался Док Принц, и Персис подумала, что рабочие, чтобы попасть с одной стороны путей на другую, вероятно, проходят именно здесь.

– Эй, вы двое!

Констебли прервали беседу и удивленно уставились на форму Персис.

Чуть повременив, они подошли поближе. Три проститутки растворились в ночной темноте.

– Где труп?

Констебли посмотрели на нее как на умалишенную и синхронно повернулись к массивному Фернандесу.

– Вопрос задала я, зачем смотреть на него?

Они снова перевели взгляд на Персис.

– Мэм, – отважился заговорить высокий констебль, – тело там дальше, рядом с путями.

– Тогда почему вы здесь?

– Там нет света.

Позади них появился мужчина – он пересек мост, зажигая на ходу сигарету.

– Это вы так охраняете тело? Представляете, сколько человек могло пройти по месту преступления и все там затоптать, пока вы тут стояли?

Высокий констебль переглянулся с напарником, но на этот раз ничего не ответил.

– Ведите меня к ней.

Рельсы сворачивали за угол и растворялись во тьме. Щебень громко хрустел под ногами.

– Вы остановили движение поездов?

– Нет, мэм.

Они вышли на открытую местность, беспорядочно поросшую травой и небольшими кустарниками, теряющимися в шелестящей ночи. Параллельно рельсам по земле тянулась грунтовая тропинка.

Персис не заметила, как оказалась перед трупом.

Миниатюрная стройная женщина – вернее, то, что от нее осталось, – лежала лицом вниз почти у самых путей. Голова ее была повернута в сторону, часть лица закрывали иссиня-черные волосы. Обе ноги были обрублены ниже колена, а самих отрубленных частей рядом не было.

Персис вдруг почувствовала, что у нее кружится голова. Дело было не в изувеченном трупе – она насмотрелась на них в годы Раздела и еще тогда, к собственному удивлению, обнаружила, что вид смерти ее не пугает.

Дело было в платье. Темно-синем платье в горошек свободного кроя с короткими рукавами и складками на подоле юбки как раз у самых коленей. В платье, разбередившем старое детское воспоминание.

Однажды, когда со смерти матери Персис прошел всего год, она пробралась в ее комнату и открыла шкаф с одеждой. Отец пока еще не смирился со смертью жены и отказывался выбрасывать ее вещи. В шкафу Персис нашла несколько модных платьев, из которых одно – темно-синее в горошек – понравилось ей больше всего. Она сняла его с вешалки и надела. Платье было безнадежно велико, но Персис размахивала подолом и притворялась мамой, и это воспоминание стало для нее воплощением горя.

Вдруг платье зашевелилось.

Ветра не было.

Персис сделала шаг вперед, чувствуя, как к горлу подбирается страх, и чуть подвинула правую ногу женщины – вернее, ее обрубок. Из-под платья вылезла тощая черная крыса, отчетливо выделяясь на фоне белеющего бедра.

Персис пошатнулась и, с трудом подавив крик, отступила назад. Крыса бросилась в сторону.

Некоторое время Персис ждала, пока успокоится сердце.

– Когда вы ее нашли, все было так же?

– Да, мэм, – ответил высокий констебль.

– Где ее ноги?

Констебли переглянулись.

– Мы не знаем, мэм.

У Персис зачесались руки – хотелось ударить обоих со всей силы.

– Разделитесь и найдите их.

Это не заняло много времени.

– Мэм!

Низкий констебль размахивал рукой, призывая Персис подойти ближе, и указывал палкой в сторону куста примерно в тридцати метрах от рельсов.

В траве в слабом лунном свете блестели две отрубленные ноги. Изящные стопы в сандалиях на черном каблуке, ногти покрыты красным лаком.

Наверное, она легла на рельсы, подумала Персис. Хотела, чтобы ее переехал поезд. А что потом? Передумала в последнюю секунду и попыталась отползти в сторону? Это бы объяснило, почему ей отрезало только ноги.

Но если она хотела покончить с собой, почему нельзя было просто шагнуть под поезд?

Все полицейские в городе знали, что железнодорожные пути притягивают самоубийц.

Поэтому на такие случаи обычно почти не обращали внимания.

Но белая женщина, решившая свести счеты с жизнью таким образом, – это была редкость, грозившая бюрократам головной болью.

Вдалеке раздался гудок, и по рельсам пробежала слабая дрожь.

Персис вернулась к телу:

– Надо отнести ее подальше отсюда.

Она сделал шаг вперед, но Фернандес ее опередил:

– Я отнесу.

Он встал над женщиной, взял ее под мышки, поднял, как тряпичную куклу – она весила, наверное, вдвое меньше, чем он, – отошел от путей и аккуратно положил тело на землю, на этот раз на спину.

В траве что-то уползло в сторону.

Персис села на корточки рядом с женщиной и откинула волосы с ее лица.

Красивая, это было понятно сразу. Красная помада на губах. Она была похожа на актрису или модель. Таких можно было увидеть в модных журналах, которые отец Персис заказывал для скучающих домохозяек.

– Вы ее обыскали? – обратилась Персис к подошедшим констеблям.

– Нет, мэм. Нам велели ничего не трогать.

Вот бы здесь был Блэкфинч… Конечно, можно послать одного из констеблей обратно в участок, чтобы они ему позвонили, но к тому времени, как он сюда доберется, может пройти еще столько поездов, что все следы будут уничтожены окончательно.

– Кто нашел тело?

– Рабочий из дока. Он чуть не споткнулся об нее, когда шел домой, и решил сообщить в участок.

– Больше он ничего не нашел?

– Если и нашел, то нам не сказал, – ухмыльнулся констебль.

Персис задумалась.

– Ждите здесь.

Она дошла до джипа и быстро вернулась обратно с перчатками и фонариками. Если Арчи Блэкфинч чему-то ее и научил, так это тому, что всегда надо быть наготове. Констебли посмотрели на нее так, будто она держала в руках подожженный динамит.

– Наденьте перчатки. Будем искать улики.

– Будем искать где?.. – не понял низкий констебль.

Персис подавила в себе желание сказать ему что-нибудь грубое и спокойно объяснила, чего хочет. В это время рельсы задрожали отчетливее, затем послышался стук, и не успели они опомниться, как мимо, грохоча и сверкая, промчался поезд. Они подождали, пока он скроется за поворотом.

Потом все четверо разделились и, встав на колени, принялись шарить в траве. Фернандесу явно не понравилась эта идея, но он решил не спорить и, тоже опустившись на землю, методично изучал пространство вокруг.

– Мэм!

Персис встала на ноги и подошла к высокому констеблю. Он что-то держал в руке.

Это была круглая эмалированная брошь размером чуть больше дюйма, увенчанная красно-золотой короной. В центре было изображено нечто, напоминающее меч, лежащий поверх арбалета на фоне палящего солнца. По краю шли слова, написанные золотыми буквами, но повреждения не позволяли их разобрать. На ленте под кругом были еще два слова, на этот раз черного цвета, и их даже можно было прочесть: VERUM EXQUIRO.

Наконец, на обратной стороне Персис обнаружила еще одну надпись, бегущую по краю круга: Г. У. Миллер ЛТД, Бирм.

Брошь была тяжелая, очевидно, не из простого металла.

– Может, это не ее, – сказал Фернандес, заглядывая Персис через плечо.

– Кто еще мог обронить здесь такое?

Персис вгляделась в окружающую темноту. Ночь становилась все глубже.

– Как эта женщина вообще здесь оказалась?

– Может, пешком. Взяла такси до главной дороги, а дальше дошла сама.

Это было возможно.

– Почему здесь? – прошептала Персис самой себе.

– Что?

Она не стала к нему поворачиваться.

– Почему она решила покончить с жизнью именно здесь? Почему не броситься в море? Почему она пришла сюда?

На это у Фернандеса не было ответа. Персис разглядела в темноте пару светящихся глаз. Где-то залаяла собака, потом еще одна.

– Надо отвезти ее в морг.

Персис отправила одного из констеблей в участок за катафалком и снова вернулась к телу.

Фернандес опустился на корточки и потянулся к женщине.

– Что ты делаешь?

– Собираюсь ее обыскать.

Это первое, что она должна была сделать.

– Не трогай ее. Я сама, – резко сказала Персис, стараясь скрыть раздражение.

Фернандес уставился на нее. Персис почувствовала его злость, но он молча встал и отошел в сторону.

Осмотр не занял много времени.

– Ничего, – сказала Персис. – Ни бумажника, ни паспорта, ни предсмертной записки. – Вдруг ей в голову пришла мысль. – Как она могла попасть сюда без денег? Чем она тогда заплатила таксисту?

– Может, у нее было с собой ровно столько, сколько нужно. Или она не взяла сдачу. Там, куда она собиралась, деньги все равно ни к чему.

Персис бросила на Фернандеса недовольный взгляд, но его глаза были устремлены вниз, на тело.

– Так не одеваются, когда собираются покончить с собой, – сказала Персис. – Так скорее идут на свидание.

– А у тебя было много знакомых женщин, которые покончили с собой?

Персис покраснела и была рада тому, что в темноте этого не было видно. Она снова поднялась на ноги:

– Первым делом нам надо выяснить, кто она такая.

Она снова посмотрела на женщину. Такая красивая! Что могло заставить ее лишить себя жизни? Такой одинокий конец. Такой бессмысленный.

Персис не нравилось, что констебли так беспечно оставили тело.

После Раздела некоторые ее иллюзии пошатнулись. Долгие годы воплощением зла были англичане: ни один индиец не был способен на ту немыслимую жестокость, с которой вели себя европейцы. Но зверства, совершавшиеся во время религиозных стычек и бунтов, показали, что на самом деле для ее соотечественников человеческая жизнь стоила так же мало.

Кто она? Кем она была?

Бомбей. Город надежд. Но надежды разбивались, а город жил дальше, безразличный и равнодушный. Борьба за независимость уходила в прошлое, и Бомбей снова возвращался в «старые добрые времена». Процветали бары и клубы, киностудии один за другим штамповали фильмы, но кошмары, разрушившие страну, все еще бурлили под этим спасительным глянцем.

А иногда они вырывались наружу.

* * *

По дороге к Малабар-хаусу Персис чувствовала, что Фернандес хочет что-то сказать и сдерживается из последних сил. Напряжение становилось невыносимым.

Наконец он заговорил, не глядя на Персис:

– Ты сказала «нам».

– Что?

– «Первым делом нам надо выяснить, кто она такая».

– И что?

– Сет поручил это дело мне.

Персис сделала глубокий вдох:

– Под моим контролем.

– Расследование веду я, и приказы должен отдавать я.

– Это не главная часть расследования – отдавать приказы.

Злая тишина свернулась между ними в клубок, как нежеланный ребенок.

Остаток пути они провели в молчании. Персис высадила Фернандеса у Малабар-хауса и наблюдала за тем, как он резкими шагами направился к рикше на углу здания.

Вдруг ее взгляд упал на черный «студебеккер», припаркованный через дорогу. В водительском кресле сидел мужчина. Она не могла разглядеть черты его лица, но профиль… было в нем что-то… И тут она его узнала. Не может быть.

Персис вышла из джипа и пошла к машине, сердце в груди с каждым шагом стучало все громче. Но когда ей оставалось еще около дюжины ярдов, «студебеккер» вдруг резко сорвался с места и стремительно скрылся в потоке машин.

Персис растерянно застыла на месте, чувствуя, как пульсирует кровь. Это не мог быть он. Просто обман зрения.

Она глубоко вздохнула и, развернувшись, направилась обратно к своей машине.

6

Сэм сидел у окна, наигрывая что-то на «Стейнвее». На крышке пианино с болезненным выражением на морде лежал Акбар, раскормленный серый персидский кот. Персис приняла душ, переоделась в пижаму и вернулась в гостиную. Ее отец только что поднялся из книжного магазина.

– Ты опоздала, – сказал Сэм.

Персис подошла к отцу и поцеловала его в щеку:

– А ты неисправим. Странно, что тебе удалось выйти из агиария живым.

Сэм что-то буркнул в ответ и направил коляску к обеденному столу.

– Кришна! – заревел он.

Пузатый слуга испуганно вскочил с дивана, на котором только что мирно дремал, и, пошатываясь, побрел на кухню. Там он налил себе стакан воды из-под крана и начал греметь посудой.

Раздался звонок. Персис открыла дверь и сразу же задохнулась в объятиях тети Нусси и запахе духов «Шанель», забившем ей нос.

– Персис! Как я рада тебя видеть!

Тетя Нусси только что вернулась в Бомбей, проведя неделю с друзьями в Пондичерри. Персис вдруг обнаружила, что, вопреки здравому смыслу, она тоже по ней соскучилась.

Вообще Персис видела младшую сестру матери чаще, чем ей бы того хотелось: Нусси поставила себе целью приходить на ужин два, а то и три раза в неделю, хотя никто ее не приглашал. Кроме того, она взяла на себя обязанность устроить, как она это называла, «женские дела» своей единственной племянницы, не без оснований считая Сэма в этой области совершенно никчемным.

Персис ценила ее усилия, но последние несколько лет тетя довольно неуклюже пыталась свести ее со своим единственным сыном Дарием. Недавние события положили конец этим планам: Дарий решил, что Персис его оскорбила, и поспешил вернуться в Калькутту, где продолжил подниматься по служебной лестнице в известной компании. Нельзя сказать, что Дарий был некрасив или недостаточно умен, просто Персис ни о чем не думала так мало, как о замужестве.

Ей не хотелось расстраивать тетю, но скорее Сэм начал бы выступать в цирке, чем она вышла бы замуж за Дария.

Нусси ввалилась в квартиру, шурша целым ворохом бумажных пакетов.

– Подарки! – объявила она. – Сэм, как поживаешь?

Тот угрюмо посмотрел на нее и рыгнул.

– Как всегда неотразим.

Нусси залезла в один из пакетов и извлекла на свет комплект черного атласного кружевного белья.

– Персис, это тебе. Сорочка без застежек. В Париже это сейчас страшно модно, последний писк.

– И почему она, по-твоему, должна захотеть надеть на себя такое? – поинтересовался Сэм.

– Сейчас, может, и не захочет, но со временем… когда выйдет замуж.

– Она выйдет замуж, когда будет готова.

– А я разве предлагаю ей выходить замуж сегодня?

Сэм уже собирался разразиться очередной язвительной речью, но в этот момент Кришна сунул ему под нос тарелку с едой.

Это был дхансак – жаркое из ягненка с рисом. Персис ела быстро и молча, не обращая внимания на нескончаемую болтовню тети, которая принялась пересказывать свои южные приключения.

Сэм посмотрел на дочь из-под густых бровей:

– Ты что, опаздываешь на самолет? Не хочешь рассказать, как твой день?

Персис извинилась. В последнее время у них появилась привычка есть вместе каждый вечер и обсуждать новости у нее на службе. Сэм молча слушал ее рассказы, изредка давая свою оценку, обычно нелестную, болванам, с которыми, по его мнению, ей приходилось работать.

Персис кратко описала ход расследования, начавшегося с утра в Азиатском обществе. О безногой женщине на железной дороге она решила не упоминать.

– Я как-то встречался с Форрестер, – сказал Сэм. – Они с дружками думают, что их Общество – это оплот Англии, где можно остановить время и оставить все по-прежнему. Ха!

– Мне она показалась довольно милой.

– Ну и очень глупо, – пробормотал Сэм. – Ты знаешь, что в Общество сначала не принимали индийцев? Только потом до них дошло, что, если они хотят изучать Индию, все-таки придется общаться с местными.

Сэм изменил мнение об англичанах с началом движения за независимость. Все детство и юность он относился к ним с глубочайшим уважением, но когда стало ясно, что колонизаторы пойдут на все, лишь бы удержать власть, он, как миллионы его современников, встал под знамена Ганди. Персис в раннем возрасте заразилась его революционным пылом и позже, когда она была уже взрослой, тоже прошла через стадию протеста и бунта. Не в последнюю очередь из-за смерти матери.

Один из митингов, в котором участвовали Сэм и его беременная жена, закончился беспорядками. Спасаясь бегством, Сэм разбил машину, убил Саназ и потерял управление собственными ногами.

Он двадцать лет скрывал от дочери правду, позволяя ей верить, что в случившемся напрямую виноваты британцы. Когда же он наконец признался, на Персис это почти не произвело впечатления. Прошло слишком много времени. Призрак матери перестал являться к ней по желанию, как в юности. Саназ превратилась в воспоминание, которое неотступно преследовало ее отца, но для самой Персис было лишь мерцающей тенью на задворках сознания.

Персис рассказала о Библии, которую Джон Хили оставил в коробке, и о надписи на форзаце.

– Греческие слова означают «следуй за истиной». Я не могу разобраться с первой строчкой. Что значит имя? Что-то знакомое, но я никак не могу вспомнить откуда.

Сэм наморщил лоб. Оба уставились в пространство, пытаясь справиться с загадкой.

– Ах, это? – произнесла Нусси, не отрывая глаз от тарелки. – Это Шекспир.

Сэм недоверчиво на нее посмотрел:

– Хочешь сказать, ты знаешь, что это значит?

Нусси промокнула губы салфеткой:

– Не надо смотреть на меня сверху вниз. Удивительно, что ты этого не знаешь. Я думала, ты хозяин книжного магазина.

Сэм удивленно раскрыл глаза. Было видно, как Нусси наслаждается моментом. Персис тронула ее за руку:

– Расскажешь?

– Ну, это из «Ромео и Джульетты». – Нусси прочистила горло. – «Лишь это имя мне желает зла. Ты б был собой, не будучи Монтекки. Что есть Монтекки? Разве так зовут лицо и плечи, ноги, грудь и руки? Неужто больше нет других имен? Что значит имя? Роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет»[10]. – Она широко улыбнулась. – Я играла Джульетту в школьном спектакле.

Персис помнила эту цитату, но не очень отчетливо. Подростком она усердно читала Шекспира, но пьеса «Ромео и Джульетта» не входила в число ее любимых произведений.

Она вспомнила сюжет. Как это может ей пригодиться? Цитата описывала размышления Джульетты: если бы Ромео носил любое имя, кроме Монтекки, на пути их любви не стояло бы никаких преград.

Почему Хили написал эту строчку над двумя греческими словами? Akoloutheo Aletheia. Следуй за истиной. Должна быть какая-то связь…

– Раз уж мы заговорили о любви… – сказала Нусси, не глядя на Персис. – Тебе в агиарии случайно не встретился какой-нибудь подходящий молодой человек?

– Господи боже, – подавился Сэм. – Она пошла на похороны не для того, чтобы найти себе мужа.

Нусси положила салфетку на стол:

– Через месяц Персис исполнится двадцать восемь. Она не заводит ни с кем отношений, не приходит на мои званые вечера. Что прикажете делать?

– Как насчет не лезть не в свое дело?

Нусси покраснела:

– Она моя единственная племянница. Это мой долг перед Саназ. – Она повернулась к Персис: – Если не хочешь, чтобы я нашла тебе пару, найди кого-нибудь подходящего сама.

Кого-нибудь подходящего? Персис на ум невольно пришел Арчи Блэкфинч. Сложно было представить себе кого-нибудь менее подходящего на взгляд тети Нусси, чем этот привлекательный, неловкий англичанин. По индийским меркам Нусси была современной женщиной, но чтобы девушка из семьи парсов вышла за англичанина… немыслимо.

– Женщина без мужа – как сад без садовника, – продолжала Нусси.

Персис бросила салфетку на стол и встала:

– Пойду вниз, поищу «Ромео и Джульетту».

– Что ты наделала! – рявкнул на Нусси Сэм.

Персис поцеловала тетю в лоб, а потом по задней лестнице спустилась в книжный магазин. Сквозь эркерные окна внутрь проникал призрачный свет уличных фонарей. Отец Персис, как до того его отец, считал, что ставни здесь ни к чему. Во время многочисленных восстаний, то и дело вспыхивавших в Бомбее, стекла не раз разбивали, но Сэм отказывался прятаться за заслонкой из стали: он считал, что это испортит облик магазина, потому что не будет сочетаться с дорическими колоннами из желтого песчаника, декоративным фризом, изображающим бравых героев из зороастрийской мифологии, и парой каменных грифов на высоких постаментах у входа.

Персис принялась бродить между книжных шкафов. Порядок в магазине ее отец тоже считал излишним: он сам знал, где что хранится, и больше его ничего не волновало.

Такая система работала на удивление хорошо.

У Сэма было немало довольных постоянных клиентов. Даже во время войны находилось множество покупателей. Для Персис же магазин был убежищем, местом, где можно спрятаться от проблем, связанных с поиском своего места в мире. Она была единственным ребенком, росла без матери, держалась насмешливо и независимо, поэтому неудивительно, что друзей у нее было очень немного. Одиночество стало ее образом жизни.

Персис вспомнила спартанскую обстановку в доме Хили. Вот уж кто знал толк в одиночестве.

Она дошла до секции классики, пробежалась пальцами по корешкам книг и наконец нашла полное собрание сочинений Шекспира издательства Оксфордского университета.

Персис направилась в переднюю часть магазина и там села за отцовскую стойку. Акбар, тоже спустившийся в магазин, свернулся в клубок на полу у входа и не сводил с Персис потусторонних зеленых глаз.

Персис открыла книгу на нужном месте – «Ромео и Джульетта», акт II, сцена II – и некоторое время читала, но не нашла для себя ничего нового. Если Хили и оставил здесь зашифрованное послание, ей не удавалось его разгадать.

Она встала и вернула Шекспира на полку.

И вдруг ей в голову пришла еще одна мысль. Персис направилась в секцию, посвященную военной литературе.

Там она быстро нашла то, что искала: «Военные эмблемы Британской империи: от Англо-бурской войны до Второй мировой».

Персис положила толстую книгу на стойку, закрыла глаза и попробовала вспомнить, как в точности выглядела брошка, которую они нашли рядом с телом женщины у железной дороги. Чуть больше дюйма в высоту, меч, арбалет, пылающее солнце, а наверху красно-золотая корона. Именно корона подала ей идею.

В английской школе, где она училась, она видела множество таких корон. Даже эмблема самой школы представляла собой корону над латинской цитатой. Вместе с Персис училась девочка по имени Фелисити, ее отец служил в британском воздушном флоте. Он погиб в бою, и несколько недель после этого Фелисити носила военную брошь, пока мама не забрала ее из школы и они не вернулись в Англию.

Нужная эмблема нашлась на одной из последних страниц.

Аккуратное цветное изображение, и рядом краткое описание:

Эмблема базы самолетов-разведчиков аэродрома Королевских военно-воздушных сил «Уайтон». На фоне палящего солнца изображены арбалет, направленный вниз, и меч, направленный вверх, сопровождающиеся надписью на латыни: Verum Exquiro – «Ищи правду». Аэродром «Уайтон» использовался для военных целей с 1916 г., сначала Королевским летным корпусом, затем его преемником – Королевскими военно-воздушными силами. Во время Первой, а позже и Второй мировых войн здесь размещалось множество военных подразделений.

Ищи правду. Verum Exquiro. Персис поразило, как эти слова перекликались с надписью, оставленной Хили.

Следуй за истиной.

Непонятно, была ли эта информация хоть чем-то полезна. Интуиция подсказывала, что женщина с железной дороги в «Уайтоне» не служила, хотя наверняка утверждать это было нельзя.

Откуда еще у нее могла быть эта брошь? Подарок возлюбленного? Персис слышала о таких «брошках на память». На руке женщины не было обручального кольца, но оно запросто могло пропасть в ночной темноте. Надо не забыть поговорить с рабочим, который обнаружил тело.

Персис вспомнила о Фернандесе. «Сет поручил это дело мне».

Она подавила вскипающий гнев.

Возможно, женщина хранила эту брошь как воспоминание о ком-то, кого уже не было в живых. Важнее всего было то, поможет ли это установить ее личность.

По улице, грохоча, проехал велосипед. Акбар вскочил с пола и зашипел на оконное стекло.

Персис потянулась к телефону на отцовской стойке и набрала номер.

– Да?

– Это я, – сказала она.

– Персис! – Радость Блэкфинча, отчетливо доносящаяся через трубку, напоминала влажное собачье приветствие.

– Мне нужна твоя помощь.

Она быстро описала страшную находку у железной дороги.

– Можешь снять у нее отпечатки пальцев и проверить, нет ли о ней какой-нибудь информации?

– Будет сделано.

– А еще… можешь позвонить Бхуми и спросить, получится ли у него провести вскрытие завтра?

Радж Бхуми был главным судмедэкспертом Бомбея и другом Арчи Блэкфинча.

– Откуда такая спешка?

– Можешь или нет?

Персис представила, как Блэкфинч хмурится:

– Это было довольно грубо. Чем-то это дело тебя зацепило.

Разумеется, он был прав. За короткое время знакомства они научились хорошо понимать друг друга. Помолчав немного, Блэкфинч сказал:

– Я ему позвоню. Он мне должен. И еще кое-что… позволишь пригласить тебя завтра на ужин?

Персис замялась.

Не то чтобы предложение поужинать с англичанином было ей неприятно. Дело было в смущении, которое она испытывала каждый раз, когда он находился рядом.

Ее приоритеты были ясны – если не другим, то, во всяком случае, ей самой.

Звание первой женщины-инспектора в Индии не особенно ее волновало. А вот карьера – другое дело. Она не хотела впутываться в романтические отношения, особенно в такие, которые могут повлиять на ее образ в глазах окружающих. Раньше Персис не беспокоилась о чужом мнении, но в последние несколько месяцев люди не уставали напоминать, что она стала символом, и любое ее действие вызывало одобрение или осуждение на национальном уровне. Вступить в связь с англичанином… это было недопустимо. Ее мгновенно причислят к «тем индианкам» – женщинам, которые ложились в постель к британским хозяевам, пока их соотечественники умирали.

С другой стороны, у Персис был вопрос профессионального характера, который она хотела бы обсудить. Блэкфинч умел общаться с людьми не лучше верблюда, но в его уме и обширных познаниях в криминалистике сомнений не было.

– Да. Хорошо.

– Отлично. Тогда, скажем, в восемь вечера в «Уэйсайде»?

– Идет.

Позже, лежа в кровати рядом с Акбаром, свернувшимся под хлопковой простыней, Персис размышляла о женщине на железной дороге.

Кто она? Что за экзистенциальный ужас толкнул ее на смерть в таком юном возрасте?

С этими мрачными мыслями Персис погрузилась в тревожный сон.

7

Утром в Малабар-хаус принесли конверт из Азиатского общества. Открыв его, Персис обнаружила лист бумаги со списком тех, с кем общался Джон Хили. Пунктов в списке, написанном плавным почерком, было немного. Внизу страницы стояла затейливая подпись: Форрестер.

Три имени были отмечены звездочками, это были люди, чьи отношения с Хили были, по мнению Форрестер, самыми близкими, хотя характер этих отношений не уточнялся.

Франко Бельцони

Эрин Локхарт

Джеймс Ингрэм

Персис позвала Бирлу:

– Я хочу, чтобы вы сделали две вещи. Сначала обойдите местных скупщиков краденого – тех, которые работают с дорогими вещами. Потом нанесите визит каждому из этих людей. – Персис указала на имена без звездочек в списке Форрестер.

– Что у них спрашивать?

– Меня интересует их мнение о Хили. Все что угодно, любая информация, которая может пролить свет на то, почему он сделал то, что сделал. И пока не упоминайте о манускрипте. Просто скажите, что Хили пропал и его родные волнуются.

Бирла вернулся к своему столу, а Персис взялась за телефонную трубку.

Через пятнадцать минут она уже договорилась о встрече с Бельцони и Локхарт. Найти Ингрэма оказалось сложнее.

Не успела Персис вернуть трубку на место, как телефон опять зазвонил. Это был Блэкфинч.

С утра он зашел в морг, снял отпечатки пальцев у женщины с железной дороги и надеялся ко времени встречи в ресторане уже получить результаты. Кроме того, он договорился о вскрытии в самое ближайшее время: оно пройдет уже сегодня в три часа дня.

Персис поблагодарила его и повесила трубку.

Бросив взгляд на рабочее место Фернандеса, она вдруг поняла, что не видела его с самого утра. Это было странно. Она считала Фернандеса обманщиком, предателем и хамом, но преданности делу у него было не отнять. Он редко опаздывал или отсутствовал и, казалось, жил только ради своей работы.

Будто в ответ на ее мысли, в комнате, как дьявол из пентаграммы, появилась грузная фигура Фернандеса. Он подошел к своему столу, снял фуражку и рукой отер пот со лба.

– Где ты был? – машинально спросила Персис.

– Разговаривал с рабочим, который нашел тело у железной дороги, – повернувшись к ней, ответил Фернандес.

Персис расправила плечи:

– И?

– Он утверждает, что ничего не брал. Говорит, он даже ее не трогал. Это же была мертвая женщина, и к тому же белая. Он просто пошел своей дорогой, но потом совесть взяла верх, и он сообщил в полицейский участок в Донгри.

– Ты ему веришь?

– Да.

Персис немного помолчала.

– На броши, которую мы нашли, эмблема одной из баз военно-воздушных сил.

– Что это нам дает?

– Пока еще не понимаю. – Она снова сделала паузу. – Я знаю одного военного историка, он друг моего отца. Я дам тебе его номер. Покажи ему брошь, может быть, он что-то расскажет.

– Можно просто напечатать фотографию женщины в газетах.

– Нет.

Персис замялась. Она не хотела говорить Фернандесу, что эта идея уже приходила ей в голову и она от нее отказалась. Она не хотела рисковать привлечь внимание… кого? В деле не было ничего подозрительного. Значит, внимание семьи. Никому не пожелаешь узнать о страшной смерти любимого человека из вульгарного заголовка.

У Фернандеса дернулись усы.

– Решение принимаю я. Как главный по этому делу.

Персис снова почувствовала прилив гнева, но ничего не сказала.

Какое-то время они молча смотрели друг на друга, потом Фернандес сел:

– Ладно. Будем работать с тем, что у нас есть. Пока что.

– Вскрытие назначено на три часа сегодня в Медицинском колледже Гранта.

– Так быстро? – изумился Фернандес.

Стремительное развитие Бомбея после Раздела привело к тому, что людей в городе было значительно больше того количества, с которым могла справиться местная инфраструктура. Реформы Неру обещали экономическое чудо, но пока нестабильность после ухода англичан и повсеместный дефицит, вызванный оставшимися от них экономическими проблемами, притягивали в город грез бесчисленные толпы измученных бедняков, рассчитывающих на лучшую жизнь. На деле же перенаселение и дефицит приводили к конфликтам, а конфликты – к прямым столкновениям.

Показатель преступности в городе взлетел до небес, и дел у компетентных судмедэкспертов, вроде Раджа Бхуми, было по горло. Вскрытия нередко ждали не то что день, а целую неделю.

Персис выдвинула ящик стола и достала Библию, которую оставил Хили.

Она открыла книгу на форзаце и снова посмотрела на надпись: Что значит имя? Akoloutheo Aletheia. Эти строки должны быть связаны, зачем иначе писать их рядом? Судя по тому, что она уже знала о Хили, он не делал ничего просто так. И почему древнегреческий? Почему не написать просто «следуй за истиной»?

Она вспомнила, как Форрестер в их первую встречу говорила о том, что язык развивается с течением времени и значение отдельных слов может меняться.

Ее осенила идея.

Персис встала и, сунув Библию под мышку, направилась к выходу.

* * *

Она нашла Нив Форрестер в подвале Общества, в комнате, на двери которой значилось: «Консервация и реставрация». Англичанка стояла за спиной у сидящего за столом худого индийца в белых перчатках, по виду вдвое младше ее, и, склонившись к самому его плечу, наблюдала, как тот щипцами осторожно отделяет одну от другой страницы манускрипта, который явно многое пережил или просто был невероятно древним. От напряжения на лице у него выступил пот, а по руке каждые несколько секунд пробегала дрожь. Персис показалось, что это не в последнюю очередь связано с присутствием Форрестер.

– Могу я с вами поговорить?

Форрестер отошла от стола:

– Чем могу помочь, инспектор?

– У вас здесь есть эксперты по древнегреческому? – Она кратко описала свою идею.

Светлые глаза Форрестер остановились на Персис.

– Вы недовольны моим переводом.

Это было утверждение, а не вопрос.

– Я хочу рассмотреть все возможности.

Форрестер повернулась на каблуках:

– Пойдемте.

Вскоре они снова оказались в комнате специальных коллекций. На этот раз за одним из столов работал белый мужчина, он писал что-то в блокноте, а на столе перед ним лежал раскрытый манускрипт.

Форрестер подошла к мужчине:

– Альберт, можно вас ненадолго отвлечь?

Тот не обратил на нее никакого внимания. Это был пожилой человек с круглым одутловатым лицом, седой щетиной и редкими клочками седых волос вокруг пятнистой лысины. У него были короткие толстые пальцы, и сам он тоже был низкий и толстый. На кончике красного носа ненадежно сидело пенсне.

Он дописал предложение, отложил ручку и только тогда посмотрел на Форрестер. Между двумя учеными чувствовалась явная неприязнь.

Англичанка повернулась к Персис:

– Позвольте представить вам профессора Альберта Гранта, нашего специалиста по классической филологии.

Персис представилась и коротко изложила свою идею.

– Вы сможете мне помочь?

Грант снял пенсне и указал им на лежащий перед ним манускрипт:

– Вам известно, что это такое?

Он не стал дожидаться ответа.

– Это одна из старейших в мире грамматик древнегреческого языка. 1495 года. Осмелюсь сказать, я более чем в состоянии оказать вам помощь.

Персис с трудом удержалась от какой-нибудь колкости. Грант был похож на тех многочисленных успешных мужчин, с которыми ей приходилось иметь дело в последнее время: он едва не лопался от чувства собственной важности.

Она достала блокнот и показала ему надпись Хили.

Что значит имя? Akoloutheo Aletheia.

– Мне сказали, что вторая фраза значит «следуй за истиной». Но, возможно, есть еще какое-то прочтение, которое свяжет это предложение с первым.

Пару мгновений Грант изучал слова, затем откинулся на стуле и сложил руки на животе:

– Это очень тонкий вопрос. Слово aletheia в изначальном смысле означает по-древнегречески «несокрытость» – философское понятие, которое иногда приравнивают к истине, хотя, строго говоря, это неверно. – Он бросил быстрый взгляд на Форрестер. – Философ Мартин Хайдеггер считал его близким к идее «раскрытия», утверждающей, что сущности становятся доступными для познания только тогда, когда воспринимаются как часть некоторого большего целого.

Персис задумалась над этими словами, но не нашла в них ничего, что могло бы помочь.

– Что-нибудь еще?

Лицо ученого помрачнело. Он перевел взгляд на манускрипт, как бы показывая, что Персис ему больше неинтересна.

– Разумеется, если подойти к вопросу с более приземленных позиций, то слово aletheia также использовалось в качестве имени, притом довольно обычного. В греческой мифологии Алетейя – это женское божество честности и правдивости. Понимаете, как это имя звучит сейчас?

– Нет.

– Алиса, – многозначительно произнес Грант. – Вашу фразу можно перевести как «следуй за Алисой». Или, если точнее, «иди по следам Алисы».

Некоторое время Персис осмысляла услышанное. Теперь она не сомневалась, что первая фраза Хили – «Что значит имя?» – должна была заставить их прочитать греческие слова именно так: «Следуй за Алисой». Но кто такая Алиса?

– Хили был знаком с кем-нибудь по имени Алиса? – спросила Персис у Форрестер.

– Вы получили мой список?

– Да.

– Там была Алиса?

– Нет.

– Вот вам и ответ.

Персис вспыхнула:

– В Обществе работает какая-нибудь Алиса?

– Нет.

Пока Форрестер вела ее к выходу, Персис продолжала размышлять.

Они остановились у колонн перед лестницей.

– Инспектор, – заговорила Форрестер, – возможно, мне не удалось достаточно ясно донести до вас мысль о том, как важно, чтобы манускрипт «Комедии» Данте вернулся в Общество. Может быть, вам показалось, что меня беспокоят в первую очередь политические последствия. Ничего подобного. Я несу ответственность перед этой организацией. Мы живем только за счет пожертвований. Скандал, который вызовет потеря одного из ценнейших мировых сокровищ, может оказаться для нас смертельным. Общество – это не просто сумма его частей. В этом здании в 1858 году королева Виктория объявила о ликвидации Ост-Индской компании и переходе ее владений под управление британской короны. Именно здесь хранилась часть праха Ганди, чтобы его последователи могли с ним проститься. Азиатское общество само по себе – это живая история.

Персис окинула взглядом сады Хорнимана. В этот час они были пустынны.

Когда наступит вечер, их заполнят офисные служащие. Они будут курить, разговаривать, отпускать комплименты девушкам и наслаждаться спокойствием после бурного рабочего дня, перед тем как поехать домой. Еще недавно по вечерам здесь играли уличные музыканты. С приходом независимости джазовый квартет вернулся к себе на родину, на юг Америки.

Персис чувствовала, что словами Форрестер можно описать и ее собственное отношение к этому делу. Речь шла не только о пропаже манускрипта. Азиатское общество было связано с прошлым, это была нить, соединяющая Индию предков Персис с той Индией, что сейчас обретала форму под управлением Неру. То, что сделал Хили, разрывало эту связь и казалось предательством.

Персис снова вспомнила его прощальное послание: «Следуй за Алисой». За какой Алисой? Она мысленно вернулась в дом ученого – полупустой холодильник, спартанская спальня, гостиная, этажерка с…

Мысль ударила, словно молния. Этажерка с книгами.

Персис повернулась к Форрестер:

– Я буду иметь это в виду. Спасибо за помощь.

* * *

Через пятнадцать минут Персис вошла в дом Джона Хили через парадную дверь, которую Бирла опечатал днем раньше. Она направилась в гостиную, прямо к этажерке с книгами, и, наклонившись, достала «Алису в Зазеркалье» Льюиса Кэрролла.

Книга была новая, Хили явно купил ее совсем недавно. Персис открыла ее на форзаце. Там стояла и подпись Хили и дата его исчезновения.

Следуй за Алисой. Иди по следам Алисы.

Персис пошла в спальню и встала напротив зеркала. Затем она крепко взялась за него с двух сторон, сняла с крючков, положила на кровать и посмотрела на стену.

Ничего.

Минуту Персис разочарованно стояла на месте, а потом снова взглянула на зеркало. Его оборотная сторона была сделана из тонкой фанеры.

Персис пошла на кухню и, порывшись в ящиках стола, достала нож.

Она легко просунула его под раму и вскоре вытащила фанерный лист наружу. На его обороте обнаружилось то, что она искала.

Крупными буквами, в целый дюйм высотой, на деревянной поверхности были выведены строки:

В залив красы, оставив Альбы брег,

Явился он за лаврами Синана,

И труд его империю навек

Прославил, но у порты инфернальной

Взгляд короля стал холоден, как снег.

При жизни его спутником был бегг.

Теперь, где крест и купол, скрыт до срока,

И там мы вместе ждем в объятьях рока.

8

Персис договорилась встретиться с Франко Бельцони в полдень в Музее Виктории и Альберта. Дорога на север длиной всего в семь километров заняла полчаса: неожиданно образовалась страшная пробка. Городские улицы заполнили протестующие. У вокзала Виктория и так всегда было многолюдно, но теперь дело усугублялось группой бастующих рабочих. Им пришла в голову светлая мысль привести с собой стадо коров. Животные выстроились вокруг скандирующих лозунги протестующих, и полиция мало что могла сделать. Избить тех, кто борется за свои права в новой Индии, – это одно, а поднять руку на воплощение бога – совершенно другое.

Припарковав джип рядом с музеем, Персис вошла через главный вход и оказалась в центральном зале с высоким узорчатым потолком, паркетом на полу и колоннами по периметру. Посетителей встречали бюст суровой королевы Виктории и не менее суровый мужчина за мраморной стойкой. Персис представилась, и мужчина сразу же повел ее по музею, кратко комментируя все, что попадалось им на пути: он напоминал заводную куклу, которая не может остановить механическое движение рук и ног.

Музей Виктории и Альберта был старейшим музеем Бомбея. Он был призван увековечить переход власти над Индией от Ост-Индской компании к Британской короне и продемонстрировать верность бомбейских торговцев новым властителям. На самом деле почти все самые древние его экспонаты раньше принадлежали временному экономическому музею, расположенному в бараках бомбейского форта. Во время восстания в 1857 году там разместили британские военные части, направлявшиеся в Калькутту, и, чтобы освободить для них место, бо́льшую часть экспонатов просто выкинули на улицу. То, что не было окончательно уничтожено, перенесли в залы Музея Виктории и Альберта и в окружающие его пышные ботанические сады.

Бельцони ждал ее в небольшом кабинете на верхнем этаже. Окна выходили как раз в сад. При виде Персис итальянец встал и протянул ей руку:

– Доктор Франко Бельцони. А вы, должно быть, Ispettrice[11] Вадиа.

Это был мужчина среднего роста, младше, чем ожидала Персис – ему было не больше тридцати, – с густыми черными волосами, черными проницательными глазами и волевым подбородком. На нем был классический костюм, хотя итальянец уже снял пиджак и ослабил узел галстука.

Персис не могла его за это винить.

Год только начался, но днем жара уже была невыносимой. Если так пойдет и дальше, город начнет засыхать: до сезона дождей оставалось еще долгих четыре месяца.

Жужжащий на потолке вентилятор донес до Персис запах пота и карболового мыла.

– Не желаете кофе?

Бронзовую кожу Бельцони оттеняла белоснежная рубашка. Улыбка итальянца тоже была ослепительной.

– Нет, спасибо.

– Прошу вас, садитесь.

Он махнул рукой в сторону стола и вдруг понял, что тот весь завален книгами и могольскими миниатюрами.

– Mi scusi[12], – произнес он и, хлопнув в ладоши, позвал слугу, скрывавшегося за углом.

Тот сразу взялся за дело, и вскоре стол был чист.

– Меня позвали прочитать здесь сегодня лекцию, – объяснил Бельцони, садясь на стул. – Я попросил выделить мне какое-нибудь помещение для нашей встречи, и ничего лучше не нашлось.

Он наклонился вперед.

– Скажите, чем я могу вам помочь?

Персис коротко объяснила, что произошло.

Бельцони внимательно слушал. При упоминании о пропаже La Divina Commedia его глаза потемнели.

– Impossibile![13] – наконец произнес он.

Некоторое время казалось, что от удивления он больше не сможет вымолвить ни слова. Итальянец встал и принялся ходить из стороны в сторону, бормоча что-то себе под нос.

– Мне сказали, что вы хорошо знали Хили.

Бельцони повернулся к Персис:

– Я? Нет. Я знал о нем, sì[14], но познакомились мы только три недели назад, когда я приехал в Бомбей.

– А зачем вы приехали?

– Ради манускрипта, конечно. По образованию я историк, но к редким манускриптам у меня страсть. Я работаю в Болонском университете. Три года назад здесь в библиотеке нашли старейший полный список иудейской Торы, пергаментный свиток, который ошибочно датировали семнадцатым веком. Мы установили, что на самом деле это был конец двенадцатого. Я был среди тех, кто этим занимался. Сейчас я работаю над каталогом всех существующих копий La Divina Commedia. Конечно, у нас нет текста, написанного рукой самого Данте, но существуют по меньшей мере четыреста копий четырнадцатого века. В основном они хранятся у частных коллекционеров. Копия в Азиатском обществе – это molto importante[15], потому что она очень древняя.

– А правда, что Муссолини однажды предлагал за нее миллион долларов?

Бельцони горько улыбнулся:

– Да, дуче был одержим Данте. Но Данте одержимы многие итальянцы. Он дал нам язык, на котором мы сейчас говорим. «Божественная комедия» – не просто одно из величайших произведений мировой литературы, она сделала тосканский диалект языком всей нашей страны.

– Давно вы ей занимаетесь?

– Всю жизнь.

– Скажите, кого может интересовать манускрипт? Настолько, чтобы он пошел на все, лишь бы его заполучить.

Бельцони всплеснул руками, будто дирижировал невидимым оркестром:

– Беспринципных коллекционеров очень много: торговля редкими манускриптами – дело прибыльное. Я как-то держал в руках краденый экземпляр De revolutionibus orbium coelestium, «О вращении небесных сфер» Коперника, это труд, который переопределил наше место в космосе. Коллекционер заплатил за него тридцать тысяч долларов. А в его тайном сейфе мы нашли еще один из самых редких в мире манускриптов – Библию Гутенберга 1455 года, таких сохранилось всего сорок девять. Библия Гутенберга – это одна из первых книг, созданных с помощью системы подвижных литер, которую изобрел Иоганн Гутенберг. Редкие манускрипты не просто дорого стоят. Это связь с нашим прошлым, ступеньки, из которых человечество строило лестницу к просвещению. – Глаза Бельцони горели. – Представьте, что вы можете вернуться в прошлое и прогуляться по залам Александрийской библиотеки. Взять в руки оригинальные труды Сократа, Платона, Аристотеля, людей, которые определили ход человеческой мысли на две тысячи лет вперед. – Он вздохнул. – Конечно, не все относятся к знанию с таким уважением. Иногда иллюстрированные манускрипты безжалостно уродуют – вырезают гравюры и продают по одной. – Он вздрогнул всем телом. – Я вам кое-чем помогу. По работе я имел дело со многими международными торговцами, которые могли бы взяться за перевозку манускрипта «Божественной комедии». Я осторожно их расспрошу и узнаю, вдруг они что-нибудь слышали.

– Думаете, они будут с вами откровенны?

– У них жесточайшая конкуренция. Если манускрипт у кого-то из них, другие выдадут его, не задумываясь.

Персис печально кивнула. Если манускрипт попал в руки к одному из таких торговцев, заниматься этим будет уже не она.

Бельцони задержал на ней взгляд:

– Это ведь необычно для вашей страны – poliziotta[16], sì? Именно женщина.

– А в Италии это обычно?

– Нет, – признал Бельцони, – у нас polizia[17] – это очень, как у вас это говорится, cosa di maschi — мужское дело.

– Когда я надеваю форму, я забываю о том, что я женщина, – сказала Персис. – Значение имеет только работа.

– Le chiedo scusa[18]. Я не хотел вас обидеть.

– Я и не обиделась. Просто… немного устала слышать этот вопрос. Иногда я чувствую себя животным в зоопарке, редким экземпляром. Может, таким же редким, как ваши манускрипты.

Бельцони сочувственно кивнул, но ничего не сказал.

– Как получилось, что вы оказались здесь? – спросила Персис. – Ну, после войны…

– А. Я все ждал, когда вы заговорите о войне. Муссолини и наш папа Римский вместе разрушили репутацию Италии. Скажу только, что не все итальянцы носили Camicia Nera[19].

– Вы слышали о Хили до того, как сюда приехали?

– Разумеется. Он известнейший ученый. Я связался с Обществом и попросил разрешения изучить манускрипт. Когда мне сообщили, что Хили работает здесь над новым переводом «Божественной комедии», я был в восторге.

– И как он вам? В смысле, что это был за человек?

Казалось, итальянца удивил этот вопрос.

– Очень закрытый. Я итальянец. Мы похожи на индийцев. Мы живем ради еды, семьи и разговоров. А Хили…

– Вам удалось узнать его ближе?

– Не уверен, что я его знал.

– Постарайтесь вспомнить, не кажется ли вам теперь, что что-то из того, что он делал или говорил, может помочь понять, почему он забрал манускрипт и что мог с ним сделать?

Бельцони покачал головой:

– Никаких идей.

Персис достала из кармана записную книжку:

– Эти стихи были написаны на обороте зеркала в доме Хили. Они вам о чем-нибудь говорят?

Некоторое время Бельцони внимательно изучал странные строки.

– Почему вы думаете, что это как-то связано с Хили?

– Написано его рукой. – Персис подалась вперед. – Думаю, Хили оставляет подсказки. Думаю, он хочет, чтобы мы его нашли.

– Зачем красть один из самых ценных древних артефактов в мире и оставлять след, по которому его можно найти? Это бессмыслица. – Бельцони взмахнул записной книжкой. – И эти слова – бессмыслица.

Персис разочарованно откинулась на спинку стула:

– Вы собираетесь вернуться в Италию?

– Я не могу. Моя работа с манускриптом еще не закончена. И теперь, когда он пропал, я не могу уехать. – Бельцони встал. – Вы должны найти его, инспектор. Rapidamente[20]. Назревает политическая катастрофа.

9

Что касается катастроф, недавняя смерть главного судмедэксперта доктора Джона Голта стала для Персис настоящей трагедией, особенно потому, что человек, пришедший ему на смену, был настолько непохож на покойного аристократичного англичанина и внешностью, и манерами, насколько это в принципе было возможно.

Персис приехала в Медицинский колледж Гранта как раз ко времени вскрытия и быстро вошла в угнетающего вида здание: его башенки и строгий фасад всегда наводили ее на мысли о замке великана-людоеда. Персис вспомнила, что где-то читала, что однажды во вступительный экзамен в колледж включили тест по «Потерянному раю» Мильтона. Она никак не могла понять, как хорошее знание романа о грехопадении человека могло свидетельствовать о способности провести нужные медицинские процедуры с теми, кому не повезло оказаться здесь среди первых пациентов. С другой стороны, колледж ясно дал понять, что каста или религия поступающих не играют никакой роли.

Но женщин сюда, разумеется, не принимали.

Табличка у входа в морг сообщала, что первое вскрытие здесь провели в 1882 году. Интересно, кто был этот несчастный и не продолжились ли его несчастья и после смерти, когда его труп стал резать кто-нибудь столь же некомпетентный, как Радж Бхуми.

Возможно, она была к нему несправедлива.

За время их недолгого знакомства Бхуми показал себя вполне достойным судмедэкспертом. Но его манеры выводили Персис из себя.

Радж Бхуми в одежде для проведения вскрытий стоял у пробковой доски на втором этаже и изучал прикрепленные к ней фотографии женщин.

Услышав, что кто-то вошел, он обернулся и пристально посмотрел на Персис сквозь круглые очки. Это был невысокий человек с усами и носом картошкой. Усы, отметила Персис, индиец с их прошлой встречи привел в порядок: тогда они напоминали скоропостижно скончавшегося паука. От Бхуми исходил какой-то странный запах… Лосьон после бритья, с ужасом поняла Персис. По силе аромат мог сравниться с утечкой газа.

– Что скажете?

Бхуми снова повернулся к доске и махнул рукой в сторону фотографий.

Персис взглянула на женщин. Печальные лица, стеклянный взгляд. Эти фотографии были сделаны при жизни, но сейчас, в морге, в жуткой атмосфере смерти, женщины на них напоминали тени, нерешительно колеблющиеся между этим миром и тем.

– Это… ужасно, – сказала она. Что еще можно было сказать?

Бхуми смутился:

– Что ужасно?

Персис указала на фотографии:

– То, как им не повезло.

Индиец напрягся и покраснел:

– Инспектор, должен сказать, вы меня обижаете.

Теперь в замешательство пришла Персис:

– Не поняла.

– Ну, я не стал бы называть возможность встретиться со мной невезением.

– А я думаю, что каждого, кто оказался здесь, вполне можно называть невезучим.

Они уставились друг на друга. Потом Бхуми мягко сказал:

– Инспектор, эти женщины живы. Это мои предполагаемые невесты. Мама пытается устроить мне свадьбу.

Слова извинения застряли у Персис в горле. К счастью, выдавливать их не пришлось, потому что в этот момент в морг вошел Джордж Фернандес.

Младший инспектор ввалился в помещение, заполнив его тяжелым запахом пота.

Персис представила мужчин друг другу, и Бхуми повел их в зал, где проводили вскрытия. Там все другие ароматы перебивал резкий запах формальдегида. Персис подумала, что он ей нравится больше всего.

– Вечером у меня назначено чаепитие с одной из моих возможных невест, – сообщил Бхуми, надевая перчатки и темно-зеленый фартук. – Как вы думаете, рассказать ей, чем именно я занимаюсь?

– Нет, – ответила Персис.

Бхуми пожал плечами:

– Доверюсь вашему мнению. У меня мало опыта в подобных делах.

Он подошел к столу для вскрытий. На нем под белой простыней лежало тело женщины.

Бхуми откинул простыню, открыв изуродованный труп женщины с железной дороги. Рядом лежали отрезанные части ног, и зрелище это было малоприятное.

За спиной Персис Фернандес кашлянул, скрывая неловкость. Вряд ли ему часто приходилось присутствовать на вскрытиях белых женщин. Впрочем, как и самой Персис. Глядя на мертвое тело, на бледную кожу, ставшую еще бледнее в свете электрических ламп, Персис вдруг почувствовала опустошенность.

Они подождали, пока ассистент Бхуми сфотографирует тело со всех сторон. Потом Бхуми тщательно изучил одежду жертвы, выпачканную в копоти со шпал, разрезал платье и положил его в специальный пакет. Обнаженное тело снова сфотографировали, измерили все нужные параметры, и Бхуми занес их в блокнот. После этого судмедэксперт прошелся кончиками пальцев по всему телу, внимательно его изучая. Завершив осмотр, он взял инструменты.

В почтительном молчании Персис и Фердандес наблюдали за тем, как Бхуми профессионально вскрыл тело, достал внутренние органы, взвесил их, разложил по пакетам и переключился на голову жертвы. Он сделал надрез за ухом, прошелся скальпелем по макушке и снял слой кожи.

Всего за несколько мгновений он достал обнажившийся мозг, взвесил, изучил и отложил в сторону.

Персис вдруг поняла, что Фернандес уже некоторое время нервно переступает с ноги на ногу. Чуть повернув голову, она краем глаза увидела, что на висках у него выступил пот, хотя в зале для вскрытий было довольно прохладно.

Странно, она никогда бы не подумала, что грубый, молчаливый Фернандес не может спокойно смотреть на такие вещи.

Впрочем, женоненавистника она тоже в нем распознала не сразу.

Персис почувствовала злость и снова сосредоточилась на Бхуми. Время шло, и наконец индиец отошел от тела. Громко ступая по плиточному полу, он подошел к раковине и вымыл руки в перчатках, а вернувшись обратно, выпалил свое заключение на одном дыхании:

– Эта женщина умерла не на железнодорожных путях. Я имею в виду, что травмы и кровопотеря, вызванные отсечением конечностей, не являются причиной ее смерти. Когда ее положили на рельсы, она уже была мертва.

– Положили? – эхом отозвался Фернандес.

– Да. Она умерла от удушения. Технически смерть наступила от сдавливания дыхательных путей, что привело к асфиксии и церебральной гипоксии. Это видно по полученным повреждениям: сломана подъязычная кость, язык и гортань увеличены, можно заметить точечные кровоизлияния на слизистой оболочке глаза и на коже лица. – Он окинул полицейских мрачным взглядом. – Судя по отсутствию следов волокон веревки и ширине отметин на шее, я бы сказал, что использовалось что-то вроде проволоки.

– Это не могла быть попытка самоубийства? – спросила Персис.

– Если бы она пыталась повеситься, гравитация тянула бы тело вниз, и странгуляционная борозда на шее, соответственно, была бы направлена вверх. – Бхуми покачал головой. – Боюсь, бедняжку убили. И жестоко убили. А потом выкинули тело на железнодорожные пути. Я бы сказал, что убийца положил ее так, чтобы шея оказалась на рельсах, в надежде на то, что поезд скроет следы его преступления.

– Но почему тогда поезд отрезал ей ноги? – озадаченно спросил Фернандес.

– Вы обратили внимание на ее платье? – отозвался Бхуми, снимая очки и протирая их носовым платком. – Оно было порвано на плечах. На ключицах и дельтовидных мышцах жертвы я обнаружил следы укусов. Скажите, там рядом не было диких собак?

Персис вспомнила пару глаз, блестящих в ночной темноте, и лай, напоминающий волчий.

– Да, были.

– Тогда я полагаю, что они пытались стащить тело с рельсов и отнести куда-нибудь, где можно будет его спокойно съесть. Но до появления поезда им удалось завершить дело только наполовину.

Некоторое время они молча представляли себе эту наводящую ужас картину. Бхуми снова надел очки.

– Вы нашли что-нибудь, что может помочь установить ее личность? – спросила Персис.

– По моей оценке, ей от двадцати трех до тридцати лет. Точнее, к сожалению, сказать не могу, как известно, определить возраст только по морфологическим признакам без дополнительной информации достаточно сложно. Пять крестцовых позвонков жертвы срослись в единую кость, это обычно происходит к двадцати трем годам, отсюда нижняя граница. Она была в хорошей физической форме, но в прошлом перенесла травму. У нее шрамы на спине и следы порезов на внутренней стороне левого бедра. Я встречал такие следы, думаю, эти порезы сделала она сама. На левой груди шрам от ожога. Под ним видны слабые следы татуировки, недостаточно четкие, чтобы понять, что это было, но, вероятно, она пыталась от нее избавиться. – Бхуми поморщился. – Есть еще один горизонтальный шрам в пять дюймов длиной сразу над лобком. Это след от кесарева сечения. У этой женщины была непростая жизнь.

– Насилие со стороны партнера? – предположила Персис.

– Вполне вероятно. Конечно, это все сплошные гипотезы, – продолжил судмедэксперт, – но, возможно, она была эмоционально или психически нестабильна. Следы на бедре могут свидетельствовать о том, что она регулярно наносила себе увечья. В таком случае она, как иностранка, могла обратиться за медицинской помощью. Возможно, вам стоит это проверить. В городе не так уж много психиатров. У нас всегда придерживались несколько старомодных взглядов на такие проблемы, считая, что психические расстройства – это следствие проклятия богов, плохой кармы и чего-нибудь еще в этом роде. Знаете, первый сумасшедший дом появился у нас только при англичанах – для британских солдат, которые постепенно теряли рассудок от жары, дизентерии и малярии. – Бхуми помолчал. – К счастью, в последнее время это меняется. Один мой коллега, он тоже здесь работает, даже пишет диплом по психологической медицине Может, вам стоит с ним встретиться. – Он снова сделал паузу. – Есть еще одна версия. Я изучил половые органы жертвы и могу сказать, что эта сфера ее жизни была крайне активной, может быть, даже слишком. Я не хочу сказать, что есть какая-то правильная частота…

Он сбился и неловко кашлянул.

Персис всегда поражало, что мужчин так смущает необходимость обсуждать подобные вопросы в ее присутствии, при том, что во всем, что касается ее полицейской карьеры, они оскорбительно прямолинейны.

Бхуми придвинул очки к переносице:

– Я однажды проводил вскрытие большой группы женщин, погибших в результате утечки газа в Калькутте. Они работали в публичном доме. Долговременная травма половых органов у этой женщины очень похожа на те, что были у них.

– Вы хотите сказать, что она проститутка? – изумился Фернандес.

– Есть такая вероятность. Я не могу сказать точно. Возможно, она просто состояла в агрессивных сексуальных отношениях.

Персис уже повернулась в сторону выхода, но вдруг кое-что вспомнила:

– Кстати, а вы не знаете, в каких случаях принимают туинал? Это для другого дела.

– Это снотворное, седативный препарат на основе барбитуратов. Совсем новое лекарство. Его выпускает компания «Илай Лилли» в Америке.

* * *

Когда они вышли из колледжа, Фернандес рассказал, что ему удалось узнать. Он встречался с Огастесом Сильвой, военным историком, часто заходившим за книгами к отцу Персис. Сильва работал в Бомбейском университете, вел несколько курсов по военной истории Индии.

– Сильва подтвердил то, что ты говорила, – сказал Фернандес. – Он позвонил какому-то английскому коллеге, дал ему описание женщины и попросил проверить, не было ли в «Уайтоне» служащих с похожей внешностью.

Персис посмотрела в сторону и увидела попрошайку на тележке – он приставал к мужчине, входящему в ворота колледжа. Интересно, не его ли она видела у дверей Азиатского общества.

– Я позвоню ему снова и дам более точное описание, – продолжал Фернандес. – Скоро у Бхуми будут готовы фотографии, их я тоже ему отнесу. Во всяком случае, снимок лица.

Персис кивнула, ей нечего было ему возразить. Сама она по-прежнему не верила, что эта женщина когда-либо служила в военно-воздушных силах. Конечно, в боевых действиях со стороны Англии принимали участие самые разные женщины, но, если верна версия Бхуми о публичном доме, это крайне маловероятный сценарий.

Персис задумалась об убийствах проституток. В таком густонаселенном городе, как Бомбей, подобные преступления никак нельзя было назвать редкими, но чтобы жертвой стала белая женщина? Насколько она могла вспомнить, такого не случалось еще ни разу.

10

Эрин Локхарт попросила Персис приехать к ней домой, в большое бунгало на южной окраине города всего в нескольких ярдах от церкви святого Иоанна Евангелиста, более известной в Бомбее как Афганская церковь. Британцы построили ее в память о погибших в Первой англо-афганской войне и во время ужасного отступления из Кабула в 1842 году, унесшего жизни около шестнадцати тысяч британских солдат и членов их семей, пытавшихся преодолеть снега горной системы Гиндукуш в безнадежной попытке добраться до Джалал-Абада. Это поражение стало для всех таким потрясением, что, когда о случившемся узнал тогдашний генерал-губернатор Индии граф Окленд, его тут же хватил удар.

Бунгало Локхарт находилось в районе Нави Нагар, рядом с казармами, где селились вышедшие на пенсию служащие индийского флота. Во время войны здесь появился пропускной пункт, и Персис при входе пришлось предъявить документы.

Белоснежное бунгало блестело в лучах вечернего солнца, легкий ветер с моря развевал военно-морской флаг над красной черепичной крышей.

Локхарт стояла на залитом солнечным светом широком зеленом газоне, спускавшемся вниз по склону к каменистому пляжу. Вокруг газона выстроились в ряд пальмы, вдали, обозначая границу территории, белел забор. Маленькая белая собачка с тявканьем носилась за мячиком.

Служанка, впустившая Персис, поднялась на веранду. Локхарт изучала стоявший перед ней на столе предмет – сломанную старую прялку.

– Что скажете?

Персис внимательно посмотрела на прялку:

– Ее лучшие дни уже позади.

– Наоборот, – ответила Локхарт. – С каждым днем эта вещь становится все более ценной. Раньше она принадлежала некоему Мохандасу Ганди.

Персис, как и большинство индийцев, знала эту историю.

В 1932 году англичане посадили Ганди в тюрьму в Пуне. Там он решил сам начать сучить нить с помощью чаркхи — ручной прялки. То, что началось как способ скоротать время, стало символом сопротивления, и вскоре Ганди призвал всех соотечественников делать собственную ткань и заменить ей покупной британский хлопок.

Теперь эта прялка была неотъемлемой частью его наследия.

– Эрин Локхарт, – сказала женщина, резко протягивая вперед руку.

– Персис Вадиа.

Рукопожатие американки было неожиданно крепким, а руки – грубее, чем предполагал ее ухоженный вид. Локхарт была небольшого роста, но явно в хорошей физической форме.

На ней была белая блузка без рукавов и широкие коричневые брюки. На худых руках отчетливо проступали мышцы. Светлые, почти белые волосы резко контрастировали с загорелым лицом и ярко-красной помадой.

– Только что купила ее из хозяйства Ганди, – продолжала Локхарт. – Если скажу вам за сколько, вы упадете в обморок.

– Я не падаю в обморок.

Взгляд темных глаз Локхарт задержался на лице Персис.

– Да, похоже на то. Думаю, иначе вы бы вряд ли стали первой женщиной-инспектором в Индии. – Она улыбнулась. – Хотите что-нибудь выпить?

Они устроились на веранде. Локхарт взяла джин с тоником, Персис – газировку с лаймом.

Персис быстро ввела американку в курс дела.

– Мне сказали, что вы с Хили были близки.

– И да, и нет, – загадочно ответила Локхарт.

Персис молча ждала продолжения.

– Я с ним спала, если хотите знать. Вероятно, это значит, что мы были близки. Но если ждете, что я расскажу, что творилось у него в голове, боюсь, я не смогу вам помочь.

Персис заерзала на стуле. До сих пор никто не упоминал о том, что у Хили были с кем-либо личные отношения.

– Мы это не афишировали, – сказала Локхарт, будто прочитав ее мысли. – Вернее, Джон предпочитал держать личную жизнь в тайне.

– Как вы познакомились?

– Три месяца назад он выступал с лекцией в Азиатском обществе. Никогда не встречала человека, по которому было бы настолько явно видно, что он не в своей тарелке. Никаких любезностей, только односложные ответы. Но лекция была изумительной. Настоящее путешествие по монастырям средневековой Англии, я никогда такого не слышала. Работа была его страстью, и когда он говорил о ней, то становился другим человеком.

Персис сделала глоток газировки:

– Что вы делаете в Индии?

– Работаю на Смитсоновский институт.

Локхарт произнесла это название в типично американской манере, как будто это было что-то, известное абсолютно всем.

К счастью, Персис в самом деле знала об этом огромном музее, в основном из книги «Исследования и полевая работа Смитсоновского института в 1937 году», которую она еще подростком нашла в магазине отца.

Тогда ее воображение поразили описания археологических и антропологических экспедиций во все уголки земного шара в поисках сокровищ для самопровозглашенной «величайшей в мире сокровищницы знаний».

– Цель нашего проекта – запечатлеть движение Индии к независимости, – продолжала Локхарт. – В следующем году мы организуем большую выставку, и я ищу для нее экспонаты.

– Вы думаете, что с помощью прялки можно рассказать правду о том, какой ценой мы добились свободы?

Локхарт постучала пальцами по стакану:

– Я чувствую вашу враждебность. Думаете, мы только делаем вид, что поддерживаем вашу борьбу? Ровно наоборот. Америка тоже сражалась за независимость от англичан. Конечно, это истории разного масштаба, но, пожалуйста, не надо считать, что я этакий исследователь-дилетант и украду камерой вашу душу. – Локхарт улыбнулась, но улыбка получилась холодной. – Слушайте, хотите знать правду? Все очень просто. Историю надо сохранять, иначе она разрушается. Беспринципные историки изменяют ее, как хотят. Многое ли из того, во что мы верим, действительно происходило так, как мы думаем? Сколько всего было преувеличено, искажено, исправлено по желанию летописцев. Я приехала сюда, потому что хочу сохранить важный момент вашей истории. И если для этого придется забрать у вас какие-то культурные ценности и отвезти их туда, где их точно оценят по достоинству и будут бережно хранить, я это сделаю. – Она подняла руку, не давая Персис возможности возразить. – Пока вы не начали протестовать, оглянитесь вокруг. Индийские памятники культуры здесь никому не нужны, и они рассыпаются в пыль. Британцев не особенно заботило их сохранение, и у нынешнего индийского правительства тоже есть дела поважнее.

Персис хотела было что-то сказать, но прикусила язык. На самом деле Локхарт была права. Для правительства новой Индии сохранение истории было далеко не на первом месте.

Персис снова вернулась к делу:

– Когда вы видели Хили в последний раз?

– Четыре дня назад. Мы вместе ужинали.

– И больше за эти четыре дня не общались?

– Инспектор, мы же не сиамские близнецы. Мы оба занятые люди. Мы встречаемся, когда возникает необходимость – поужинать, выпить. Нас тянет друг к другу, и, когда появляется желание, мы следуем импульсу, но мы не проводим каждую секунду разлуки в невыносимых страданиях.

– Он говорил что-нибудь о манускрипте?

– Хотите знать, поделился ли он со мной своим гениальным планом по похищению одного из ценнейших в мире предметов искусства? Нет, не поделился.

Персис покраснела. У этой женщины был острый язык. Персис подавила желание съязвить в ответ. Она потратила немало сил на то, чтобы научиться сдерживать свой воинственный характер. Хорошему детективу нужна не злость, а хитрость.

Она достала записную книжку и показала Локхарт надпись, которую нашла в спальне Хили.

– Вы нашли это за зеркалом? – Казалось, Локхарт смутилась. – Я провела в этой комнате много ночей. Я ненавидела это зеркало. И распятие. Вы его видели? Как будто Джон повесил его туда, мне назло. Я не религиозна, но не очень приятно погружаться в пучину страсти, когда на тебя неотрывно смотрит Христос.

– Можете предположить, что это значит?

Персис наблюдала за губами американки, пока та читала стихотворение.

В залив красы, оставив Альбы брег,

Явился он за лаврами Синана,

И труд его империю навек

Прославил, но у порты инфернальной

Взгляд короля стал холоден, как снег.

При жизни его спутником был бегг,

Теперь, где крест и купол, скрыт до срока,

И там мы вместе ждем в объятьях рока.

– Это загадка, – сказала Локхарт, не отрывая глаз от страницы. – Джон их обожал. Загадки, кроссворды, литературные ребусы.

– Зачем ему оставлять загадку?

Глаза Локхарт блеснули.

– Это охота за сокровищами.

– Будьте добры, поясните.

– Думаю, Джон где-то спрятал манускрипт и пытается таким образом нас к нему привести.

– Зачем ему это?

Персис не стала говорить, что сама пришла к такому же выводу.

– Этого я сказать не могу. Наверняка у него были причины. – Она снова посмотрела на надпись. – Вы ее аккуратно переписали?

– Да, а что?

Локхарт нахмурилась:

– «Бег» написан с двумя «г». «Его спутником был бегг». Джон не допустил бы такой небрежности.

Персис приняла это к сведению и продолжила:

– Может, вы знаете что-нибудь еще, что могло бы помочь?

Локхарт задумалась.

– Джона было непросто понять. Вы знаете, через что он прошел в войну? Он долгое время провел в лагере для военнопленных. Думаю, его там пытали. Не только физически, но и психологически. Иногда он просыпался с криком посреди ночи, весь в поту. Он отказывался об этом говорить, но я все и так понимала. Это были кошмары – такие, которые не отпускают, куда бы ты от них ни бежал.

– Думаете, поэтому он оказался в Индии? Бежал?

– Это бы многое объяснило. Не хочу сказать ничего плохого про вашу страну, но ученый уровня Джона… Он мог бы работать в любом институте мира. Чтобы переводить «Божественную комедию», не обязательно было приезжать в Бомбей. Есть и другие копии.

Персис вспомнила о таблетках, которые они нашли в тумбочке Хили. Это согласовывалось со словами Локхарт о том, что у него были проблемы со сном.

– Есть еще кое-что. Возможно, это неважно. – Американка на секунду замялась, но затем продолжила: – Около недели назад у Джона был конфликт с коллегой из Общества. Они спорили из-за манускрипта.

– С кем?

– Его фамилия Бельцони. Он итальянец. Вы с ним уже встречались?

– О чем они спорили?

– Бельцони хотел больше времени работать с «Божественной комедией». Он составляет какой-то каталог. Как хранитель манускриптов, Джон отвечал за такие вопросы, и он едва подпускал Бельцони к книге.

– Почему?

– Он не говорил. Но я думаю, что Джон вышел из себя, когда Бельцони стал заявлять, что с точки зрения морали Индия должна вернуть манускрипт Италии. Джон не особенно любит итальянцев: лагерь, в котором его так долго держали, находился в Италии. Думаю, он считал, что итальянцам о морали рассуждать не к лицу.

Персис припомнила встречу с Бельцони. Почему-то тот не упомянул о размолвке с Хили.

– У Хили есть еще какие-нибудь знакомые, с которыми мне следует поговорить?

– Я уже сказала, Джон был очень скрытным человеком.

– А другие женщины?

Локхарт вскинула голову:

– Очень прямолинейно. Нет, инспектор, я не думаю, что Джон спал с кем-то еще. Не такой он был человек. Мы, конечно, не влюбленные подростки, но мы были парой. Я ему не изменяла, и, насколько мне известно, он мне тоже не изменял.

11

– Да пусть мне лучше воткнут иголки в глаза. При всем уважении.

Сет сердито взглянул на Персис, встал из-за стола, подошел к ближайшей стене и стал внимательно разглядывать гравюру, изображавшую императора моголов верхом на слоне.

– Знаешь, – спросил он, не оборачиваясь, – как в империи Великих Моголов наказывали за неподчинение?

Молчание было лучшей защитой, и Персис ничего не ответила.

– Император объявлял всеобщее собрание. Потом он звал своего любимого слона, стражи заставляли преступника положить голову на камень, и слон ногой проламывал ему череп. – Он снова повернулся к Персис. – Когда я говорю, что хочу, чтобы ты работала с этими женщинами, это значит, я жду, что ты так и сделаешь.

Проблемы начались, как только она вернулась в Малабар-хаус.

Она увидела, как из кабинета Сета вышли две молодые женщины. Суперинтендант почтительно улыбался, что было ему совершенно не свойственно. Он показал им, где находится комната для допросов, и жестом позвал Персис к себе.

Она пересказала последние новости по делу Хили и расследованию смерти женщины с железнодорожных путей.

– Убийство? – мрачно произнес Сет, узнав о заключении судмедэксперта.

Убийства европейцев в последнее время стали в Бомбее редкостью и потому незамедлительно привлекали внимание как журналистов, так и политиков. С обретением независимости под колониальной эпохой была подведена черта. Иностранцев, которые остались в стране, принято было считать союзниками: в новом устройстве мира Индия и ее бывшие правители были партнерами, а не властелином и подданным. А душить партнеров считается недопустимым.

– Похоже, придется работать по этой линии. Как Фернандес, хорошо себя ведет?

Персис подавила желание сказать о напарнике что-нибудь неприятное и честно описала, насколько они продвинулись в деле.

Сет выслушал ее и сказал:

– Похоже, у вас есть план. Ладно, а что насчет Хили? Что ты думаешь делать дальше?

Сет недавно говорил с Амитом Шуклой, первым заместителем комиссара полиции.

– Ему звонили из Дели. Итальянцы рвут и мечут пасту. Неру в Доме вице-короля, похоже, тоже лезет на стену.

– Раштрапати-Бхаван.

– Что?

– В День Республики Дом вице-короля переименовали в Раштрапати-Бхаван. Вы уже успели забыть?

Персис показала оставленную Хили надпись и рассказала о встречах с Бельцони и Локхарт. Сет не смог придумать, что значат загадочные слова.

– Тихони всегда выкидывают что-нибудь эдакое, – вздохнул он. – Украл манускрипт, отлично, но зачем устраивать эти игры? Зачем бить человека по яйцам, когда ты уже выстрелил ему в сердце?

Персис никак на это не отреагировала. Цветистость выражений суперинтенданта возрастала прямо пропорционально возбужденности его состояния и количеству выпитого виски.

– Я думаю, он хочет, чтобы мы нашли манускрипт, – сказала она. – Думаю, он его где-то спрятал.

– Я и спрашиваю: зачем?

Но на этот вопрос ответа у Персис пока еще не было.

Сет откинулся в кресле:

– У меня есть для тебя еще одно дело. Ты обратила внимание на двух женщин, с которыми я беседовал, когда ты вошла?

Персис отчетливо почувствовала приближающуюся опасность.

– Они из Колледжа домоводства Маргарет Казинс. Какое-то заведение, которое борется за права женщин. Как будто у нас и так с этим мало проблем. – Он бросил на Персис косой взгляд. – Они хотят, чтобы ты пришла к ним и прочитала лекцию. Похоже, ты у них там знаменитость.

– Лекцию?

– Да. Надо там выступить. Расскажи им о своей жизни. О том, как тебе работается в полиции. Очень просто.

Персис, сжавшись, уставилась прямо перед собой. Каждая клеточка ее тела выражала протест.

– Я так не думаю, сэр.

Сет нахмурился:

– Пустяки, просто потратишь пару часов.

– Если это пустяки, почему не отправить кого-то еще? Или лучше идите сами. Они наверняка будут рады такому опытному человеку, как вы.

– Эти женщины, Персис, пользуются благосклонностью дочери главного министра. Отказать им – не вариант.

– Да пусть мне лучше воткнут иголки в глаза. При всем уважении.

Вот тогда Сет встал и заговорил о могольских слонах. Он не сводил глаз с Персис, пока не вынудил ее посмотреть на него в ответ.

– Когда я, по-вашему, должна это сделать? Сейчас? Разве вы сами только что не говорили о том, как важно дело Хили?

– Я скажу тебе то, что однажды сказал мне мой бывший начальник, когда я в начале своей карьеры жаловался на что-то подобное. Жизнь – это хождение по канату. Учись держать равновесие.

* * *

Когда Персис вошла в комнату для допросов, женщины встали ее поприветствовать. Вместе они выглядели забавно: одна высокая и худая, другая низкая и полная. Стоя рядом, они были похожи на цифру десять. Обе броско одеты: на высокой был кремовый костюм-двойка, без воротника, с круглыми синими пуговицами и брошкой с павлином на лацкане, на низкой – узорчатая белая рубашка-курта поверх длинной радужной юбки и зашнурованные оксфорды на высоком каблуке.

– Инспектор Вадиа, – произнесла первая и протянула руку. – Рада наконец с вами встретиться. Меня зовут Дженни Пинто. Это моя коллега Шехерезада Мирза. Мы представляем Колледж домоводства Маргарет Казинс. Мы надеялись, что вы сможете уделить нам немного времени.

– У меня сейчас очень много дел.

– Разумеется. Быть в авангарде движения – представляю, как это непросто.

Пинто улыбнулась. У нее были коротко стриженные волосы, модная челка, падающая на широкий лоб, и маленькие глаза, хотя очки, сидящие на орлином носу, делали их несколько больше.

– Движения? – нахмурилась Персис.

– Вы первая женщина-инспектор в нашей стране. Движение из одного человека – тоже движение. – Она опять улыбнулась. – Даже сезон дождей начинается с одной-единственной капли.

– Мне не очень ясно, чего конкретно вы от меня хотите.

Персис понимала, что говорит грубо, но женщины, которые воспринимали ее как символ, нравились ей ничуть не больше мужчин, занимавшихся тем же самым.

Тут в разговор вступила вторая гостья, Мирза. Ее ярко подведенные глаза напоминали кошачьи, губы были угрюмо сжаты. Браслетов у нее на руках было слишком уж много, а прическа напоминала улей.

– Вы, вероятно, слышали о Всеиндийской женской конференции? – Голос у Мирзы был монотонный, как у кукушки. – На этот раз ежегодное собрание конференции проводится в нашем колледже. Приедет больше тысячи женщин со всей страны. Мы надеялись, что вы сможете выступить на этом мероприятии.

– Почему я?

– Мы думаем, что ваш уникальный опыт поможет донести важные мысли и послужит вдохновляющим примером.

– Меня не учили произносить речи.

– Иногда, инспектор, – улыбнулась Пинто, – дела говорят больше слов.

Персис попыталась придумать еще одну отговорку:

– Я не смогу придумать, о чем говорить.

– Мы можем помочь вам подготовить достойное выступление, – ответила Мирза.

Воцарилось молчание.

– Наверняка можно найти кого-то еще, – выдавила наконец Персис. В горле у нее пересохло.

– Если у вас нет знакомой, которая тоже была бы полицейским инспектором… – Пинто опять улыбнулась.

Персис почувствовала, как что-то бьется у нее в груди, будто птица в силках. Паника.

– Суперинтендант Сет заверил нас, что вы нам поможете, – сказала Пинто.

– Хотя мы и так уверены, что уговаривать вас не придется, – добавила Мирза.

Они стали медленно подходить к ней с двух сторон.

Персис поняла, что сопротивление бесполезно.

– Хорошо.

* * *

Когда женщины ушли, Персис вернулась к столу и заставила себя сосредоточиться на работе. Пинто оставила ей визитную карточку и пригласила зайти в колледж – осмотреться и подробнее обсудить выступление.

Персис бросила визитку на стол.

В участке появился Бирла. Потоки воздуха от вентилятора раздували его рубашку, под мышками темнели заметные пятна пота. Он рявкнул на посыльного Гопала, и тот принес ему стакан воды.

Утолив жажду, Бирла подошел к Персис. В руке он держал записную книжку.

– Ну что, скупщики краденого – полный провал. Все как один заявляют, что манускрипт на рынке не появлялся. Вообще ни зацепочки.

– Вы им верите?

Бирла пожал плечами:

– Врать и хитрить – это их работа. Но если уж на то пошло, казалось, что они искренне озадачены. Еще я поговорил со всеми людьми из твоего списка. Поразительно, насколько им всем нечего было сказать. Они были знакомы с Джоном Хили, но на этом все. Ни один из них не назвал его другом, и его исчезновение тоже никого особенно не взволновало.

– И вы не упоминали о манускрипте?

– Нет, я сделал все, как ты сказала: говорил, что он внезапно пропал и семья волнуется. Но это все равно не получится долго скрывать. В любом случае в одном они были согласны: Хили был нелюдим.

Персис рассказала о том, что ей самой удалось узнать с момента их последнего разговора.

Бирла посмотрел на строки, оставленные Хили за зеркалом:

– Не представляю, что это может значить. Но интересно узнать, что он задумал.

– Локхарт тоже считает, что он пытается привести нас к манускрипту.

– Как мило с его стороны. Если бы он его не крал, было бы еще проще.

Бирла отправился на свое место, а Персис снова принялась размышлять над загадкой. Она начала с первых строчек. «В залив красы, оставив Альбы брег». «В залив красы». Каждый, кто хоть немного прожил в Бомбее, знал, что название города происходит от португальского bom bahia – «красивый залив». То, что Хили имел в виду именно это, было довольно правдоподобно. «Оставив Альбы брег». Значит, кто-то приехал в Бомбей с берега какой-то Альбы. «Явился он за лаврами Синана». Синан. Знакомое имя.

Персис закрыла глаза и сосредоточилась. А! Точно.

Вероятно, Синан – это Мимар Синан, османский архитектор шестнадцатого века. Он работал при дворе турецких султанов, включая, например, Сулеймана Великолепного, и спроектировал сотни известных зданий, в том числе мечеть Сулеймание в Стамбуле. Его часто сравнивали с Микеланджело. Кроме того, считалось, что Микеланджело и Леонардо да Винчи встречались с Синаном, когда в начале шестнадцатого века приезжали в Стамбул.

Персис снова задумалась и вспомнила еще одну деталь. Синан был связан и с Индией. Он помогал проектировать Тадж-Махал.

Итак, человек из загадки Хили прибыл в Бомбей за лаврами Синана, то есть за славой архитектора.

Персис перешла к следующим строкам: «И труд его империю навек прославил». Скорее всего, Хили имел в виду, что этот загадочный архитектор снискал признание во времена Британской империи. Если только речь не шла о какой-нибудь другой империи: на субконтиненте сменилось немало цивилизаций. Дравиды на юге, арии на севере, династии Чола и Чаулукья, империя Маурьев, империя Великих Моголов… и это еще далеко не весь список.

«Но у порты инфернальной взгляд короля стал холоден, как снег». Что за инфернальная порта? В церковной школе для девочек, где училась Персис, преподавали латынь. Нельзя сказать, чтобы она ей особенно хорошо давалась, но Персис смутно помнила, что «порта» на латыни – это «ворота». А «инфернальный»? Кажется, это должно быть как-то связано с адом. «Адские ворота»? «Ворота в ад»?

Персис нахмурилась.

Бессмыслица. Какой архитектор мог построить «ворота в ад»?

Потом: «При жизни его спутником был бегг». Значит, архитектор был в бегах, спасался от чего-то или кого-то и поэтому оказался в Индии? Прошлое знало немало таких историй, но большинство людей, отправлявшихся в Индию в поисках богатства или новой жизни, оставались ни с чем.

Следующая фраза не сильно проясняла ситуацию. «Теперь, где крест и купол, скрыт до срока». Похоже, Хили имел в виду могилу – могилу того самого архитектора? Но как могут в одном месте оказаться «крест» и «купол» – христианский и мусульманский символы?

Зато последняя строка давала Персис надежду. «И там мы вместе ждем в объятьях рока». Персис хотелось верить, что «мы» включало самого Хили, и если она сможет найти загадочного архитектора, то найдет и пропавшего англичанина.

Она размышляла еще около получаса, но не смогла придумать ничего нового.

Когда Персис вышла из участка, она уже опаздывала на ужин на пятнадцать минут.

12

Метрдотель, долговязый мужчина в черно-белом смокинге и с прической, делающей его похожим на вампира, посмотрел на Персис так, как католический священник мог бы посмотреть на мусульманина, размахивающего ятаганом посреди церкви.

– Что-то случилось, мэм?

– Случилось?

Персис потребовалась пара секунд, чтобы сообразить, в чем причина его испуга. Она не успела зайти домой переодеться и стояла посреди модного ресторана в полицейской форме.

– Я пришла, чтобы… – Она оборвала фразу. – У меня встреча с мистером Блэкфинчем. Полагаю, он должен был забронировать столик.

Персис провели в дальнюю часть зала.

«Уэйсайд Инн», ресторан в Колабе, всегда имел безупречную репутацию.

Рядом располагалась транспортная развязка Кала Года, в центре которой красовалась конная статуя Эдуарда VII, тогда еще принца Уэльского. Говорили, что в конце сороковых годов сам доктор Бхимрао Амбедкар[21] каждый день приходил в «Уэйсайд» обедать и размышлять о конституции новой республики.

Персис узнала нескольких посетителей – актеров, актрис, пару крупных бизнесменов.

Люди оборачивались в ее сторону. Персис почувствовала, что против воли краснеет.

Когда она подошла к столу, Блэкфинч встал. Увидев, что она в форме, он на мгновение замер, но вскоре снова заулыбался своей привычной улыбкой:

– Как обычно, опаздываешь.

– Что? – нахмурилась Персис. – Я никогда не опаздываю.

Блэкфинч скептически поднял бровь.

– Редко, – сказала она. – Я редко опаздываю. И только когда этого нельзя избежать.

– Ну, ты пришла, это главное.

Его энтузиазм одновременно привлекал и отталкивал. Персис поняла, что он подошел к делу серьезно: безукоризненный двубортный пиджак в елочку, рубашка в полоску и удачно подобранный галстук, завязанный против обыкновения идеальным узлом. Щеки у Блэкфинча блестели в электрическом свете, копна темных волос была покрыта бриолином и зачесана назад, напоминая гладкую шерстку выдры. В зеленых глазах, глядящих на Персис сквозь очки в черной оправе, светилось веселье. В воздухе чувствовался запах лосьона после бритья.

Персис сняла фуражку, села и вдруг ясно почувствовала, что она здесь не на своем месте.

– Ничего, если я схожу в уборную?

– Я уже столько ждал, – улыбнулся Блэкфинч и взял стакан с виски.

В уборной Персис намочила платок под краном и вытерла пот с лица и шеи. Потом посмотрела на себя в зеркало. Большие темные глаза, прямой нос, высокие скулы. Густые черные волосы, которые она обычно собирала в пучок или заплетала в косу. Ей часто говорили, что она очень похожа на мать, а та в свое время была признанной красавицей. Вокруг Персис всегда вились ухажеры, но саму ее, к немалому огорчению тети Нусси, они никогда не интересовали.

От пришедшего на ум воспоминания Персис вздрогнула, как от удара.

Один все-таки был. Парс, как и она сама. Он сумел втереться к ней в доверие – сладкоречивый обольститель из хорошей семьи, харизматичный и умный. Ее очаровал именно его острый ум. И однажды ночью она ему отдалась. Если бы она знала, что вскоре после этого он исчезнет и напомнит о себе, только когда пришлет ей приглашение на свою свадьбу, она бы не совершила такой ошибки.

Тогда она почувствовала себя глупой, наивной девочкой, одураченной распутным ловеласом.

Потом пришла ярость.

Стоя перед зеркалом, Персис вспомнила «студебеккер», который она видела у Малабар-хауса, и смутный профиль человека на переднем сиденье… не может быть. Этот негодяй переехал в Дели, к своей новой богатой семье. В Бомбее его не видели уже много лет.

Она вернулась за стол. Стакан Блэкфинча снова был полон – «Блэк Дог», шотландский виски, который он уж слишком любил. Англичанин ослабил галстук, его щеки горели. Персис задумалась о том, какие странные у них отношения.

Влечение, которое ощущали они оба, появилось внезапно, и она тратила немало сил на то, чтобы стараться его не замечать.

Перелом произошел во время поездки в Пенджаб по делу Хэрриота. Блэкфинч сопровождал Персис, и она узнала все о его прошлом: о том, что в войну он был инженером-химиком, потом работал криминалистом в полиции Лондона и, наконец, после Раздела получил приглашение приехать в Индию – руководить созданием лаборатории криминалистической экспертизы в Бомбее. Он рассказал ей о своей семье – брате Пифагоре (полное имя самого Блэкфинча было Архимед) и бывшей жене. Персис также узнала о его странной особенности: он всегда обращал внимание на такие детали, которые мало кто вообще замечал, и не мог нормально взаимодействовать с другими людьми; хуже это удавалось разве что самой Персис.

Она не знала, как можно определить нынешний статус их отношений.

Они несколько раз ужинали вдвоем, посетили пару приемов на волне их общего успеха после раскрытия дела Хэрриота. В том, что между ними что-то происходило, сомнений не было. Но были ли они парой?

И, что беспокоило ее куда больше, не думал ли так сам Блэкфинч… или хотя бы полагал, что это возможно.

Она ни в чем не была уверена.

Ни один из них не касался этой темы – они кружили вокруг нее, как мотыльки у огня.

Завязалась беседа.

Блэкфинч рассказал, как идут дела с лабораторией. Он обучал группу молодых мужчин темному искусству криминалистического анализа.

– Мужчин?

Блэкфинч моргнул:

– Мм… ну да. Все студенты – мужчины.

– Почему?

– Почему что?

– Почему они все мужчины?

– А, ну все кандидаты были мужчинами.

– Почему?

– Я не понимаю, о чем ты.

– Ты пытался принимать женщин?

Блэкфинч открыл было рот, но тут же его закрыл.

– Вообще этим занимаюсь не я, – сказал он наконец.

– А я думала, ты там главный.

Он покраснел.

Пару мгновений Персис наблюдала за тем, как он извивается на крючке, а потом сменила тему и спросила его о семье.

– На выходных Тед потерял пару коров.

Персис вспомнила, что брата Блэкфинча называли его вторым именем – Таддеус. Он был фермером. Блэкфинч показал ей письмо от своих юных племянниц. Оно содержало захватывающую историю о пастушьих собаках и волшебных принцессах.

Персис взглянула на письмо:

– Они неправильно написали слово «тролль».

– Персис, они же дети.

– Это не значит, что не надо их поправлять.

Они заказали еду и, пока ее готовили, еще немного поговорили. Блэкфинч передвигал по столу приборы, выстраивая их в идеальный ряд. Забавно, подумала Персис, как быстро привыкаешь к таким странностям – небольшим отклонениям, отличающим людей друг от друга.

Официант принес заказ, и они продолжили разговор, на этот раз о расследованиях Персис.

– Боюсь, личность твоей Джейн Доу[22] с железной дороги так и останется тайной, – сказал Блэкфинч, разравнивая вилкой ризотто. – Я попросил ребят пробить по базе ее отпечатки пальцев, но они ничего не нашли. Другого я и не ждал. Женщин-преступниц не так уж много. – Он улыбнулся. – Можешь обратиться в Управление регистрации иностранцев. Все иностранцы, которые остаются в стране надолго, должны по прибытии отметиться у местного представителя Управления согласно закону о регистрации иностранцев 1939 года. Я и сам регистрировался.

Персис мысленно пнула себя за то, что не подумала об этом сама.

Потом она вернулась к обжаренному лососю и рассказала Блэкфинчу о том, как продвигается дело Хили. Под конец она вслух прочитала ему загадку.

– Я думаю, что речь здесь идет о человеке, который приехал в Бомбей, чтобы стать архитектором, возможно, при англичанах, – сказала она.

– Кажется, вариантов тут слишком много.

Британское завоевание Индии Ост-Индской компанией сопровождалось золотой лихорадкой. Когда появились железные дороги, в страну хлынули поселенцы со всей империи. Среди прочих ее наводнили архитекторы: рабочая сила стоила дешево, мрамора было в избытке, и ничто не сдерживало полет фантазии. Колониальная архитектура городов Индии красноречиво являла миру сумасбродство ее создателей.

– Можно?

Блэкфинч взял у Персис записную книжку и посмотрел на строки.

– Нет, боюсь, я ничего тут не понимаю. Загадки – это не по моей части. Прости. – Он улыбнулся. – Хорошо выглядишь. Грязная форма тебе очень к лицу.

– Я не успела переодеться.

– Ерунда. Нет, серьезно, я считаю, ты выглядишь изумительно.

Повисло неловкое молчание, которое прервал взрыв смеха из-за соседнего столика.

– Я тут изучал город, – продолжил Блэкфинч. – Я здесь уже больше года и так почти ничего и не видел.

Их снова окутала неуютная тишина. Кто-то должен был заговорить первым.

– Наверное, ты не… – Блэкфинч остановился, но потом как будто взял себя в руки. – Наверное, ты не захочешь съездить со мной на прогулку на выходных?

– На прогулку?

– Я думал съездить в пещеры на острове Элефанта. Говорят, они того стоят.

Персис пристально на него посмотрела. Идея была привлекательной. Целый день без работы, без рутины Малабар-хауса, в компании человека, который на самом деле ей нравится…

– Нет, – сказала она. – Дело Хили надо раскрыть как можно скорее. У меня нет времени.

– Да, конечно. – Он уставился в стакан. – Можно успеть за утро. В воскресенье.

– Нет.

Блэкфинч едва заметно опустил плечи:

– Персис, скажи…

Она ждала.

– Я тебя чем-то расстроил?

Теперь замялась Персис:

– Нет.

– Ладно.

Блэкфинч старательно избегал ее взгляда.

– Просто… Я подумал, мы стали хорошо ладить…

– Мы хорошо ладим. Мы отлично работаем вместе.

– Я не об этом.

Казалось, Блэкфинч сейчас скажет что-то еще, но он сдался, взял стакан со стола и медленно поставил его обратно.

Персис ощутила, как к щекам приливает кровь. Чувство неловкости становилось невыносимым. Когда официант пришел принять заказ на десерт, она облегченно вздохнула.

После этого они практически не говорили. Ближе к концу ужина Блэкфинч сказал:

– Я все-таки заметил кое-что в доме Хили. Мне все время казалось, что кто-то его уже обыскал. Ничего конкретного, но Хили производит впечатление дотошно аккуратного человека, а некоторые вещи в доме как будто брали и потом не вернули на место.

– Откуда ты знаешь?

– Я же сказал, мне так показалось. Обычно я обращаю внимание на такие детали. Ничего не могу поделать.

Кто мог обыскать бунгало Хили? Точно не кто-то из Общества. И, судя по всему, в городе он больше почти никого не знал.

На ум невольно пришло очевидное слово. Сообщники.

Это было логично. Украсть манускрипт Данте – не самая простая затея. Потом вывезти его из страны, найти покупателя, не попасться полиции… Скорее всего, Хили не мог сделать это один.

Но зачем им обыскивать его дом? Если они работали вместе, Хили должен был отправиться прямо к ним. Разве что… возможно, взяв манускрипт, Хили решил сыграть в одиночку. В таком случае пропавшего ученого в Бомбее искала не только она.

А если Хили на самом деле обвел каких-нибудь преступников вокруг пальца, поймав его, они вряд ли станут с ним церемониться.

Она снова подумала о зацепках, которые он оставлял.

Может, это была только затейливая уловка, чтобы сбить всех со следа?

* * *

Вернувшись домой, Персис увидела, что в книжном магазине все еще горит свет. Ее отец проводил еженедельную опись.

– Хорошая неделя, – сказал он, едва подняв голову от журнала, когда Персис вошла в магазин. Посетителей не было. – Новый Сартр разлетается моментально.

Сэм редко выражал восхищение какой-нибудь новой книгой, попавшей к нему в магазин, но Персис знала, что на третий том трилогии Жана-Поля Сартра «Дороги свободы» он возлагал большие надежды. И наконец эта книга, La mort dans l’âme – «Смерть в душе́», – дошла до Индии, и немало клиентов Сэма записалось на нее в очередь.

– Папа, у нас есть какие-нибудь книги об архитекторах Раджа[23]?

Сэм отложил ручку и посмотрел на Персис. Его лысеющая голова блестела в электрическом свете, а вентилятор на стойке шевелил густые серые усы.

– Для начала неплохо бы поздороваться.

Персис улыбнулась, подошла к нему и поцеловала в щеку:

– Как ты себя чувствуешь? Надеюсь, дядя Азиз как следует тебя осмотрел.

– Я лучше брошусь под автобус, чем дам этому шарлатану ощупывать меня изнутри.

– Он хороший врач.

– Хороший он разве что пьяница. Пьет, не просыхая. В вертикальном положении его держит только накрахмаленный воротник.

– Ну, тут он не одинок.

Персис выразительно посмотрела на стакан, стоящий рядом с журналом.

– На сон грядущий, – пояснил Сэм. – Не хочешь составить компанию?

Персис покачала головой.

– Так что насчет книги?

Сэм отправил ее в дальний конец магазина.

Между секциями «Ареаловедение» и «Африканская антропология» теснились немногочисленные архитектурные каталоги и книги об архитектуре.

Персис достала несколько самых многообещающих на вид книг и села на старый диван, который ее отец поставил в дальнем конце магазина. Пружины предупреждающе заскрипели и не переставали дребезжать, пока Персис раскладывала книги на старом журнальном столике, покрытом пятнами и царапинами.

Первая книга называлась «Великие британские архитекторы XX века». Персис быстро пробежалась по ней, выписывая имена архитекторов, связанных с Индией или работавших здесь, особенно в Бомбее. Переходя от книги к книге, она окуналась в прошлое, в самое начало британской истории на субконтиненте.

Под конец в списке Персис значились десятки имен мужчин со всех уголков Британских островов – архитекторов, чертежников, геодезистов, планировщиков, инженеров-строителей. Многих из них отправила в Индию Ост-Индская компания, они начинали кадетами, а затем поднимались по служебной лестнице в Бомбейском инженерном корпусе, военной части, расположившейся в Бомбейском президентстве. Они спроектировали множество зданий по всему региону, в том числе здание Азиатского общества.

Эти люди создали инфраструктуру, которая усилила мощь Британской империи. И хотя сами они давно уже превратились в прах, плоды их трудов будут вечно напоминать об индийском колониальном прошлом.

Персис откинулась на спинку дивана.

Все это бессмысленно. Даже если ее предположение верно и Хили в самом деле имел в виду архитектора, работавшего в Бомбее при англичанах, она не понимала, как список можно сократить.

Персис достала записную книжку и перечитала первую строчку загадки: «В залив красы, оставив Альбы брег».

Кто эта Альба? И где находится ее – или его – берег?

Ей снова пришла в голову мысль о том, что этот след из хлебных крошек на самом деле должен был сбить со следа. Может, она просто зря тратит время?

Она взяла последний оставшийся каталог. В нем ее заинтересовала одна из статей – там описывалась история Бомбейского географического общества. Среди его членов было немало архитекторов и инженеров-строителей. Общество публиковало протоколы встреч до 1873 года, когда оно стало частью Азиатского общества. Действительно, члены Географического общества регулярно собирались в том самом здании.

Персис осенило.

С тех времен в городе наверняка должны были остаться специалисты – люди, знающие все об архитекторах, которые работали в Бомбее долгие годы.

Персис вернула книги на полку, потом села рядом с отцом и стала наблюдать за его работой.

– Не хочешь подняться и что-нибудь съесть? – спросил он, не переставая строчить что-то в журнале.

– Я не голодная.

Сэм вздохнул, снова отложил ручку и посмотрел на Персис поверх очков:

– Ты уже ужинала?

– Ну… да, так, перекусила.

– С кем?

Его пристальный взгляд прожигал насквозь.

Персис сделала вид, что смотрит в записную книжку:

– Да так, просто коллега. Это по работе.

– В этой работе случайно не фигурирует некий англичанин шести футов роста и не чувствительнее кирпича?

Персис залилась краской. Несколько недель назад во время расследования убийства сэра Джеймса Хэрриота Блэкфинч проводил ее домой, и ему пришлось вынести ужин в компании ее отца, тети Нусси и Дария. Нусси отнеслась к нему подчеркнуто холодно, но Блэкфинч, казалось, совсем этого не заметил. Как будто он вообще не чувствовал таких вещей. Отец явно обратил на гостя внимание, но тогда ничего не сказал.

Ей следовало догадаться, что он что-то почувствовал. Сэм Вадиа обладал сверхъестественным чутьем во всем, что касалось любых завихрений и водоворотов в течении ее жизни.

Персис встала:

– Пожалуй, пойду в душ.

Некоторое время Сэм не сводил с нее глаз, но потом, не сказав ни слова, вернулся к работе.

13

– Бомбейское географическое общество? – Нив Форрестер поджала губы. Они стояли у статуи бывшего губернатора Бомбея лорда Эльфинстона. – Это было задолго до меня, но вы правы, они стали частью Азиатского общества. А что вы хотите знать?

С утра Персис первым делом отправилась в Общество. Она быстро объяснила, что ищет. Форрестер внимательно выслушала ее, постукивая изящными пальцами по ноге.

– Я рада, что расследование продвигается, – сказала она. – Хотя я не могу понять, зачем Джону оставлять эти загадки. Если он на самом деле хочет привести нас к манускрипту, зачем вообще было его красть? – Она казалась встревоженной. – Вчера мне позвонил какой-то солдафон из Дели. Ему хватило наглости спросить, как так вышло, что Джон так запросто украл у нас манускрипт. Требовал, чтобы я ему объяснила, кто принял такого человека сюда на работу. Разумеется, он не имел ни малейшего представления ни о Джоне, ни о его заслугах.

Форрестер замолчала и жестом пригласила Персис пройти за ней в кабинет.

Там она достала из ящика стола черный журнал, пролистала его, взяла трубку и попросила соединить ее с телефонной станцией.

Когда Форрестер положила трубку на место, у Персис была назначена встреча с Уильямом Кларком, президентом Бомбейского архитектурного форума и пожизненным членом Азиатского общества.

* * *

– Шикарный вид, правда?

Персис отвернулась от окна. По мозаичному полу к ней шел высокий европеец, чем-то напоминающий ястреба. У него были рыжеватые с проседью волосы, строгое лицо и ярко-голубые глаза, блестящие, как драгоценные камни. Спортивная рубашка с коротким рукавом и клетчатые брюки создавали впечатление, будто он только что играл в гольф.

Персис пришла на пятнадцать минут раньше нужного времени. Кабинет Кларка находился в семиэтажном здании в стиле ар-деко на набережной Марин-драйв, тянущейся вдоль залива Бэк-Бей. В заливе сновали лодки, вода искрилась в лучах утреннего солнца. По дороге под окном проносились машины, а по изогнутой набережной тянулся нескончаемый поток пешеходов.

Кларк провел ее из приемной в свой кабинет. Тот оказался неожиданно скромным. Стол был завален горами бумаги и папок. На одной стене Персис увидела снимки бомбейских достопримечательностей: кинотеатра «Эрос», отеля «Тадж-Махал», часовой башни Раджабай, выстроенной по образцу лондонского Биг-Бена – когда-то это было самое высокое здание в Индии. На второй стене красовались фотографии самого Кларка на разных городских стройках. На некоторых он сам был в каске, на других позировал на фоне рабочих, карабкающихся по строительным лесам из бамбука.

Кларк проследил за ее взглядом.

– Я давно в Бомбее, инспектор. Столько всего здесь построил. Можно сказать, этот город у меня буквально в крови.

Он жестом предложил Персис сесть на диван, а сам занял кресло напротив.

– Теперь, будьте добры, расскажите, в чем, собственно, дело. Нив утром толком ничего не сказала.

– Вы давно ее знаете?

– Я приехал в Бомбей тридцать с лишним лет назад по приглашению Азиатского общества. Нив здесь родилась. Общество серьезно занималось географией, и она предложила мне руководить этим направлением. Я сказал «предложила», но когда Нив что-то предлагает, ей просто так не откажешь. Она уже тогда любила командовать. Я был молодым архитектором, а Бомбей – не то чтобы нетронутой территорией, но тем, кто хотел создавать что-то новое, было где разгуляться. Или скорее даже создавать заново. – Он улыбнулся. – В этом вся прелесть этого города. За пятьсот лет он создавал себя заново десятки раз.

– Мне нужна ваша помощь. Но это очень деликатный вопрос. Миссис Форрестер заверила меня, что на вас можно положиться.

– Не миссис.

– Простите?

– Не стоит называть ее «миссис». Нив развелась много лет назад и с тех пор больше не была замужем. Она навсегда повенчана с Обществом. Такая досада. Когда-то она была просто красоткой.

Персис удивленно моргнула:

– А что, вы с ней?..

– Господи, нет, конечно. Хотя не могу сказать, что я был бы против. Раз уж мы обсуждаем деликатные темы, я скажу вам, что пару раз даже довольно неуклюже за ней ухаживал. Ей это просто было неинтересно. Между нами, мне кажется, Нив играет за другую команду, если понимаете, о чем я. Готов поспорить, ее брак развалился как раз поэтому.

Персис вдруг стало обидно за Форрестер. Какое право имел этот человек так бесцеремонно рассуждать о ее личной жизни? Ее взгляд посуровел.

– Она сказала, что вы сможете мне помочь. Это вопрос государственной важности.

Кларк откинулся в кресле, выудил из кармана серебряный портсигар, раскурил сигариллу и выпустил облако дыма:

– Прошу, просветите меня.

Персис быстро ввела его в курс дела.

– Вы знаете, Нив как-то показывала мне этот манускрипт, – сказал Кларк, когда она закончила. – Не могу сказать, что он меня впечатлил. Меня никогда особенно не тянуло к книгам. Предпочитаю работать руками. Империя, инспектор, создается из камня, глины и мрамора, а не из слов на бумаге. – Он осклабился. – Но, разумеется, империя в прошлом. Это одна из причин, почему я остался здесь. Я думаю, Индия снова создаст себя заново, сбросит кожу и начнет все с нуля. Я не против принять в этом участие.

Персис показала Кларку записную книжку с загадкой Хили.

– Я думаю, что речь здесь идет об одном из архитекторов Раджа, – сказала она. – Хили зачем-то нужно, чтобы мы его нашли.

– Их слишком много. – Кларк внимательно посмотрел на страницу. – «В залив красы, оставив Альбы брег». Альба…

– Вы знаете, кто это?

По губам Кларка скользнула улыбка.

– Не «кто», а «что», инспектор. «Альба» – это гэльское название Шотландии. Первоначально Великобритания называлась «Альбионом», а потом слово стало ассоциироваться с шотландскими пиктами[24]. Вы читали байроновское «Паломничество Чайльд-Гарольда»?

Персис покачала головой. Она знала почти все произведения Байрона, но это не помнила.

– Это история о молодом человеке, который хочет отвлечься от обыденной жизни и отправляется в путешествие. Как вы понимаете, в молодости меня привлекали такие истории. Говоря о Шотландии, Байрон употребляет слово «Элбин» – «Но грянул голос: "Кемроны, за мной!", клич Лохьела, что, кланы созывая, гнал гордых саксов с Элбина долой»[25].

Он снова улыбнулся, обнажая ряд ровных зубов, пожелтевших от никотина.

– Думаю, вам нужен шотландский архитектор. Теперь вариантов меньше, хотя не сильно. Шотландцы – превосходные инженеры, и в Бомбее их работало очень много.

Кларк еще раз вгляделся в страницу.

– Это странно. «Его спутником был бегг». Не могу с ходу вспомнить ни одного британского архитектора, который оказался в Индии, потому что от чего-то бежал.

– Мне кажется, «бегг» написан с двумя «г» не случайно. Хили был выдающимся лингвистом, он бы не отнесся к словам так небрежно.

Какое-то время Кларк не сводил глаз с загадки, потом встал, подошел к столу, взял ручку и что-то написал на той же странице. Он протянул записную книжку Персис. Фраза, о которой они говорили, теперь выглядела так: «При жизни его спутником был Бегг».

– Когда-то Джон Бегг был архитектором-консультантом бомбейского, а позже всего индийского правительства. Индо-сарацинский стиль, в котором выстроены здания по всему городу, это прежде всего его заслуга. Он работал над такими важнейшими зданиями, как Главный почтамт и таможня в Доке Принц. И что нам сейчас важнее всего…

Кларк положил дымящуюся сигариллу в пепельницу, подошел к книжному шкафу и вытащил огромный архитектурный справочник. Он положил его на стол и снова взял в руки блокнот:

– Вот эти слова: «но у порты инфернальной взгляд короля стал холоден, как снег». «Порта» на латыни значит «ворота», «инфернальный» – связанный с адом, то есть «инфернальная порта» – это буквально «ворота в ад».

Это Персис поняла и сама. Она надеялась, что у Кларка есть что-то еще.

– По какой причине «взгляд короля стал холоден, как снег»? Как это связано с воротами? – Он помолчал. – Судя по этой фразе, нам нужен человек, который работал над какими-то воротами с плохой репутацией, и они должны быть как-то связаны с королем. К счастью, Джон Бегг работал как раз над такими.

Он открыл справочник и подтолкнул его к Персис.

Всю страницу занимала фотография «Ворот Индии» – арки высотой в восемьдесят футов, построенной на набережной Аполлона в Бомбее в честь прибытия в город в 1911 году короля и императора Индии Георга V.

– Не понимаю, – нахмурилась Персис. – «Ворота Индии» – это известнейший памятник, почему Хили мог назвать их воротами в ад?

– Как хорошо вы знаете историю своего города? – Кларк не стал ждать ответа. – До появления португальцев в начале шестнадцатого века Бомбей представлял собой кучку болотистых островов, на которых жили одни рыбаки. Португальцы построили на берегу залива каменную крепость и поставили пушки. Через сто лет они выдали Екатерину Брагансскую за короля Карла II и отдали ему Бомбей как часть приданого. Нельзя сказать, что Карл пришел в восторг, получив болото у черта на рогах, так что он быстро сплавил подарок Ост-Индской компании. А та осушила болота, вложила деньги в строительство железных дорог по всей стране и стала делать из Бомбея многолюдный торговый порт. Это была непростая работа, но дело пошло так хорошо, что всего за несколько десятилетий город стал «воротами в Индию», и в него потянулись первые колонисты – проходимцы и авантюристы со всей империи. – Кларк сделал паузу. – Но на самом деле многие из приехавших на субконтинент быстро прощались с иллюзиями. Они ужасно страдали – от жары, малярии, дизентерии, мятежей местных жителей. В каком-то смысле для изнеженных европейцев Индия действительно была адом. Да, кому-то удалось неслыханно разбогатеть, но все остальные горько пожалели о том, что вообще здесь оказались. – Он снова взял сигариллу и затянулся. – Другая важная история про «Ворота Индии» связана с тем, что их действительно строили к приезду Георга V, но не успели закончить в срок. Король приехал на Делийский дарбар[26] 1911 года, где его должны были провозгласить императором Индии перед всеми местными принцами и богачами. Бомбей был официальной точкой прибытия, и короля должна была встречать триумфальная арка, но вместо величественного монумента он увидел лишь муляж из гипсокартона.

– Взгляд короля стал холоден, как снег! – воскликнула Персис. – Вы думаете, Джон Бегг – это тот, кого я ищу?

Кларк потушил сигариллу:

– Нет. В вашей загадке говорится «его спутником был бегг». Я думаю, это значит, что вам нужен один из тех молодых архитекторов, которые приехали в Индию работать на Бегга. Таких было немало, но только один согласуется с остальными частями загадки. Шотландец, ставший великим архитектором во времена Раджа. Работал на Джона Бегга. И был главным автором проекта «Ворот Индии»… Я считаю, инспектор, вам нужен Джордж Уиттет.

Персис хорошо знала это имя. Уиттет спроектировал Малабар-хаус. Когда она только появилась в участке, представитель компании, разместившей там свой главный офис, провел ей экскурсию, особенно напирая на то, что здание строил знаменитый архитектор Джордж Уиттет.

– При жизни Уиттета ценили крайне высоко, – продолжал Кларк, – но в последнее время отношение к его наследию стало меняться. Многие в Индии считают, что на всем, что построено британцами, лежит отпечаток рабства. С этим мало что можно сделать, и никто не собирается сносить эти прекрасные здания, хотя то «британское», что можно убрать, из них систематически убирают – статуи, например.

– Где похоронен Уиттет?

– Наконец-то, – улыбнулся Кларк. – Наконец-то вы задали легкий вопрос.

14

Солнце стояло высоко над головой. Персис припарковала джип у входа на кладбище, подождала, пока Бирла выйдет из машины, потом вышла сама, и они двинулись в сторону арочных железных ворот. Над воротами в еще одной небольшой арке виднелась надпись – «ХРИСТИАНСКОЕ КЛАДБИЩЕ ШИВРИ».

На одном из каменных столбов, стоявших по обеим сторонам от ворот, сидел мужчина в брюках-дхоти и полировал решетку. Увидев, что они входят на территорию кладбища, он оторвался от работы и проводил их удивленным взглядом.

Кладбище Шиври располагалось в десяти километрах от Марин-драйв и было самым большим христианским кладбищем в городе. По дороге Персис заехала за Бирлой, а до этого, прежде чем уйти из кабинета Кларка, спросила у него, что ему известно об этом месте.

Кларк снова обратился к книжному шкафу.

Кладбище Шиври было построено в 1865 году муниципальным комиссаром Бомбея Артуром Кроуфордом. Изначально оно предназначалось для англичан, но за прошедшие с тех пор восемьдесят пять лет здесь обрело покой немало индийцев-католиков. Часть кладбища была выделена для захоронений итальянских военнопленных. Незадачливых солдат во время североафриканской кампании Второй мировой войны взяли в плен англичане, и многие из тех, кого привезли в Индию, оказались в Бомбее. Тех из них, кто здесь и умер, похоронили на кладбище Шиври, на вершине насыпанного в их память холма.

Самая же старая часть кладбища была отведена выдающимся деятелям Британской империи.

Надгробия здесь были богаче и больше – причудливые резные плиты, витиеватые эпитафии, скульптурные изображения ангелов, купидонов, воронов и якорей. Многие статуи были покрыты пятнами и начинали разрушаться от времени, дождей и забвения.

В глубине участка скрывались небольшие склепы, они жались друг к другу в полутьме под ветвями баньяна. За долгие годы дерево разрослось, и его корни обвивались вокруг могил, словно щупальца мифического чудовища.

– Как там его зовут? – спросил Бирла, шурша листьями под ногами.

– Уиттет. Джордж Уиттет.

Они изучили уже около дюжины склепов, когда Бирла вдруг ее окликнул:

– Думаю, я его нашел.

Он стоял у склепа с куполовидной крышей. Здание было около восьми футов в длину и ширину и десяти – в высоту. За годы каменная кладка почернела и, казалось, впитала в себя редкий свет, пробивавшийся сквозь ветви баньяна. По стенам бежали древесные корни, сдавливая их так сильно, что кое-где камни начинали крошиться.

Над купольной крышей возвышался черный крест.

В голове у Персис вспыхнули слова: «Теперь, где крест и купол, скрыт до срока».

Надпись на балке над деревянной дверью гласила: «Здесь лежит Джордж Уиттет, архитектор Империи, прославленный величием своих замыслов».

Персис бросила взгляд на Бирлу и толкнула деревянную дверь. К ее удивлению, та лишь слегка приоткрылась и вдруг застряла. Они навалились на нее вдвоем, раздался треск, и дверь резко распахнулась. Персис поняла, что она была закрыта изнутри на самодельный засов из небольшой палки.

Персис шагнула внутрь и дала глазам привыкнуть к темноте.

Первым из сумрака проступил каменный гроб в центре склепа. Место упокоения Джорджа Уиттета. Персис двинулась вперед по каменным плитам. На крышке саркофага постепенно вырисовывались очертания какой-то фигуры. Свет, огибая Персис и Бирлу, проникал внутрь только через входную дверь.

Персис подошла к гробу и замерла.

Она почувствовала, как по всему телу разливается жар.

На каменном саркофаге, словно рыцарь, заснувший на посту, лежал мертвый Джон Хили.

15

– Это добром не кончится.

Бирла с угрюмым видом облокотился на джип.

Только что прибыл катафалк – через два часа после того, как Бирла отправился на главную дорогу в поисках телефона.

Персис осталась ждать в склепе Уиттета.

Она наклонилась к телу, лежащему на крышке саркофага, и всмотрелась в мертвое лицо. Ошибки быть не могло. Недоставало очков, и смерть наложила свой отпечаток, но все-таки именно его Персис видела на газетной вырезке в Азиатском обществе.

На Хили был шерстяной костюм с галстуком. Никаких следов травм или повреждений. Персис закатала правый рукав пиджака Хили и проверила пульс.

Пульса не было.

От чего он умер? Сколько уже здесь лежит?

На полу у основания саркофага стоял кожаный рюкзак – вероятно, тот самый, о котором в Азиатском обществе говорил Пиллаи.

Персис достала из кармана перчатки.

Рюкзак был из мягкой потертой кожи. Персис расстегнула застежку, и его стенки разъехались в стороны, будто зевающая пасть. Внутри лежали три тетради на спирали, несколько ручек, очки, запечатанный конверт и пустая баночка из-под таблеток. Туинал. То же снотворное, которое она нашла у Хили в квартире.

Пропавшего манускрипта не было.

Когда Бирла уходил искать телефон, Персис попросила его заодно позвонить Арчи Блэкфинчу.

Тот приехал через полчаса в компании нервного молодого человека в медицинском халате. Блэкфинч представил его как Мохаммеда Акрама, одного из своих студентов. На вид ему было не больше двадцати одного – двадцати двух лет.

Персис отвела Блэкфинча в сторону:

– Ход этого расследования пока хранится в секрете.

– Не волнуйся. Я запретил ему с кем-либо обсуждать то, что он здесь увидит.

– Не понимаю, зачем ты вообще взял его с собой. Он нам ничем не поможет.

– Персис, я в Индии не навсегда. Когда-нибудь тебе придется полагаться на специалистов вроде Мохаммеда. Он самый талантливый парень у меня в группе. Мне кажется, лучше заранее вас познакомить.

Персис взглянула на Мохаммеда. Тот нервно жался у входа в склеп. Он был высокий, худой и гибкий, как тростинка, на шее резко выделялся кадык, оттопыренные уши напоминали ручки кувшина, пышные волосы намазаны бриолином, а над верхней губой смущенно затаились тонкие усики, отпускать которые определенно было ошибкой.

Персис молча прошла мимо него и, ведя за собой Блэкфинча, вошла в склеп.

Англичанин привез фонарик и теперь освещал им тело.

– Мохаммед, поставьте, пожалуйста, камеру.

Они сделали необходимые фотографии, освещая вспышками окружающий полумрак. Потом Блэкфинч попросил всех подождать снаружи, пока они с помощником посыплют комнату порошком и попробуют найти отпечатки пальцев.

– Камень – плохая поверхность для отпечатков, – крикнул он Персис, нетерпеливо ждущей у входа. – Но, возможно, мы найдем что-нибудь на рюкзаке или на двери.

Катафалк прибыл, как раз когда Блэкфинч закончил. Тогда же приехал врач. Суровый старик с опухшими глазами и воинственной челюстью быстро объявил время смерти – причину еще предстояло установить – и уехал, не сказав больше ни слова.

Потом тело Хили на носилках отнесли к катафалку. Какая-то семья, оказавшаяся на кладбище, с удивлением обернулась вслед этой странной процессии. На одном из деревьев пронзительно закричал лангур, храмовая обезьяна.

Пока Бирла давал указания водителю катафалка, Персис снова отвела Блэкфинча в сторону. В руках она держала пакеты для улик с конвертом и тетрадями, которые нашла в рюкзаке Хили.

– Как быстро ты получишь результаты по отпечаткам пальцев?

– Я займусь этим в первую очередь. Еще могу позвонить Раджу и попросить его назначить вскрытие как можно скорее. – Блэкфинч замялся. – Должен сказать, на первый взгляд тут нет никакого подвоха. Кажется, Хили просто пришел сюда, вломился в склеп, а потом принял такую дозу снотворного, что она уложила бы носорога.

– И тебе не кажется, что это странно? И то, что мы пришли сюда по его же загадке?

– Кто знает, что происходит в голове у человека, когда он решает покончить с собой.

– Здесь что-то еще. Должно быть что-то еще. Где манускрипт? Зачем Хили заводить нас в тупик?

– Может, он уже от него избавился. Может, его сообщники его предали. Забрали манускрипт и отказались платить.

– Едва ли это причина для самоубийства.

Блэкфинч промолчал. Люди на его глазах умирали по куда менее существенным причинам.

– Ты открывала конверт?

Персис достала запечатанный конверт из пакета для улик. Блэкфинч уже искал отпечатки пальцев на всем, что лежало в сумке. Персис посмотрела по сторонам и увидела неловко переминающегося рядом Мохаммеда:

– У тебя есть скальпель?

Парень яростно закивал, отчего его прическа жиголо вся затряслась, и принялся рыться в карманах.

Взяв скальпель, Персис положила конверт на капот джипа и аккуратно вскрыла.

Внутри лежал лист бумаги. На нем округлым почерком Хили были выведены три строчки:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины[27].

Блэкфинч заглянул Персис через плечо:

– Новая загадка?

Она не ответила. Слова давили на нее, будто кто-то поставил ей на горло сапог. В них тяжеловесно звучала попытка себя оправдать.

Пытался ли Хили дотянуться до них с того света и рассказать, как найти манускрипт? Почему тогда он не мог просто сделать это прямо?

Персис захлестнуло отчаяние.

Может быть, Блэкфинч прав. Если у Хили была тяга к самоубийству, он не мог рассуждать логично. Может быть, все это – просто предсмертный бред сумасшедшего. Последняя шутка.

Персис положила листок обратно в конверт и обернулась в поисках Бирлы. Вдруг она поняла, что Блэкфинч не сводит с нее глаз.

– Персис… насчет вчерашнего ужина… Я… эм, прости, если я сказал что-то не то.

– Все нормально, – машинально сказала она, не глядя на него в ответ.

– Сам не знаю, что на меня нашло, – пробормотал он и замолчал.

Персис понимала, что он надеется, что она возразит, и слова вот-вот готовы были сорваться с губ, но она не издала ни звука.

– Ладно. Ну что ж.

Она не решалась на него посмотреть, не могла даже думать об этом.

– Рад, что мы все прояснили. Нам с Мохаммедом пора обратно в лабораторию.

Персис смотрела, как Блэкфинч деревянной походкой двинулся прочь. В каждом его движении читалось разочарование. Она знала, что сделала ему больно, хотя едва ли оба они понимали почему. Какая-то ее часть хотела окликнуть его и остановить, но другая испытывала облегчение.

Так будет лучше, подумала Персис, забираясь в джип. Это правильное решение.

Единственно верное.

16

В Малабар-хаусе Персис ждал посетитель.

В комнате для допросов прямо под вентилятором стоял европеец. При появлении Персис он обернулся.

– Мистер Ингрэм?

– Джеймс.

Он протянул ей длинную руку. Это был высокий широкоплечий мужчина в черном двубортном пиджаке в полоску, застегнутом на все пуговицы, и туго затянутом галстуке. У него было чисто выбритое лицо с четкой линией подбородка, пронзительные светло-голубые глаза и коротко стриженные светлые волосы, идеально гладкие, будто с картины эпохи Возрождения, с безупречным пробором сбоку, будто выверенным по линейке. А еще в нем чувствовалась жестокость – привлекательная и в то же время вызывающая смутное беспокойство.

– Прошу прощения, что появился лишь сейчас, – сказал Ингрэм. – Я только недавно получил ваше сообщение. Насколько я понял, это как-то связано с Джоном.

– Что вам уже известно?

– Только то, что мне рассказали. Если конкретно, я знаю, что, судя по всему, он пропал.

Персис махнула рукой:

– Прошу вас, садитесь.

Ингрэм устроился на деревянном стуле. Персис налила себе воды и вопросительно приподняла графин, но Ингрэм от воды отказался.

Персис осушила стакан, не переставая изучать посетителя.

Глубоко посаженные светлые глаза, широкие полные губы. Он был красив, но это была жесткая, тревожная красота.

– Что связывало вас с Джоном?

Ингрэм застыл:

– Связывало?..

Персис мгновенно осознала свою ошибку. Отступать было поздно.

– К сожалению, мы только что нашли его тело.

Ингрэм в изумлении раскрыл рот:

– Джон умер?

– Да.

Казалось, новость его потрясла.

– Что случилось?

– Мы еще устанавливаем обстоятельства смерти. Но я хотела встретиться с вами в связи с его исчезновением.

Казалось, Ингрэм ее не услышал, и Персис пришлось повторить последнюю фразу.

– А, да, конечно, если я чем-то могу вам помочь… Пожалуй, вода мне все-таки пригодится.

Персис наполнила стакан и дала Ингрэму время прийти в себя.

– Что связывало вас с Джоном? – спросила она снова.

– Мы познакомились примерно месяц назад, когда я приехал в Бомбей. Как вы, наверное, догадываетесь, я англичанин. Я писатель. Ну, точнее, хочу стать писателем. Сейчас я работаю над историческим романом, действие которого происходит здесь, на субконтиненте в ранние годы владычества Ост-Индской компании. В Азиатском обществе потрясающая документация по всему, что они здесь делали.

– Они здесь грабили, убивали и манипулировали людьми.

Ингрэма эти слова ничуть не смутили.

– Поэтому это такой интересный период. Для писателя, я имею в виду.

Персис подавила в себе желание заставить его посмотреть на дело с другой стороны.

Ее всегда поражало, что почти все англичане наотрез отказывались признать правду: то, что происходило в Индии начиная со времен Ост-Индской компании, отличалось от пиратского грабежа разве что продолжительностью – из субконтинента выкачивали несметные богатства ценой ужасных страданий местного населения. За три года с обретения независимости историю безостановочно переписывали или, по крайней мере, сглаживали и приукрашивали. Люди вроде Ингрэма превращали времена британского владычества в Индии в подростковый приключенческий роман о смелости и безрассудной отваге, вроде тех рассказов о Бигглзе[28], которые так хорошо продавались в магазине ее отца.

– Как вы познакомились?

– На одном из вечеров в Обществе. Мне сказали, что он тоже англичанин, и я подошел поздороваться.

– Насколько я знаю, он был ирландцем.

– Наполовину. Со стороны матери. Но он родился и вырос в Англии. В любом случае мы хорошо сошлись. Потом пару раз вместе ходили в бар, иногда обедали.

– Как бы вы его описали?

– Ну, он слегка сторонился людей, если вы об этом. Я его понимаю. Даже самым общительным из нас иногда хочется одиночества. Но стоило ему выпить, как он сразу становился куда более разговорчивым.

– Он говорил с вами о том, чем здесь занимался?

– О работе? Да, разумеется. Он переводил «Божественную комедию» Данте. Невероятный проект.

Персис задумалась. Можно ли ему доверять? Ингрэм писатель, а писатели, по ее опыту, редко умели хранить секреты. За свою жизнь Персис повидала множество писателей в «Книжном магазине Вадиа»: начинающие авторы приходили туда искать вдохновение, неудавшиеся – слегка подшофе, прославленные – прорекламировать последний бестселлер. По большей части они все ей нравились, но доверие – это другое дело.

– Пожалуйста, не сообщайте никому то, что я вам сейчас расскажу. Во всяком случае, в ближайшее время.

– Да, конечно.

Персис коротко рассказала обо всем, что стало известно с момента ее первого появления в Азиатском обществе.

– Манускрипт пропал? – Глаза Ингрэма загорелись от любопытства. – Джон говорил мне, что он бесценен. – Он помолчал. – Вы же понимаете, что это не получится долго скрывать? Кто-нибудь обязательно проговорится.

Персис буквально видела, как он мысленно уже пишет рассказ.

– Когда вы видели Хили в последний раз?

Ингрэм задумался.

– Кажется, шесть дней назад. Мы пили пиво.

– Он не говорил ни о чем, что могло бы пролить свет на его дальнейшие планы?

– Нет, ничего такого. Если бы я подозревал, что он собирается украсть манускрипт…

– А о чем-нибудь еще, что занимало его мысли?

– Нет, он вел себя как обычно. – Ингрэм потянулся к графину и снова наполнил стакан. – Разве что… Может быть, это неважно, но мне кажется, у него было что-то неладно с его подругой. Американкой.

– Эрин Локхарт?

– Да, с ней. Она симпатичная, но любит командовать.

– Откуда вы знаете?

– Джон так пару раз говорил. Судя по всему, Эрин пыталась на него надавить, чтобы он убедил правление Азиатского общества продать манускрипт Смитсоновскому институту.

Персис нахмурилась:

– Я уже встречалась с мисс Локхарт, и она не говорила, что манускрипт ее как-то интересует. Она ищет экспонаты для выставки об индийском движении за независимость.

– Это просто прикрытие. На самом деле она здесь, чтобы купить манускрипт. Насколько я понимаю, они гоняются за ним уже много лет.

– Почему тогда она мне не сказала?

– А разве не очевидно? Важные шишки в Смитсоновском институте не хотят публично объявлять о том, что стремятся наложить лапы на книгу: если об этом станет известно, итальянцев хватит удар. Лучше вывезти его потихоньку, и тогда уже пусть все сколько угодно рассуждают о том, чей манускрипт по праву.

Персис задумалась.

Эрин Локхарт казалась честной женщиной, и от мысли, что она могла ей соврать, во рту у Персис появилась неприятная горечь.

– Что-нибудь еще?

– Только то, что я хотел бы быть в курсе дела. Мы с Хили не очень долго друг друга знали, но мы были друзьями. Два англичанина в диком краю.

– Здесь не дикий край, это мой дом.

– Я не это имел в виду, – поспешно произнес Ингрэм. – Я просто прошу, чтобы вы позволили мне следить за развитием дела. Я могу записывать для вас все, что нужно. Представляете, какая из этого потом выйдет история?

Персис встала.

– Спасибо, что пришли, мистер Ингрэм, – строго сказала она. – Вы пока не собираетесь уезжать из города?

Ингрэм ответил ей таким же холодным взглядом:

– Теперь я уже никуда не денусь.

* * *

Когда англичанин ушел, Персис вместе с Бирлой зашли в кабинет Рошана Сета.

Суперинтендант внимательно выслушал детальный рассказ о последних событиях. Когда Персис закончила, он взял со стола фигурку черепахи из резного дерева и стал перекладывать ее из руки в руку.

– Хуже некуда. Мало того что манускрипт пропал, так теперь еще мертв тот, кто его украл. – Сет вздохнул. – Пожалуйста, скажите, что у вас есть хоть какая-то зацепка. Бешеным псам в Дели нужно швырнуть кусок мяса.

Персис показала записку, которую Хили оставил в конверте.

Сет быстро пробежался по ней глазами:

– Господи, да что с ним не так!

– Он умер, – сказал Бирла и тут же пожалел о своих словах.

Сет бросил на него недовольный взгляд:

– Это ненормально. Нормальные преступники воруют, а потом либо исчезают, либо делают какую-нибудь глупость, и тогда мы их ловим. А этот оставляет загадки. Зачем?

– Я по-прежнему думаю, что он пытается привести нас к манускрипту, – сказала Персис.

– Так почему он тогда просто не скажет, где он? – Сет швырнул записку на стол.

– Я думаю… – начала Персис и остановилась. – Я думаю, перед смертью он его спрятал. Где-то в городе. Мне кажется, он хочет, чтобы мы его нашли, но не хочет, чтобы это было слишком легко.

– А почему ты решила, что он спрятал его где-то здесь?

– Потому что от пропажи манускрипта до смерти Хили прошло слишком мало времени.

– Он мог отдать манускрипт сообщнику, чтобы тот вывез его из города.

Персис задумалась.

– Да. Но Франко Бельцони только что сообщил, что никто из ключевых международных скупщиков редких книг о манускрипте не слышал.

Бельцони позвонил в Малабар-хаус, пока Персис беседовала с Джеймсом Ингрэмом, и рассказал все Хаку.

Сет поджал губы:

– Ладно. Допустим, Хили спрятал его в Бомбее. Но это не отменяет моего вопроса: зачем? Зачем ему все это было нужно?

Ясного ответа у Персис по-прежнему не было. Может, это проверка? Или запутанная игра, которая продолжается даже после смерти Хили?

– Он просто был не в себе, – подытожил Сет.

Эту вероятность нельзя было сбрасывать со счетов, но Персис надеялась, что дело было не в этом. Если бы Хили в самом деле сошел с ума, он бы не мог поступать логично, а вся ее теория держалась на том, что за странными действиями ученого стоял план. В противном случае ей придется признать, что все следы, оставленные Хили, ведут в никуда и сами они бессмысленно топчутся в лабиринте, порожденном сознанием сумасшедшего.

* * *

Сразу после разговора Персис сделала два телефонных звонка. Сначала в Азиатское общество – рассказать Нив Форрестер о смерти Хили. Англичанка приняла новость спокойно.

– Я так и думала, – пробормотала она.

Больше Форрестер ничего не сказала на эту тему. Как и Сет, она сразу переключилась на по-настоящему важный вопрос – вопрос о пропавшем манускрипте.

Персис рассказала ей о записке Хили и прочла ее вслух.

– Все просто, – сказала Форрестер. – Это первая строфа первой песни из «Ада».

«Ад». Первая часть «Божественной комедии».

– Можете предположить, почему Хили написал эти строки?

Несколько секунд Форрестер размышляла над этим вопросом.

– Нет.

Тогда Персис обратилась к ней с еще одной просьбой – ей были нужны контакты ближайшего родственника Хили.

Записав номер и попрощавшись с англичанкой, она позвонила на телефонную станцию Малабар-хауса и попросила организовать ей международный звонок – в Англию.

На десятом гудке Персис уже готова была сдаться, но вдруг на том конце сняли трубку, и глубокий голос отчетливо произнес:

– Квартира Хили. Питер Хили у телефона.

Персис замялась, вдруг ощутив непривычную робость.

Она руководила расследованием, и потому самыми сложными делами приходилось заниматься именно ей, но в таких вещах у нее почти не было опыта, и в учебниках о таком тоже никто не писал. Лучше всего сразу перейти прямо к делу.

– Мистер Хили, это инспектор Персис Вадиа. Я из индийской полицейской службы Бомбея. Боюсь, у меня плохие новости. – Она быстро описала обстоятельства смерти Джона Хили, опустив детали, которые показались ей несущественными.

Воцарилось длительное молчание.

– Мистер Хили?

Форрестер сказала Персис, что Питер Хили – успешный чиновник и занимает довольно высокое положение в обществе. Персис представила, как от новости, которую она принесла, и так уже немолодой человек мгновенно состарился на лишние десять лет, с глухим звуком откинулся на спинку старого кресла, не выпуская из рук телефон, и медленно выдохнул.

Наконец Питер Хили заговорил:

– Его матери не стало во время войны. Эмфизема. Джон был нашим единственным ребенком. Больше у меня никого не осталось.

– Джон поддерживал с вами связь?

– Нет. Точнее, я сам регулярно ему звонил, но с Джоном было непросто общаться. Разговорить его было почти невозможно.

Его печаль заполняла телефонные провода, как туман.

– Конечно, он не всегда был таким. Его изменила война. Мать умоляла его не идти. Не было никакой причины собой рисковать. Если он действительно хотел принести пользу, с таким образованием и успехами он вполне мог работать на правительство, но Джон не желал даже слышать об этом. Нехорошо так говорить о покойном сыне, но он был заносчивым и тщеславным. Он так многого достиг в таком юном возрасте, что просто не верил в возможность неудачи. Он хотел заработать право говорить, что видел сражения, что по-настоящему воевал, а не просто перебирал бумажки. А потом мы узнали, что его взяли в плен и увезли в Италию. Это был худший день в нашей жизни – во всяком случае, мы так тогда думали. А когда он вернулся, это был другой человек. Герой войны, но это ничего для него не значило. Джон никогда об этом не говорил. Он так и не смог найти себе место.

– Как вы думаете, что с ним случилось?

– Я думаю, его там пытали. Били и делали разные ужасные вещи. Он так надолго пропал, как будто вовсе исчез с планеты. Мы думали, что больше никогда его не увидим. Его мать горевала о нем как о погибшем, и она не дожила до дня, когда он восстал из мертвых. Мне кажется, Джон и сам думал, что умрет в этом итальянском лагере, и не надеялся выбраться на свободу. В каком-то смысле он на самом деле там умер. А когда все-таки выбрался, то попробовал вернуться к старым делам, но так и не смог. И тогда уехал. Какое-то время он прожил в Египте, работал в музее в Каире, а потом вдруг стал одержим «Божественной комедией» Данте и узнал, что одна из копий хранится в Азиатском обществе.

– Когда вы говорили с ним в последний раз?

– Две недели назад. Разговор был недолгим. Как и все наши разговоры.

– Мистер Хили, – начала Персис, тщательно подбирая слова, – ваш сын перед смертью вел себя так, как это было ему несвойственно. Может быть, вам удастся помочь мне лучше понять, что случилось?

Она рассказала о похищении манускрипта и об оставленных Хили загадках.

Снова воцарилось молчание, такое долгое и глубокое, что Персис начала думать, что ее собеседник повесил трубку.

– Мистер Хили?

– Какая-то бессмыслица, – сказал он, выходя из оцепенения. Персис уже не раз слышала эту фразу. – Зачем моему сыну так поступать? Он уважаемый ученый. Джон в жизни даже яблока не украл.

– Я вам верю. – Слова неловко сталкивались и спотыкались. – Но люди меняются. Вы же сами только что сказали мне, что Джон изменился.

– Он мой сын, и я его знаю.

Больше он ничего не сказал, и на этой резкой ноте разговор оборвался.

К Персис подошел Бирла:

– Как он отреагировал?

– Неплохо, учитывая обстоятельства.

– Высказал какие-нибудь гениальные мысли насчет загадки Хили?

Она покачала головой.

– Тогда мы снова в исходной точке. – Бирла не сводил с нее глаз. – Ты хорошо спишь?

Персис мотнула головой.

– Послушай моего совета: не дави на себя слишком сильно. Это просто расследование. Иногда мы выигрываем, иногда проигрываем. Надо просто продолжать хорошо делать свою работу, и будь что будет.

Но Персис сомневалась, что на это способна. Это было совсем не в ее характере. Всю жизнь она что-то доказывала – отцу, девочкам в школе, миру, самой себе. У нее было очень мало друзей – возможно, как раз из-за вечного нежелания смиряться и подстраиваться под обстоятельства.

Колючая. Высокомерная. Неприятная. За годы она давно привыкла к этим словам, да и к некоторым похуже.

Особенно тяжело было в полицейской академии: два года она была единственной женщиной в море мужчин, из которых многие были не прочь с ней заигрывать, но никто не хотел признать ее равной себе, хотя на занятиях по дзюдо они изумленно смотрели на нее снизу вверх, лежа на лопатках на тренировочном мате.

Персис пришлось отрастить жабры, чтобы дышать в атмосфере постоянной мужской враждебности.

Она вдруг поняла, что Бирла по-прежнему на нее смотрит. Она знала, что он искренне о ней беспокоится.

Бирла был одним из немногих, кто по-доброму принял ее в Малабар-хаусе. Во всяком случае, он не отнесся к ней так презрительно, как остальные. У Бирлы была дочь всего на пару лет младше Персис, судя по всему, довольно решительного характера. Он давно привык уступать женщинам, которые знают, чего хотят. Возможно, из страха, что иначе они его просто сметут.

– Я хочу попросить вас кое-что сделать, – сказала она наконец. – Мне нужно, чтобы вы съездили в Азиатское общество и нашли современный перевод «Божественной комедии».

– А в магазине у вас его нет?

– Нет, я вчера проверяла.

– Что ты надеешься там найти?

– Может быть, ничего. Но Форрестер говорит, что строки, которые Хили написал перед смертью, из «Ада». Просто хочу узнать больше.

– А что с тем англичанином?

– Ингрэмом? Возможно, у нас будут из-за него неприятности. Он как будто писатель и вбил себе в голову, что тут кроется какая-то история.

Бирла приподнял бровь:

– А ты думаешь, нет? – Он почесал бороду. – Звонили от Бхуми. Он назначил вскрытие Хили на восемь часов завтра утром.

Персис подошла к стальному шкафу фирмы «Годредж», в котором в участке временно хранили улики, и вернулась с пачкой тетрадей из рюкзака Хили. Они были формата А4, в обложках из тисненой кожи ярко-голубого цвета и источали слабый запах табака.

Она открыла одну из них. На внутренней стороне обложки рукой Хили было написано:

ПРОШУ ВЕРНУТЬ В АЗИАТСКОЕ ОБЩЕСТВО ДЖОНУ ХИЛИ ЗА ЩЕДРОЕ ВОЗНАГРАЖДЕНИЕ.

Персис пробежалась глазами по первой странице, плотно исписанной аккуратным почерком: Хили тщательно, строчка за строчкой, переписывал в тетрадь текст «Божественной комедии» из манускрипта, хранившегося в Обществе, сопровождая каждую переводом на английский. Поля пестрили пометками, загадочными знаками, понятными только автору, и ссылками на источники.

Персис перевернула еще несколько страниц, и стало ясно, что вся тетрадь устроена одинаково. Вторая тетрадь ничем не отличалась от первой, а третья была практически пуста.

Она еще целый час изучала записи, но так и не смогла найти ничего, что было бы как-то связано с делом.

В комнату с шумом вошел Джордж Фернандес. Он подошел к своему столу, снял фуражку и плюхнулся на стул с таким звуком, с каким пианино падает с третьего этажа.

– Где ты был?

Лицо Фернандеса выразило одновременно робость и злость. На лбу у него выступил пот.

– Ну, я… – Он запнулся и начал сначала: – Я снова был у Сильвы, как мы договорились. Его друг в Англии подтвердил, что в «Уайтоне» никогда не работала женщина подходящего возраста и внешнего вида. Когда я сказал, что она, возможно, была проституткой, он рассказал о месте в Нариман-Пойнт, которое называется Le Château des Rêves – «Замок грез». Я о нем уже слышал – они стараются не привлекать к себе внимания, но почти все знают, что там происходит. Это элитный бордель для европейцев, маскирующийся под закрытый клуб для джентльменов. Сильва сказал, что в войну он был особенно популярен среди военных, которые проезжали через Бомбей. Сказал, что наша загадочная женщина могла получить свою брошь как раз таким образом.

Персис знала об этом месте – оно располагалось недалеко от книжного магазина ее отца. Ей никогда не приходило в голову зайти внутрь.

– То есть ты хочешь сказать, что жертва могла там работать?

Фернандес вытер рот рукавом:

– Да.

Персис задумалась.

– Надо туда сходить.

Фернандес опустил плечи и старательно избегал ее взгляда. Персис сразу все поняла:

– Ты там уже был.

– Это мое дело, – пробормотал он. – Не было причин ждать.

Персис мысленно посчитала до пяти.

– И что случилось?

– Ну, я… – Он не договорил.

– Они тебя развернули, да?

Фернандес поднял взгляд, его глаза метали молнии.

– Я схожу туда снова.

– Нет. – Персис чувствовала, как в горле клокочет гнев. – Я схожу. Где фотографии из морга?

Явно пересиливая себя, Фернандес выдвинул ящик стола и достал коричневый конверт.

Внутри лежала пачка фотографий. Почти все они были слишком жуткими, чтобы их кому-то показывать, но одна – крупный план лица – вполне подходила. Казалось, что женщина на ней мирно спит.

Персис вернулась к своему столу, схватила фуражку и направилась к выходу, чувствуя, как глаза Фернандеса буравят ей спину.

17

Персис ехала в Нариман-Пойнт и думала о Фернандесе. Его проступок не заслуживал такой реакции, если это вообще можно было считать проступком. Но в последнее время Фернандес, казалось, оскорблял ее самим фактом своего существования. Что бы ни говорил ей Сет, она не могла себя заставить его простить. Не только за то, что он ее предал, но и за то, что скрывал истинные убеждения.

Проехав половину пути, Персис вдруг передумала.

Фернандес заявился в Le Château des Rêves и попытался узнать что-нибудь у того, кто там главный. Она представила, как он неуклюже ввалился в клуб, словно горилла на чайную церемонию. Но это было место, где англичане и другие иностранцы собирались, чтобы продлить иллюзию жизни в империи, и ей самой там будет ничуть не проще. Она никогда не считала, что ее старший чин чудесным образом открывает любые двери. Мысль о том, чтобы вернуться в участок и попросить Сета подергать за ниточки, вызывала у нее отвращение. Конечно, мертвая белая женщина мешалась у него под ногами, но это было не настолько важное дело, чтобы обращаться к влиятельным друзьям. Если такие у Сета еще остались.

Персис развернула машину и поехала домой.

В магазине ее отец беседовал с миссис Фарнсуорт, семидесятилетней англичанкой, которая уже много лет приходила к нему за книгами. Миссис Фарнсуорт была из тех европейцев, кто остался в стране, пройдя через непростые годы Раздела в доспехах агрессивности. Ее муж был чиновником в каком-то государственном ведомстве и умер от дизентерии в 1942 году. Миссис Фарнсуорт оплакивала его ровно два дня, а потом продолжила жить своей жизнью. Она преподавала английский в школе в Кафф-Парейд. Ее ученики в огромных количествах покупали книги в «Книжном магазине Вадиа». Миссис Фарнсуорт была чрезвычайно самоуверенной женщиной, устраивала проповедь везде, где находила слушателей, и входила в число самых любимых клиентов Сэма.

Персис коротко с ними поздоровалась и поднялась по лестнице. Было почти шесть часов.

Она приняла душ, смыла дневной пот, а потом подошла к шкафу с одеждой. За ее спиной Акбар грациозно запрыгнул на кровать и уселся на ней, спрятав под себя лапы.

Нельзя сказать, что у Персис не было платьев. Тетя Нусси прицельно покупала ей все модные новинки – это была часть миссии по превращению единственной племянницы в настоящую женщину. Так что платья у нее были, и иногда она их надевала – на свадьбу родственников или вечеринку, которую никак нельзя пропустить. На самом деле, когда представлялся повод, ей даже нравилось наряжаться.

Но идея наряжаться для кого-то выводила ее из себя.

Персис достала черное коктейльное платье до колен с короткими рукавами из цветочного кружева и белым поясом. Образ довершали черные туфли на каблуке с открытым носком и черная шляпка в форме тюрбана. Немного подумав, Персис накрасила губы ярко-красной помадой.

Она повернулась к Акбару:

– Как я выгляжу?

Кот соскользнул с кровати и крадучись вышел из комнаты.

* * *

Персис взяла такси и приехала в ночной клуб чуть позже восьми. Высоченный сикх у входной двери кивнул ей, когда она остановилась осмотреть здание. Замок грез. Снаружи в нем не было ничего примечательного: белая штукатурка на стенах, плоская черепичная крыша, небольшая светящаяся вывеска над входом – все это не вязалось со звучным именем, и сложно было угадать, что происходит внутри.

Персис прошла через гардероб; сидящая там белая девушка в очках в круглой оправе с угрюмым видом созерцала пейзаж на стене, будто пытаясь решить, достоин ли он коллекции Лувра. Ее платье было на размер меньше нужного – ей явно пришлось втискиваться в него с немалым трудом. Перед девушкой лежала раскрытая книга.

Персис нечего было сдавать, так что она прошла дальше и остановилась перед стойкой. Сидящий за ней услужливого вида европеец посмотрел на нее с таким изумлением, будто в клуб ввалился белый медведь. Худощавый мужчина выглядел до абсурдного аккуратно, словно сошел с конвейера немецкого завода игрушек: прилизанные светлые волосы, выбритые до блеска щеки. На стене за ним висел портрет Шарля де Голля. Мужчина с явным французским акцентом поинтересовался, есть ли у Персис «спутник».

Она сунула ему под нос полицейское удостоверение. Приклеенная улыбка обрушилась, как старинная римская арка.

– Я позову владельца.

– Не стоит. Я просто хочу тихо провести вечер.

– Но… – начал было он, но тут же прикусил язык: Персис положила на стойку перед ним несколько купюр.

– Я просто хочу слегка выпустить пар. Необязательно всем об этом рассказывать, правда? Хотя, конечно, я могу уйти и прийти через час, но тогда я уже буду в форме и с группой парней из ближайшего участка. Кому от этого будет лучше?

Минуту он молча на нее смотрел, потом сгреб деньги со стойки и коротко кивнул.

Персис развернулась и вошла в клуб.

Клуб оказался небольшим – куда меньше, чем она ожидала. Это была тускло освещенная комната с двумя десятками круглых столиков, барной стойкой и сценой, где трио джазовых музыкантов исполняли смутно знакомую мелодию How Blue Can You Get. Половина столиков была занята, в основном европейцами. Между ними сновали полуобнаженные официантки в костюмах французских горничных. Глубины полумраку добавлял густой сигаретный дым.

Персис помедлила. Час назад план казался ей очень простым. Приходить сюда в форме, как Фернандес, было бессмысленно. Но теперь… теперь она вдруг почувствовала себя неприятно голой.

Персис подошла к барной стойке и забралась на один из стульев.

Бармен, молодой европеец в голубом смокинге, ей улыбнулся:

– Что желаете, мисс?

– Виски. «Блэк Дог».

Бармен отвернулся, чтобы приготовить напиток. Персис прокрутилась на стуле и увидела, что прямо к ней идет женщина – высокая, гибкая, в сногсшибательном красном коктейльном платье до колена. Не успела она подойти вплотную, как Персис уже ощутила запах ее духов. У женщины была модельная внешность – высокие скулы, широкий лоб, кошачьи глаза. Волосы цвета воронова крыла спадали на обнаженные плечи.

Она села на стул рядом с Персис и широко улыбнулась:

– Вы здесь впервые.

Это был не вопрос.

Она положила на стойку изящную красную сумочку, достала из нее серебряный портсигар и, раскрыв, протянула Персис.

– Нет, спасибо.

– Как скажете. – Женщина зажгла сигарету подчеркнуто элегантным движением. – Вы же не откажетесь купить девушке выпить?

Персис заколебалась, но потом согласно кивнула и дала знак бармену. Тот, казалось, без слов знал, что нужно делать. Вскоре он принес виски для Персис и какой-то дорогой коктейль ее собеседнице.

– Меня зовут Арабелла, – представилась женщина, протягивая руку с изысканным маникюром. В ее речи слышался французский акцент, но он был едва различим, будто она специально его смягчала.

– Персис.

– Здесь нечасто увидишь одинокую женщину.

– Да, я уже успела заметить.

– Что вас сюда привело?

– Любопытство.

– А, понятно. Вы туристка, а мы – местный зоопарк.

– Очень дорогой зоопарк.

– Да. У нас разборчивые клиенты.

– Дайте угадаю – белые мужчины с лишними деньгами?

Арабелла пробежалась пальцами по краю стакана:

– Иногда и белые женщины. Те, чьи желания не так просто удовлетворить. Думаю, вы здесь как раз за этим. Я таким обычно не занимаюсь, но если скажете, что вам нравится, то я к вашим услугам.

Персис вспыхнула. Она сделала глоток виски и опустила стакан на стойку.

– Я расследую убийство. Я пришла сюда, потому что думаю, что жертва могла здесь работать.

Персис порылась в сумочке, достала фотографию и положила ее перед Арабеллой.

Та замерла и впилась глазами в снимок, а на щеке у нее задергалась мышца.

– Кто вы такая?

– Инспектор Персис Вадиа.

– А, вы с тем полицейским, который сюда приходил?

– Вы с ним говорили?

– Нет. Мне сказал Джимми. – Она кивнула в сторону бармена. – Кажется, ваш друг разговаривал с Жюлем.

– Кто такой Жюль?

– Жюль Обер. Он здесь главный. Наверное, решил, что к нему снова пришли за деньгами.

Чтобы подобное место могло спокойно существовать, деньги должны были пройти через много пар рук. Вопрос был не в том, продажна ли бомбейская полиция, а в том, насколько высоко заходила эта продажность.

– Вы ее знаете, правда?

Арабелла замялась:

– Простите. Я не могу впутываться в такие дела.

– Вы уже впутались в это дело, потому что вы ее знали. На вас тоже лежит ответственность.

– Я знаю, что вы думаете. Но здесь не так уж плохо. Мужчины, которые к нам приходят, не просто снимают проститутку. Большая часть из того, что они платят, достается нам, а платят они хорошо.

– Как ее звали?

Арабелла помолчала.

– Франсин. Франсин Крамер.

– Вы с ней дружили?

Арабелла потушила сигарету и тут же закурила еще одну:

– Что с ней случилось?

– Ее задушили, а тело положили на рельсы. Поезд отрезал ей обе ноги по колено.

Об этом можно было не упоминать, но Персис хотела увидеть реакцию.

Глаза Арабеллы блеснули, и она опустила голову на грудь, как будто в молитве:

– Боже, Франсин.

Она тихо всхлипнула, а потом вдруг резко выпрямилась, громко стукнула стаканом по стойке и вытерла слезы. На лице у нее появилось суровое выражение.

– Она была хорошей. Некоторые оказываются здесь только потому, что впутались в неприятности и другого пути просто нет. Но не Франсин. Она приехала в Бомбей, чтобы начать новую жизнь. Она хотела найти постоянную работу, но ей не удавалось нигде задержаться. Потом она оказалась у нас, и Жюль как-то убедил ее здесь остаться.

– Заставил?

– Нет. Жюль никогда нас не заставляет. Просто делает так, что, когда ты сюда попадаешь, выбраться очень непросто.

– А если Франсин захотела уйти, вы думаете, он мог бы?..

– Жюль никого бы из нас не тронул, инспектор. В физическом смысле. Он не такой человек. Кроме того, ему есть что терять. Этот клуб держится на плаву, потому что у него лучшие девочки в городе. Мы много что можем стерпеть, но не грубую силу.

Из полумрака вдруг появился мужчина – высокий, крупный. Он выглядел как запустивший себя борец, хотя одет был скорее как банкир. На нем были красивый серый костюм с узорчатым шелковым галстуком, золотые запонки и золотые часы. Черные волосы были гладко зачесаны, и Персис пришли на ум фотографии Гитлера, которые она видела во время войны. Не хватало только усов, напоминающих ершик для унитаза, и глаз мертвого насекомого. Резкий запах лосьона после бритья навевал мысли о чуме, четвертом всаднике апокалипсиса.

– Дамы. Не окажете мне честь выпить что-нибудь за мой счет? – Произношение выдавало в нем англичанина.

Арабелла стряхнула пепел на пол:

– Нет, спасибо.

– А, вы уже заняты. Понимаю. А ваша коллега? – Ослепительно улыбнувшись, он повернулся к Персис. – У вас экзотический вид. Вы одна из тех англоиндианок, о которых я столько слышал? Был бы счастлив познакомиться с вами поближе.

– Она вам не по карману, – бросила Арабелла.

Мужчина изумленно поднял брови:

– Я не очень бедный человек. – Он не сводил глаз с Персис. – Сколько?

Арабелла наобум назвала астрономическую сумму.

Мужчина вежливо засмеялся, а потом понял, что она не шутила:

– Это нелепо.

– Не более нелепо, чем то, что такой мужчина, как вы, рассчитывает заполучить такую женщину, как она. Но вас же это не остановило.

Его лицо выразило недоумение. Он поднял палец, будто собираясь произнести речь, но потом развернулся и поплелся туда, откуда пришел.

Арабелла взяла стакан:

– Черт!

– У вас будут проблемы?

– Жюль немного повозмущается, но он меня любит. У него осталось не так уж много француженок. И я как будто напоминаю ему сестру.

– Расскажите мне о Франсин.

– Она была славной. То есть, конечно, чтобы работать в таком месте, нужен характер, но Франсин… она проходила через вещи похуже. По сравнению с ними тут тишь да гладь.

– О чем вы?

– Когда она здесь появилась, казалось, что у нее внутри пустота. В войну с ней что-то случилось, что-то настолько плохое, что ей пришлось перебраться в Индию. Она была еще ребенком. И у нее был такой взгляд… Знаете, такой называют отрешенным.

– Откуда она приехала?

– Я не знаю. Франсин никогда не говорила о прошлом. На самом деле мало кто из нас о нем говорит. Но, судя по ее акценту, откуда-то из Восточной Европы.

Персис поняла, что выпила весь свой виски. Она повторила заказ.

– Мне сказали, что у вас часто бывают военные.

– Это не тайна. Здесь же бордель.

Персис достала из сумочки брошь с эмблемой королевского военно-воздушного флота:

– Узнаете?

Арабелла взяла брошь и положила себе на ладонь. На ее лице проступила печаль.

– Глупышка, – прошептала она. – Она ее не снимала. Какой-то английский парень, военный летчик, служил на аэродроме и дал ей эту брошь, когда улетал обратно. Сказал, что вернется к ней после войны. Он был красивый. Может быть, даже верил в то, что обещал. – Она сжала брошь. – Я говорила ей выбираться отсюда. Говорила, что она должна отсюда уйти.

– Почему она не ушла?

– Я думаю, она себя за что-то наказывала. Не хотела уходить, пока ее не спасут, пока кто-нибудь не скажет, что все ее прошлое, что бы она там ни делала, прощено.

Персис задумалась. Она пыталась представить женщину, чье изуродованное тело они нашли на железной дороге, здесь, среди дыма и музыки, сияющую, улыбающуюся незнакомым мужчинам и в то же время скрывающую темные тайны.

– Вы знаете кого-нибудь, кто мог бы желать ей зла?

– Здесь? Нет. Иногда какой-нибудь клиент перегибает палку, но у Жюля есть пара громил, чтобы держать их в узде.

– У Франсин на груди был шрам от ожога. И еще когда-то у нее был ребенок.

– Когда она сюда пришла, шрам уже был. А ребенка не было. Я же сказала, она не говорила о прошлом.

– У нее были друзья не из клуба?

– Обычно мы стараемся так не делать. Незачем пускать корни, заводить друзей – это мешает. Франсин жила здесь очень давно, у нее был свой дом, но о друзьях она не говорила. Она вообще мало о чем говорила.

– А мужчины?

Арабелла улыбнулась:

– Знаете, что такое любовник для таких женщин, как мы, инспектор? Клиент, который не платит. – Она осушила стакан. – Пока я тут не оказалась, я пела джаз. Годами гастролировала по Штатам. Я приехала в Бомбей вместе с джазовым квартетом, мы три недели выступали в этом болоте. А потом я задолжала Жюлю. Люблю азартные игры. Отвратительная привычка, никак не могу от нее избавиться. – Она закурила еще одну сигарету. – Франсин действительно встречалась с кем-то из внешнего мира, но я не знаю с кем, она мне не говорила. Это началось совсем недавно. Думаю, между ними что-то происходило. Никогда не видела, чтобы она была настолько на взводе.

– На взводе?

– Это была не любовь… что-то другое. Она все время жила как будто в полусне, а тут ей словно сунули под нос нашатырь. Она ожила. Мне казалось, там было что-то опасное. – Она подняла свои прекрасные глаза на Персис. – Боже, вы думаете, этот мужчина мог…

– Можете сказать, где она жила?

Какое-то время Арабелла не сводила с нее взгляда, потом кивнула:

– Конечно. Это недалеко.

18

Тихий дом – небольшое аккуратное бунгало среди деревьев на улице Мадам-Кама-роуд – освещал одинокий фонарь, и железная изгородь отбрасывала тень на дорогу. Персис посмотрела на часы – десять вечера, – а потом окинула взглядом улицу. Ни души.

Калитка была не заперта. Персис толкнула ее рукой и оказалась в небольшом внутреннем дворике. В фонтане без воды резвилась бетонная нимфа. Персис постучала в дверь. Никто не ответил. Окно было завешено шторой.

Персис задумалась. У нее было три варианта.

Она могла позвонить кому-нибудь из коллег, Бирле или Фернандесу, но это означало, что придется звонить им домой. Она сразу отринула эту мысль. Скорее в аду пойдет снег, чем она станет звонить Фернандесу, а Бирла говорил, что вечером у него семейное застолье. С другой стороны, можно было позвонить в ближайший полицейский участок и узнать, нет ли свободных дежурных, но эта идея ей тоже не понравилась.

Она не хотела выставлять себя и Малабар-хаус беспомощными.

Наконец, можно было уйти и вернуться завтра, но этот вариант даже нельзя было по-настоящему считать вариантом.

Входя на участок, Персис заметила рядом с домом высокие деревянные ворота – наверное, за ними тянулась дорожка на задний двор. Персис перекинула сумочку через забор, подтянула платье повыше и стала забираться наверх. Ночную тишину нарушил резкий звук рвущейся ткани, и Персис, перевалившись через ворота, тяжело приземлилась с другой стороны.

Она выругалась, встала и отряхнула одежду.

Платье за что-то зацепилось, и юбка спереди была разорвана так, что стали видны чулки и даже уголок нижнего белья.

Персис подняла с земли сумочку и направилась к дому.

Сад утопал в зелени. Повсюду росли кусты и цветущие деревья, в воздухе стоял тяжелый запах жасмина. Над террасой темнели французские окна. Стеклянная дверь была заперта.

Оглядевшись, Персис увидела неплотно сидящий в земле возле клумбы кирпич, достала его и после секундного колебания разбила стекло. Потом просунула в дыру руку, открыла дверь изнутри и вошла.

В доме было темно. Персис двинулась вдоль стены, нащупывая выключатель.

Первая комната оказалась гостиной: диван, граммофон, шкафы с книгами, на полке толпились экзотические животные из стекла и бронзы. Дальнюю стену занимали масштабные абстрактные пейзажи из красных и желтых фигур.

За небольшим коридором с напольными часами располагались еще три комнаты – кухня, ванная и спальня. В ванной было чисто, в спальне – уютно. Комод с зеркалом был завален баночками с кремами и разными приспособлениями для макияжа, о существовании большинства из которых Персис даже не подозревала. Кровать была двуспальная, на полке стояло еще больше безделушек. На самом деле каждая поверхность в комнате была чем-нибудь занята.

Персис обыскала комнату, но ничего не нашла. У Франсин была потрясающая коллекция платьев, туфель и ночного белья – в том числе довольно шокирующих шелковых гарнитуров, – но ничего больше. В одном из ящиков комода лежала папка с бумагами и счетами, но в них тоже не было ничего интересного.

Персис положила папку на место и продолжила поиски.

На кухне нашлись круглый ореховый стол, заполненный едой холодильник и несколько деревянных шкафов с множеством тарелок, кастрюль и столовых приборов.

Вдруг что-то привлекло ее внимание.

Персис встала на колени и вгляделась в пол под столом.

У одной из задних ножек лежал крохотный осколок фарфора. Персис провела пальцем по острому краю. Осмотревшись, она заметила в углу кухни корзину для мусора. Внутри их лежало еще больше. Это были осколки чашки.

Персис еще раз обвела взглядом комнату. На передней ножке стола виднелась зазубрина, на дверце холодильника, в самом низу, небольшая царапина.

На Персис накатила волна тошноты. Здесь произошла схватка. И даже больше, чем схватка. В комнате чувствовалась скрытая ярость, и теперь она поняла почему. Она вдруг с полной уверенностью ощутила, что Франсин Крамер убили именно здесь.

На мгновение Персис перенеслась в прошлое, превратившись в бесплотного зрителя, наблюдающего за развернувшейся в комнате сценой.

Тем вечером Франсин развлекала мужчину. Может быть, они пошли в спальню и занялись любовью. Потом она переоделась. Наверное, в костюм для Le Château des Rêves. Перед уходом зашла на кухню и налила себе выпить в ту самую чашку. Гость подошел к ней сзади, накинул на шею веревку и стал душить. Он тянул ее назад, а она извивалась, била ногами о стол, опрокинула чашку на пол. Мужчина упал на спину, стукнувшись о холодильник, но не ослабил хватку. Франсин отбивалась, ее лицо синело. И наконец она замерла.

Потом убийца быстро навел в доме порядок и отвез тело на железную дорогу у станции Сэндхерст-роуд, чтобы поезд уничтожил следы его преступления.

Персис отчетливо видела Франсин за мгновение до смерти – глаза, выкатившиеся из орбит, раскинутые в стороны руки. Образ был таким реальным, что, казалось, можно было его коснуться.

Персис приняла решение. Ждать было незачем.

Она вернулась гостиную – еще раньше у столика рядом с диваном она заметила телефон, – достала носовой платок, аккуратно взяла в руку трубку и набрала номер Арчи Блэкфинча.

* * *

Когда Персис собралась домой, было уже за полночь. Блэкфинч предложил ее подбросить, но теперь это было бы слишком неловко.

Он приехал через двадцать минут после ее звонка и привез с собой Мохаммеда. Они допоздна задержались в лаборатории, и все инструменты были у них под рукой.

Персис встретила их на улице. Блэкфинч замер, уставившись на нее в изумлении, и она вспомнила, что на ней все еще рваное вечернее платье.

Персис быстро объяснила, в чем дело, даже не пытаясь соединить концы порванной юбки. Зачем? Она провела их в дом и оставила одних на кухне делать свою работу, а сама снова вышла на улицу.

Там она обнаружила женщину из соседнего дома.

На вид ей было за пятьдесят, одета в шелковое кимоно, в волосах бигуди. У женщины были белая кожа, темные волосы, обвисший подбородок и объемный живот. Ее разбудил шум от машины Блэкфинча, а любопытство заставило вылезти из кровати и выйти на улицу. Ее звали Мэйбл Хопкинс.

– Вы хорошо знали Франсин?

– Довольно хорошо. Милая была девушка. Немного скрытная, но, когда мы с ней разговаривали, она всегда была очень любезной.

– Вы давно здесь живете?

– Если вы хотите спросить, давно ли я ее знаю, то где-то около шести лет. Когда я переехала сюда в начале сорок четвертого, она здесь уже жила. Через пару месяцев после этого я потеряла Кена, и она очень мне помогала. Я была сама не своя, хотела уехать отсюда, но у меня неплохая работа в отеле «Амбассадор», а дома ничего нет, так что я решила остаться.

– Кто такой Кен?

– Это мой муж. Он погиб во время страшного взрыва в доках. Бедняга дежурил в тот день. Через пять минут у него бы закончилась смена.

Бомбейский взрыв. На английском грузовом судне, стоявшем в доке Виктория и перевозившем боеприпасы, начался пожар. В результате погибло около восьмисот человек, стоящие рядом суда затонули, а пожар перекинулся на соседние здания.

– Когда вы видели ее в последний раз?

– Точно не помню. Четыре или пять дней назад. Она работала по ночам, а я работаю днем. Иногда мы вместе с ней пили кофе.

– Можете о ней рассказать? Откуда она приехала?

– Честно говоря, я не знаю. Она наотрез отказывалась говорить о прошлом. Судя по акценту, из Восточной Европы, но она никогда ничего не говорила о детстве.

– Почему?

– Не знаю. Некоторые просто не любят делиться личным. Или, может, она не хотела, чтобы я о чем-то узнала. Я научилась не задавать вопросов. Между нами, я не думаю, что Крамер – ее настоящая фамилия. Не похожа она на Крамер.

Персис не стала уточнять, что она имеет в виду.

– У нее были какие-нибудь друзья, знакомые?

– К ней мало кто приходил. Разве что пара девчонок из клуба, в котором она работала.

– У нее не было мужчины?

– Никого постоянного. Ну, вы же понимаете, мало кто станет с таким мириться.

– С каким?

Женщина достала из кармана кимоно пачку сигарет и зажигалку, закурила и затянулась.

– Я не люблю никого осуждать, инспектор. Ей надо было на что-то жить, и она занималась, чем занималась.

– Вы не знаете никого, кто мог бы желать ей зла?

– Франсин была милейшим созданием на планете. Она бы не обидела даже мухи. Но в ней была такая… такая грусть. Она никогда ее не отпускала. У нас с Кеном не было детей, иначе бы я, может, знала, как развеселить ее, как ей помочь.

Она стряхнула пепел на дорогу и вздрогнула, хотя ночной воздух был теплым.

– Пару недель назад я заметила у ее дома мужчину. Было поздно, и я вышла покурить. Не могла заснуть. Он вышел из калитки и пошел в ту сторону к своей машине. Высокий, крупный мужчина, черноволосый, в хорошем костюме. Я разглядела только часть лица, но, кажется, вот здесь у него был шрам. – Она взмахнула сигаретой около левой щеки, проведя линию от уголка губ к мочке уха. – Я его запомнила, потому что, я уже говорила, к Франсин редко приходят мужчины. Она никогда не работает дома. И, это я тоже уже сказала, у нее нет никого особенного.

– Почему вы так в этом уверены?

– Потому что я бы сразу заметила. Когда женщина влюблена, инспектор, это так просто не скроешь. Поверьте мне на слово, Франсин не была влюблена.

Она не сводила глаз с Персис, пока та сама не отвела взгляд. Персис вдруг вспомнила о собственных проблемах, и на мгновение в ее мыслях возник Блэкфинч. Мимо, бездумно перелаиваясь, пробежали уличные собаки.

Арабелла в ночном клубе сказала, что Франсин недавно начала встречаться с мужчиной. Это не любовь, но «что-то». Что-то опасное.

– Вы не спрашивали ее об этом мужчине?

– Спрашивала. Франсин сказала, что это просто друг.

– Она назвала его имя?

– Нет. Сказала, он помешан на анонимности. Она называла его мистер Грей. Видимо, потому что он носил серые костюмы. Думаю, просто какой-то женатый идиот по уши в нее влюбился. – В ее взгляде мелькнула настороженность. – Вы же не думаете, что он?..

Персис напомнила себе серьезно поговорить с Мохаммедом, помощником Блэкфинча. Видимо, он успел сболтнуть этой женщине, что они расследуют убийство Франсин.

Не обращая внимания на вопрос, она продолжила:

– Вы не запомнили его машину? Может быть, номер?

Мейбл снова стряхнула пепел:

– Это был белый седан. На вид дорогой. Но номер не помню.

* * *

Когда Персис вернулась домой, ее отец, растянувшись на диване в гостиной, храпел так громко, что разбудил бы и мертвого. Свернувшийся клубком на крышке пианино Акбар зашевелился во сне, когда она вошла в комнату. Персис села на диван рядом с Сэмом, наблюдая, как его грудь ритмично поднимается и опускается. Иногда ритм дыхания нарушался, и Сэм издавал резкий сдавленный звук, будто в горле у него застрял какой-то зверек.

После смерти ее матери он никогда не уходил спать раньше Персис.

Первые годы после смерти Саназ сбивали Персис с толку. Она всегда была одиночкой и привыкла делиться сокровенными мыслями только с матерью. С отцом она никогда не была близка. Он выводил ее из себя, все время ее испытывал, и с ним просто невозможно было нормально спорить. Он был неисправим. И все-таки Персис не представляла себе жизнь без него.

Надо будет спросить доктора Азиза о здоровье отца. Сам он никогда не скажет ей правду. Наверное, даже если бы он лежал на Башне Молчания и грифы клевали бы ему печень, он бы все равно утверждал, что здоров как бык.

Персис решила не нарушать его сон.

Она наклонилась, поцеловала отца в лоб, поднялась в свою комнату и приняла душ. Когда она, завернувшись в полотенце, вышла в спальню и стала вытираться, ее взгляд упал на пакет тети Нусси – он все так же стоял на кресле. Персис достала из него черное шелковое неглиже. У нее никогда еще не было таких роскошных вещей.

Она отложила полотенце, надела неглиже и подошла к зеркалу.

Увидев свое отражение, Персис вздрогнула.

На нее смотрела незнакомка – высокая, смуглая, практически обнаженная. Загадочная и опасная. Похожие фотографии печатали в журналах, которые ее отец заказывал для самых разборчивых покупателей. Не хватало только надутых губ.

Персис так привыкла видеть себя в полицейской форме, что без нее будто переставала существовать.

Она вспомнила Арабеллу из клуба Франсин Крамер. Сексуальность Арабеллы была естественной, она знала, как устроены мужчины и как просто их контролировать, если понимать, за какие ниточки дергать.

Персис никогда этого не умела.

Раз уж на то пошло, она всегда дергала не те ниточки. Персис вспомнила ночь, когда она отдалась единственному мужчине, которого когда-либо любила. Зубин Далал. Невысокий, аккуратный, с безупречными манерами, умный и обаятельный, как сам сатана. Он тоже был парсом, только мудрее и старше. Она доверяла ему и страстно его желала.

Воспоминание о той единственной ночи яркой вспышкой сверкнуло у нее в голове.

Они были вдвоем у него в квартире, ели ужин, который он сам приготовил. Он открыл бутылку изумительного «Шато Марго» 1928 года. Они говорили о литературе – это была их любимая тема. Когда они обсуждали романтическую поэзию Байрона, он вдруг наклонился к ней и поцеловал. И этого оказалось достаточно.

Персис до сих пор не могла поверить, что сдалась так просто.

Через несколько часов, уже лежа в своей кровати, она провела рукой по подушке и представила, каково это – быть с ним рядом каждую ночь. Как с партнером, другом, любовником… Любовник. Простое слово словно пронзило ее электрическим током.

А потом… потом он ее предал. Она до сих пор не могла этого осознать. От одного воспоминания в груди поднимались праведный гнев и жгучее негодование, ничуть не ослабевшие за все прошедшее время.

Персис принялась яростно расчесывать волосы.

Вдруг в ее размышления закралась еще одна незваная мысль. Что бы сказал Арчи Блэкфинч, если бы увидел ее сейчас? А что бы сделал?

Персис поняла, что за ней наблюдает Акбар.

Идиотка.

Она надела пижаму, снова спустилась в гостиную и налила себе виски. Отец все так же храпел.

Оглядев комнату, Персис заметила на журнальном столике сверток. На нем почерком Бирлы было написано: книга, которую ты просила.

Персис развернула обертку, взяла книгу, вернулась в спальню и села на кровать, положив на колени перевод великого творения Данте.

Давно пора было прочитать текст, вокруг которого крутилась вся эта история.

Это был перевод Джефферсона Батлера Флетчера, напечатанный издательством «Макмиллан» в Нью-Йорке. В книге были все три части поэмы – «Ад», «Чистилище» и «Рай» – с предисловием и комментариями. Текст сопровождался репродукциями иллюстраций мастера итальянского Возрождения Сандро Боттичелли, созданными им для знаменитого издания 1485 года по заказу Лоренцо Медичи, члена прославленного дома Медичи.

Персис быстро пролистала введение, в котором Флетчер писал о важности и значении работы Данте.

Данте Алигьери родился в 1265 году во Флоренции, части Флорентийской республики – современной Италии, – во времена яростной политической вражды, в первую очередь между папой Римским и императором Священной Римской империи. Данте с детства любил поэзию, и это повлияло на его собственные стихи, наполненные метафорами, символизмом и двойными смыслами. В юности он влюбился в девушку по имени Беатриче Портинари, эта любовь навсегда осталась безответной. Со временем Данте женился на другой, но не перестал боготворить Беатриче. Когда та безвременно умерла, ее призрак неотступно его преследовал – поэт выражал свою любовь в стихах и даже отвел возлюбленной важную роль в своем главном творении.

В зрелом возрасте Данте затянули политические интриги, и он был вынужден покинуть родную Флоренцию. В изгнании он задумал и начал «Божественную комедию», а закончил ее в 1320 году, за год до смерти.

Персис открыла начало «Ада» и внимательно прочла первые строки – те самые, что оставил Хили:

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Она стала читать первую песнь дальше, делая по ходу заметки.

Через пятнадцать минут Персис уже отчетливо представляла себе ее содержание: потерявшись в лесу, Данте встречает призрак Вергилия, и тот предлагает ему отправиться на Небеса через Ад и Чистилище.

Она отложила книгу.

Почему Хили хотел привлечь внимание именно к этим строчкам?

Она упускала что-то важное, что-то, что могло привести ее к манускрипту, но что именно? В отличие от предыдущих подсказок Хили здесь не было никакой загадки – или, по крайней мере, ей не удавалось ее найти.

Персис читала еще около получаса, потом разочарованно отложила книгу в сторону. У нее слипались глаза. Свернувшийся рядом Акбар уже давно спал.

Она погасила свет и погрузилась в глубокое забытье. Ей снились волчицы, декламирующие стихи, и призраки, говорящие одними загадками.

19

– Трупное окоченение.

Радж Бхуми смотрел на Персис поверх тела Джона Хили, растянувшегося на столе.

Персис, стараясь подавить раздражение, ждала, пока он объяснит, что имеет в виду. Почему нельзя просто сразу сказать? За ее спиной зевнул Бирла – звучно, как павиан.

Они пришли ровно к восьми. Даже в такое время в колледже было людно – в суете нового дня по коридорам носились преподаватели и студенты. Стоя в халате над телом Хили, Персис вспомнила прошлую ночь и вдруг поразилась тому, какая у нее мрачная жизнь. Смерть, убийства, человеческое коварство. Тетя Нусси могла бы долго разговаривать на эту тему, доказывая, что полицейский инспектор – неподходящая должность для женщины.

– Я бы сказал, – снова заговорил Бхуми, – что он умер больше чем сорок восемь часов назад. Трупное окоченение уже успело пройти. – Он взял руку Хили и помахал ей Персис. – Видите, гнется. – Он ухмыльнулся, но Персис не улыбнулась в ответ, и его ухмылка тут же пропала. – Тело постепенно раздувается, из носа начинает вытекать кровавая пена. Я бы сказал, что он мертв уже три-четыре дня.

Бхуми снял с жертвы одежду, разложил ее по пакетам и стал внимательно изучать тело дюйм за дюймом.

– Мм… смотрите-ка. – Он поднял голову от бедра Хили. – Инспектор, подойдите поближе.

Бхуми чуть отошел в сторону и указал на внутреннюю часть правого бедра жертвы. Персис наклонилась, не обращая внимания на бросающийся в глаза член Хили в окружении гнезда лобковых волос. Резкое освещение будто смыло с тела все краски, оставив только личиночную бледность. Персис сразу поняла, на что обратил внимание Бхуми.

На коже в столбик было нацарапано несколько слов, а под ними – несколько рядов чисел.

– Татуировка?

– Не думаю.

Бхуми жестом подозвал ассистента с камерой, чтобы тот сделал снимок, а сам переписал загадочную надпись в блокнот. Потом он подошел к столу с инструментами, взял какую-то бутылку, налил немного жидкости в миску, окунул в нее палец, не снимая перчаток, и снова вернулся к телу. Он поскреб кончиком пальца по надписи и показал руку Персис. На белой перчатке красовалось пятно.

– Это не татуировка. Самые обычные чернила. Он сам это написал, и к тому же довольно недавно.

– Откуда вы знаете? – спросил Бирла.

– Потому что все это смылось бы при первом походе в душ. Так что либо ему нравилось пахнуть как помойная яма, либо он написал это прямо перед смертью.

– Зачем?

Губы Бхуми искривились в ухмылке.

– А вот здесь заканчивается моя работа и начинается ваша.

Он завершил внешний осмотр и перешел к вскрытию. Разрезая тело, Бхуми напевал себе под нос какую-то песенку, и Персис подумала, что он получает слишком большое удовольствие от своей работы.

– Если вам интересно, инспектор, – произнес Бхуми, достав сердце Хили и положив его на весы, – сегодня вечером я веду одну юную даму в театр Притхви на постановку «Гамлета». Ну, точнее, я веду всю ее семью, их там четырнадцать. Девушке из хорошего рода полагается достойное сопровождение, как вы считаете?

Наверное, Бхуми просто хотел развлечь ее беседой, но Персис предпочла бы, чтобы он помолчал.

Закончив вскрытие, судмедэксперт вымыл руки и подошел к полицейским, чтобы дать свое заключение.

Взгляд Персис задержался на теле Хили. Чем больше она о нем узнавала, тем больше возникало вопросов. Ясно было только одно – он был умен. И незаурядный ум помог ему создать головоломку, последовавшую за ним на тот свет.

Персис вдруг поняла, что Бхуми с улыбкой смотрит на нее снизу вверх. Он был ниже ее – невысокий, взлохмаченный.

– Следов борьбы нет, – начал он. – Я вообще не нашел никаких внешних повреждений. Если его убили, то без применения силы.

– Я не говорила, что его убили.

– Да, не говорили. – Бхуми подтолкнул очки к переносице. – Не могу сказать точно, пока не будет результатов токсикологического анализа, но, судя по склянке из-под туинала, которую вы нашли рядом с телом, он покончил с собой. Принял слишком много снотворного.

Все сходилось. Персис снова вспомнила загадку, которая привела их к могиле Уиттета – к двери склепа, закрытой изнутри на самодельный засов.

И там мы вместе ждем в объятьях рока.

«Рок» – это «судьба», «то, что предречено». Но было и другое значение. «Роковой» – значит «гибельный, смертельный». Хили была предречена смерть.

Как давно он это почувствовал? Его отец сказал, что с войны Джон вернулся другим человеком.

Что с ним сделали в лагере? Почему Хили покончил с собой именно сейчас? Еще одна загадка. К слову о загадках… Персис попросила у Бхуми блокнот и переписала себе оставленные Хили слова и цифры.

ЛЮБЯЩИЙ

БОГОБОЯЗНЕННЫЙ

ДРУГ

ОБНИМАЮЩИЙ

ВОСХВАЛЯЮЩИЙ

ГОНИМЫЙ

СЛУГА

1.6/10.1.10

1.3/7.5.1.8

2.11/1.2.54.136.23

3.14/17.5.50.1.8

1.7/4.34.21.1.23.2.16.49

26.13/46.4.24

1.19/5.25.50.3

Персис не была уверена, что это ей чем-то поможет, но не сомневалась, что Хили привел их к собственному телу не просто так. Она все больше верила в то, что ученый украл манускрипт, спрятал его, а теперь пытается их к нему привести. След не мог просто так оборваться.

Она продолжала всматриваться в странную надпись.

Что это может значить? Любящий богобоязненный друг обнимающий восхваляющий гонимый слуга. Что за любящий друг? Что за гонимый слуга? Это реальные люди? Если да, кто они?

Может быть, Хили пытается направить ее к кому-то, кто сможет расшифровать числовой код под словами?

В ней боролись отчаяние и обида. Здесь было слишком мало информации, чтобы сразу начать действовать.

* * *

Когда Персис вышла на улицу и стала забираться в машину, она краем глаза заметила какое-то движение.

С дороги сворачивал тот самый «студебеккер», который она несколько дней назад видела у Малабар-хауса. И человек на водительском сиденье…

Ее первым порывом было броситься в погоню, но руки будто прилипли к рулю и не повиновались, а в ушах громко стучала кровь. Потом она услышала голос Бирлы – тихий, будто издалека.

Персис постаралась прийти в себя.

Ей просто мерещится то, чего нет, очевидно, из-за вчерашних ночных размышлений.

Вот поэтому и не стоит зацикливаться на прошлом.

Персис выкинула лишние мысли из головы и завела мотор.

Надо было заняться делом.

* * *

В Малабар-хаусе Джордж Фернандес разъяренно ходил из угла в угол. Лицо у него раскраснелось, и казалось, что он вот-вот взорвется. Он смотрел на Персис так, как раненый тигр мог бы смотреть на молодого аристократа, загнавшего его на охоте.

– Ты была вчера в Le Château des Rêves. – Это был не вопрос. – Почему ты мне ничего не сказала? Про дом Крамер?

– Я выше по званию и не должна перед тобой отчитываться.

– Это мое дело!

– У тебя был шанс.

– Я сказал, что собираюсь еще раз на них насесть.

– Зачем? Снова выставить себя на посмешище?

Его лицо раздулось, отчего Фернандес стал похож на жабу. Он шагнул вперед, сжимая и разжимая кулаки. Персис рефлекторно потянулась к кобуре револьвера.

– Ко мне в кабинет. Быстро. Оба.

Персис оторвала взгляд от Фернандеса и увидела, что в дверях стоит Сет.

Когда они вошли внутрь, Сет сел за стол и окинул их ледяным взглядом:

– Если вы собираетесь гадить друг другу под ноги, как уличные собаки, по крайней мере проявите порядочность и занимайтесь этим снаружи.

Персис раздула ноздри. Она нечасто видела Сета в таком раздражении.

Сет выдвинул ящик стола, достал бутылку виски «Джонни Уокер Блэк Лейбл» и вопросительно ее приподнял. Персис отрицательно мотнула головой, Фернандес тоже.

– Как хотите. – Сет налил себе приличную порцию виски, осушил стакан и поставил его на стол. – А вы говорите, зачем мне здесь эта бутылка. Я только что разговаривал с Шуклой. Судя по всему, когда министр внутренних дел открыл сегодня за завтраком «Индиан Кроникл», он чуть не подавился утренним тостом.

Сет вытащил газету из-под стопки папок в красных переплетах и положил ее на стол.

КРАЖА БЕСЦЕННОГО ИТАЛЬЯНСКОГО СОКРОВИЩА ИЗ БОМБЕЙСКОГО АЗИАТСКОГО ОБЩЕСТВА: ПРАВИТЕЛЬСТВО В НЕДОУМЕНИИ

– Как вы, наверное, догадались, теперь он лично следит за этим расследованием. А это значит, что он лично следит за нашим участком. И последнее, чего мне не хватает, так это чтобы два моих лучших инспектора препирались, как дети малые. Кто-нибудь мне объяснит, что у вас происходит?

Никто не ответил.

– Отлично. Полагаю, это связано с женщиной с железной дороги. Как продвигается дело? Если я прямо сейчас не получу ответ, клянусь, я передам оба расследования людям Патнагара, а вы будете умолять, чтобы вам позволили руководить хотя бы поисками пропавшей кошки.

Это была пустая угроза.

Персис знала, что Сет никогда ничего не отдаст Рави Патнагару, главе уголовного розыска штата. Они были заклятыми врагами, и когда Сета разжаловали и сослали в Малабар-хаус, все стало только хуже. Кроме того, во время расследования дела Хэрриота именно Патнагар убедил Фернандеса пойти против Персис.

Она быстро рассказала о визите в Le Château des Rêves, о том, что жертву звали Франсин Крамер, и о посещении ее дома. Про свою уверенность в том, что Крамер, прежде чем отвезти к путям, убили именно там, Персис решила не говорить. Она также упомянула возможного подозреваемого – мужчину, которого видела соседка, мистера Грея.

– То есть, если я правильно понял, Фернандес собрал информацию, направил тебя в Le Château des Rêves, а ты сходила туда и сделала все остальное? По-моему, это называется командной работой.

Персис покраснела и почувствовала, как позади нее напрягся Фернандес.

– Что бы вы ни думали, в нашей работе нет победителей и побежденных. Если не научитесь играть по правилам, не победит никто… – Он оценивающе посмотрел на них поверх стакана: – Что дальше?

Первой ответила Персис. Она много думала об этом с тех пор, как побывала в доме Крамер.

– Есть две идеи. Во-первых, по ранам на теле Крамер судмедэксперт предположил, что у нее была ментальная и эмоциональная травма. Она могла обратиться за профессиональной помощью.

– Отлично, – сказал Сет. – Фернандес, возьмешь это на себя. А если найдешь какую-нибудь зацепку, почему бы тебе не привлечь Персис? Она женщина, и ей будет проще понять, что творилось в голове у жертвы. Согласен?

Фернандес молча посмотрел на него, потом резко кивнул.

– А ты, Персис, позволишь ему этим заняться. Потому что ты, как старшая по званию, должна его опекать. И потому что тебе есть чем заняться. Ты согласна?

Персис, не мигая, смотрела прямо перед собой.

– Персис?

Молчание.

– Инспектор Вадиа? – В голосе Сета появилась суровая нотка.

Голова Персис склонилась вниз на бесконечно малую долю дюйма.

– Превосходно. Какая вторая идея?

– Управление регистрации иностранцев. Франсин жила здесь довольно долго, по крайней мере с сорок четвертого года, если верить соседке. Он должна была зарегистрироваться у местного представителя Управления.

Сет взглянул на Фернандеса:

– Этим тоже займешься ты.

Персис протестующе открыла рот, но Сет ее перебил:

– Я хочу, чтобы ты сосредоточилась на деле Хили. И это не просьба. – Он отпустил Фернандеса и со вздохом осел в кресле. – Иногда мне кажется, что я руковожу детским садом. Ладно, что с делом Хили? Пожалуйста, скажи, что вскрытие что-то дало.

Персис пересказала содержание заключения Бхуми, потом достала записную книжку и показала Сету ряды слов и чисел с бедра Хили.

– Странное место для надписей, – пробормотал Сет. – Нормальные люди рисуют каракули на руках, на манжетах или, прости Господи, на бумаге. Есть идеи, что это значит?

– Думаю, это еще одна подсказка.

– Ты все еще веришь, что он ведет нас к манускрипту?

– Все остальное бессмысленно.

– А это, по-твоему, нет? Прославленный ученый украл бесценный манускрипт, оставил кучу загадок, а потом сам себя прикончил. – На лице Сета ясно читалось отвращение. – Он заставил нас бегать по кругу, а сам смеется из того котла, в котором в аду варятся сумасшедшие англичане.

Персис промолчала. Интуиция подсказывала ей, что Хили не был сумасшедшим.

– И что теперь?

Персис объяснила свой план. Нужно больше узнать о самом Хили, о том, кем он был. Его отец считает, что, пробыв какое-то время в плену у итальянцев, он изменился. Возможно, причина того, что он сделал, кроется в этом. Может быть, он украл «Божественную комедию», чтобы хоть как-то отомстить итальянцам за все, через что прошел.

– Еще нужно снова встретиться с Эрин Локхарт и Франко Бельцони. Оба были недостаточно откровенны, когда говорили о своих отношениях с Хили.

Сет побарабанил пальцами по столу, мысленно изучая план с разных сторон.

– Хорошо, – наконец сказал он. – А я пока подготовлю заявление для прессы. За утро мне звонили уже раз двенадцать. Так что приготовься, скоро начнется ад. И вот еще что… Ты договорилась о встрече с теми женщинами из колледжа? Они мне жить не дают.

– Это все еще важно?

– Если я хочу сохранить жалкие остатки своего психического здоровья, то да, это важно. Выдели на них время. Это приказ, инспектор.

Вернувшись на свое место, Персис достала записную книжку и сосредоточилась на надписи, которую Хили оставил у себя на бедре. Может быть, это как-то связано с теми строками, которые он оставил в конверте, первой строфой из «Ада»? Но ей не удавалось найти эту связь.

Вдруг Персис осенила идея.

В детстве они с отцом часто играли в игры со словами. Он показывал ей разные коды и шифры. Они всегда ее завораживали, особенно когда она начала читать «Шерлока Холмса» и оказалось, что Артур Конан Дойл их активно использовал. А то, что Хили любил загадки, сомнений не вызывало…

Персис взяла телефон и позвонила отцу.

– Книжный магазин Вадиа. Что вам нужно?

За годы существования магазина такое резкое приветствие наверняка отпугнуло немало клиентов.

– Папа, это я.

– Персис? Что-то случилось?

– Нет. Почему что-то должно было случиться?

– Потому что обычно ты не звонишь мне посреди дня, ясное дело.

В трубке послышался грохот.

– Что у тебя там происходит?

– Что? А, это идиоты из КПИ разносят полки в поисках коммунистической поэзии.

В прошлом году Коммунистическая партия Индии впала в немилость. Социалистическое движение недавно вступило в открытый конфликт с правящей партией конгресса Неру, и прошлой весной КПИ организовала забастовку железнодорожников – забастовка провалилась, но привела к нескольким пагубным терактам. В результате в некоторых штатах партию запретили, и теперь ее члены, осмеянные и забытые, теснились на периферии политического процесса, время от времени уклоняясь от выстрелов правительственных сил. Отцу Персис они никогда не нравились.

– Папа, у нас в магазине есть какие-нибудь книги про коды и шифры?

– Да, а что?

Персис объяснила, в чем дело, и прочла вслух загадочную надпись Хили.

– Не представляю, что могут значить эти слова, но прочти мне еще раз числа.

Персис так и сделала и подождала, пока Сэм запишет себе все ряды.

– По виду похоже на книжный шифр, – сказал он.

– А это что, напомни.

– В качестве ключа используется какая-то конкретная книга. У тех, кто пользуется шифром, должны быть полностью идентичные книги, иначе расшифровать его почти невозможно. – Он помолчал. – Ты знаешь, какую книгу использовал Хили?

Персис задумалась. Самый очевидный вариант – манускрипт «Божественной комедии». Но это было бы бессмысленно – манускрипта у них нет, и расшифровать загадку с его помощью невозможно.

– Нет, – сказала она. – А ты уверен, что это не еще какой-нибудь код?

– Разумеется, я не уверен, – рявкнул Сэм. – Я же не профессиональный дешифровщик. – Он отнял трубку от уха, чтобы крикнуть что-то одному из покупателей. – Но готов поспорить, что я на верном пути. Придется найти нужную книгу, иначе у тебя ничего не получится.

– Ладно. Можешь прислать мне пару наших книг про коды и шифры?

– Я отправлю Кришну. На чей счет мне их записать?

– Что?

– Книги. Кто мне за них заплатит?

– Папа, ты что, собираешься брать деньги с меня?

– Персис, поправь меня, если я ошибаюсь, но разве ты не руководишь масштабным расследованием Индийской полицейской службы? И сейчас для ведения этого расследования необходимы запасы моего магазина. Я должен просто поделиться ими по доброте душевной? Или потому, что так совпало и ты моя дочь? Что полиция потребует завтра? Может быть, мою печень?

Персис подавила смешок:

– Ладно, пришли мне чек.

* * *

Через секунду после того, как Персис положила трубку, телефон вновь зазвонил.

– Персис, это ты?

Персис опешила:

– Джая?

– Да. Твоя подруга Джая. Хотя по тому, как ты игнорируешь мои звонки, так и не скажешь.

– Прости, Джая, просто я сейчас так…

– Занята? Это плохое оправдание. Сегодня в обед у меня дома небольшой праздник. Аруну исполняется пять. Будет всего пара друзей. Надеюсь, что ты придешь.

– Сегодня? Джая, это…

– Слишком внезапно? Я звонила тебе всю неделю. Уж прости, Персис, может, ты и решила наплевать на свои дружеские обязанности, но я нет. Я жду тебя в час, не опаздывай. И принеси подарок.

В трубке зазвучали гудки, и Персис снова положила ее на место.

Джая. Персис окатило чувство вины. Джая была одной из ее немногих школьных подруг и одной из тех, кто с собачьей верностью цеплялся за дружбу, хотя со стороны Персис вклад был не слишком заметным. Она и правда не отвечала на ее звонки – по той простой причине, что действительно была страшно занята, сначала делом Хэрриота, потом тем, что за ним последовало. Но оправдания прозвучали бы так неискренне, что Персис решила совсем ничего не объяснять.

Возможно, это было ошибкой. Неудивительно, что Джая говорила так непривычно резко.

Персис взглянула на часы на стене. Она потеряет кучу времени на Джаю и женщин из колледжа Маргарет Казинс, хотя должна была тратить его на дело Хили. Но, кажется, ни того ни другого было не избежать.

Она вздохнула и снова взяла телефон.

Одну за другой Персис назначила встречи с Эрин Локхарт и Франко Бельцони. Бельцони был свободен вечером того же дня, а секретарь Локхарт сообщил, что она уехала из Бомбея и вернется в город не раньше завтрашнего утра.

Затем она позвонила старому другу отца, военному историку Огастесу Сильве. Пора было побольше узнать о прошлом Джона Хили.

20

– Принято считать, что англичане правили Индией в соответствии с римской максимой divide et impera – разделяй и властвуй, – но это не так. Истина несколько менее драматична.

Персис нахмурилась и вместе с Огастесом Сильвой прошла за англичанином в его кабинет. Тот пропустил их внутрь и захлопнул дверь.

Фрэнка Линдли, пожилого, шаркающего, почти лысого человека с внушительным животом, окружал стойкий запах пота и сигарет. Мокрая рубашка была расстегнута на груди, и наружу пробивались кучерявые волосы, седые и влажные. Как и Сильва, Линдли был военным историком в Бомбейском университете. Наверное, Персис должна была быть ему благодарна за помощь, даже если ради этого приходилось задыхаться от зловония в тесноте кабинета.

– На самом деле, – продолжал Линдли, обойдя стол и рухнув в кресло, как поваленное дерево, – не считая пары заметных исключений, таких как раздел Бенгалии Керзоном в 1905-м, Индию по большей части делили при тайном согласии местной верхушки, чтобы не нарушать ничьих многовековых феодальных прав. Что касается Раздела… Вы же не из тех индийцев, которые думают, что за все несут ответственность англичане?

Персис не нравился его снисходительный тон. Все эти аргументы она уже слышала. Даже если в них была доля истины, сам колониализм не становился от этого менее отвратительным – во всяком случае, для нее.

Но прямо сейчас этот человек был ей нужен. Сильва сказал, что это лучший способ раскопать прошлое Джона Хили.

Официально Фрэнк Линдли работал на Британский совет[29] в Дели – проводил исследования для нескольких проектов, появившихся после Раздела и предполагавших совместную работу англичан и индийцев. В прошлом он был солдатом – хотя Персис не могла представить его в форме, – служил в самых разных частях империи и даже имел совещательный голос в британском правительстве во время Второй мировой войны. У него остались там связи, и именно эти связи он использовал, чтобы добыть нужную Персис информацию.

– Вы принесли деньги?

Персис достала конверт из кармана брюк и, едва заметно дрожа от отвращения, проследила за тем, как Линдли пересчитал деньги и убрал их в ящик стола.

Он ухмыльнулся, обнажив грязные желтые зубы, будто прочитал ее мысли:

– Информация, инспектор, это товар. За товары надо платить.

Он протянул ей папку. Внутри лежала стопка документов.

– Вашего Хили оказалось не так просто найти, как я думал. К счастью, у меня еще есть пара друзей в военном министерстве. – Он оперся на локти и устремил на Персис взгляд водянисто-серых глаз. – Джон Хили служил в Северной Африке в рядах 1-й армии. Я сказал «служил», но на самом деле почти сразу после того, как он там оказался, в начале сорок третьего, его взяли в плен во время сражения и отвезли в итальянский лагерь для военнопленных в Сульмоне, известный как Кампо-78. В какой-то момент там держали почти три тысячи человек из Британии и Содружества, как офицеров, так и солдат низших званий, всех их взяли в плен в Северной Африке. Судя по записям, в сентябре сорок третьего года, когда приближался крах итальянского правительства, среди пленников пошли слухи, что лагерь эвакуируют в Германию. Вскоре после этого дезертировала итальянская охрана. Несколько сотен заключенных этим воспользовались, сбежали и скрылись в близлежащих холмах. Другие, к несчастью, решили придерживаться официальных указаний англичан – не пытаться бежать и ждать спасения. 14 сентября прибыли немецкие отряды и увезли оставшихся заключенных на север. Среди них был и Хили.

Персис стала просматривать бумаги в папке. Там были факсы, направленные из британского военного министерства в ближайший к университету офис «Вестерн Юнион» – одно из немногих мест в городе, где в принципе могли принять факс. В документах содержалась засекреченная информация, поэтому Линдли пришлось неотступно дежурить у принимающего устройства, пока нужные бумаги наконец не пришли. Эта его предусмотрительность, а также то, что он хорошо заплатил нужным людям, чтобы обойтись без бюрократической волокиты, которая неизбежно повлекла бы за собой прямое обращение к послужным спискам британской армии по официальным каналам, – все это нашло отражение в счете, который он выставил за свои услуги.

Когда Персис назвала сумму Сету, тот чуть не грохнулся в обморок.

Дело Джона Хили содержало базовую личную информацию, дату поступления на военную службу, звание – капитан, – наименование части, где он служил, а также записи о ранениях и госпитализациях: их, насколько Персис смогла понять, у Хили не было.

К делу прилагалась фотография Хили в форме – серьезное лицо, прямой, уверенный взгляд.

В остальных документах детально описывалось время, проведенное Хили в Северной Африке, и взятие его в плен немецкими отрядами.

Линдли встал и раскрыл створки окна у себя за спиной, чтобы впустить в комнату немного столь необходимого воздуха. Вместе с дневным теплом внутрь потекли голоса студентов. Линдли закурил сигарету, и зыбкие лучи света очертили его силуэт.

Через какое-то время он снова заговорил:

– Я думаю, немцы обнаружили, что Хили немного особенный. На передовой нечасто встретишь известных ученых. Его перевезли в Кампо-12 в Винчильяте. Вы о нем слышали?

Персис покачала головой. Эти названия ни о чем ей не говорили. Она мало знала об Италии и о том, что происходило там во время войны, разве что из хроник «Пате-журнала»[30].

– Это один из самых печально известных prigioniero di guerra – лагерей для военнопленных. Он располагался в красивом замке тринадцатого века недалеко от Флоренции, и там держали пленников высших званий, в том числе нескольких британских генералов, одновременно не более двадцати пяти человек. Тот факт, что Хили перевезли туда, означает, что немцы отнеслись к его славе всерьез. – Линдли стряхнул пепел в окно и вернулся к столу.

Персис продолжала изучать содержимое папки.

Она нашла бумаги, включающие описание последнего лагеря Хили.

На фотографиях был запечатлен средневековый замок на вершине скалистого холма. Особенно привлекала внимание зубчатая башня. Это здание служило крепостью знатной флорентийской семье, пока во время войны итальянское правительство не конфисковало его и не превратило в тюрьму.

– Эту информацию не так-то просто было достать, – заметил Линдли. – О том, что на самом деле произошло с Хили в Винчильяте, почти ничего не известно.

– Я думаю, его там пытали.

Линдли почесал живот:

– Нет никаких явных свидетельств того, что там таким занимались. Я не говорю, что этого не могло быть, но все-таки высшие чины… Даже немцы не вырывали ногти по-настоящему важным шишкам.

– У Хили было не такое уж высокое звание.

– Это правда. Но зачем-то же его привезли в Винчильяту. Сомневаюсь, что они просто хотели его помучить.

Персис нашла в папке листок с кратким отчетом о прибытии Хили в замок в Винчильяте. Текст был написан по-итальянски и по-немецки, и кто-то заботливо приложил перевод на английский. Там были приведены звание Хили и его армейский послужной список, указан период, проведенный им в Кампо-78, и, кроме того, в паре строк говорилось о том, что до войны он был видным ученым.

Что могло заставить итальянцев – и их немецких хозяев – пытать Хили? Что он мог сделать такого, что они захотели его сломить?

– Мне нужно знать больше. Можно как-нибудь найти заключенных, которые были в лагере в одно время с Хили? Или, может быть, кого-нибудь из охраны?

Линдли почесал подбородок:

– Заключенных найти несложно, но вряд ли они будут особенно разговорчивы. Я уже сказал, там держали в основном высокопоставленных военных, и я не могу обещать, что кто-то из них захочет вернуться в то время, когда их держали в замке, как уголовников. Такой опыт обычно не льстит самолюбию, если вы меня понимаете. Что касается немцев и итальянцев… – Он ухмыльнулся. – Если остался кто-то, кого мы еще не поставили к стенке и не расстреляли, хотя так надо поступить абсолютно с каждым нацистом, может, я кого-нибудь и найду. Но это большая работа. У меня есть человек в военном министерстве в управлении по делам военнопленных. Все это стоит денег.

Персис замялась. Сет уже выражал недовольство суммой, в которую им обошелся Линдли. Если попросить заплатить снова, его может хватить удар.

С другой стороны, теперь это вопрос государственной важности. Сколько готовы дать власти, чтобы найти манускрипт?

– Ладно, – сказала Персис и встала. – Главное, сделайте это быстро.

Линдли что-то пробурчал и затянулся сигаретой, давая понять, что она может идти.

21

В редкие часы, когда Персис вспоминала о школе, ей всегда приходила на ум их четверка: Джая, Диназ, Эмили и сама Персис. Они подружились поздно – первые годы в церковной школе для девочек напоминали скорее испытание неприязнью.

Персис говорили, что она грубая, злая и не умеет работать в команде. Чем больше ее пытались загнать в рамки, тем больше она сопротивлялась. Дело в том, что ей совершенно не хотелось ради сомнительной популярности плясать, как дрессированная обезьянка. Пока остальные девочки сплетничали о популярных киноактерах, она брала книгу и старалась найти уголок потише, чтобы там скоротать время до следующего звонка на урок.

А потом появилась Эмили, девочка из английской семьи, недавно обосновавшейся в Бомбее. Однажды она увидела, что Персис читает «Преступление и наказание» Достоевского, и без приглашения села рядом. Персис всеми силами старалась дать ей понять, что в компании не нуждается, но новенькая, к ее удивлению, не обратила на это никакого внимания. Потом Персис задумалась, не было ли это проявлением того английского высокомерия, на которое так любил сетовать ее отец, но было уже слишком поздно.

Они стали подругами.

Эмили привела в компанию еще двух подруг, Диназ и Джаю. С Диназ Персис сразу сошлась. Она тоже была парсийкой, и у них было много общего. А вот общение с Джаей было сущим кошмаром. Та выросла в семье снобов и держалась с Персис с безразличием, с каким могла бы относиться к служанке. У нее были богатые родители – отец сколотил состояние, продавая армии стальные ножи, а матери по наследству достались медные рудники. Было видно, что Джаю избаловали. Она вела себя надменно и резко, если только рядом не было Эмили – перед той она заискивала до отвращения.

Ради Эмили Персис мирилась с этим около месяца, пока однажды Джая не переступила черту, сказав что-то непростительное о покойной матери Персис и ее тайной свадьбе. Персис, не задумываясь, врезала ей по лицу и выбила зуб. Она до сих пор помнила, как Джая, не двигаясь с места, смотрела на нее с таким видом, будто планета вдруг стала вращаться в другую сторону.

Когда шум поутих, Джая, к немалому удивлению Персис, подошла к ней и виновато попросила прощения. Оказалось, ее отец сказал, что она это заслужила и ему жаль, что он не видел это собственными глазами.

С тех пор они стали не разлей вода.

Этот случай только укрепил веру Персис в то, что мало что в этом мире нельзя исправить хорошей затрещиной.

Джая жила в трехэтажном бунгало в Кафф-Парейд. Персис позвонила в звонок и только тогда вспомнила, что забыла купить подарок.

– Черт!

Она спешно вернулась к джипу, открыла дверь и принялась копаться в бардачке.

Потом внимательно посмотрела на то, что нашла. Сойдет.

* * *

– Ты похудела.

Джая оценивающе оглядела ее с головы до ног. Персис невольно отметила, что ее подруга выглядит ненавязчиво эффектно, как обычно. Она была худощавой, и ее сари, наверное, стоило больше, чем у некоторых стоят машины. Джая всегда уделяла особое внимание своему внешнему виду. Трудно было поверить, что недавно она родила второго ребенка.

Они сели на новенький кремовый диван, только что поставленный на задней террасе. С него открывался вид на бассейн, в котором с визгом плескались дети. Со стороны за ними обеспокоенно наблюдали матери, самые смелые – в купальных костюмах, напоминающих смирительные рубашки.

– А ты набрала еще больше нахлебников.

– Не будь такой грубой! Это мои друзья. – Джая понизила голос. – Или, по крайней мере, это матери друзей Аруна.

Персис улыбнулась:

– Ты превращаешься в профессиональную мать.

Джая глотнула мартини:

– Не критикуй, пока сама не попробуешь.

– Не могу сказать, что у меня это в планах. В смысле, дети.

– А, ну конечно, все твоя бесценная карьера. В полиции по-прежнему не держат замужних женщин?

– Нет.

– А как насчет женщин с внебрачными детьми? Ты же любишь ломать устои.

– Мне казалось, там где-то по ходу дела все-таки нужен мужчина. Для внебрачных детей.

Джая вздохнула:

– Как будто тебе не из кого выбирать. Взгляни на себя. Если ты снимешь эту форму и наденешь приличное платье, будешь той еще штучкой. Только дай знать, и я выдам тебя замуж еще до конца недели.

– Ты прямо как тетя Нусси.

– А разве она неправа?

Персис закатила глаза:

– Меня не интересуют мужчины. Во всяком случае, прямо сейчас.

Джая всмотрелась в нее с кошачьей проницательностью:

– Хм.

– Что «хм»?

– Мне кажется, леди слишком уж яростно протестует. Ты кого-то нашла?

– Что? Нет.

– Ты покраснела!

– Ничего я не покраснела!

– Господи, и правда нашла. – Джая наклонилась вперед, в глазах у нее сверкнул озорной огонек. – Давай, я внимательно слушаю. Кто он?

Персис уставилась на нее в ответ. К счастью, в этот момент к ним вразвалку подошел Арун, пятилетний сын Джаи. Персис не могла не заметить, что мальчик пугающе толст. У него были густые черные волосы, тяжелая квадратная челюсть, и сам он походил на недовольную жабу.

– Когда мы будем резать торт? – требовательно спросил он у матери.

– Чуть позже, милый.

– А я хочу торт сейчас!

– Смотри, кто к нам пришел. Это же тетя Персис.

Мальчик повернулся к Персис и посмотрел на нее так, как мог бы смотреть на особенно гадкого козла:

– Почему ты в полицейской форме? У нас не маскарад.

– Я из полиции.

– Неправда. Женщины не работают в полиции.

– Почему?

– Потому что они женщины. Это все знают.

– Уверяю тебя, я действительно из полиции.

– Я тебе не верю. – Он вызывающе на нее посмотрел. – Папа говорит, что женщины должны только готовить и убирать.

Персис взглянула на Джаю:

– Сомневаюсь, что твоя мама хоть раз в жизни что-нибудь приготовила.

– Мама не такая, как все. У нее есть слуги. – Он ткнул пальцем в сторону бедра Персис: – Спорим, пистолет у тебя ненастоящий.

Персис достала револьвер и направила на него:

– Если я спущу курок, от тебя мокрого места не останется.

– Персис! – Джая нахмурилась.

Но мальчик не сводил с гостьи блестящих глаз.

– Ты в кого-нибудь стреляла?

У Персис перед глазами мелькнула картинка: она застрелила подозреваемого в организации убийства сэра Джеймса Хэрриота. Заодно пуля оторвала кусок уха Арчи Блэкфинча. Конечно, он тогда был в заложниках у убийцы, и Персис казалось, что это можно считать смягчающим обстоятельством.

– Да.

– Вау! И сколько человек ты убила?

– Слишком много, – строго ответила Персис, снова убирая револьвер в кобуру.

Мальчик был явно разочарован.

– Где мой подарок? На день рождения приходят с подарками.

Джая виновато закатила глаза. Персис очень хотелось сказать, что лучше бы подруга как следует отшлепала своего тучного сына сандалией, но она прикусила язык. Она достала подарок, наспех завернутый в газету, и протянула ребенку:

– С днем рождения.

Мальчик жадно разорвал обертку и блестящими глазами уставился на содержимое.

– Наручники! – Во взгляде, которым он посмотрел на Персис, стало проскальзывать обожание. – Я буду полицейским. Я арестую всех своих друзей, а потом пристрелю их, как настоящий коп.

– Нельзя ему их давать, – сказала Джая, когда Арун отошел от них, размахивая наручниками, как пращой.

– Не думаю, что они вообще работают, – ответила Персис. – Это старая пара.

– Ты просто забыла про подарок, да? – Джая с улыбкой покачала головой. – Ладно, ты хотела рассказать про своего обожателя.

– Нет, это ты хотела, чтобы я про него рассказала, а я старалась тебя игнорировать.

Джая молча подняла одну бровь. Персис вздохнула. Может, действительно стоит с кем-то поговорить.

– Ладно. Но не смей это ни с кем обсуждать.

Она кратко описала свои странные отношения с Арчи Блэкфинчем, если это можно было называть отношениями.

– Англичанин, – хохотнула Джая. – Вы только на нее посмотрите. Темная лошадка. – Она подозвала официанта и взяла новый мартини. – Он красивый? Сообразительный? Образованный?

– Он… неуклюжий.

– Отличное начало. Неуклюжие обычно послушные. Они вечно в беде, и их постоянно приходится выручать.

– Он очень умный.

– Надеюсь, не слишком. Не забывай, плюс на плюс дает минус. – Она взглянула на Персис поверх бокала.

– А вы с ним уже?..

– Нет!

– Совсем не обязательно быть такой чопорной. Второй раз ты все равно девственность не потеряешь. В любом случае, пока ты в этой форме, просто чудо, что хоть какой-то мужчина хочет…

– Мне надо работать, – перебила ее Персис и встала.

Джая взглянула на нее и тоже медленно поднялась на ноги:

– Послушай. Ты современная женщина. Ты уже нарушила все возможные правила. Если он тебе нравится, сделай что-нибудь. Не надо просто ходить кругами. Я знаю одно: он не будет ждать вечно. – Она улыбнулась. – Кстати, есть еще одна причина, по которой я тебя позвала. Диназ приезжает в город через пару недель. Я подумала, мы могли бы вместе поужинать. Повеселимся на полную катушку.

Персис состроила гримасу:

– Да я и на неполную не хочу.

– Ерунда. Ты теперь знаменитость. Тебе положено водиться со сливками общества.

Персис знала, что Джая шутит. В любом случае встретиться с Диназ будет здорово. Последние несколько лет она провела в Западной Бенгалии, работала в сундарбанском[31] управлении лесным хозяйством. По нечастым звонкам можно было заключить, что дело это захватывающее и иногда даже опасное – например, можно случайно встретиться с тигром.

– Отлично, – сказала Персис. – Я в деле. – Она замялась и неловко спросила: – А что Эмили, о ней что-нибудь слышно?

– Нет. Похоже, милая Эмили нас забыла.

Эмили Сент-Чарльз. Долгие годы она была лучшей, самой близкой подругой Персис. Потом началась война, а за ней последовал грандиозный обман. Обещания бо́льшей автономии для Индии в обмен на помощь в войне оказались пустым звуком, и количество нападений на англичан резко возросло, хотя Ганди и призывал к спокойствию. В 1946 году Эмили с семьей уехала в Англию.

Иногда она писала, но за последний год они не получили ни строчки.

Персис без особого энтузиазма попробовала написать сама, но это ей совсем не давалось. Слова увядали в бесплодных попытках выразить чувства. Когда весь пол в спальне покрыли скомканные листы бумаги, Персис сдалась.

Иногда по ночам казалось, что прошлое ее укоряет – это было болезненное, резкое чувство, будто кто-то со всей силы тычет пальцем ей в печень. Не бывает дружбы без усилий, разве не так?

– У тебя есть ее телефон?

– Нет. Она переехала. Когда мы созванивались в последний раз, она что-то говорила про свадьбу.

– Не может же она не пригласить нас на свадьбу? – пораженно спросила Персис.

Джая пожала плечами:

– Люди меняются. Да и не то чтобы мы все были готовы в любую секунду сорваться в Лондон.

Персис задумчиво двинулась к выходу. Это будет не первая свадьба, разрушившая детскую дружбу.

Она вспомнила, как однажды Эмили уговорила ее после школы пойти в кино на «Знак Зорро». После фильма они поклялись друг другу, что, если кто-нибудь из них выйдет замуж за человека, хотя бы вполовину столь же лихого, как Тайрон Пауэр, они ни за что не станут вести себя, как слезливая Линда Дарнелл.

И, конечно, они будут подружками невесты друг у друга на свадьбе.

Возможно, в том, что эти обещания оказались пустыми, были виноваты они обе.

Подойдя к двери, Персис спросила:

– Кстати, ты не знаешь, Зубин не приезжал в Бомбей?

– Этот мерзавец? Нет, а почему ты спросила?

– Просто так.

– Персис, только не говори, что ты до сих пор по нему сохнешь.

– Нет, конечно. Просто… мне показалось, что я его видела.

– Ну, если увидишь его еще раз, достань револьвер и используй его по назначению.

22

Персис пересекла улицу и, пройдя мимо охранника, курившего самокрутку, в третий раз вошла в дом Джона Хили. Кажется, тот же самый охранник сидел здесь и в прошлый раз – интересно, не станет ли он из любопытства расспрашивать о пропавшем англичанине?

Внутри Персис направилась прямиком к книжной полке в гостиной.

Она достала шесть томов и разложила их на журнальном столике, а рядом положила свою записную книжку и еще две книги – те самые, про коды и шифры, которые прислал ей отец. Потом взглянула на часы. Уже два, а в четыре у нее назначена встреча в колледже Маргарет Казинс.

Персис быстро проглядела отцовские книги, нашла нужный раздел, посвященный книжным шифрам, и с раздражением обнаружила, что, несмотря на их относительную известность, книжных шифров на самом деле существует довольно много и тип шифра обычно надо заранее согласовать. Однако у всех вариантов была и общая черта – в качестве ключа обязательно использовалась одна и та же книга. Если знать эту книгу или текст в любом другом виде, оставалось всего лишь попробовать все варианты шифра по очереди, пока какой-нибудь не даст осмысленное сообщение.

Персис решила начать с «Алисы в Зазеркалье». Это было логично: однажды Хили уже использовал ее, чтобы оставить подсказку.

Она начала с самого простого варианта шифра.

Допустим, первая цифра в рядах Хили – это номер страницы, вторая – строка на ней, а числа после наклонной черты – либо номера слов, либо номера букв в строке. Первая последовательность – 1.6/10.1.10, значит, первая страница, шестая строка, десятое, первое и снова десятое слова. Получилось «терла», «бедняжку», «терла»[32].

Бессмыслица.

Вторая последовательность – 1.3/7.5.1.8. Значит, снова та же страница, но уже третья строка, слова семь, пять, один и восемь. «Муку», «сносила», «мордочку», «так».

На третьей последовательности – 2.11/1.2.54.136.23 – Персис поняла, что точно идет не в ту сторону. Числа после черты не могут означать слова на одиннадцатой строке второй страницы, потому что ни в одной строке не может быть ста тридцати шести слов или даже пятидесяти четырех, раз уж на то пошло. Обозначать символы в строке эти числа тоже не могут. Персис достаточно времени провела с книгами, чтобы понимать, что ни в одной нормальной книге в строке не будет больше ста с лишним знаков, даже если считать пробелы.

Ответ был простой – это неправильный шифр.

Персис снова погрузилась в книги отца и после нескольких попыток пришла к заключению, что ни один из приведенных там шифров ей не подходит.

Она потратила еще час, пытаясь проделать то же самое с другими книгами Хили.

Все было впустую.

Может быть, Сэм не угадал и Хили использовал вовсе не книжный шифр?

Персис окутало разочарование. На мгновение она откинулась на диване, закрыла глаза и позволила отчаянию захватить себя полностью.

Прочувствовав его до конца, Персис встала, положила книги Хили в сумку вместе с книгами отца и вернулась к машине.

23

– Вы много знаете о Маргарет Казинс? – спросила Шехерезада Мирза, не сбавляя бодрого шага.

Персис прибыла на место ровно в четыре, припарковала джип на заднем дворе колледжа и прошла в фойе. Здание оказалось меньше, чем она ожидала. Три этажа, длинный фасад бежевых и бордовых тонов в стиле ар-деко – название «колледж» казалось явным преувеличением. Перед входом на веревках висела деревянная табличка: «КОЛЛЕДЖ ДОМОВОДСТВА МАРГАРЕТ КАЗИНС». Веревки создавали странное ощущение временности. Колледж напоминал скорее кинотеатр вроде «Эроса» или «Регала», чем учебное заведение.

– Наверняка меньше, чем узнаю сейчас, – пробормотала Персис.

– Простите, я не расслышала, – отозвалась Мирза через плечо, резко сворачивая за угол.

– Я говорю, что рада возможности узнать больше.

Персис бросила взгляд на часы. У нее нет на это времени.

В коридоре слышались голоса. Подойдя к двери, выкрашенной белой краской, Мирза стремительно вошла внутрь и придержала дверь для гостьи.

Персис оказалась в просторном зале – белые стены, паркетный пол, под потолком равномерно жужжат вентиляторы. Со стен на ряды стульев, выстроившихся перед сценой с трибуной, строго смотрели портреты женщин, в основном белых. На самих стульях расположилось около сотни женщин – они беседовали друг с другом, некоторые пили чай. Все были хорошо одеты и выглядели очень ухоженно – шелковые сари, платья, шляпы. Кое-где, намекая на неприятие устоявшихся гендерных норм, попадались брюки.

Персис показалось, что она зашла на птичий двор, где держат особенно редких и экзотических птиц.

От одной из групп беседующих отделилась высокая фигура Дженни Пинто. Она подошла к Персис, и ее суровое лицо осветила улыбка.

– Инспектор, мы счастливы, что вы смогли к нам присоединиться.

– Что происходит? – прошипела Персис. – Я думала, мы собираемся только поговорить о выступлении.

– Так и есть. Ежегодная Всеиндийская женская конференция пройдет через шесть недель прямо здесь, в Бомбее. И именно нам выпала честь ее принимать. Мы надеемся, что вы сможете на ней выступить. А сегодня… – Она смущенно улыбнулась. – Боюсь, это я виновата. Я не удержалась и сообщила паре коллег, что вы сегодня придете, а потом не успела оглянуться, как здесь уже устроили импровизированную чайную вечеринку. Думаю, они надеются, что вы скажете пару слов.

Персис посмотрела на море женщин. Она вдруг особенно отчетливо ощутила, что у нее влажный от пота лоб, что на ней полицейская форма, что волосы у нее убраны назад и весь ее внешний вид здесь явно не к месту.

– Исключено.

– Не нужно выступать с речью, – вступила в разговор Мирза. – Просто пара ободряющих слов.

– Я не могу, – пробормотала Персис. Грудь ей, словно обруч, сжимала паника.

– Мне кажется, я где-то читала, что в университете вы были чемпионкой по дебатам.

Персис бросила на Мирзу недовольный взгляд, но та только широко улыбнулась.

Дженни Пинто, подойдя поближе, указала на один из портретов, изображавший седую белую женщину с ласковыми глазами:

– Это Маргарет Казинс. Невероятная женщина. Она была выдающейся суфражисткой в Ирландии, а потом, в 1915 году, переехала в Индию и возглавила борьбу женщин субконтинента за свои права. Мы ей многим обязаны. – В уголках ее рта мелькнула улыбка. – Но, Персис, дело в том, что… пора нам взять будущее в свои руки. Сбросить ярмо с индийской женщины может только индийская женщина. И, что еще важнее, эта женщина должна быть обычной. Многие из наших коллег действуют из лучших побуждений, но они не знают, что такое тяжелый труд. Для большинства это хобби, а нам нужны те, для кого это цель. Вроде вас, Персис. Вы лучше, чем любая из нас, понимаете истинное положение дел.

Персис снова посмотрела на собравшихся женщин. Все их внимание было направлено на нее. Тишина стояла плотная, как покрывало. Во рту у нее пересохло. Персис испытала странное чувство, будто она живой символ. С первого дня в полиции ее считали эмблемой, воплощением меняющейся Индии.

Это была большая ответственность, и она о ней не просила.

– Простите, – хрипло сказала она, – я не смогу вам помочь. Не сегодня. Никогда.

Она развернулась и вышла из зала.

24

По дороге в Азиатское общество Персис не переставала думать о сорвавшейся встрече.

Как Пинто и Мирза объяснили ее трусливый побег?

Кончики ушей у нее горели.

Персис никогда не изображала из себя крестоносца. Она решила стать полицейской по сугубо эгоистичным соображениям. Ее вдохновлял пример безвременно умершей матери, и каждый раз, когда кто-то говорил, что что-то ей не положено, в Персис просыпалось упрямство и она ставила себе целью доказать, что они неправы.

Но кто они? Кому она так отчаянно хотела что-то доказать?

Перед глазами появилось лицо Сэма. Когда Персис впервые заявила, что хочет пойти в полицию, он почти ничего не сказал, только предупредил, что путь будет не из легких. А потом ее приняли в академию, и он всеми силами старался ее поддержать – правда, не в последнюю очередь потому, что тетя Нусси заняла противоположную позицию и чуть не падала в обморок при любом упоминании о том, что ее племянница собирается надеть штаны цвета хаки и патрулировать улицы, как какой-то простой хавилдар[33]. Персис терпеливо объясняла, что совсем не планирует становиться хавилдаром – в Индии уже была пара женщин с таким званием. Она поставила себе планку повыше.

Она решила стать первой женщиной-инспектором в индийской полиции.

– И что тебе это даст? – спрашивала Нусси. – Какой мужчина захочет жениться на женщине, у которой есть полное право в любой момент наставить на него пистолет?

* * *

Франко Бельцони ждал ее в кабинете Нив Форрестер, перелистывая объемный том, лежащий перед ним на столе. Самой англичанки не было видно.

При виде Персис он встал и протянул руку:

– Инспектор, я рад снова вас видеть. Чем могу помочь?

Персис жестом предложила ему сесть и села сама. Потом сняла фуражку и вытерла лоб рукавом.

– Я с грустью узнал о смерти Джона, – продолжил Бельцони, прежде чем она успела сказать хоть слово. – Я знал его недолго, но он казался хорошим человеком. Мир лишился великого ученого.

Разумеется, Форрестер должна была рассказать ему о смерти Хили – завтра эта новость наверняка появится во всех газетах. Интересно, что еще ему известно.

Итальянец подался вперед – воплощенное нетерпение.

– Скажите, вы уже нашли манускрипт?

– Нет. Еще не нашли.

Бельцони закрыл глаза.

– Questo è un disastro[34]. – Он покачал головой. – Джон был нашей главной зацепкой.

– Нашей?

Бельцони моргнул, будто только сейчас понял, что сказал.

– Инспектор, прошу, поймите. Эта книга – итальянское сокровище. Однажды ваше правительство поймет это и вернет манускрипт законному владельцу. Простите, что я принимаю все это близко к сердцу.

– Боюсь, вы что-то неправильно поняли, – холодно произнесла Персис. – Я пришла к вам не потому, что мне нужна ваша помощь. Я пришла потому, что вы мне солгали.

Он удивленно поднял брови:

– Я не понимаю.

– Во время нашей прошлой встречи вы забыли упомянуть, что рассорились с Хили. Вы поспорили с ним из-за доступа к манускрипту «Божественной комедии».

– Но это неправда! – Бельцони в возбуждении замахал руками. – Да, может, Джон и отклонил мою просьбу больше работать с манускриптом, но это был просто рабочий вопрос и никак не ссора. – Он сощурил глаза. – А кто вам это сказал?

– Это важно?

– Если кто-то порочит мое имя, инспектор, я хочу знать кто именно. Это справедливо, sì?

– Эрин Локхарт. Она сказала, что у вас был конфликт с Хили за несколько дней до его исчезновения.

– Я бы не стал называть это конфликтом. – Бельцони пожал плечами. – Я итальянец. Мы выражаем чувства… appassionatamente[35].

Персис помолчала какое-то время, потом достала записную книжку и положила на стол перед итальянцем:

– Хили оставил еще одну подсказку. Вам это о чем-нибудь говорит?

Бельцони схватил книжку и прочел слова, которые Хили написал у себя на бедре:

– Любящий богобоязненный друг обнимающий восхваляющий гонимый слуга. – Он наморщил лоб: – Это загадка? Зачем Джон это написал?

Бельцони явно был в замешательстве.

Он переключил внимание на ряды чисел:

– Эти последовательности похожи на шифр.

– Да. Знаете на какой?

Бельцони покачал головой:

– Это вне моей компетенции. – Он отложил записную книжку. – Скажите, у тела Джона вы нашли что-нибудь еще?

– Что например?

– Записные книжки? Может, дневник? Или письма?

– Почему вы спрашиваете?

Бельцони, видимо, понял, что его рвение выглядит подозрительно. Он откинулся на спинку стула:

– Может быть, они укажут нам направление.

Персис боролась сама с собой, решая, сколько можно ему рассказать. Что-то в Бельцони ее смущало, было в его образе нечто такое, отчего казалось, что это всего лишь ширма. Несмотря на протесты итальянца, Персис уже не сомневалась, что их отношения с Хили никогда не были дружескими.

– Он оставил записку. Первые три строки «Ада».

– Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины.

– Да. Это вам о чем-нибудь говорит?

Бельцони задумался.

– Нет. В смысле, это никак не помогает нам с нашей проблемой. – Он помолчал. – Больше он точно ничего не оставил?

Он напоминал Персис ищейку, вынюхивающую след у ее ног.

Она замялась.

– Мы нашли у него в рюкзаке три тетради.

У Бельцони загорелись глаза.

– И что там?

– Его перевод манускрипта.

Итальянец нахмурился:

– Вы ожидали чего-то другого?

Казалось, он хотел что-то сказать, но потом передумал.

– Может быть, вы позволите мне на них посмотреть? На тетради.

– Зачем?

Он открыл рот, но ответил не сразу:

– Может быть, я найду там что-то, чего вы не нашли.

– И что же?

Но он снова пошел на попятную и окончательно замолчал.

– Почему мне все время кажется, что вы от меня что-то скрываете?

– Уверяю вас, инспектор, я всего лишь хочу помочь. У нас с вами общая цель.

Так ли?

Персис впервые задумалась о том, что движет всеми теми, кто попался в паутину, сплетенную Джоном Хили. Нив Форрестер. Франко Бельцони. Эрин Локхарт. Джеймс Ингрэм. Все, кого Хили коснулся, теперь изумленно взирали на тайны, которые он оставил после себя.

– Я думаю, вас ввели в заблуждение насчет меня, – серьезно сказал Бельцони. – Эрин Локхарт – не совсем, как это говорят, образец добродетели.

– В каком смысле?

– Не исключено, что ее интерес к Джону был связан скорее с манускриптом, чем с ним самим, если вы меня понимаете.

Персис заерзала на стуле. Значит, Джеймс Ингрэм говорил правду.

– Вы считаете, ей что-то известно о манускрипте? Или о действиях Хили? Что-то, о чем она мне не сказала?

– Я ничего не считаю, инспектор. Я просто хочу сказать, что неприлично полагаться на слухи.

25

Вернувшись в Малабар-хаус, Персис вызвала Бирлу и Хака.

Оба младших инспектора выглядели измученными.

Персис знала, что Хак вымотался во время Национальных игр, которые, к счастью, уже завершились, а Бирлу она сама то и дело нагружала поручениями по делу Хили. Полицейские враждовали друг с другом, но сейчас так устали, что даже не обменивались злобными взглядами.

– Я хочу, чтобы вы проследили за одним человеком.

– Я уже отпросился на остаток дня, – сказал Хак, выпрямляясь из привычной обезьяньей позы. Рубашка туго обтягивала его объемный живот, а на воротнике виднелись следы от соуса чатни.

– Придется все отменить.

– Но…

– Это важно. У дела Хили приоритет над любыми личными планами.

Хак что-то проворчал, но сдался.

Младший инспектор Карим Хак не имел привычки громко выражать свои чувства и редко возмущался дольше пары секунд. Наверное, это был самый загадочный из коллег Персис. Он был мусульманином, и поэтому они с Бирлой часто сцеплялись друг с другом, вторя отношениям между двумя самыми многочисленными религиями в стране. И хотя миллионы мусульман покинули Индию – не всегда по собственному желанию – и уехали в Пакистан и его восточную провинцию, неизобретательно названную Восточным Пакистаном, миллионы решили остаться.

Было ли это решение мудрым, покажет время.

Несмотря на эдикты Неру и продвигаемые правительством идеи единства, укусы змеи недоверия заживать не спешили. Жители Индии слишком хорошо помнили жестокость Раздела.

Мантру «простить и забыть» готовы были принять очень немногие.

Персис взглянула на Хака – грузный, неряшливый, с головой в форме фонаря, сломанными ушами, короткой стрижкой и траурным выражением лица. Ей всегда казалось, что из него бы вышел превосходный палач. Он никогда не называл свой возраст, но Персис предполагала, что он лет на шесть моложе Бирлы, а тому было около сорока пяти. Любая информация о семье Хака хранилась в строгом секрете. Он был женат, но больше никто ничего не знал.

Однажды Персис спросила у Бирлы, почему Хак оказался в Малабар-хаусе. Самого Бирлу сослали сюда, когда его дочь отвергла заигрывания какого-то старшего по званию полицейского.

Бирла не смог ей ответить.

Хак ничего о себе не рассказывал, а Сет отказывался обсуждать эту тему.

Персис написала на листке бумаги имя Франко Бельцони и протянула его полицейским:

– Позвоните Нив Форрестер и узнайте, где он остановился.

– А почему конкретно надо за ним следить? – спросил Бирла.

– Есть свидетели его ссоры с Джоном Хили за несколько дней до того, как тот исчез. Они спорили из-за манускрипта. Бельцони – итальянец. Он, как и итальянское правительство, считает, что книга должна вернуться в Италию.

– В этом весь колониализм, – вставил Бирла. – Себе они позволяют брать что заблагорассудится, но стоит взять у них одну маленькую книжечку, и пиши пропало. – Он вздохнул. – Думаешь, он в этом замешан? В смысле, мы же знаем, что Хили покончил с собой. Бельцони тут ни при чем.

– Может, и нет. Но я уверена, что Хили не справился бы без сообщников. Манускрипт до сих пор не найден. У Бельцони его нет. Может, они вдвоем задумали похищение, а потом Хили его обманул.

– Это не объясняет, почему Хили морочит нам голову. – Бирла сжал пальцами переносицу. – Ты продвинулась с последней подсказкой?

Персис покачала головой.

Хак демонстративно посмотрел на часы:

– Я на минуту.

Он медленно подошел к своему столу, взял фуражку и, тяжело ступая, двинулся вверх по лестнице.

– К счастью, он не тупее, чем кажется, – пробормотал Бирла.

– Вы сможете работать вместе?

Бирла шутливо поднял руки, как бы сдаваясь, а потом направился к своему столу – позвонить Нив Форрестер.

Через пять минут у него уже была вся нужная информация.

– Захвачу Хака по дороге.

Он помахал Персис рукой и ушел.

Оставшись одна, она закрыла глаза. Тишину нарушало только жужжание вентилятора. Шум машин на улице Джона Адамса в подвал Малабар-хауса не проникал. Из-под нагромождения шкафов и стальных картотек запищала мышь. Персис уже несколько раз ее видела – обычно она появлялась поздно вечером, маленькая, угольно-черная, с обрубленным хвостом.

Персис называла ее Кочерыжкой.

Вокруг самой Персис, словно удав, обвивалось кольцами дело Хили. Чем больше она узнавала, тем больше у пазла оказывалось частей.

Какую цель преследовал Хили на самом деле?

Персис открыла записную книжку и снова всмотрелась в загадочные строки, оставленные им перед смертью.

ЛЮБЯЩИЙ

БОГОБОЯЗНЕННЫЙ

ДРУГ

ОБНИМАЮЩИЙ

ВОСХВАЛЯЮЩИЙ

ГОНИМЫЙ

СЛУГА

Завтра придется попросить Сета помочь ей найти профессионального дешифровщика. Что-то внутри нее не готово было смириться с тем, что придется отойти в сторону, пока загадку распутывает кто-то другой. Но она знала, что это всего лишь самолюбие – грех, в котором ее часто обвинял отец.

Это не самолюбие, отвечала она ему, это амбиции.

Понемногу, словно наползающий на берег туман, ее охватила усталость. Веки отяжелели, слова Хили на бумаге начали расплываться. Глаза закрылись сами собой. Надо немного отдохнуть. Всего пять минут, а потом…

Она резко распахнула глаза. Фернандес за своим столом перебирал бумаги. Персис взглянула на часы на стене.

Четверти часа как не бывало.

Она покраснела. Мысль о том, что Фернандес видел, как она спит на рабочем месте…

– Что ты узнал?

Голос прозвучал даже резче, чем она ожидала, будто свист первого ядра, дающего сигнал к началу военных действий.

Фернандес напрягся.

Он медленно и грузно повернулся на стуле, а потом впился глазами в Персис. Усы его дрогнули. Персис приготовилась к взрыву, но Фернандес вдруг будто сделал глубокий вдох.

– Я был в УРИ. Регистрации на имя Франсин Крамер там нет. Значит, одно из двух: либо, приехав в страну, она зарегистрировалась под другим именем, либо не регистрировалась совсем, и в таком случае у нее были на это причины.

Персис вспомнила слова подруги Крамер, Арабеллы, и ее соседки – обе говорили, что у Франсин было непростое прошлое. Возможно, она приехала в Индию, чтобы его забыть. Возможно, как раз поэтому она решила не заявлять о себе в Управление регистрации иностранцев. Может быть, даже придумала фальшивое имя, чтобы в УРИ точно не смогли ее отследить.

Тогда она далеко не первая – немало людей бесследно пропало в многонациональном котле Бомбея.

– А что насчет врача Франсин?

– Я поговорил с консультирующим психиатром в Медицинском колледже Гранта, доктором Варуном Наиром. Крамер никогда не была его пациенткой, но он дал мне имена еще семи мозгоправов в городе, к которым, скорее всего, обратилась бы иностранка.

– Покажи мне список.

Фернандес уставился на нее, потом поднялся и подошел к столу. Он склонился над Персис, и она вдруг осознала, какой он большой. Фернандес молча раздувал ноздри и смотрел на нее сверху вниз с непроницаемым выражением лица. Потом достал из кармана брюк небольшую записную книжку, пролистал ее до страницы примерно посередине и сунул Персис под нос.

Там неровным почерком Фернандеса были выведены семь имен с адресами.

Персис смотрела на список и не понимала, зачем она попросила его показать.

Фернандес опустил руку:

– Тебе их переписать?

– Нет, – ответила Персис, глядя в сторону. – Со сколькими ты уже говорил?

– С четырьмя. С остальными связаться не получилось, но завтра я их найду.

Фернандес не двигался с места. Его грузная фигура будто вросла в пол, как дерево. Он не сводил с Персис взгляда, и она слышала, как он дышит. Момент затянулся, молчание стало невыносимым.

Вдруг взгляд Фернандеса упал на записную книжку самой Персис. Он наморщил лоб.

– Святые, – пробормотал он.

– Что?

– У тебя тут написаны имена святых. Зачем это?

Персис посмотрела на него снизу вверх:

– О чем ты?

Фернандес нагнулся и ткнул толстым указательным пальцем в загадку Хили:

– Это буквальные переводы имен библейских святых. Или, по крайней мере, персонажей из Библии. Мы их в детстве учили.

Персис знала, что Фернандес католик, и, судя по всему, достаточно ревностный. Считалось, что бомбейские католики – наследие насильственных обращений и трудов португальских миссионеров – были не менее набожны, чем обитатели Ватикана.

Персис ощутила прилив возбуждения. Она снова посмотрела на надпись:

– Ты знаешь, что это значит?

– Не все. Но некоторые я помню. Например, «восхваляющий» – это Иуда, один из «братьев» Иисуса. Он написал Послание Иуды. «Гонимый» – это Иов, праведник, которого испытывал Бог. Его история рассказана в Книге Иова. «Друг»… Возможно, здесь имеется в виду Руфь, «подруга», хотя я не уверен. Она вышла замуж за еврея и славилась своей добротой или что-то вроде того. «Любящий» – точно Филимон, это из Нового Завета. Филимон упоминается в Послании к Филимону, которое ему написал апостол Павел, пока сидел в тюрьме. Филимона обычно считают святым. Остальных я не знаю, хотя смутно припоминаю кого-то, чье имя переводится как «слуга».

– А числа тебе о чем-нибудь говорят?

Фернандес всмотрелся в числовые последовательности и помотал головой.

Персис понимала, что должна его поблагодарить, но язык будто присох к небу.

Фернандес немного подождал, потом развернулся, подошел к своему столу, взял фуражку и сумку и вышел.

Мозг Персис бешено работал.

Неужели Фернандес прав? Если да, то что значат оставшиеся три слова? Персис читала Библию подростком – в церковной школе для девочек это было обязательно. Но она не была ни христианкой, ни ученой.

Вдруг какая-то шестеренка у нее в голове встала на место – так резко, что Персис практически различила щелчок.

Библия.

Возможно, Джон Хили все-таки использовал книжный шифр. И теперь у нее была обоснованная версия насчет того, какая именно книга служила ключом.

Персис подошла к шкафу с уликами, взяла лежащие сверху ключи и открыла дверцу.

На средней полке лежал красный журнал, в который полагалось записывать все новые улики и исключенные старые, но Персис знала, что ее коллеги пользовались им беспорядочно.

Она нашла коробку с уликами по делу Хили и достала оттуда книгу, которую англичанин положил на место украденного манускрипта Данте.

Копия Библии короля Якова 1611 года.

Вернувшись к себе за стол, Персис открыла книгу и проглядела несколько первых страниц.

На титульной странице значилось полное название:

СВЯТАЯ БИБЛИЯ,

содержащая Ветхий и Новый Заветы, заново переведенная с языков первоисточников, тщательно сопоставленная с прежними переводами и пересмотренная по особому повелению Его Величества.

На форзаце слева была первая подсказка Хили.

Что значит имя? Akoloutheo Aletheia.

Со следующей страницы шло посвящение – длинное обращение переводчиков к читателям, в котором они старались защитить свои труды от возможной критики, – и раздел с подробной генеалогией персонажей. Саму Библию открывала первая книга Ветхого Завета, Книга Бытия, начинающаяся словами: «В начале сотворил Бог небо и землю».

Пролистав том, Персис увидела, что в нем тридцать девять книг в Ветхом Завете и двадцать семь в Новом, а также раздел из четырнадцати апокрифических книг – текстов неизвестного или неясного авторства, заполняющих зазор между периодами, описанными в еврейской Библии и христианском Новом Завете.

Больше про Библию Персис почти ничего и не помнила.

Но еще одна вещь все-таки сохранилась у нее в памяти, и теперь она подтвердилась: в Библии не было номеров страниц. Вместо этого были пронумерованы главы и стихи.

Вот и ответ на загадку Хили. Ключ к шифру.

Он использовал не номера страниц.

Это была принятая в библейских текстах нумерация по главе и стиху.

Персис положила свою записную книжку рядом с Библией и внимательно посмотрела на последовательность чисел. Вернее, на семь последовательностей. Слов над ними тоже было семь. Логично, что каждая строчка связана с соответствующим словом.

Персис заново переписала загадку, сопоставляя каждую последовательность со словом в том порядке, в каком они были написаны, и добавляя двоеточие между числами, обозначавшими главы и стихи, если считать, что Хили использовал именно этот шифр. Рядом она указала имена библейских персонажей, которые предложил Фернандес.

ЛЮБЯЩИЙ (ФИЛИМОН) 1:6/10.1.10

БОГОБОЯЗНЕННЫЙ (??) 1:3/7.5.1.8

ДРУГ (РУФЬ??) 2:11/1.2.54.136.23

ОБНИМАЮЩИЙ (??) 3:14/17.5.50.1.8

ВОСХВАЛЯЮЩИЙ (ИУДА) 1:7/4.34.21.1.23.2.16.49

ГОНИМЫЙ (ИОВ) 26:13/46.4.24

СЛУГА (??) 1:19/5.25.50.3

Персис открыла Библию на Послании к Филимону в Новом Завете. Сверившись с числами в загадке Хили – 1:6/10.1.10, – она нашла шестой стих первой главы.

Дальше можно было идти двумя путями.

Если Хили зашифровал слова, а не буквы, тогда ей нужны десятое, первое и снова десятое слова. Получилось «у», «дабы», «у».

Персис нахмурилась. Может быть, все-таки здесь зашифрованы буквы?

Она нашла первый и десятый символ, не считая пробелов, и поставила их в нужном порядке. «И», «д», «и». Иди.

Это уже вселяло надежду, но Персис поняла, что продолжать не имеет смысла. Надо разгадать все зашифрованные словами библейские имена, а не только те, для которых предложил переводы Фернандес. Только тогда она будет знать, какие книги Библии нужно использовать, чтобы расшифровать сообщение полностью.

Ей нужна была помощь.

На ум сразу приходил только один человек.

* * *

Персис позвонила предупредить о своем приезде. К счастью, Нив Форрестер тоже работала допоздна.

Она сидела за столом, подперев голову ладонью, и что-то писала. Жужжал вентилятор, и пряди седых волос, выбившихся из прически Форрестер, слегка колыхались. В темном кабинете горела только настольная лампа, направленная на письмо. Тени, падавшие на лицо англичанки, сделали его необычно мягким, к тому же она сняла привычный строгий пиджак и осталась в белой блузке с короткими рукавами.

Форрестер никак не отреагировала на появление Персис, только указала ей на стул напротив.

Персис нетерпеливо ждала. Ей хотелось встряхнуть англичанку за плечи. Это все отдавало периодом Раджа – так индийский лакей мог ждать приказа своей хозяйки.

Но Персис взяла себя в руки. Форрестер была старше и привыкла к определенному стилю работы. Пытаться изменить ее было бессмысленно. По долгому опыту общения с отцом Персис знала, что просто потратит время зря.

Наконец Форрестер отложила ручку:

– Как отец Джона принял известие?

Неожиданное начало сбило Персис с толку, и, прежде чем ответить, она несколько раз моргнула.

– Он… он был потрясен. Сказал, что сын изменился после войны. Когда он вышел из итальянского лагеря, стал другим человеком. Я сейчас как раз изучаю этот период его жизни, чтобы понять, не могло ли что-то в нем привести Хили к решению украсть манускрипт Данте.

– Вы хотите сказать, отомстить итальянцам? – Форрестер задумалась. – Да, наверное, это одно из возможных объяснений.

– Не похоже, что вы в него верите.

– Потому что я в него не верю. Украсть манускрипт, чтобы отомстить целому народу, это поступок психически нездорового человека. Джон не производил на меня такого впечатления.

– Еще я встретилась с Франко Бельцони, – продолжила Персис. – Эрин Локхарт говорит, он поссорился с Хили из-за доступа к манускрипту.

– Если и так, я об этом не слышала. Я несколько раз видела их вдвоем, они общались довольно дружелюбно. Кроме того, слово Джона, как хранителя манускриптов, конечно, имело вес в вопросах доступа, но далеко не решающий. В правлении Общества решили, что Бельцони может работать с манускриптом. Если у них с Джоном из-за этого возникли какие-то проблемы, мне об этом не сообщили.

– Вы проверяли Бельцони? Прежде чем дать ему доступ?

– Да, разумеется. У него безупречная репутация.

– А что насчет Эрин Локхарт?

– Эрин работает на Смитсоновский институт. Вы же не сомневаетесь в ее квалификации?

– Не в квалификации, только в ее мотивах. Она сказала мне, что приехала в Индию собрать экспонаты для выставки о борьбе за независимость. Но я слышала, что на самом деле она хочет заполучить манускрипт Данте и, соответственно, сблизилась с Хили, чтобы убедить его подать в Общество прошение о продаже манускрипта ее институту.

Лицо Форрестер посуровело.

– Насколько я понимаю, говоря «сблизилась», вы имеете в виду, что она с ним спала. Вы не думаете, что принижаете ее достоинства? Эрин Локхарт – очень умная и крайне способная женщина. Сомневаюсь, что она не в состоянии добиться своего, не прибегая к подобным методам. Кроме того, Общество едва ли отдало бы свое самое ценное сокровище американцам только потому, что так захотел Джон Хили.

Минуту Персис размышляла об этом, а потом перешла к вопросу, ради которого приехала.

Она быстро описала Форрестер свои попытки разгадать послание с бедра Хили.

– Думаю, я на верном пути. Но, чтобы заняться самим шифром, мне надо точно знать, что я верно определила все библейские книги.

Форрестер откинулась в кресле:

– Видимо, это объясняет, почему он оставил Библию, когда забрал манускрипт. Вы знали, что его самая первая работа была посвящена библеистике? Исследование Библии – одно из самых ранних применений изучения древних языков в попытках разгадать скрытые в словах смыслы. Моя собственная докторская диссертация была как раз на эту тему. Джон был выдающимся ученым в этой области, поэтому, в частности, его работы о «Дрожащей руке Вустера» оказались настолько успешными. Тот откомментировал множество документов, важных для христианской доктрины, в том числе Historia ecclesiastica gentis Anglorum – «Церковную историю народа англов» Беды Достопочтенного, английского монаха-бенедиктинца, которого иногда называют отцом английской истории. – Форрестер заметила выражение лица Персис. – Я хочу сказать, инспектор, что Джон провел немало времени за изучением Библии – ее языка, содержания, смысла. Думаю, это также объясняет его восхищение манускриптом Данте. В конце концов, «Божественная комедия», грубо говоря, пытается дать новую жизнь ключевым концепциям христианской теологии: раю, аду, спасению души от вечных мук.

Персис достала из сумки Библию короля Якова и положила ее перед Форрестер, а рядом – свою раскрытую записную книжку:

– Мы думаем, что четыре из семи книг мы уже разгадали, но мнение эксперта не помешает.

Форрестер взглянула на записную книжку:

– Да, кажется, здесь все верно. Хотя, если я правильно помню, «Руфь» еще переводится как «спутница».

Она резко встала со стула и направилась к книжному шкафу, тянувшемуся во всю стену и до самого потолка. Оглядев корешки, она вскочила на стоящую рядом табуретку и достала с самой верхней полки тонкую книгу в зеленой обложке.

Спустившись обратно, она показала ее Персис. Это был «Справочник Мерриуэзера по библейским персонажам».

Форрестер снова села за стол:

– Как много вы знаете об истории Библии?

– Очень мало. Я училась в католической школе, но я не христианка.

– Зороастрийка?

– Да.

Персис была удивлена. Большинство англичан просто назвали бы ее парсийкой.

– Библия, – начала Форрестер, – как и многие религиозные тексты, изначально существовала в устной форме. Еврейская Библия, или Ветхий Завет, как называют ее христиане, была написана на древнееврейском языке и родственном ему арамейском. Первый перевод на греческий появился примерно за триста лет до нашей эры и известен как Септуагинта. Канон Нового Завета создавался довольно долгое время. Сам термин появился из-за того, что во втором веке христиане спорили, стоит ли вообще включать Ветхий Завет в Священное писание. В 382 году Римский собор утвердил список библейских книг, и их перевели на латынь – так появилась Вульгата, и она до сих пор является официальной Библией католической церкви. Переводы на английский начали появляться около 1300-х годов – тогда была создана Библия Уиклифа, перевод на среднеанглийский авторства нескольких дореформационных ученых. Первой печатной английской версией Нового Завета считается перевод 1525 года Уильяма Тиндейла, английского ученого, сожженного на костре за приверженность протестантизму. После Реформации пуритане – протестанты, желавшие избавиться от некоторых католических порядков, – организовали новый перевод Библии. В 1604 году английский король Яков I встретился с представителями церкви, чтобы создать официальный перевод, который бы полностью соответствовал англиканской доктрине. Так появилась Библия короля Якова.

Персис подумала, что, когда Форрестер говорит о том, что ее увлекает, она становится другим человеком.

– В любом случае давайте посмотрим, сможем ли мы решить вашу загадку.

Через двадцать минут записи Персис стали выглядеть так:

ЛЮБЯЩИЙ (ФИЛИМОН) 1:6/10.1.10

БОГОБОЯЗНЕННЫЙ (ТИМОФЕЙ) 1:3/7.5.1.8

ДРУГ (РУФЬ) 2:11/1.2.54.136.23

ОБНИМАЮЩИЙ (АВВАКУМ) 3:14/17.5.50.1.8

ВОСХВАЛЯЮЩИЙ (ИУДА) 1:7/4.34.21.1.23.2.16.49

ГОНИМЫЙ (ИОВ) 26:13/46.4.24

СЛУГА (АВДИЙ) 1:19/5.25.50.3

– Лучше не придумаю. Что теперь?

– Теперь шифр.

Персис обошла стол и, склонившись над Форрестер, открыла в Библии Послание к Тимофею из Нового Завета.

– Их два, – пробормотала она. – Тут два Послания к Тимофею.

– Начните с первого, – предложила Форрестер.

Числовая последовательность, соответствовавшая слову «богобоязненный» – Тимофей, – была 1:3/7.5.1.8. Первая глава, третий стих, седьмая, пятая, первая и восьмая буквы. В первом «Послании» получалось «в», «д», «о» и «м». В дом.

Персис проделала то же со вторым «Посланием», но там получилось «д», «г», «я» и «а», и она решила остановиться на первом варианте.

Итак, первые слова загадки – «иди в дом».

Персис захлестнуло возбуждение. В конце тоннеля забрезжил свет.

Через пятнадцать минут она расшифровала все семь слов и записала их в нужном порядке в соответствии с загадкой Хили.

ИДИ В ДОМ ВОРОН МОСТА

СПЕКТАРЕ СУБ ЛУНА

– Что это значит?

Форрестер помолчала, потом сказала:

– Смотреть под луной.

– Что?

– Последние три слова – это латынь. Spectare sub luna. Переводится как «смотреть под луной».

Персис нахмурилась:

– Вы знаете, что за вороны моста?

– Нет. Никогда не слышала.

– Это не что-то из Библии?

– Точно нет.

Еще какое-то время они смотрели на страницу, потом Персис отвела взгляд:

– Черт!

Она встала и принялась ходить по комнате.

– Вы же не ожидали, что Джон загадает простую загадку?

Персис остановилась:

– Я не знаю, чего от него ожидать. Я просто…

– Вы разочарованы. Не надо. Если вам это чем-то поможет, я думаю, что пока вы отлично справляетесь.

Похвала застала Персис врасплох.

– Спасибо, – пробормотала она и, помолчав, добавила: – Наверное, лучше продолжить завтра.

– Отличная мысль.

Персис подошла к двери и вдруг почувствовала необъяснимое желание что-то сказать.

– А знаете, мы с вами уже встречались.

Форрестер вопросительно на нее посмотрела.

– Несколько лет назад я была здесь с отцом. Его зовут Сэм Вадиа. У него книжный магазин.

Англичанка кивнула:

– Я его помню. Бескомпромиссный мужчина. Он был в инвалидной коляске. Мы никак не могли поднять его по ступенькам, и он заплатил группе носильщиков-кули, чтобы они отнесли его самого и коляску на самый верх. Помню, как он ругался на них на каждой ступеньке.

– Это на него похоже.

– Тогда вы выглядели по-другому.

– Я была по-другому одета, – сказала Персис, указывая на полицейскую форму.

– И как вам в такой одежде?

Персис вдруг страшно захотелось сказать ей правду – просто правду, без всяких прикрас.

– Не сахар.

– Ну, если бы вам хотелось простой жизни, могли бы сидеть дома и печь пироги.

Персис криво улыбнулась:

– Можно задать вам личный вопрос?

– Думаю, я не смогла бы вас остановить, даже если бы захотела.

– Почему вы никогда больше не вышли замуж? Не завели семью… – Персис запнулась, вдруг почувствовав себя неуверенно.

– Хотите знать, стоило ли это того? – Лицо Форрестер ничего не выражало. – Как написал поэт Уильям Блейк, «кто для радости рожден, кто на горе осужден»[36]. Я еще не до конца поняла, к какой категории отношусь.

– Но как вы справляетесь?

– У меня есть цель, – ответила Форрестер, не задумавшись ни на секунду.

Персис кивнула:

– Вы думаете, у Хили тоже была цель?

– Да. Я думаю, да.

– Но что за цель?

Форрестер лишь усмехнулась:

– В том и вопрос, инспектор.

26

В магазине толпились дети из трущоб: они жались по углам, сидели на полу, скрестив ноги, занимали проходы между книжных шкафов, а некоторые даже устроились на самых низких стойках, выстроившихся вокруг потертого старого дивана. В самом центре собрания восседал отец Персис. Он читал книгу, и его хриплый голос эхом отдавался в самых отдаленных уголках магазина.

Персис всегда поражалась тому, как ему удается удерживать их внимание: все головы были повернуты в его сторону, не раздавалось ни одного постороннего звука. Она восхищалась тем, что Сэм вообще взялся за это доброе дело.

Последние десять лет он каждую неделю приглашал в магазин детей из ближайших трущоб и читал им вслух. Когда об этом стало известно, тоненький ручеек превратился в настоящее наводнение.

Теперь в такие вечера в магазине практически не было свободного места.

Сэм продолжал чтения даже во время войны.

Тогда все было очень странно. Персис еще не было восемнадцати, когда британцы объявили войну нацистской Германии. К концу войны в сражениях принимали участие два миллиона индийских солдат, хотя в новостных репортажах об этом не говорили.

Саму страну тоже раздирали конфликты. Как только стало ясно, что британские обещания большей автономии никогда не воплотятся в реальность, Конгресс Ганди запустил августовское движение, и Ганди сразу же посадили в тюрьму, как и еще тысячи его соотечественников.

Некоторые, как Субхас Чандра Бос[37], отделились от Конгресса и примкнули к немцам и японцам. Сам Бос дошел даже до того, что направил индийские отряды сражаться против союзников.

В Бомбее Персис вместе с Эмили и Диназ – но без Джаи, она не была готова заниматься физическим трудом, – учились навыкам, которые могли пригодиться в случае нападения с воздуха. Персис нравилось чувствовать свою причастность к общему делу, даже нравились железные каски, которые им раздали.

Вспоминая об этом сейчас, Персис понимала, что вела себя по-детски, когда хихикала вместе с Эмили, глядя на нескончаемые ряды симпатичных иностранных солдат, шедших по улицам Бомбея к разным полям сражений.

На второй год войны сына друга ее отца, парня по имени Хариш, которого она знала лично, убили в Ливии. Наверное, именно в этот момент ее отношение к происходящему стало меняться. Хариш был одним из множества солдат, сражавшихся за чужую страну, которая лишала их базовых прав на родине и в то же время требовала отдать жизнь за защиту чуждого иммира.

Наверное, именно в этот момент в их дружбе с Эмили появилась первая трещина.

Сэм читал «Маленького принца» Антуана де Сент-Экзюпери и переводил каждое предложение. В детстве это была одна из любимых книг Персис.

Со стула за стойкой встала тетя Нусси и, подойдя к Персис, жестом предложила ей выйти наружу. Персис знала, что Нусси, чтобы не уступать ее отцу, взялась приносить детям еду. Она ничего не делала наполовину, так что в результате дети получали столько риса и дхансака, сколько весили сами.

– Они заставляют тебя слишком много работать, – сказала Нусси, изучая ее лицо. – Уже больше восьми. Опять.

– Никто меня не заставляет, я сама так хочу.

– Когда ты наконец поймешь, что в жизни есть не только карьера?

Персис закатила глаза. У нее не было сил снова заводить этот вечный спор.

– В любом случае я хотела кое-что с тобой обсудить.

В животе у Персис что-то сжалось.

Она подумала, что тетя хочет предложить ей еще одного жениха, и уже начала было протестовать, но Нусси ее перебила:

– Мне стало известно, что два дня назад тебя видели в «Уэйсайд Инн». В компании белого мужчины.

Персис изумленно раскрыла рот и почувствовала, что краснеет.

– Кто тебе это сказал?

– Неважно, кто мне сказал. Это правда?

Этот допрос невозможно было стерпеть. Тетя Нусси умела вести себя так, что Персис казалось, будто ей снова пятнадцать.

– С кем я ужинаю – это мое личное дело.

– А вот здесь вы заблуждаетесь, юная леди. Ты вообще представляешь, в каком свете ты выставляешь всех нас, когда флиртуешь с белым мужчиной?

– Я с ним не флиртовала.

– А что ты делала?

Персис собралась с духом:

– Если хочешь знать, это была рабочая встреча. Я была там с Арчи Блэкфинчем.

Нусси помрачнела:

– Это тот англичанин? Которого ты приводила домой?

– Я не приводила его домой, мы вместе занимались расследованием, и было уже поздно, поэтому я пригласила его с нами поужинать.

– А вы всегда вместе едите во время расследования?

– Да господи, мы просто коллеги! Твои шпионы тебе не сказали, что я была в «Уэйсайде» в форме?

Мгновение Нусси молчала.

– Да. Что-то такое я слышала. – Она фыркнула, смягчаясь. – Просто не забывай, Персис, что не все так прогрессивны, как я. Я говорю это для твоего же блага. Если женщина потеряет репутацию, это навсегда.

Вдруг зазвенел дверной колокольчик, и перед ними возник громадный букет цветов, из-за которого в последнюю секунду вынырнула голова Кришны.

Отцовский слуга посмотрел на Персис и ухмыльнулся:

– Тебе сегодня доставили. – Он всучил букет Персис.

Нарциссы. Ее любимые.

Тетя Нусси скрестила руки на груди и наградила Персис недвусмысленным взглядом.

– Это не от Арчи, – запротестовала Персис. – Он не из тех, кто посылает цветы. И вообще, мы с ним не… – Она запнулась, заметив в центре букета небольшой конверт. – Подержи-ка.

Она снова отдала букет Кришне, достала конверт и вынула из него открытку. Подписи не было.

Только четыре строки:

Больше мы гулять не будем

Вечерами допоздна,

Пусть как прежде чувства будит

В сердце яркая луна.

Сердце в груди у Персис сделало замысловатое сальто и замерло.

– Байрон, – выдохнула она.

– Байрон? – повторила Нусси. – Еще один англичанин? Боже, Персис, да что с тобой не так?

Персис только замотала головой, не в силах ничего объяснить. Она забрала букет у Кришны, спотыкаясь, вошла в магазин и поднялась по лестнице в свою комнату. Там она заперла дверь, бросила цветы на кровать, села перед зеркалом на комоде и снова прочитала слова на открытке.

Это были строки из стихотворения лорда Байрона «Больше мы гулять не будем»[38].

Зубин. Это точно был он. Воспоминание вырвалось у нее из памяти и безвольно упало, как мертвая птица из кошачьих зубов. Это было стихотворение, которое он прочел ей той ночью, прежде чем поцеловать.

Они оба страстно любили Байрона. И через него полюбили друг друга.

По крайней мере, она так думала.

Он предал ее, пробрался в самые потаенные уголки ее сердца, а потом разбил его так жестоко, как она не могла себе даже представить.

А теперь он вернулся.

Что он хочет сказать этими цветами, этими стихами?

Персис сидела не шевелясь и смотрела на свое отражение в зеркале.

Наконец она встала, сняла форму, приняла душ, переоделась в ночную рубашку и спустилась в гостиную.

Там ее уже ждали отец и Кришна. Кришна раскладывал ужин, а Сэм, покрасневший от напряжения, грохотал на коляске по комнате. Персис заметила, что лицо у него осунулось.

– Как ты себя чувствуешь?

– Клянусь, следующему, кто задаст мне этот вопрос, я выстрелю в ногу.

– Папа, у тебя нет пистолета.

– Куплю.

На ужин был рис с ягненком.

– Нусси говорит, тебе прислали цветы.

Персис раздраженно вздохнула:

– Ты тоже собрался читать мне лекцию?

– С чего бы вдруг? Разве я твой отец? – Сэм поднял бровь. – Ты взрослая женщина, но это не значит, что ты не ребенок.

– Это буквально противоречит логике!

– Я хочу сказать, что в некоторых сферах жизни тебе еще не хватает опыта. В тех, что касаются мужчин.

– А маме хватало опыта, когда вы сбежали и поженились?

Сэм напрягся, усы его дрогнули, а губы скривились.

– Мы были влюблены, – пробормотал он. – И мы оба парсы.

– Был скандал.

– Это ничто по сравнению с тем, что начнется, если выяснится, что у моей единственной дочери любовная связь с англичанином.

– Нет у меня ни с кем никакой связи!

Персис очень хотелось как следует стукнуть кулаком по столу, но вместо этого она встала, бросила на Сэма разгневанный взгляд и, громко топая ногами по ступенькам, вернулась в спальню.

Через полчаса она услышала по ту сторону двери скрип инвалидной коляски. Персис представила, как Сэм решает, стучать или не стучать. Когда она была маленькой, он никогда не шел спать, не заглянув к ней в комнату, и даже сейчас терпеть не мог ложиться, не помирившись.

И если честно, ей самой это тоже не нравилось.

Но он зашел слишком далеко, как и тетя Нусси. Ей уже почти двадцать восемь! И они живут в современной Индии, а не в Средневековье… У них нет никакого права ее контролировать и… лезть в ее жизнь.

Коляска двинулась к спальне Сэма.

Чтобы отвлечься, Персис стала читать «Божественную комедию».

Но взгляд ее то и дело возвращался к цветам – теперь они лежали в мусорной корзине головками вниз. Каждый раз ее пронзал приступ гнева, а потом настойчивое желание позвонить Арчи Блэкфинчу.

Чувства путались и сбивали ее с толку. Казалось, кто-то опрокинул внутрь нее корзину со змеями – они скользили друг по другу, и ни одну нельзя было ухватить.

Персис сосредоточилась на описании «Ада». Точнее, девяти кругов ада, на каждом из которых страдали грешники определенного типа: язычники, сладострастники, скупцы, убийцы и бандиты, еретики и прелюбодеи.

Два описания привлекли ее внимание.

На седьмом круге томились те, кто покончил жизнь самоубийством, они были превращены в деревья, и их вечно терзали гарпии. Мысли Персис вернулись к Джону Хили.

Почему он себя убил?

Он точно был католиком. Она знала, что для католиков самоубийство – смертный грех, который не позволит им попасть в рай. Так почему?

Потом она задержалась на восьмом круге, Злых Щелях, где содержались приговоренные к мукам обманщики. Тут же оказывались соблазнители, они вечно ходили по кругу, а рогатые демоны хлестали их плетьми.

Персис представила в этом шествии Зубина, а рядом себя с плетью в руке.

Она продолжила читать.

Пройдя через Ад, Данте оказался в Раю вместе со своей возлюбленной Беатриче. Рай – Paradiso – был разделен на девять сфер. В первой сфере, сфере Луны, Данте с Беатриче встретили души тех, кто нарушил обеты. Беатриче подробно объяснила, почему на Луне есть темные пятна. Сам Данте предложил псевдонаучное объяснение, но Беатриче опровергла его метафизическим аргументом о божественной силе, определяющей степень «мерцания» небесных тел.

Персис улыбнулась. Интересно было бы узнать мнение современных астрономов насчет…

Она замерла. На мгновение время остановилось.

Персис соскользнула с кровати, достала свою записную книжку и раскрыла ее на последней загадке Хили.

ИДИ В ДОМ ВОРОН МОСТА

SPECTARE SUB LUNA

Ворон моста. Хили мастерски обращался с языком и любил загадки и игры. Самые древние словесные игры в то же время были самыми простыми. Теперь Персис поняла, почему в словах «ворон моста» ей все время мерещилось что-то знакомое.

Со все возрастающим возбуждением она переписала надпись, немного ее изменив.

ИДИ В ДОМ АСТРОНОМОВ

SPECTARE SUB LUNA

Ворон моста. Астрономов. Анаграмма.

В Бомбее было только одно место, которое можно было назвать домом астрономов.

27

Персис припарковала машину под деревом бодхи и остаток пути от прибрежной дороги до комплекса обсерватории прошла пешком. Сквозь плотную стену мангровых деревьев пробивался теплый ветер с Аравийского моря, шевеля волосы Персис и воротник рубашки. Ей вдруг пришло в голову, что стоило надеть форму. Слишком поздно. На ней был цельнокроеный хлопковый комбинезон в неброскую клетку, на ногах – теннисные кроссовки.

Вокруг стрекотали и жужжали насекомые, квакали лягушки. Было уже за полночь, и у обсерватории не было ни души. Персис на это и рассчитывала.

По небу были густо рассыпаны звезды.

После того как в 1906[39] году построили обсерваторию в Алибаге, обсерватория Колабы перестала выполнять большую часть своих функций. Но Персис в детстве ходила сюда с отцом и знала, что оба центра продолжают сотрудничать друг с другом и вместе собирают необходимые данные.

В прошлом году обсерватория Колабы даже ненадолго попала в газеты, зафиксировав показания сейсмографов во время землетрясения в Южном Китае.

Главные ворота были заперты. Охранника не было.

Весь комплекс был обнесен стеной, покрытой осыпающейся штукатуркой, за ней располагались служебные постройки и смотровая вышка.

Персис положила руку на стену. В ладонь потекло солнечное тепло, накопленное за целый день.

Она не знала, что именно ищет, даже не была уверена, что искать нужно здесь. Сначала ей показалось, что «дом астрономов» однозначно указывает на единственную в Бомбее астрономическую обсерваторию. Других разумных предположений у нее не было. Теперь же в тишине, залитой светом звезд, ее стали грызть сомнения.

Но ничего не оставалось, кроме как продолжить поиски.

Персис нашла участок стены, который не было видно с дороги. Его изрытая дырами поверхность явно послужила опорой для множества рук и ног. За пару секунд Персис забралась на высоту в семь футов и спрыгнула с другой стороны. Неловко приземлившись, она перекатилась по сухой траве и с трудом подавила желание выругаться.

Поднявшись на ноги, Персис поморщилась от болезненного ощущения в щиколотке и пошла вперед, вспоминая все, что ей было известно об этом месте.

Бомбейская обсерватория, как ее изначально назвали, была построена Ост-Индской компанией в 1826 году и должна была способствовать развитию судоходства в порту Бомбея. Вскоре здесь начали проводить геомагнитные и метеорологические исследования. В конце века пост руководителя обсерватории впервые занял индиец, доктор Нанабхой Фрамджи Моос, он получил образование в Эдинбурге в Шотландии, а еще он был парсом, о чем отец рассказал Персис с особенным удовольствием.

Перед Моосом почти сразу же встала непростая дилемма.

В 1900 году трамваи в Бомбее решили перевести с лошадиной тяги на электрическую энергию. Электромагнитный шум, к которому это неизбежно должно было привести, свел бы на нет всю запись магнитных данных, и Моос был вынужден обратиться к правительству с просьбой выделить им другое место. Просьбу удовлетворили, и так появилась новая обсерватория в восемнадцати милях к югу от старой. Бомбейский комплекс продолжил работать, но напоминал усталого воина, с трудом поспевающего за бравым предводителем в Алибаге.

Персис прошла по территории обсерватории к главному зданию – белой башне, резко выделявшейся на фоне темного неба. Она взяла с собой фонарик, но серебряного света луны и звезд, придававшего зданиям несколько потусторонний вид, было более чем достаточно.

Она остановилась и подняла глаза к небу.

Spectare sub luna. Смотреть под луной. Что он имел в виду? Персис не сомневалась, что ключ к разгадке именно в этих словах, что бы Хили ни спрятал. Новую зацепку? Новую загадку? Или, может быть, сам манускрипт?..

Почему бы и нет? Куда-то же этот след должен был привести. Это место было не хуже любого другого. Место, где редко бывают люди, вдали от копошащегося бомбейского муравейника. Ночью оно и вовсе было заброшено. Возможно, сам Хили пришел сюда как раз под покровом ночи.

Она прошла мимо старых магнитных обсерваторий, которые сейчас уже не использовали и открывали только для школьных экскурсий или туристов, которые забредали сюда по ошибке. В лунном свете заблестели офисные здания, и Персис подошла к главному корпусу обсерватории.

Дверь была надежно заперта.

Персис тихо выругалась и стала обходить здание по кругу в надежде найти какой-нибудь ход.

Ничего.

Spectare sub luna. Персис ощутила, как внутри стало подниматься отчаяние. Зачем просить «смотреть под луной»? Все это место было «под луной».

Она раздраженно выдохнула и двинулась к другой части комплекса. Если Хили умудрился спрятать что-то в одном из зданий, ей придется вернуться сюда завтра, в форме и размахивая удостоверением. А пока остается только…

Персис замерла.

Она только что прошла мимо старого колодца, расположенного в тихом закутке вдали от основных зданий. Рядом с колодцем стояли лунные часы. Персис вспомнила, как работавший в обсерватории друг отца, не переставая, рассказывал о них с чрезмерным, как ей тогда казалось, энтузиазмом.

Лунные часы – опиравшаяся на небольшую колонну круглая каменная плита с чем-то вроде торчащего вверх плавника в самом центре – работали по тому же принципу, что и солнечные, только вместо солнечного света использовался лунный, и получавшаяся тень – по задумке – должна была указывать время. С лунными часами была одна проблема, из-за которой они так и не прижились: точное время можно было узнать исключительно в полнолуние. После этого часы начинали отставать и каждую ночь бежали на сорок восемь минут медленнее предыдущей. Все из-за того, что освещенная солнцем часть луны становилась все меньше, чтобы к новолунию пропасть окончательно, и тогда лунного света не было вовсе.

Персис подошла к лунным часам.

Встав рядом, она разглядела на круглой поверхности знаки: римские числа от одного до двенадцати и изображение фигуры Времени с песочными часами и косой. Вокруг торчащего плавника бежала надпись: Sub Luna. Персис будто пронзил разряд тока.

Это точно здесь.

Она достала фонарик и внимательнее изучила часы.

Ничего. Никакой новой информации. Ни подсказок, ни загадок.

Персис задумалась, в тишине ее мозг пытался найти решение.

Spectare sub luna. Смотреть под луной. Персис села на корточки и осветила нижнюю часть круглой плиты.

Ничего.

Она направила фонарик на каменную колонну, поддерживающую плиту, потом на землю вокруг нее – вот оно! Легко было не заметить. Просто небольшой участок взрыхленной почвы.

Она отложила фонарик и за неимением лопаты стала копать руками. Почва легко поддалась, и через несколько минут Персис зарылась в землю почти на фут. Ее пальцы скользнули по металлу. С растущим возбуждением она соскребла с поверхности таинственного предмета землю, раскопала его по краям и вытащила наружу.

Потом встала, смахнула с него остатки земли и положила на каменную плиту.

Перед ней лежала тяжелая металлическая коробка – медная, судя по цвету, – пять на пять дюймов и высотой в три. Коробка была покрыта изысканной гравировкой в восточном стиле. По боковой поверхности, явно отделяя верхнюю половину коробки от нижней, бежала линия, образующая с двух сторон небольшую перевернутую равнобедренную трапецию. Замочной скважины нигде не было, и открыть коробку не получалось.

Персис подавила желание со всей силы стукнуть ей о часы. Она не сомневалась, что толку в этом не будет. Коробка была такой прочной, что, казалось, даже взрывчатка не оставит на ней ни царапины.

Стараясь не поддаваться отчаянию, Персис подошла к стене и, быстро перебравшись через нее, вернулась к дороге.

В машине она положила коробку на пассажирское кресло, мгновение не сводила с нее глаз, а потом повернула ключ зажигания.

Когда Персис сворачивала на узкую улочку, она услышала позади себя рев мотора. Звук усиливался, и вдруг без предупреждения другая машина врезалась в ее джип, а сама Персис полетела вперед и со всей силы ударилась головой о руль. Рот заполнило что-то теплое с металлическим привкусом.

Кровь.

Персис рефлекторно нажала на тормоз, отчего ее снова швырнуло вперед. Какое-то время она приходила в себя и даже не замечала, что не одна, пока незнакомец не распахнул дверь со стороны пассажирского кресла и не потянулся к коробке.

Нет.

Персис вскрикнула и тоже схватила коробку. Мгновение они ее перетягивали, потом выпустили из рук, и коробка упала под сиденье на пол машины.

Мужчина – весь в черном, с натянутой на лицо балаклавой – ударил Персис кулаком в челюсть. Персис отлетела назад, перед глазами поплыли круги.

Мужчина нагнулся под кресло и снова потянулся к коробке.

Персис пересилила боль и сосредоточилась на противнике. Мысленно она проклинала себя за то, что не взяла с собой револьвер. Теперь она безоружна против более крупного, более сильного…

Безоружна.

Нет. Не совсем.

Потянувшись к бардачку над головой мужчины, она достала складной нож и, раскрыв его, ударила сверху вниз.

Противник заревел – нож вошел ему в плечо. Он выпустил коробку и, дернувшись, выпал из джипа.

Персис развернулась, схватила руль и со всей силы надавила на газ.

В зеркале она увидела, как незнакомец, пошатываясь, вернулся к своей машине и облокотился на нее, держась за плечо.

Через несколько минут она снова была на безопасной главной дороге.

28

– Полагаю, платить за вмятину на твоем джипе придется мне.

На следующее утро Персис сидела в кабинете Рошана Сета, а суперинтендант, стоя у стола, наливал виски в два стакана. Один из них он подтолкнул к Персис. Она хотела было отказаться, но потом передумала и сделала большой глоток. Алкоголь обжег щеку там, где она прикусила ее, когда ударилась головой о руль.

– Почему ты не позвонила вчера? – спросил Сет, глядя на нее одновременно взволнованно, и раздраженно.

– Зачем? Я уже была дома.

– За тобой следили. Человек, который, не задумываясь, напал на тебя, чтобы получить то, что ему нужно. Вот зачем. – Он кинул в свой стакан несколько кубиков льда. – Есть идеи, кто это был?

Персис думала об этом большую часть прошлой ночи, но безуспешно. Было темно, нападавший был в маске, и все произошло слишком быстро. Не за что было зацепиться, и она не могла назвать ни одного имени хоть с какой-то долей уверенности.

– Хотя, полагаю, настоящий вопрос в том, зачем, – продолжал Сет. – Ну, кроме очевидного. – Он указал на коробку на столе между ними.

Та по-прежнему хранила свои секреты, и все попытки открыть ее не увенчались успехом.

Персис вспомнила, что Арчи Блэкфинчу показалось, будто кто-то обыскал дом Хили до того, как они там появились. Это могло значить только одно: по следу манускрипта шел кто-то еще.

Призрачные сообщники Хили.

Если ей не хватало доказательств их существования, теперь они у нее были.

Персис высказала свои размышления.

Сет сел, на лице у него было угрюмое выражение.

– Как будто нам и без того не хватало проблем. Я со вчерашнего дня отбиваюсь от прессы, а теперь еще надо заботиться о твоей безопасности.

– Обо мне не надо заботиться, – вскинулась Персис.

– Какая ты ранимая. Если бы ты не была женщиной, я бы сказал то же самое. Ладно, что дальше?

– Я думаю, там еще одна зацепка. – Она указала на коробку.

– Согласен. Но как ее достать?

– Я над этим работаю.

– Если ничего не получится, просто отнеси ее к кузнецу. Не стоит недооценивать грубую силу.

– Не хочу сломать то, что там внутри.

– Ладно. Просто не затягивай с этим. За мной гоняется столько болванов с вопросами о том, как продвигается дело, будто я уже умер и кредиторы хотят получить свое.

* * *

Вернувшись на свое место, Персис спросила у Бирлы и Хака, что дала слежка за Франко Бельцони.

– Днем он читал лекции в Бомбейском университете, – начал Бирла, искоса поглядывая в свои записи. – Потом поел в кафе рядом с университетом. Один. Потом пошел в бар в районе Оперного театра. «Восточный дракон». Настоящая дыра на отшибе, туристы туда не заходят. Там он провел три часа.

– Что он делал?

– Сначала ничего. Просто ждал. И пил. Потом к нему присоединился другой мужчина, и они долго спорили, в какой-то момент довольно яростно.

– О чем они говорили?

– Понятия не имею. Они говорили по-итальянски. По крайней мере, я думаю, что это был итальянский, они очень бурно размахивали руками.

– Тот парень злился, – вставил Хак. – Казалось, что он хочет оторвать Бельцони голову.

– Это преувеличение, – сказал Бирла. – Но он точно был недоволен.

– Как он выглядел?

– Темные волосы. Среднее телосложение. Злое лицо.

– Мы за ним тоже проследили, – добавил Хак.

– Вместо Бельцони?

– Мы разделились. Мы проявили инициативу. – Хак облокотился на край стола. Казалось, он не в состоянии стоять прямо больше тридцати секунд подряд. Интересно, как ему удалось выдержать слежку за Бельцони. – Загадочный итальянец пошел в итальянское консульство в Кафф-Парейд. Я зашел туда и спросил у администратора, кто это. Его зовут Энрико Мариконти. Старший военный атташе при посольстве в Дели.

– Зачем Бельцони встречаться с военным атташе? И зачем встречаться с ним в захолустном баре? Почему не встретиться в консульстве?

Ответов на эти вопросы ни у кого из них не было.

Персис снова подумала о ночном нападавшем. Его телосложение… Нет. Все произошло так быстро, что она ни в чем не была уверена, но ей казалось, что тот мужчина был выше, чем Франко Бельцони. Впрочем, Бельцони – уважаемый ученый. Как бы ему ни хотелось заполучить манускрипт Данте, вряд ли он стал бы прибегать к грубой силе. Ученые так себя не ведут.

А потом Персис вспомнила о Джоне Хили и поняла, что все ее представления давным-давно рассыпались в прах.

29

– Это шкатулка с секретом. – Эрин Локхарт перевела взгляд с металлической коробки на Персис. – Джон подарил мне такую на день рождения. Он их когда-то коллекционировал. По крайней мере, он так сказал.

Они сидели во временном кабинете Локхарт в Азиатском обществе, где располагалось также Бомбейское общество естествознания. Локхарт опоздала на встречу на пятнадцать минут, но не стала никак это объяснять и даже не извинилась.

Персис задумалась, не было ли это продуманным ходом.

Вентилятор был выключен. В комнате стояла невыносимая жара, стены покрылись влагой, но Локхарт, казалось, этого не замечала. Она не стала открывать окна и просто села за стол. На ней была очередная блузка без рукавов, и сама она на вид была холодна как лед.

Они кратко затронули тему смерти Хили. Локхарт уезжала из Бомбея и до этого момента ничего не знала.

Персис размышляла о том, как скоро новость о самоубийстве английского ученого просочится в газеты. По крайней мере, одно они знали точно: это действительно было самоубийство. Радж Бхуми прислал токсикологический отчет: Джон Хили умер от передозировки туиналом. Не было никаких причин в этом сомневаться, и официальный вердикт Бхуми гласил: самоубийство.

Новость ненадолго пошатнула невозмутимость Локхарт. Из ее взгляда ушло олимпийское спокойствие, и некоторое время она молча сидела на стуле. Потом сказала:

– Мой отец любил шутить, что смерть – это как камни в почках. Если уж тебе не повезло, лучше не затягивать. Во всяком случае, Джон все сделал быстро.

Она снова замолчала. Персис пыталась понять, ждать ли слез, но на Локхарт это не было похоже. К тому же, по ее собственным словам, Хили был любовником, а не возлюбленным. Слезы были бы неуместны.

Персис решила пойти дальше и коротко описала, как она искала последнюю зацепку Хили и нашла странную коробку. О нападении она говорить не стала.

– Можно?

Не дожидаясь ответа, Локхарт взяла коробку и попыталась сдвинуть верхнюю половину, нажимая на нее с разных сторон, потом перевернула ее и проделала то же самое.

Безрезультатно.

Она указала мизинцем на трапеции, образованные линией, разбивающей коробку на две половины:

– Соединение между верхней и нижней половиной сделано так, чтобы они не отходили друг от друга и чтобы их нельзя было сдвинуть по диагонали.

– Я догадалась, – нетерпеливо бросила Персис.

Локхарт поставила коробку на стол и прокрутила ее, как юлу:

– Иногда в таких шкатулках внутри есть металлический штырек, который отходит в сторону, если просто прокрутить всю конструкцию.

Она взяла коробку и попробовала ее открыть.

Ничего не произошло.

Она прокрутила ее в разных направлениях.

Ничего.

Локхарт недовольно толкнула коробку к Персис:

– Почему просто не открыть ее силой?

– Нет. Хили хотел, чтобы мы разгадали его загадки. Это был человек ума, а не грубой силы. Я по-прежнему верю, что он хочет, чтобы мы нашли манускрипт. Я говорила с Франко Бельцони, – добавила она, меняя тему. – Он отрицает, что ссорился с Хили. Зато намекнул, что это вы сказали мне не всю правду. Мне дали понять, что ваша настоящая цель в Индии – приобрести манускрипт Данте.

Темные глаза Локхарт сверкнули. На мгновение повисла неловкая тишина, потом Локхарт заговорила:

– Думаю, отрицать бессмысленно. Хотя это только половина правды. Выставка о борьбе за независимость действительно существует, и отчасти я действительно занимаюсь ей. Но да, моей основной задачей в Индии было убедить Азиатское общество отдать нам манускрипт Данте. Давайте начистоту. Он зря пропадает в этой глуши. Смитсоновский институт – лучший музей в мире. Такому сокровищу не место в Индии.

Персис пришла в ярость от того, как пренебрежительно Локхарт говорила о ее стране, от ее бездумной уверенности в том, что все ценные вещи должны храниться на Западе. Она пронзила американку пылающим взглядом:

– Индия когда-то была самой богатой страной на планете. Потом ее грабительски лишили многих величайших сокровищ, а «Божественная комедия» – всего лишь один из немногих примеров обратной ситуации. – Она замолчала, ненавидя себя за то, что поддалась на провокацию Локхарт и ввязалась в спор. Хороший детектив – это игрок в покер, как не уставал напоминать Сет. – Почему вы не обратились в Общество напрямую?

– Я хотела сначала сделать Джона своим союзником.

– И поэтому вы его соблазнили?

– Нет. Так… получилось.

Персис помолчала.

– И как Хили относился к вашим манипуляциям?

Локхарт пожала плечами:

– Он не хотел мне помогать. Но я постепенно его убеждала.

Персис ухватилась за эту фразу:

– А вы знаете, что таблетки, которые его убили, производит американская компания? «Илай Лилли». Это новый препарат, в Индии его просто так не достанешь.

Лицо Локхарт напряглось.

– Что вы хотите сказать?

– Это вы дали ему таблетки?

– Да. Ну и что? Они были ему нужны, а у меня их было много. Я иногда плохо сплю за границей.

– Не похоже, чтобы вас расстроило то, что это ваши таблетки его убили.

– Простите, я не поняла, что вы ждете от меня представления. Мне надо поплакать? Бить себя в грудь?

Они сверлили друг друга глазами, не желая сдаваться.

Наконец Персис встала и взяла со стола фуражку:

– Не уезжайте из города.

30

Вечером у Персис была назначена еще одна встреча – в Институте Ратана Таты на Хьюз-роуд в престижном районе Кемпс-Корнер. Персис знала эти места, там давно обосновалось процветающее сообщество парсов. Институт располагался в двух шагах от Доонгервади – обнесенного оградой леса, скрывающего Башни Молчания. Однажды и ее тело положат на одну из этих каменных башен, дахм, и оставят на растерзание грифам.

Институт Ратана Таты со знаменитой эмблемой RTI над крышей был создан в конце 1920-х для безвозмездной помощи обездоленным парсийским женщинам. Сейчас там работала благотворительная столовая, известная во всем городе своей парсийской кухней.

Фернандес уже ждал ее на шестом этаже у кабинета доктора Акаша Шармы, психотерапевта Франсин Крамер.

Кабинет был со вкусом обставлен: удобный диван, журнальный столик с мраморной столешницей, полки с вазами, кресло с подголовником, в котором сидел сам Шарма, записывая что-то в блокнот. Это был крупный мужчина с мягким животом, округлым лицом и вьющимися седыми волосами. Не поднимая головы, он указал им на диван.

Наконец он обратил внимание на гостей и окинул их испытующим взглядом:

– Я с сожалением узнал о смерти Франсин. В обычных обстоятельствах я бы не имел права разглашать содержание наших бесед. Но, учитывая, как именно оборвалась ее жизнь, я готов помочь вам всем чем смогу.

– Как долго она к вам ходила? – спросил Фернандес.

– Она впервые пришла ко мне около четырех лет назад. Я бесплатно принимаю здесь женщин с психическими проблемами. Обычно это связано с домашним насилием, одиночеством, послеродовой депрессией. У Франсин проблемы были гораздо сложнее. Честно говоря, не знаю, насколько я действительно мог ей помочь. Прошло очень много времени, прежде чем она начала открываться, и даже тогда она ходила нерегулярно. Она могла надолго пропасть, а потом вдруг появиться, когда ей захочется.

– Какие конкретно у нее были проблемы? – спросила Персис.

Шарма почесал нос:

– Франсин хранила темные тайны, и они разъедали ее изнутри. Франсин Крамер – не ее настоящее имя. Она родилась в Латвии, в деревне Эмбурга. Ее звали Катя Эдельберг, она была еврейкой. – Он сел поудобнее. – Когда ей было семнадцать, она попала в Юнгфернхоф, нацистский концентрационный лагерь в Латвии, а потом в другой лагерь, в Саласпилсе. Все это было в конце 1941 года, в разгар гитлеровской кампании завоевания Центральной и Восточной Европы и этнических чисток. Тогда погибли миллионы славян. Люди умирали от голода, массовых расстрелов, работы до изнеможения. Самый ужасный пример – двухдневный расстрел двадцати пяти тысяч евреев из Риги в Румбульском лесу. Я читал об этом статью в прошлом году. – Рот Шармы искривился от отвращения. – Два года в Саласпилсе Франсин – Катя – провела в лагерном борделе. В какой-то момент она забеременела, и ее не заставили сделать аборт. Когда ребенок родился, его забрали. – Он помолчал. – Ей сказали, что о нем – это был мальчик – позаботятся в медицинском учреждении. Только потом она узнала, что тем учреждением заведовал нацистский врач, проводивший нелегальные медицинские эксперименты на людях. Точнее, на детях. Франсин никогда больше не увидела сына. Она пережила войну, но, к несчастью, ее рассудок был поврежден. Мало кто из нас может понять, что ей пришлось вынести. В ней поселились чудовища, выступавшие из темноты всякий раз, стоило ей только закрыть глаза. Она старалась от них убежать и оказалась в Бомбее. – Шарма откинулся в кресле, достал из кармана трубку из вишневого дерева, набил ее табаком и закурил. – В общем-то, это все.

Персис переварила услышанное. Одиночество Франсин, грусть, которую отмечали все, кто был с ней знаком, – все это теперь обрело смысл.

– Она ничего не говорила о мужчине, который появился в ее жизни недавно? Может быть, о любовнике?

Шарма нахмурился:

– Франсин не могла строить нормальные отношения с мужчинами. Нацистский лагерь извратил ее представления о любви и сексе. Она воспринимала свое тело только как инструмент. Она спала с мужчинами ради денег, только чтобы было на что жить.

На широком лице Фернандеса отразилось недоумение.

– Но почему она позволяла так с собой обращаться? Война уже давно закончилась.

– Это сложно объяснить. По той же причине жертвы домашнего насилия постоянно возвращаются к своему партнеру. Чувство вины, отвращение к себе… в нашей психике часто переплетено множество сложных эмоций. – Шарма выпустил дым.

Персис передернуло от логичности его слов. Неужели все на самом деле так?

Во всяком случае, его слова объясняли татуировку на груди Франсин, которую она пыталась свести огнем. Персис вспомнила, что читала о женщинах в концлагерях, которым нацисты ставили подобные метки.

– Больше нет ничего, что могло бы нам пригодиться?

Шарма задумался, потом сказал:

– Когда она пришла ко мне несколько недель назад, что-то в ней изменилось. Она казалась странно воодушевленной. Сказала, что ей все время снится один и тот же сон. В этом сне в заведение, где она работает, пришел нацист. Он старше нее. Она узнала его, потому что однажды он приезжал в лагерь в Латвии, в котором ее держали. Конечно, теперь у него было новое имя – полагаю, как у всех беглых нацистов. Во сне она его соблазнила, а потом убедила встретиться вне клуба, у нее дома. Дело в том, что она не была уверена до конца. Она хотела с ним поговорить, заставить сказать что-то такое, что выдало бы, кто он на самом деле.

Он замолчал.

– И что потом?

– Ничего. – Шарма пожал плечами.

Персис моргнула. В животе у нее что-то сжалось.

– Вы же понимаете, что это был не сон?

Шарма вынул изо рта трубку и провел большим пальцем по нижней губе:

– Я думал об этом.

– Тогда почему вы не обратились в полицию?

– А что бы я им сказал? Что моя эмоционально неустойчивая пациентка, возможно, видела нациста в баре в Нариман-Пойнт? Кроме того, я бы нарушил врачебную тайну.

– А теперь Франсин умерла.

Шарма спокойно посмотрел на Персис и ничего не сказал.

Персис подавила гнев. Он ей не поможет.

– Она описала этого мужчину? Нациста из «сна»?

– Да. Высокий, крупный, крепкого телосложения. Темноволосый. И с длинным шрамом на левой щеке.

* * *

На улице Персис обратилась к Фернандесу, не глядя в его сторону:

– Я думаю, она пыталась заманить его в ловушку. Своего нациста.

– А если она ошиблась? – пробормотал Фернандес.

– Если она ошиблась, почему тогда ее убили?

Персис бросила взгляд на женщину, сидевшую в приемной института. Скромная, маленькая, глаза в пол. Запуганная – это слово подходило больше всего. В груди у Персис снова закипел гнев.

В этом мире, где всем заправляли мужчины, сексизм был в порядке вещей, и женщин вроде Франсин Крамер использовали, а потом по прихоти убивали.

Так не может продолжаться. Так не будет продолжаться.

Персис взглянула на часы. Через час с небольшим у нее была назначена встреча с Фрэнком Линдли.

– Отправляйся в Le Château des Rêves. Узнай об этом загадочном мистере Грее. С таким шрамом его должны были там запомнить. – Она посмотрела Фернандесу прямо в глаза. – А если будут юлить, скажи, что, если они откажутся помогать, к тебе на помощь придет вся полиция Индии. Скажи, что теперь речь идет не только об убийстве Франсин. Укрывательство беглого нациста – это международное преступление.

31

Кабинет Фрэнка Линдли недавно вымыли и проветрили. О его хозяине сказать того же было нельзя. Наоборот, он казался еще более потным и неопрятным, чем в прошлый раз.

Часы на стене тихо пробили шесть. Когда день успел пройти?

После встречи с Шармой Персис зашла в столовую Института Ратана Таты – первая нормальная еда за весь день.

Во время еды у нее появилась возможность собраться с мыслями.

Смерть Франсин и то, что Шарма рассказал о ее прошлом, – все это было ужасно, и это ощущение пульсировало внутри Персис, билось, как птица в стекло. Начальство интересовало только дело Хили, но для Персис убийство Крамер было ничуть не менее важным. Кем бы ни был этот мистер Грей, нельзя было допустить, чтобы он просто убил жительницу Бомбея и ушел безнаказанным.

А если он действительно был нацистом, возможно, это была далеко не первая его жертва.

Голос Линдли вернул ее к реальности:

– Я смог найти немецкого охранника, который служил в Винчильяте с августа сорок третьего по март сорок четвертого. Он утверждает, что охранял камеру Джона Хили.

Персис оживилась.

Линдли бросил взгляд на лежащую на столе записку, а потом толстыми, похожими на сардельки пальцами набрал номер на черном телефоне фирмы «Стромберг Карлсон». Он запросил внешнюю линию, подождал, пока его соединят, коротко сказал что-то на немецком и передал трубку Персис.

– Я не говорю по-немецки.

– Не думал, что мне придется быть еще и переводчиком, – фыркнул Линдли. – Видимо, стоило больше просить за свои услуги.

Кристиан Фукс родился в Берлине, но избежал худших кошмаров войны благодаря врожденному пороку сердца, который избавил его от бомб и пуль на передовой. Его обязанности были менее напряженными и заключались, в частности, в охране военнопленных. Судя по его личному делу, в концлагерях он никогда не служил.

После войны Фукс вышел на пенсию, поселился в живописном баварском городе Фюссен, известном производством скрипок, и устроился на работу в больнице.

– Да, я помню Хили, – ответил он на вопрос Персис. – Известный ученый. Мы говорили с ним о его работе. По крайней мере, мне нравилось его слушать. Я мало что из этого понимал, но он так красиво говорил по-немецки.

– Когда он появился в лагере?

– В сентябре сорок третьего. Я помню, потому что тогда работал там всего месяц. Мне приказали о нем позаботиться, хотя у него и было низкое звание. У всех остальных оно было гораздо выше.

– Позаботиться? Вы хотите сказать, что Хили в Винчильяте не пытали?

– Я ничего об этом не знаю. В смысле, возможно, могли, после того как забрали.

Персис потеряла нить разговора:

– О чем вы?

– Ну, герр Хили пробыл у нас месяц, а потом его увезли.

Несколько секунд Персис молчала, в тишине было слышно ее собственное дыхание.

– Вы уверены, что правильно переводите? – спросила она у Линдли.

– Вы сомневаетесь в моем немецком? – Линдли закашлялся от никотина в легких.

– Почему его забрали? Куда?

– Я не знаю, – ответил Фукс. – Приехал старший по званию, штурмбаннфюрер. Он был из СС, так что мы не задавали вопросов. Он вошел в камеру Хили и разговаривал с ним, а потом вышел и сказал мне, что его забирают.

– Почему тогда в деле Хили сказано, что он пробыл в Винчильяте с сентября сорок третьего по июнь сорок четвертого? Почти десять месяцев.

– Не знаю. Спросите у Пепе. Сальваторе Пепе. Он был главным в администрации и занимался делами всех заключенных. У него были все записи.

Персис помолчала.

– Последний вопрос. Как звали человека, который забрал Хили?

Фукс напряг память:

– Кажется, Брунер. Штурмбаннфюрер Маттиас Брунер.

* * *

В книжном магазине было на удивление тихо. Персис взглянула на часы. Четверть восьмого. Отец обычно не заканчивал работать так рано. Она надеялась, что у него все в порядке.

Она хотела было пойти наверх, но всю поездку от Бомбейского университета до дома какая-то мысль не давала ей покоя. Какое-то воспоминание.

Она вошла в магазин, положила фуражку на стойку и направилась к задним шкафам.

Проходы окутывал призрачный полумрак, свет, проникавший через окна у входа, растворялся во тьме. Впрочем, свет был не нужен: Персис могла найти дорогу в магазине даже с закрытыми глазами.

Дойдя до дивана в глубине магазина, она зажгла неяркую лампочку. Та помигала, а потом загорелась с негромким жужжанием.

На мгновение Персис захотелось просто упасть на диван и закрыть глаза. На нее вдруг навалилась усталость – руки и ноги отяжелели, будто на ней были доспехи, как у средневекового рыцаря, отправляющегося на поиски Святого Грааля.

Еще рано. Надо работать.

Персис двинулась между шкафов к секции с книгами о выдающихся людях. Она быстро нашла то, что искала.

Книга называлась просто – «Леонардо да Винчи». Позолоченные буквы на синей обложке и корешке, внутри – сотни цветных иллюстраций, рисунков и текстов.

Персис листала эту книгу множество раз.

Ее, как и многих до нее, восхищала жизнь да Винчи, жадного до знаний эрудита, гения, способного соперничать с величайшими мыслителями всех времен, художника, скульптора, архитектора, инженера, астронома, анатома, натуралиста, математика.

Но сейчас Персис рассчитывала на изобретательский талант да Винчи.

Гениальный флорентиец заполнил не одну тетрадь идеями, многие из которых сильно опередили свое время. Там были самые разные устройства – от парашюта и летательного аппарата до необычных пушек и переносных мостков, которые солдаты могли бы использовать при наступлении. Но больше всего Персис привлекали безделушки, чертежи бесполезных вещей, придуманных да Винчи только потому, что его это забавляло.

Среди них были и головоломки.

Эта мысль пронзила Персис, будто стальной клинок, когда она сидела в Институте Ратана Таты. Она вспомнила, как читала о да Винчи со своей матерью. Саназ привила ей много разных увлечений: любовь к музыке, к книгам и здоровое уважение к науке и тем, кто ей занимается.

Персис быстро проглядела книгу.

К сожалению, там не нашлось ничего, похожего на ее коробку.

Вдруг ей на глаза попалась статья о, как это назвал автор, «головоломке с подшипниками». На иллюстрации был изображен небольшой деревянный брусок в форме лодки с выдолбленным углублением сверху. Углубление было разделено на две полости, и в каждой лежал подшипник. Задача заключалась в том, чтобы как-то загнать подшипники в борозды по обеим сторонам углубления – по одному в каждую. В общем, это было не так уж сложно… И тут Персис осенила идея.

Подшипники.

Она села на диван, положила коробку на левую ладонь и внимательно вгляделась в замысловатое соединение верхней и нижней частей.

Замочной скважины не было. Просто сдвинуть верхнюю половину в сторону тоже было нельзя.

Значит, есть какой-то механизм, закрывающий коробку изнутри. Если не металлические штырьки, то, может быть, подшипники?

Персис поднесла коробку к уху и встряхнула.

Ничего.

Тогда она взяла коробку в правую руку и со всей силы стукнула о левую ладонь.

Ничего. Персис повторила это действие еще три раза, поворачивая коробку на девяносто градусов, фокусируясь по очереди на каждой из четырех сторон.

Ничего.

Персис была разочарована, но, подумав, перевернула коробку вверх дном и проделала то же самое. На втором ударе она услышала тихий щелчок.

Ее сердце забилось чаще.

Она стала вертеть коробку, нажимая на верхнюю половину с разных сторон. Сначала та не поддавалась, но когда Персис надавила на нее с одного из углов, крышка вдруг съехала по диагонали, открыв желоб с углублением в центре.

В небольшой ямке в одном из нижних углов коробки лежал подшипник. В противоположном верхнем углу была еще одна ямка, а в ней – небольшая металлическая полоска.

Теперь было понятно, как работает механизм.

Две ямки, в каждой миниатюрный магнит. Один подшипник. Когда подшипник находился в одной из ямок, он действовал как замок, соединяя две половины коробки так, что их нельзя было разъединить. Но стоило как следует ударить в нужное место, как подшипник отскакивал от магнита и скатывался в другую, более глубокую ямку – и замок открывался.

Идея несложная, но разгадать ее чертовски непросто.

Полость внутри коробки была всего два дюйма в диаметре. В ней лежал сложенный листок бумаги.

Персис достала его, отложила коробку в сторону и развернула записку.

В ней почерком Хили было написано:

…тот самый час, когда томят печали

Отплывших вдаль и нежит мысль о том,

Как милые их утром провожали,

А новый странник на пути своем

Пронзен любовью, дальний звон внимая,

Подобный плачу над умершим днем[40].

Персис уже видела эти слова. Совсем недавно. В переводе «Божественной комедии», который она только что просмотрела до конца. Это был один из отрывков, которые засели у нее в памяти, как занозы. Живой язык Данте, его описания того, что ждет человека, ее покорили.

Вопрос был в том, зачем Хили выписал еще один отрывок из творения Данте.

Вдруг Персис вскинула голову. Она услышала какой-то шум. У входной двери? Она так сосредоточилась на загадке, что забыла обо всем остальном.

Она встала с дивана, обошла шкафы, которые загораживали дверь, и неслышно двинулась в сторону выхода. Ее окутывала тишина, но в этой тишине было что-то такое, от чего у Персис засосало под ложечкой.

В нескольких ярдах от стойки она остановилась. На улице никого не было.

Может быть, просто показ…

За спиной раздались шаги. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как из-за высокого шкафа выскочил человек – весь в черном и в закрывающей лицо балаклаве.

Не успев задуматься, Персис в одно мгновение вытащила револьвер и спустила курок. Выстрел гулко прогремел в полутьме магазина.

Противник повалил ее на пол. У Персис вышибло дух, и она выпустила из руки револьвер. Мужчина – какая-то часть мозга лихорадочно твердила, что это мужчина, – сел сверху и навалился на нее всем своим весом. Краем глаза Персис уловила движение, и тут же ей в голову прилетел кулак. На мгновение удар ее оглушил.

Чужие руки принялись шарить по ее одежде. Сквозь туман прорезалась мысль: ее что, насилуют?

С тех пор как Персис впервые надела полицейскую форму, тетя Нусси не уставала повторять, что ее непременно изнасилуют при исполнении, и умоляла передумать, пока еще не слишком поздно. Возможно, ей будет приятно узнать, что она наконец оказалась права.

Проще всего было сдаться, перестать бороться. Просто лечь на пол, и будь что будет.

Но Персис никогда не сдавалась.

Вдруг она поняла, что мужчина вовсе не собирался ее насиловать. Он методично обыскивал ее карманы. Он искал листок бумаги, который она только что достала из коробки Хили.

Это тот же человек, который напал на нее у обсерватории.

Нет!

Она снова схватила револьвер, подняла руку и выстрелила.

Пуля попала нападавшему прямо в грудь. Он содрогнулся, а потом размашистым движением выбил у нее из руки револьвер. От следующего удара Персис чуть не потеряла сознание. Она почувствовала, как его руки сжимаются у нее на горле. Брыкаясь, она попыталась ослабить хватку, а потом принялась просто бить его по рукам. С тем же успехом можно было бить камень.

Персис услышала сдавленный звук и поняла, что он доносится из ее собственного горла. Комната завертелась перед глазами, все стало расплываться…

Вдруг звякнул дверной колокольчик, потом раздался звук быстрых шагов. Нападавший вскрикнул и повалился на бок.

Персис снова смогла дышать. Кто-то поднял ее и усадил, и она стала жадно хватать ртом воздух.

Другой мужчина, сев перед ней на корточки, обеспокоенно вглядывался в ее лицо.

Она сфокусировала на нем взгляд и застыла от потрясения.

– Персис? – спросил Зубин Далал. – Ты в порядке?

32

– Это уже привычка. Плохая. – Сет смотрел на Персис со смесью сочувствия и раздражения.

Следующим утром, в восемь часов, Персис – с острой головной болью и отекшим горлом – сидела в кабинете Сета. Глотать было тяжело, разговаривать – тоже.

Она только что пересказала события прошлой ночи, неотвязно крутившиеся у нее в голове, болезненные, как свежая рана.

Через несколько секунд после появления Зубина Далала она поднялась с пола и склонилась к своему противнику.

Зубин ударил его дубинкой по голове.

Но мужчина не просто лежал без сознания. Он был мертв.

Значит, глаза ее все-таки не обманули. Она не промахнулась, и второй выстрел действительно попал нападавшему в грудь. Каким-то образом мужчина не сразу упал, а продолжал бороться на приливе адреналина.

Но в конце концов пуля сделала свое дело.

Тяжело дыша, Персис опустилась перед телом на колени, потянулась к лицу нападавшего и сорвала с него балаклаву.

У нее вырвался изумленный вздох.

Перед ней лежал англичанин, Джеймс Ингрэм.

Теперь, когда она сидела в кабинете Сета, вопросов становилось все больше.

Почему Ингрэм за ней следил? Почему напал?

Это было бессмысленно.

Ингрэм был писателем, но никакая история не стоила того, чтобы совершать такие поступки. Если только… Мог ли Ингрэм быть сообщником Хили? Если Хили его предал… Это бы многое объяснило, в том числе то, почему Ингрэм месяц назад вдруг появился в Бомбее.

Персис представила, как они вдвоем спланировали похищение манускрипта: Хили стал внедренным агентом, Ингрэм поддерживал его снаружи… Когда дело было сделано, Хили решил пойти своей дорогой и спрятал манускрипт, вместо того чтобы передать его Ингрэму. Почему? Просто передумал? Или дело было в чем-то другом?

От бесплодных размышлений голова заболела только сильнее. Лучше придерживаться фактов.

– Что мы вообще знаем об этом Ингрэме? – Голос Сета вывел ее из оцепенения.

– Только то, что он мне сказал. Все это теперь ничего не стоит.

Сет постучал по виску костяшками пальцев. В последнее время у него и так хватало проблем.

– Может быть, что-нибудь в его прошлом прольет свет на то, где Хили спрятал этот проклятый манускрипт.

Персис машинально кивнула.

Сет пристально на нее посмотрел:

– Ты в порядке?

Персис смотрела в стену.

– Знаешь, за всю свою карьеру я никогда ни в кого не стрелял. Даже не выхватывал пистолет в приступе ярости. А ты за несколько недель убила двоих. Не буду говорить, что знаю, каково это, но одну вещь скажу: они оба это заслужили. – Он встал с кресла и оперся на край стола рядом с Персис. – Из тебя выйдет отличный полицейский, Персис. Если бы ты была мужчиной, тебя бы увешали медалями и всячески ублажали. Но в нашем мире все не так. Вместо этого в тебя метают ножи. Если ты не найдешь этот манускрипт, достанется нам обоим.

* * *

На рабочем столе ее ждали букет и записка.

– Что это? – спросила Персис, недовольно глядя на Бирлу. – Мне не нужны цветы. Я не в больнице.

– Не надо на меня так смотреть. Я даже своей жене не дарю цветов. Даже на свадьбу не подарил.

Хак запихал в рот сэндвич с чатни и рыгнул.

– Это не я.

Персис раскрыла записку.

Мы можем встретиться? З.

На нее снова нахлынули воспоминания о прошлой ночи, как волна в море, неожиданно накрывающая лодку.

Зубин.

Случилось так много всего, что она едва успела задуматься о его появлении. Через пару секунд после того, как он заявился в магазин и вырубил Ингрэма, появился ее отец. Грохочущую коляску толкал полусонный Кришна. Они задремали наверху в гостиной, и их разбудили выстрелы.

Поняв, что случилось, Сэм настоял на том, чтобы поднять Азиза – он жил всего в десяти минутах от них.

Доктор быстро осмотрел Персис, не обращая внимания на ее заверения в том, что все в порядке. Он посветил фонариком ей в глаза, аккуратно ощупал голову и объявил, что серьезных повреждений нет.

– Тебе очень повезло, – сказал он.

Вскоре появилась Нусси, хотя ей как будто никто не звонил. Оглядев место происшествия, она разразилась пламенной речью против полицейской службы, в очередной раз умоляя Персис подумать если не о собственной безопасности, то хотя бы о психическом здоровье окружающих. Чего ради настаивать на этом извращенном желании, когда преступники в любую секунду могут ударить ее дубинкой и застрелить?

– Это она стреляла, – заметил Сэм.

Нусси не обратила на него никакого внимания.

Еще через десять минут появился Арчи Блэкфинч. Он прибыл как криминалист, но когда узнал, что именно произошло, то попросил Персис ненадолго выйти наружу.

Стояла теплая ночь. Арчи посмотрел на Персис сверху вниз сквозь стекла очков:

– Ты в порядке?

– Почему все задают мне этот вопрос?

– Потому что мы беспокоимся. Потому что мы за тебя переживаем.

Персис обхватила себя руками и стала смотреть на Акбара, который вышел за ними на улицу и теперь терся о ее ноги. Не столько из любви, подумала она, сколько из-за того, что пора было его кормить.

– Тебе повезло, что он не был вооружен. Он мог выстрелить первым.

– Но он не выстрелил. А я выстрелила.

Воцарилось молчание. По улице пронесся велосипедист, заставив их отойти в сторону.

– А кто этот… мм… джентльмен, который тебя спас?

– Он меня не спасал.

– Не знаю, он говорит именно это.

Персис обернулась так резко, что Блэкфинч отступил назад. Лицо у нее застыло от гнева, глаза пылали… но потом огонь в них потух. Едва ли Блэкфинч был виноват в том, что Зубин появился из ниоткуда и теперь она была у него в долгу, что было просто невыносимо.

Какого черта он вообще здесь забыл?

Будто она призвала его одной мыслью, дверь распахнулась, и в ночь вышел Зубин Далал.

У Персис защемило сердце.

Он почти не изменился. Те же легкомысленные усы, смеющиеся глаза, аккуратно зачесанные назад черные волосы. Он был невысок, едва ли не ниже нее, но его серый двубортный костюм был безупречен. Он двигался с грациозностью балерины и улыбался так, будто сам дьявол приобнял его за плечо и сказал, что ему все позволено. В ухоженной правой руке он держал фетровую шляпу.

– Мне пора идти, – сказал он.

Персис промолчала. Мгновение он смотрел на нее, потом обернулся к Блэкфинчу и протянул ему руку:

– Зубин Далал. Старый друг семьи.

– Архимед Блэкфинч. Обычно меня называют Арчи. Я криминалист лондонской полиции, но сейчас работаю в Индии.

Они пожали друг другу руки.

– Рад познакомиться, Арчи. Вам от меня еще что-нибудь нужно?

– Нет, думаю, я уже все собрал.

Зубин кивнул и переключил внимание обратно на Персис:

– Может, мы могли бы с тобой завтра поговорить?

– Нам не о чем говорить.

Казалось, он хотел что-то ответить, но вместо этого улыбнулся. Он надел шляпу, чуть приподнял ее и пожелал им спокойной ночи. Они наблюдали, как он прошел по улице, сел в черный «студебеккер», высунул руку в окно и стал выстукивать пальцами по двери какую-то мелодию. Через пару секунд завизжали шины, и машина резко тронулась с места.

– Загадочный персонаж, – сказал Блэкфинч. – Как удачно, что он оказался в твоем доме как раз в нужный момент.

В воздухе повис незаданный вопрос.

Персис знала, что Блэкфинч умный человек. Он мог что-то почувствовать. Может быть, феромоны в воздухе, как у уличных собак.

Она повернулась к нему. Ей хотелось обнять его, почувствовать его тепло, показать, что ей с ним хорошо. Во всем этом грязном полицейском мире он был единственным мужчиной, который относился к ней просто как к коллеге по работе, а не как к символу прогресса или обузе. Другое, порочное желание вдруг пронзило ее…

Будто услышав ее мысли, из магазина выбежала тетя Нусси, разрезая грудью ночной воздух, словно морской конек. Она покровительственно обняла Персис рукой за плечо и повела обратно в магазин:

– Мы сейчас снимем форму, и ты сходишь в душ. А потом надо как следует поесть.

Персис ощутила, как в ней стал подниматься протест… но потом это чувство прошло. Она подчинилась.

Арчи Блэкфинч, засунув руки в карманы, смотрел, как она уходит, и свет уличных фонарей тускло отражался в стеклах его очков.

Сейчас, сидя за рабочим столом, Персис думала, что, наверное, стоило найти возможность с ним поговорить.

Она чувствовала, что англичанин все меньше понимает, что происходит. Формально между ними ничего не было, но то, как настойчиво она старалась это подчеркнуть, приводило его в недоумение. Размышления о путанице, связанной с тем, что она сама совершенно запуталась, только путали ее еще больше, и все перепутывалось окончательно.

В ушах у Персис зазвучали слова Джаи: «Если он тебе нравится, сделай что-нибудь. Не надо просто ходить кругами. Я знаю одно: он не будет ждать вечно».

Персис вздохнула и взяла записку, которую она нашла в коробке.

Ее мысли должно было занимать расследование, а не Зубин Далал и Арчи Блэкфинч.

Она уже проверила, что Хили действительно взял отрывок из «Чистилища», второй части «Божественной комедии», в которой Данте вместе с Вергилием поднимается на гору и проходит через семь кругов страданий, каждый из которых связан с одним из семи смертных грехов.

Персис положила новый листок рядом с первым – тем, который она нашла в рюкзаке Хили.

Была ли между ними какая-то связь? Она никак не могла ее увидеть. Это были отрывки из разных частей манускрипта Данте, связанных с разными частями его путешествия. В сущности, это были просто отдельные мазки на общем холсте, и не было ничего, что бы их принципиально отличало… Хотя нет. Одно маленькое отличие все-таки было. Во втором отрывке каждая строка была написана на значительном расстоянии от предыдущей, в то время как три строки первого отрывка шли подряд.

Просто разное оформление, это ей ничем не поможет.

Внутри разлилось разочарование, в горле запершил пепельный вкус поражения.

Персис встала, вошла в комнату для допросов и закрыла за собой дверь. Ей нужно было побыть одной, а лучшего убежища в участке не было.

Она рухнула на стул перед столько всего повидавшим столом. Его привезли сюда из другого участка. Весь в выщербинах и царапинах, одна из ножек почему-то была короче остальных, отчего стол все время раздражающе качался. На стене висел портрет Ганди, а рядом – триколор нового индийского флага.

Персис закрыла глаза и постаралась найти выход из лабиринта, в который привело ее дело Хили.

Понять англичанина оказалось труднее, чем она думала. Не бывает так, что прославленные ученые однажды утром просыпаются и вдруг решают украсть одно из известнейших мировых сокровищ. Да и дразнящие подсказки, которые оставил Хили, показывали, что похищение было спланировано самым тщательным образом. То, что этот план привел самого Хили к самоубийству, не имело значения.

Или не так – даже самоубийство имело какой-то смысл.

Теперь Персис знала, что официальная история о пребывании Хили в итальянских лагерях была ложной. Он прохлаждался в Винчильяте не так уж долго. В первый же месяц его забрали в другое место.

Куда нацисты его увезли? И почему? Могло ли то, через что он прошел в Италии, объяснить то, что он сделал в Индии?

В дверь постучали. В комнату, не дожидаясь ответа, вошел Джордж Фернандес:

– Я вчера сходил на работу к Крамер. Поговорил с начальником, французом Жюлем Обером. Он попытался меня развернуть, но я сказал ему то, что сказала ты, об укрывательстве нацистов… и, похоже, привлек его внимание. Он пришел в ужас от мысли, что кто-то может его в таком обвинять.

Фернандес состроил гримасу.

Персис пришла в голову внезапная мысль. Не мог ли Жюль Обер быть одним из коллаборационистов режима Виши во Франции? Это бы объяснило, почему он оказался в Бомбее и почему от мысли о поисках нациста в его клубе он покрывался холодным потом.

– Я описал ему мужчину, которого мы ищем, – продолжал Фернандес. – Мистера Грея. Обер в конце концов признался, что помнит, как похожий человек приходил к ним несколько недель назад. Высокий, крупный, короткие черные волосы, шрам на левой щеке. Он назвал этот шрам… – Фернандес бросил взгляд в записную книжку, – Schmisse. Это немецкое слово. Означает шрам, полученный на дуэли. Сказал, что многие немецкие офицеры, особенно из высшего класса, увлекались фехтованием, и такой шрам считался почетным и говорил о высоком статусе. Он назвал пару известных нацистов, у которых были такие шрамы, в том числе Рудольфа Дильса, первого руководителя гестапо. – Фернандес перелистнул страницу. – Обер сказал, что почти не говорил с мистером Греем. Тот якобы представился как Удо Беккер, но Обер сомневается, что это его настоящее имя. Те, кто приходит в его заведение, часто предпочитают вымышленные имена. Беккер сказал, что он в городе на несколько недель. Он хотел развлечься, и кто-то посоветовал Le Château des Rêves. Обер познакомил его с Франсин Крамер, и ему показалось, что они сошлись. Он спел мне целую арию о том, что никогда ни к чему не принуждает своих девочек и решение всегда остается за ними. – Тон Фернандеса ясно давал понять, как сильно он верит этому заявлению. – И все. Насколько ему известно, Франсин отвела Беккера наверх. Очередной довольный клиент. Больше он его не видел. – Фернандес замолчал и снова сверился с записями. – Я поговорил с несколькими его «девочками». Одна из них вспомнила Беккера. Она запомнила шрам. Сказала, что он какое-то время разговаривал с еще одним клиентом, не завсегдатаем, высоким мужчиной со светлыми волосами. Она не очень детально его описала. Она поспрашивала других девушек, но оказалось, что ни одна из них его не развлекала, хотя они, конечно, пытались. Он как будто пришел в клуб, только чтобы встретиться с Удо Беккером – мистером Греем. Если, конечно, они не встретились там случайно.

Было понятно, что сам Фернандес в это совершенно не верит.

Младший инспектор ждал, пока Персис переварит услышанное.

– Что теперь? – спросил он наконец.

Персис вдруг поняла, что в его поведении что-то изменилось. Пропала злость. Кроме того, ее собственная злость тоже отошла на задний план, а на передний вышло расследование убийства Франсин Крамер.

Не могло быть сомнений в том, что они с Фернандесом хорошо работают вместе.

От этой мысли Персис покраснела. Злость вернулась и завладела ей с новой силой.

– А сам ты подумать не можешь? – резко сказала она. – Ты же сам хотел руководить этим делом.

Фернандес замер, на мгновение на его лице отразилось недоумение, но потом оно стало привычно угрюмым. Он кивнул, развернулся и вышел.

33

– Инспектор, мы должны перестать встречаться. Люди начнут болтать.

Радж Бхуми ухмыльнулся из-за стола для вскрытий, не вынимая рук из внутренностей очередного клиента. Его шутка шлепнулась на плиточный пол, отползла в угол, свернулась калачиком и умерла.

Бхуми достал из трупа внутренности и решительно направился к весам.

– Дайте мне полчаса, – бросил он через плечо. – Я немного задержался. Неправильно будет остановиться на полдороге.

Персис нетерпеливо ждала, наблюдая за его работой, а ее мысли метались, как радиосигнал по частотам, между делом Хили, делом Крамер и ее собственной жизнью, становившейся все запутаннее. В голове то и дело возникало лицо Зубина Далала, и сердце начинало биться быстрее.

Что он вообще забыл ночью у них в магазине?

Ответ был очевиден. Он за ней следил.

При этой мысли Персис снова закипела от гнева. Она принялась так яростно хрустеть костяшками пальцев, что Бхуми поднял глаза и вопросительно на нее посмотрел.

Персис не обратила на него никакого внимания.

Зачем? О чем Зубин мог хотеть с ней поговорить? Зачем посылать цветы? И эти строки из Байрона… Мозг отказывался принимать возможные варианты. От одной мысли о них хотелось выследить Зубина, достать револьвер и прострелить ему колени. Это меньшее, что он заслужил.

Он ее бросил. Бросил, убедившись, что она по-настоящему, серьезно в него влюблена – настолько, что отчасти была влюблена до сих пор. Она будто прыгнула в воду с обрыва, не зная, далеко ли до дна, а теперь погружалась все глубже и глубже, чувствуя только, что воздух давно уже кончился.

Бхуми выскользнул в дверь и вскоре вернулся обратно. Его лицо сияло, и он явно был в превосходном настроении. Персис заметила, что он недавно подстригся, подровнял усы и к тому же сменил помаду для волос на что-то с цветочным ароматом, даже не совсем неприятным, хотя это сложно было точно определить сквозь запах формальдегида, насквозь пропитавший его халат. Вероятно, эти изменения к лучшему были связаны с девушкой, за которой он ухаживал. Видимо, все шло хорошо.

Персис ощутила укол непрошеной обиды.

Даже мужчина, проводивший все свободное время, копаясь в трупах, понимал сложную логику романтических отношений лучше нее.

Безрадостное заключение.

– Слышал, вы разгадали ту любопытную загадку, которую мы нашли на теле последнего клиента, – заговорил Бхуми. – Поздравляю! – Он имел в виду Хили.

– Я снова потеряла след, – без выражения ответила Персис.

– Я не сомневаюсь, что скоро найдете опять. Арчи говорит, что, когда удается что-то унюхать, вы как терьер.

У Персис покраснели уши. Вероятно, это сравнение задумывалось как комплимент, хотя и не относилось к числу самых лестных характеристик из уст мужчины.

Ассистент Бхуми привез тело Джеймса Ингрэма и положил его на стол для вскрытий вместо предыдущего постояльца. Высокий англичанин едва на нем поместился.

– Ну что ж, начнем.

Бхуми обыскал одежду Ингрэма.

В кармане брюк обнаружился листок бумаги с адресом на хинди и на маратхи, языке штата. Персис видела такие листки у иностранцев, которые недавно приехали в город. Они показывали их таксистам.

На листке значилось место в районе Оперного театра.

Вероятно, Ингрэм там остановился.

В листок был завернут небольшой ключ – судя по внешнему виду, от дома.

Персис подождала, пока Бхуми запишет ключ в журнал, потом положила его в карман и переписала адрес в записную книжку.

Затем судмедэксперт снял с трупа одежду, положил ее в специальный пакет и перешел к осмотру тела.

На груди покойника отчетливо выделялось отверстие от пули, которая его убила.

Персис вдруг поняла, что печальный конец Ингрэма беспокоит ее куда меньше, чем она ожидала. Сет особо подчеркнул, что за недолгое время службы в полиции она уже убила двух человек. Она должна сожалеть об этом, потому что она женщина? Этого от нее ждут? Женской чувствительности?

К черту.

Бхуми снял бинт с правого плеча Ингрэма, обнажив свежую колотую рану.

Персис вспомнила о нападении рядом с обсерваторией. Если бы она еще не была уверена в том, что это был Ингрэм, теперь поводов для сомнений не оставалось.

– Смотрите-ка, – произнес Бхуми. – Инспектор, подойдите сюда.

Персис подошла ближе и заглянула Бхуми через плечо. Тот изучал внутреннюю часть левой руки англичанина.

Примерно на двадцать сантиметров выше локтя виднелась маленькая черная татуировка, не больше сантиметра в ширину.

Казалось, в этом не было ничего особенного, но Бхуми пришел в волнение. Какое-то время он не сводил глаз с татуировки, потом отошел от стола и провел рукавом по лбу.

– Это что-то значит? – спросила Персис.

– Я… не уверен. Могу ошибаться. – Персис озадачило его внезапное возбуждение. – Я никогда такого не видел, только в литературе.

– Литературе?

– В медицинских журналах.

Персис снова посмотрела на загадочную татуировку, потом повернулась к Бхуми:

– Пожалуйста, объясните.

34

В кабинете Фрэнка Линдли не оказалось. Секретарша сказала, что он читает лекцию – это была одна из обязанностей, которые Линдли взял на себя в обмен на место в университете.

Женщина предложила объяснить, куда идти, но Персис и так знала дорогу.

За несколько минут она дошла до аудитории имени «хлопкового короля» Премчанда Ройчанда, проскользнула на последний ряд и села на деревянную скамью рядом со студентом, который положил руки на голову, рискуя вот-вот заснуть.

Линдли стоял за кафедрой перед доской.

– Есть множество примеров того, как время империй кончалось взрывом, – говорил он. – Колониалистов прогоняли, а их пособников хватали и ставили к стенке. В Индии независимость превратилась в политическое минное поле. Перспектива экономического сотрудничества неразрывно связывает Британию с ее бывшей колонией, даже если ход истории стремится их разделить. Некоторые даже считают период британского владычества несущественным. Они полагают, что эра Раджа – лишь одна из множества нитей в бескрайнем лоскутном одеяле индийского прошлого.

Персис с удивлением обнаружила, что его слова кажутся искренними.

Она не подозревала, что Линдли такой хороший оратор и так увлекает аудиторию. Он напомнил ей преподавателя-англичанина, на чьи лекции ходила она сама, когда занималась здесь политическими дебатами. Она была одной из трех девушек в группе. Это было во время войны, и Англия тогда готова была пообещать индийцам любые сокровища, лишь бы они вступили в войну на стороне союзников. Речи ее преподавателя были неприкрыто воинственными – он мог бы с легкостью вербовать солдат.

После лекции Линдли обступили студенты.

Персис была поражена. Вопреки здравому смыслу Линдли пользовался популярностью.

В конце концов ей пришлось растолкать студентов и оттащить его от восторженной публики.

Когда они зашли в его кабинет, Персис коротко объяснила ситуацию и протянула Линдли записную книжку, в которой наскоро изобразила татуировку, обнаруженную на теле Ингрэма.

Линдли сел в кресло и посмотрел на нее без всякого выражения:

– Вы думаете, это смешно?

– Вы знаете, что это?

Он моргнул:

– Инспектор, вы уверены, что нашли это на теле англичанина?

– Да. Его звали Джеймс Ингрэм. Он был писателем.

– И вы это проверили?

Персис замялась:

– Нет. В смысле, пока он на меня не напал, у меня не было причин сомневаться в его словах.

Линдли выдвинул ящик стола, достал нераспечатанную пачку сигарет, открыл ее неуклюжими пальцами, вытащил сигарету и закурил:

– Эта татуировка сделана шрифтом, который называется «фрактура». Это одна из разновидностей латинского каллиграфического письма. Ее использовали в официальных нацистских документах и письмах. Во всяком случае, где-то до 1941 года, когда они перешли на более современный шрифт антиква, решив, что на фрактуру как-то повлияли евреи. – Он выдохнул дым. – Татуировка вашего Ингрэма означает АВ. Это группа крови. Скажите, как много вы знаете об СС?

– Я что-то читала.

– СС, или Schutzstaffel, это военизированная организация, с помощью которой Гитлер насаждал свой режим, особенно в том, что касалось расовой политики. СС ответственны за убийство миллионов евреев, да и не только, в первую очередь потому, что в их ведении находились концлагеря. Генрих Гиммлер, один из главных создателей этой смертоносной структуры, шестнадцать лет был рейхсфюрером СС, он организовывал и контролировал лагеря смерти. Одним из подразделений СС было гестапо, отвечавшее за насаждение нацистской идеологии. Военное ответвление СС называлось Waffen-SS, или войска СС, и изначально это были просто боевые отряды. Офицерам в этих войсках часто делали татуировки с группой крови, по-немецки Blutgruppentätowierung, на внутренней части левой руки. Делалось это для того, чтобы в случае ранения в бою и потери сознания можно было определить, какая кровь нужна для переливания. Разным группам соответствовали буквы А, В, АВ и О.

Персис уставилась на Линдли:

– Вы что, хотите сказать, что Джеймс Ингрэм служил в войсках СС?

– Я не видел его татуировку, но если вы ее верно перерисовали, то да. Другого объяснения я не вижу. Обнаружение такой татуировки равносильно смертному приговору, так что никто не станет делать ее по собственному желанию. После войны союзники начали яростно преследовать тех, кто служил в войсках СС, по факту совершения тяжких военных преступлений. Главным средством идентификации служат как раз татуировки с группой крови. Многих привлекли к суду, значительное число казнили.

– Но, если эта татуировка так опасна, зачем Ингрэм ее сохранил? Почему он от нее не избавился?

– Для многих это предмет гордости. Единственная связь с разрушенной нацистской мечтой. – Линдли взмахнул сигаретой. – Кроме того, избавиться от нее не так просто. Можно сделать операцию или попробовать ее сжечь, некоторые даже пытались ее отстрелить, можете себе такое представить? Но союзники довольно быстро поняли, что к чему. Теперь они первым делом ищут такие следы. И поскольку скрывать ее так же рискованно, как оставить на месте, зачем напрягаться?

Персис была ошеломлена. Она никак не могла поверить в то, что Ингрэм действительно был нацистом.

– Дайте угадаю. У этого Ингрэма был безупречный английский? – Линдли потер языком о зубы. – Версальский договор запретил немцам ведение внешней разведки, но они ей все равно занимались. Главным органом нацистского шпионажа стал Абвер. Почти все время его существования Абвер и СС были заклятыми врагами, но, когда в начале сорок четвертого дела у нацистов пошли плохо, Абвер потерял расположение Гитлера и стал частью СС. Многие из тех, кто служил в войсках СС, стали служить в Абвере. Некоторых из них специально готовили для того, чтобы они могли проникнуть в Британию – в первую очередь тех, кто провел там какое-то время до войны или хорошо владел языком. Каждому придумывали убедительную легенду.

– Но что Ингрэм делал здесь?

Персис задала вопрос скорее себе самой, чем Линдли, но тот все равно ответил:

– Это и правда странно. После войны большинство нацистов в бегах. Многие воспользовались подпольными сетями для побега и скрылись в Южной Америке или на Ближнем Востоке. В 1946 году американцы назвали одну из таких сетей «Одесса». Существует она на самом деле или нет, не имеет значения. Факт в том, что многие нацисты по-прежнему успешно скрываются от властей. Мы знаем, что сотни из них – при поддержке Хуана Перона[41] и, по слухам, Ватикана – осели в Аргентине. Другая известная организация, помогающая нацистам бежать, это Die Spinne, «Паук», под началом последнего руководителя Абвера, одного из старших гитлеровских офицеров, оберштурмбаннфюрера СС Отто Скорцени. Если Ингрэм действительно служил в войсках СС, он, вероятно, поддерживал связь с членами Die Spinne. Но зачем они могли послать его в Индию, это для меня загадка. Не самое безопасное место для нациста, который хочет залечь на дно. – Сигарета, догорев, ожгла Линдли пальцы, и он спешно затушил ее о стол. – Слушайте, давайте я вам помогу. У меня есть контакты тех, кто занимается в Англии расследованием военных преступлений. Они связаны с другими союзническими и израильскими организациями, которые выслеживают нацистов. Может, я смогу найти информацию о вашем человеке. Мне понадобится только фотография.

Персис не ожидала такого предложения.

– Сколько?

Теперь удивился Линдли:

– За это, инспектор, я ничего не возьму.

Выходя из университета, Персис вспомнила любимую поговорку отца: не суди книгу по обложке.

35

Дом по адресу с листка бумаги, обнаруженного Бхуми в кармане у Ингрэма, находился чуть более чем в двух милях от университета и меньше чем в миле к северу от Бомбейского Азиатского общества.

Персис проехала по Фрер-роуд мимо больницы Святого Георгия и мрачных развалин одноименного форта, обращенного к морю. Узкие вертикальные бойницы в каменной стене всегда напоминали ей ряды глаз, враждебно глядящих на всех, кто проходит мимо.

Ингрэм жил в скромной квартирке над шиноремонтной мастерской. Попасть туда можно было по наружной лестнице с задней стороны здания. Интересно, почему он выбрал такое непривлекательное место? Конечно, оно было не на виду, но высокий иностранец-блондин не мог не бросаться в глаза.

Ключ, который нашел Бхуми, подошел к замку на двери в самом верху железной лестницы. Персис достала из кармана перчатки, вошла в квартиру и осмотрелась.

Внутри места было даже меньше, чем казалось снаружи. Мужчине такого роста, как Ингрэм – если его действительно звали так, – наверняка было здесь тесно.

Первая комната оказалась полупустой: только диван, небольшой стол в части, отведенной под кухню, изображение Иисуса в светло-коричневых тонах на стене и сервант.

Ни телевизора, ни граммофона, ни радио.

Персис прошла в спальню.

Кровать была аккуратно заправлена умелой рукой. В шкафу обнаружились рубашки, брюки, три пары ботинок, однобортный костюм и льняной пиджак.

Персис принялась обыскивать одежду. В карманах ничего не было, но, проведя рукой по ткани пиджака, она вдруг почувствовала что-то твердое.

Она достала пиджак из шкафа, положила его на кровать и стала ощупывать с правой стороны прямо над нижним швом.

Там точно что-то было. Персис очертила пальцем края спрятанного предмета – прямоугольный, тонкий… может, открытка?

Она достала складной нож, распахнула пиджак и сделала вертикальный разрез в подкладке. Потом отложила нож, просунула руку в дыру, достала загадочный предмет и поднесла его к свету.

Это была фотография.

На ней перед небольшой лодкой стояли двое мужчин в повседневной одежде. За ними раскинулось озеро, а на противоположном берегу рос густой лес. Одним из мужчин был Ингрэм, он обаятельно улыбался в камеру, уперев руки в бока. На нем были светло-розовая спортивная рубашка с короткими рукавами и белые брюки для гольфа. Второй мужчина был на несколько дюймов ниже, но более крупный, с черными как смоль волосами и усами. Повернув голову в сторону, он, видимо, говорил что-то Ингрэму. Он тоже был в спортивной рубашке, но в шотландскую клетку, и в зеленых болотных сапогах. В руках он держал рыбу, подвешенную за губу на крючке. Что это была за рыба, Персис понятия не имела.

Казалось, эта сцена была неподвластна времени – двое друзей, мужской ритуал, древний, как сама цивилизация, самое невинное занятие на свете.

И все же один из этих мужчин на нее напал, и даже дважды. Вполне вероятно, что он был нацистом в бегах, бывшим членом смертоносных гитлеровских войск СС. Она провела пальцем по лицу Ингрэма.

Кто ты?

Что ты здесь делал?

Персис перевернула фотографию. На обратной стороне стояла дата: август 1948-го. Никакого намека на то, кем мог быть второй мужчина.

Она снова посмотрела на безмятежную сцену рыбалки. Зачем-то Ингрэм зашил эту фотографию в подкладку своего пиджака – судя по всему, он не хотел, чтобы кто-то ее обнаружил. Значит, в ней было что-то, что он предпочитал скрывать, особенно от властей.

Своего компаньона.

Кто бы он ни был, для Ингрэма он был важен, настолько важен, что он оставил фотографию, которую не отваживался хранить открыто.

Персис продолжила развивать эту мысль.

Может быть, это еще один член войск СС? Линдли упомянул сеть для побега, Die Spinne, которая тайно перевозила нацистов в безопасное место. Может, друг Ингрэма тоже воспользовался ее услугами?

Двое нацистов вместе скрываются от преследования.

А потом один из них появляется в Бомбее и оказывается как-то связан с Джоном Хили и похищением бесценного манускрипта.

Но чем нациста могло привлечь похищение «Божественной комедии» Данте? Конечно, это была редкая ценная книга, но стоила ли она такого риска? Его могли раскрыть, поймать, привлечь к суду и, возможно, даже казнить.

Персис стояла в спальне Ингрэма, и ей казалось, что ответы кружат по комнате, как стая птиц. Нужно только замереть, и тогда одна из них приземлится к ней на плечо и сама все расскажет.

Это не сработало.

Персис сунула фотографию в карман и вышла на улицу.

* * *

В Малабар-хаусе ее ожидало записанное Бирлой сообщение от Фрэнка Линдли. Бирла, прищурившись, посмотрел на листок, почесал голову и в конце концов разобрал, что именно там написал.

– Он хочет, чтобы ты позвонила какому-то итальянцу. Это бывший член администрации лагеря, в котором держали Джона Хили.

Линдли продиктовал Бирле номер.

Мужчина на другом конце телефонного провода – Сальваторе Пепе, служивший в Винчильяте, когда там находился Джон Хили, – говорил медленно, осторожно, взвешивая каждое слово.

К счастью, английский у него был вполне сносный.

– Чем конкретно вы там занимались? – спросила Персис.

– Руководителем в Винчильяте был злобный нацист, – ответил Пепе. – Моя работа состояла в том, чтобы выполнять любые его приказы.

Он как будто пытался оправдаться, хотя она ни в чем его не обвиняла.

– Вы вели учет всех заключенных, которые приезжали и уезжали?

– Sì. Приезжали, уезжали, умирали. Хотя такого было не очень много. Там были офицеры высоких званий, и мы хорошо с ними обращались. Даже нацисты держали себя в руках, хотя с этими мясниками такое бывало не часто.

– Мясниками? – холодно переспросила Персис. – Я думала, это были ваши союзники.

– Они не были моими союзниками. Это Муссолини забрался в постель к Гитлеру. Мадонна, это же как лечь в постель с трупом! До войны я служил счетоводом. Я пошел в армию, потому что у меня не было выбора. Я знал многих итальянцев на передовой, почти все они были достойные люди. Они делали то, что делали, потому что таков был их долг. А нацисты… это головорезы. Школьные хулиганы, которые привыкли уничтожать источник проблемы, вместо того чтобы ее решить. Если люди могут так жить, куда катится мир?

Персис не стала отвечать на этот вопрос. Она не до конца верила в его показную невинность.

– Когда Хили появился в лагере?

– В сентябре сорок третьего.

– Насколько мне известно, он пробыл там не очень долго. Примерно через месяц в Винчильяту приехал какой-то нацист и забрал его.

– Все немного сложнее. – Пепе замялся.

– Уверяю вас, ничего из того, что вы скажете, не будет использовано против вас. Война закончилась.

– Может, война и закончилась, мэм, но у союзников хорошая память, sì?

– Пожалуйста. Это важно.

В трубке повисло молчание.

– Ладно. Да, Хили на самом деле увезли в октябре. Но мне приказали нигде это не отмечать.

– Не поняла.

– Все очень просто. В моих записях говорилось, что Хили по-прежнему в Винчильяте.

– Кто вам приказал?

– Тот, кто его забрал. Маттиас Брунер.

– Зачем ему это было нужно?

– Я не знаю. Нацисты не любили вопросов.

Уже положив трубку, Персис продолжала задумчиво ее разглядывать.

Нацисты забрали Джона Хили из лагеря для военнопленных в Винчильяте и сделали все возможное для того, чтобы об этом никто не узнал. Для всего мира Хили оставался в лагере до середины сорок четвертого года, когда ему удалось бежать.

Что произошло в этот период, когда он исчез, растворившись в бюрократической черной дыре? Что немцы с ним сделали? Почему они скрыли, что забрали его из лагеря? И самая большая загадка – почему сам Хили никогда не говорил об этом пропавшем времени?

Ответы на эти вопросы еще предстояло найти.

Персис достала фотографию, которую нашла в квартире Ингрэма, и положила в конверт.

Потом позвала посыльного Гопала и велела ему доставить конверт в университет Фрэнку Линдли. К конверту прилагалась короткая записка, в которой она спрашивала англичанина, не может ли он установить личность загадочного партнера Ингрэма по рыбной ловле.

36

Дома тетя Нусси готовила роскошный ужин.

– Это лишнее, – сказала Персис. – Я в порядке.

– Нельзя быть в порядке, если накануне тебя чуть не убили, – отрезала Нусси и замахала руками, прогоняя Персис в спальню. – Иди переоденься. Ужин скоро будет готов. Надень что-нибудь красивое.

Персис приняла душ, надела шелковую пижаму и вернулась в гостиную.

– Не хочешь надеть что-нибудь поприличнее? – спросила Нусси, уставившись на пижаму.

– А что? Мы ждем на ужин премьер-министра?

Нусси как будто собиралась что-то ответить, но потом кивнула и отвернулась.

Персис села за пианино и стала рассеянно что-то наигрывать. Акбар наблюдал за ней и облизывался. Совершенно погрузившись в мысли о деле, она вдруг взяла неверную ноту. Шерсть у кота встала дыбом, он зашипел, спрыгнул с пианино и вышел из комнаты.

– Как все любят критиковать, – пробормотала Персис.

* * *

Когда стол уже был накрыт, в гостиной появился отец. Он закрыл магазин раньше обычного – Персис надеялась, что это не из-за нее.

Не успели они усесться, как в дверь позвонили. Нусси, раскрасневшаяся от готовки, вскочила и пошла открывать. Распахнув дверь, она воскликнула:

– О! Добрый вечер.

Персис не могла разглядеть, к кому она обращается. Гость был невысокого роста, и из-за Нусси его – или ее – совсем не было видно.

Наконец Нусси отошла в сторону.

В комнату, снимая на ходу фетровую шляпу, вошел Зубин Далал.

– Надеюсь, я вам не помешал, – сказал он. – Или, может быть, лучше зайти в другое время?

– Что вы! – воскликнула Нусси. – Садитесь и поужинайте вместе с нами.

Персис привстала со своего места:

– Тетя Ну…

– Персис, сядь, – оборвала Нусси ее протест. – Вчера этот джентльмен спас тебе жизнь. Мы не можем просто выставить его за дверь.

– Но…

– Присаживайтесь, – сказала Нусси, обращаясь к Зубину.

На языке у Персис вертелось так много слов, что она чуть не подавилась. Но тетя Нусси только стрельнула глазами в ее сторону и жестом велела ей сесть на место.

Персис оставалось только беспомощно наблюдать за тем, как Зубин сел прямо напротив и кивнул ее отцу. Тот молча смотрел на него с каменным выражением лица. Персис не раскрыла Сэму всех деталей своих отношений с Зубином, но он знал достаточно. И все-таки даже Сэм Вадиа не мог просто так прогнать человека, который спас жизнь его дочери.

Нусси приготовила жареного цыпленка с лимонным рисом. Вся комната наполнилась ароматом еды, но Персис не обращала на это никакого внимания. У нее пропал аппетит, а на его место пришло зудящее чувство тревоги.

– Зачем ты пришел? – спросила она через силу, будто кто-то наставил на нее пистолет.

Зубин вежливо улыбнулся:

– Я был неподалеку и решил узнать, как ты себя чувствуешь.

– Я вроде бы ясно дала понять, что не хочу тебя видеть.

Он опять улыбнулся и промолчал. Его молчание выводило Персис из себя. Сердце разрывалось от злости. Прошлое, как бешеная собака, носилось в груди из стороны в сторону, и поднимавшаяся ярость вот-вот готова была поглотить ее целиком. Какое он имел право прийти сюда и вести себя так, будто она все забыла или хотя бы простила?

– Зубин, – бойко начала Нусси, – как поживает ваша жена?

Он отложил вилку и посмотрел прямо на Персис:

– Она мне уже не жена. Мы развелись. Четыре месяца назад. Боюсь, мой брак оказался ошибкой.

Слово застучало у Персис в висках.

Развелись.

– Но вы по-прежнему живете в Дели? – продолжала Нусси.

– Нет. Несколько недель назад я вернулся в Бомбей. Узнаю его заново. За эти несколько лет город так изменился.

– Но его сердце осталось прежним, – пропела Нусси.

Персис бросила на нее недовольный взгляд. Нусси вела себя странно. Как и отец Персис, тетя Нусси представляла ее краткие отношения с Зубином только в общих чертах… Если бы только она знала все!

Персис опустила голову, стараясь подавить гнев и взять себя в руки, пока еще было не слишком поздно. Она яростно насадила на вилку кусочек цыпленка и сказала:

– Тебе здесь не рады.

– Персис! – нахмурилась Нусси.

– Может, спросишь его, как так вышло, что он проходил мимо, как раз когда на меня напали?

Нусси в замешательстве посмотрела на гостя.

К чести Зубина, казалось, что он смутился.

– Ладно. Отвечу начистоту. Да, я за тобой следил. Я собирался с духом, чтобы к тебе подойти. Я даже несколько раз пытался, но в последнюю секунду мне не хватало решимости.

– Что только подтверждает, что ты бесхребетный трус.

Зубин развел руками:

– Я хочу просто поговорить.

Персис смерила его взглядом, который свалил бы и атакующего носорога.

– Ничто из того, что ты можешь сказать, меня не интересует.

Зубин умолк. Над столом повисла неловкая тишина. Сэм шумно ел и смотрел на гостя с агрессивностью любителя виски.

– Не хочешь узнать, почему мой брак распался? – спросил наконец Зубин.

– Думаю, она поняла, за кого вышла замуж.

– Персис… – Зубин вздохнул.

Персис встала так резко, что все замерли.

– Мне нужно подышать свежим воздухом.

Она вышла, а Зубин, глупо открыв рот, только смотрел ей вслед.

Персис спустилась в магазин, села за отцовскую стойку и постаралась успокоиться.

Она столько раз представляла себе эту встречу, день, в который Зубин по глупости решит снова попасться ей на пути. Она с наслаждением представляла, как достает револьвер и заставляет Зубина встать на колени, а он корчится и умоляет ее не стрелять. В воображении она унижала его тысячей разных способов, отнимая у него самоуважение до последней капли, как однажды он отнял его у нее.

Но вот этот день настал, и она… не справилась. Не смогла произнести речь, которую прокручивала в голове столько раз, что она будто отпечаталась на внутренней стороне век. Это был сильный монолог, в котором Персис препарировала каждую черту характера Зубина, оставляя от его образа только обломки и шелуху, выставляя его пародией на самого себя.

Но она не справилась, и шанс перечеркнуть годы боли был навсегда упущен.

С появлением Зубина пожар в ее сердце, который она как будто давно уже потушила, вдруг разгорелся вновь. Пока Зубин был далеко, она бросала каждое воспоминание о его чарах в огонь своей ненависти, но сейчас он был рядом, и оказалось, что тигриный магнетизм, который так ее привлекал, никуда не делся, что та молодецкая бравада, от которой вокруг ее сердца начинали кружить тучи пчел, по-прежнему… Хватит!

Она яростно ударила кулаком по стойке.

Это не мужчина, а гадкая жаба, и он заслуживает только отвращения…

Господи, надо выпить!

Она принялась выдвигать ящики под стойкой. Отец обычно держал там какую-нибудь бутылку…

Звон дверного колокольчика заставил ее поднять голову. Персис выглянула в окно и разглядела женский силуэт.

Через мгновение в магазин вошла Джая, безукоризненно одетая: эффектное вечернее платье, туфли на каблуках.

– Господи, по-прежнему дыра, – сказала она, осмотревшись.

– Я передам отцу, – ответила Персис. – Зачем ты пришла?

– Птичка напела, что вчера тебя чуть не задушили насмерть.

– Эта птичка, случайно, не тетя Нусси?

Джая улыбнулась:

– Сначала я подумала, что это был какой-нибудь сексуальный фетиш, но потом вспомнила, что речь о тебе. – Она посерьезнела. – Слушай, я знаю, что ты теперь крутой коп и риск неизбежен, но тебе не кажется, что это слегка чересчур? В смысле, ты никому ничего не докажешь, если тебя на самом деле убьют.

В ответ на ее беспокойство Персис только махнула рукой. У нее не было сил на споры.

– Ты всегда была упрямой. Еще я слышала, что из воздуха вдруг появился Зубин и спас тебе жизнь.

– Он не спасал мне жизнь! Я держала все под контролем.

Джая раздражающе улыбнулась:

– Как думаешь, чего он хотел?

– В деле, над которым я работаю…

– Я не про того, кто на тебя напал. Я про Зубина.

Персис моргнула:

– Не знаю. И, кроме того, мне наплевать.

Казалось, Джая хотела что-то сказать, но потом пожала плечами:

– Ну да, разумеется. Блоха остается блохой, даже если спасает тебя от неминуемой смерти. – Она подняла руку, прерывая протест Персис. – Кстати, я договорилась с Диназ об ужине. Никаких отговорок. К слову об ужине… Я еду на встречу с парой друзей. Полагаю, ты не захочешь присоединиться?

Персис представила, что это за друзья, если Джая едет к ним в таком виде.

– Нет.

– Как знаешь. – Она повернулась к выходу. – К слову, наручники, которые ты подарила моему сыну, пользуются бешеным успехом. Я уже трижды освобождала свою служанку из плена. Одному богу известно, что было бы, если бы ты подарила ему револьвер.

Джая ушла, а Персис в полумраке снова села за стойку. Отчего-то после разговора с подругой ее настроение только ухудшилось. Джая умела вытаскивать на поверхность те стороны жизни, которые сама Персис старательно игнорировала.

Зубин. Неужели она никогда от него не избавится?

Она взяла телефон. На пятом гудке на том конце сняли трубку.

– Твое предложение еще в силе?

Пауза.

– Отлично. Знаешь бар «Восточный дракон»? Это в районе Оперного театра.

* * *

Через полчаса она уже стояла у входа в бар, до которого Бирла и Хак проследили за Франко Бельцони. На первый взгляд все было точно так, как они описали: дыра. Потемневший фасад, рисунок красного дракона над входом, краска потрескалась и потускнела. Одну из когтистых драконьих лап смыло муссонным дождем. Рядом на крюке висел потухший китайский фонарь.

Внутри было сумрачно, накурено, жарко и влажно. За барной стойкой, оперевшись на локти, толстый восточный мужчина разговаривал с другим мужчиной в костюме. Вокруг стоял десяток круглых столов без скатертей, а в дальнем конце зала выстроились в ряд несколько отдельных кабинок.

Персис направилась к ним.

В третьей по счету кабинке неспешно потягивал пиво Арчи Блэкфинч.

При виде ее он вскочил, и его лицо осветила неуверенная улыбка. Она, правда, померкла, когда он понял, что то, что было надето на Персис, лучше всего описывают слова «шелковая пижама». Он ничего не сказал, а просто подождал, пока она скользнет на диван из красной обшарпанной кожи, и снова сел сам.

– Как ты себя… – начал было он, но оборвал фразу, возможно вспомнив, к чему этот вопрос привел в прошлый раз. Он постучал пальцем по стакану. – Похоже, тебе тоже не помешает.

Персис заказала виски.

Официантка, которая принесла напиток, посмотрела на Персис с явным удивлением. Возможно, дело было в пижаме или в том, что здесь просто редко появлялись подобные посетители. Это было небольшое китайское царство в Бомбее, одинокий оазис в индийской пустыне… Почему же тогда Франко Бельцони встречался здесь с военным атташе?

Эта мысль пронзила Персис, как разряд тока. Она выбрала этот бар потому, что Бирла сказал, что он расположен на отшибе, так что никто здесь не должен был узнать ее или Арчи Блэкфинча и донести ее тете. Здесь она могла хоть немного пожить собственной жизнью.

И вдруг она поняла, что даже за этим, казалось бы, импульсивным решением стояло подспудное желание раскрыть дело.

Она заставила себя ни о чем не думать.

– Тяжелый день? – спросил Блэкфинч.

Персис моргнула:

– Мужчина, которого ты встретил вчера, тот, который… Он заявился на ужин. Без приглашения.

– А, ты про «старого друга семьи»? – отозвался Блэкфинч, повторяя слова самого Зубина.

Персис посмотрела ему прямо в глаза:

– Это первый мужчина, с которым я… была близка. Я была в него влюблена. Я его обожала. – Она не стала добавлять, что это был ее единственный мужчина. – Я думала, мы будем вместе всю жизнь. А потом он исчез. Сбежал в Дели и женился на другой.

– Могло быть и хуже. – Блэкфинч сделал глоток пива. – Он мог жениться на тебе.

Она бросила на него хмурый взгляд.

– Мужчины редко меняются, Персис. Подлец всегда будет подлецом.

– Ты не думаешь, что люди развиваются? Перерастают свои ошибки, исправляют недостатки?

– До определенной степени да. Но свою сущность не изменить. Если мужчина предает такую невероятную женщину, как ты… Такой идиот просто не заслуживает второго шанса.

В смущении Персис сделала глоток виски. Она не помнила, когда в последний раз мужчина делал ей комплимент.

– Я познакомился со своей женой на вечеринке, – продолжал Блэкфинч. – Она там пела. И пела, если честно, не особенно хорошо, я ей так и сказал. Она уставилась на меня, а потом выплеснула мне в лицо свой напиток. Когда я потом подошел извиниться, она обхватила мое лицо руками и поцеловала. Меня никогда раньше так не целовали, тем более такие красивые женщины. Я будто стал выше. Через месяц мы поженились. Она была капризной, порывистой, часто скучала. Я думал, что со временем это пройдет, но не прошло. Если посадить тигра в клетку, он не перестанет быть тигром.

* * *

Блэкфинч приехал в бар на такси, поэтому Персис предложила подбросить его до дома.

Она припарковала машину на узкой улочке рядом с жилым комплексом у доков Сассун. Где-то залаяла уличная собака. Персис чувствовала, как от трех выпитых порций виски внутри нее разливается тепло, мягко окутывая мысли.

– Спасибо, – пробормотала она.

– Тебе спасибо, – ответил Блэкфинч, снимая очки, чтобы протереть.

Персис повернулась и встретилась с ним взглядом. В полутьме Блэкфинч был даже еще красивее, чем обычно. Между ними проскользнуло что-то, что невозможно было облечь в слова. Он наклонился и поцеловал ее. На мгновение она замерла, а потом ответила на поцелуй. Она не думала о том, сколько прошло времени, и растворилась в ощущениях, она чувствовала его руки у себя на бедрах, потом на талии, все выше по шелковой блузке. По спине пробежали мурашки. Она так долго ждала…

Собака залаяла снова, и чары рассеялись. Она оттолкнула его, отвернулась и схватилась за руль, как утопающий за спасательный круг.

– Уже поздно, – выдавила она.

Сперва он просто глупо на нее смотрел, потом медленно надел очки:

– Да. Конечно.

Он открыл было рот, но снова его закрыл. Она услышала, как открылась дверца машины.

– Спокойной ночи, Персис.

Она не осмелилась на него посмотреть.

– Спокойной ночи, Арчи.

Потом – удаляющиеся шаги. Персис подняла взгляд и увидела, как Блэкфинч исчез в воротах.

Она выругалась и уронила голову на руль.

* * *

Дома ее ждал отец. Он сидел в своей коляске и читал. Персис тяжело опустилась на диван и обхватила голову руками. Сэм посмотрел на нее поверх очков со стеклами в форме полумесяцев:

– Я могу дать тебе совет?

– Нет.

– Сердечные дела никогда не бывают простыми. Сердце само решает, чего оно хочет. К несчастью, оно редко хочет этого достаточно долго. Единственный способ пройти через это минное поле – просто идти и надеяться, что не взорвешься.

В ответ Персис только угрюмо на него посмотрела.

– А теперь я желаю тебе спокойной ночи.

* * *

Заснуть Персис не могла, поэтому достала записную книжку и вернулась к работе. Это был единственный островок спокойствия в той буре, которая грозила вот-вот разрушить ее привычную, упорядоченную жизнь.

Интересно, что у Фернандеса с делом Крамер. Если говорить честно, оно зашло в тупик, а Персис была слишком занята загадками Хили.

Она достала две записки, оставленные англичанином. Два отрывка из разных книг главного творения Данте.

Что их связывало? Что они значили? И, что важнее всего, как они могли помочь продвинуться дальше?

Она всматривалась в слова, пока буквы не начали разбегаться в разные стороны.

Персис бросила взгляд на спящего неподалеку Акбара и пробормотала:

– Возможно, он все-таки был сумасшедшим.

Ничто в этих загадках ни на что не указывало.

Просто два стиха, взятые из манускрипта будто бы наугад. Единственная разница была в расстоянии между…

Персис задумалась.

Зачем Хили это сделал? В том следе из хлебных крошек, который он оставил, каждая загадка была запутанной ровно настолько, чтобы на ее разгадывание пришлось потратить время и силы. Но эти записки даже нельзя было назвать загадками. Просто отрывки из «Божественной комедии». Если они должны были на что-то указывать, значит, было что-то еще, что-то, чего она не видела, что-то спрятанное между строк…

Она замерла.

Мысль взмыла вверх, как шпиль колокольни.

Персис соскользнула с кровати и тихо спустилась на кухню. Там она включила газовую конфорку и подержала вторую записку Хили над огнем. Через несколько мгновений между строк начали проступать буквы.

Невидимые чернила. Это было так просто, так по-детски, что Персис едва удержала возглас.

Интересно, что именно Хили использовал? Уксус? Лимонный сок? Мед с водой? Персис знала, что подойдет даже кола. Во время нагревания при температуре, когда сама бумага еще не начинает гореть, все эти вещества окислялись и написанные ими слова приобретали коричневый цвет.

Когда на бумаге проступили все невидимые прежде слова, Персис на всякий случай поднесла к огню первую записку. В ней не было пустот между строками, но лучше было проверить.

Ничего не произошло.

Персис села за обеденный стол, отложила первую записку и, сосредоточившись на второй, прочитала открывшиеся слова. Это была новая загадка.

Свой путь к спасенью каждому назначен.

Откроет Циркуль тот, что был утрачен:

Под вечным небом, солнцем и луной,

Под Богом, литерально только зримым,

Меж Меккой скрыт и Иерусалимом.

37

– Интересный тип этот твой итальянец. – Бирла присел на край стола Персис. – Мы с Хаком взяли на себя смелость снова за ним проследить, пока ты приходила в себя после приключения.

Приходила в себя? Едва ли эти слова точно описывали вчерашний день. Она было запротестовала, но Бирла остановил ее, подняв руку.

Была середина утра, и в Малабар-хаусе было относительно тихо. Фернандес на своем месте что-то печатал, Хака не было, а Сет ничем не выдавал своего присутствия.

– Бельцони пошел в дом Хили, – продолжил Бирла. – Час пробыл внутри. Когда мы зашли туда после него, весь дом был вверх дном. Он разрезал диваны, сдвинул в сторону холодильник.

Что он там искал? Манускрипт? Нет, это было бы бессмысленно. Вряд ли он считал, что они настолько некомпетентны.

Персис подумала, что у нее проявился хороший повод вызвать Бельцони в участок, как следует отчитать и попробовать хоть что-нибудь из него вытрясти.

Но чего она этим добьется?

Бельцони спишет все на отчаяние. Он ясно дал понять, что не уедет из Индии, пока манускрипт не будет возвращен на место. Он был не просто итальянцем, а итальянским ученым, и, конечно, книга много для него значила.

– Что еще?

– Он следил за какой-то белой женщиной. Невысокая блондинка со злым лицом.

Персис выпрямилась:

– Эрин Локхарт?

– Не знаю. Я не услышал ее имени, но подумал, что ты разберешься.

У Бельцони могла быть только одна причина следить за американкой: он надеялся, что она приведет его к месту, где Хили спрятал манускрипт.

Значит, он ее подозревал.

Значит ли это, что сам Бельцони не мог работать вместе с Джоном Хили? Или здесь было что-то еще, чего она пока просто не понимала?

Она мысленно вертела кусочки пазла, но они никак не хотели складываться.

Бирла отошел от нее.

Персис посмотрела на скрючившегося над столом Фернандеса. Она подумала, что надо бы спросить его о деле Крамер, но слова умерли, не успев родиться.

Через десять минут спрашивать и не пришлось.

* * *

Сет сурово смотрел на них обоих. На столе перед ним лежал номер «Индиан Кроникл». На второй странице красовалась статья о Франсин Крамер с жутковатой фотографией из морга. Всего в нескольких абзацах автор статьи умудрился нарушить все правила порядочности, достоверности и хорошего вкуса.

– Кто-нибудь из вас может мне это объяснить?

– Что здесь объяснять? – отозвалась Персис. – Это снимок из морга. Надо поговорить с Раджем Бхуми.

– Я с ним уже говорил. Он говорит, что ничего не знает. Предположил, что кто-то подкупил одного из санитаров, чтобы тот провел Чанну с фотографом через черный ход.

Аалам Чанна. Вот кто стоял за этой статьей. Газетный писака с худшей репутацией в Бомбее. Именно он так нелестно описал роль Персис в деле Хэрриота, когда она отказалась с ним сотрудничать. И именно ему Фернандес сливал информацию.

Сет повернулся к Фернандесу:

– Ты снова взялся за старое?

Фернандес изумленно выдохнул и напрягся. Он корчился под взглядом Сета, и Персис вдруг с удивлением обнаружила, что его унижение совсем не доставляет ей удовольствия.

Странно.

– Я ничего ему не давал, – выдавил наконец Фернандес.

Сет продолжал испытующе сверлить его взглядом.

– Ладно. Тогда, может быть, вы мне расскажете, что происходит с расследованием? Не сомневаюсь, мне в дверь вот-вот кто-нибудь постучит, и вряд ли я смогу просто вышвырнуть их на улицу.

Фернандес молча ждал, пока заговорит Персис. И тогда она произнесла то, о чем несколько минут назад не могла даже помыслить:

– Я сосредоточилась на деле Хили, и этим расследованием пока руководит Фернандес.

Она почувствовала его изумленный взгляд.

Наконец Фернандес повернулся к нетерпеливо ждущему Сету и быстро заговорил:

– Наша единственная зацепка – подозреваемый, известный как мистер Грей, он же Удо Беккер.

– Мужчина со шрамом?

– Да. Я пытаюсь его найти. Я был на всех главных железнодорожных станциях, говорил с носильщиками, со служащими на аэродроме. Потом с консьержами в нескольких больших отелях, где обычно останавливаются иностранцы.

Сет ждал.

– И?

– Ничего. Его никто не видел. Кем бы он ни был, он явно умеет не привлекать к себе внимания.

– Но он же был в Le Château des Rêves. Зачем? Что он там делал? С кем он встречался?

На это никто из них ответить не мог.

Сет вздохнул:

– Что дальше?

– Продолжу искать.

Когда Фернандес вернулся на свое место, Сет задумчиво посмотрел на Персис:

– Неужели вы научились не ссориться?

Персис нахмурилась:

– У меня слишком много дел, чтобы следить за каждым его шагом.

– Это называется делегирование полномочий. Фернандес хороший полицейский.

– Вы не устаете мне об этом напоминать.

– У него двухлетний сын.

– Я знаю.

– А ты знаешь, что у этого сына врожденная болезнь печени? Знаешь, сколько денег Фернандес тратит на то, чтобы мальчик жил? Что по выходным он часто работает в доках и только так сводит концы с концами?

Персис сжала зубы и посмотрела на Сета.

– Нет. Ты не знаешь. Он не из тех, кто станет рассказывать, а ты не из тех, кто спросит.

– К чему это все?

– К тому, что нельзя судить других, пока не знаешь всех фактов. Фернандес поступил плохо. Но у него были на то серьезные причины. Свои причины. Если это чего-то стоит, лично я считаю, что он честный человек.

Персис молча переваривала услышанное, пока Сет не вернулся к делу Хили.

– Что дальше?

Она быстро рассказала о том, что Джеймс Ингрэм мог быть нацистом.

– Нацисты! – Сет безвольно откинулся в кресле. – Если об этом узнают, меня разорвут на куски.

Персис не знала, о ком он говорит – о журналистах или о болванах в Дели.

Когда Сет немного пришел в себя, он выдвинул ящик стола и налил себе выпить. Успокоившись окончательно, он спросил:

– Зачем нацистам, черт бы их побрал, нужна «Божественная комедия»? Насколько я слышал, сейчас они все, сверкая пятками, бегут в сторону Южной Америки.

У Персис не было на это ответа.

– Как будто у нас и без того не хватает психов, – пробормотал Сет, качая головой. – Знаешь, почему я так ненавижу нацистов?

Он поставил стакан на стол, взял ручку, нарисовал что-то на листке бумаги и подтолкнул его к Персис.

Этот символ узнавали в любой точке земного шара.

Нацистская свастика.

Сет понаблюдал за ее реакцией, снова взял ручку, поставил между линиями свастики четыре точки, а потом повернул лист так, чтобы крест стал прямым, а не косым, как в нацистской эмблеме.

Персис узнала новый символ – на Индийском субконтиненте его знал каждый.

– Символы, Персис, имеют большое значение. Название «свастика» происходит от санскритского слова, которое значит «благо». У нас в индуизме свастика тысячелетиями использовалась как символ удачи и благодати. А эти кровожадные убийцы за двадцать лет превратили ее в символ ненависти. У каждого народа есть свои сумасшедшие, каждое общество в каком-то смысле можно назвать плотоядным. Разница в том, что нацисты сделали массовые убийства идеологией. А теперь ты говоришь, что один из них ходит по Бомбею, и одному Богу известно, что он задумал.

– Когда мы выясним, кем был Ингрэм на самом деле, возможно, мы поймем и его мотивы. Во всяком случае, я не думаю, что он работал один.

– Почему?

– Чистая логика. Зачем одинокому нацисту привлекать здесь к себе внимание? Происходит что-то более важное, что-то, чего мы пока не поняли.

– Не увлекайся конспирологией, – предостерег ее Сет, взмахнув стаканом. – Так мы, вероятнее всего, окажемся на линии огня.

– Мы и так уже там, – парировала Персис. – Просто еще не начали стрелять.

Она достала записную книжку и показала Сету последнюю загадку Хили.

Тот мрачно ее прочитал.

– Что ж, я здесь ни слова не понимаю.

– Хорошая новость: думаю, что это последняя загадка.

– Почему ты так думаешь?

– Из-за второй строчки. «Откроет Циркуль тот, что был утрачен». Думаю, на этот раз Хили ведет нас прямо к манускрипту.

– А ты все еще веришь, что он хочет, чтобы мы его нашли? – Сет не скрывал скептицизма.

– Да.

– К чему тогда это нелепое хождение вокруг да около? – Сет кипел от отчаяния.

Персис, возможно, впервые задумалась о том, какое невероятное давление ему приходится выносить.

Когда-то Сет был превосходным полицейским, но с приходом независимости оказался по неправильную сторону баррикад: его обвинили в излишнем потакании бывшим хозяевам – коварный негласный приговор, от которого никак нельзя было защититься. Имперскую полицию превратили в национальную и в полицию штатов, а Сет оказался не у дел: его карьере надели петлю на шею и выбили стул из-под ног.

Для Рошана Сета Малабар-хаус был последним шансом. Любая ошибка приведет к тому, что его окончательно выкинут в холодный, равнодушный мир гражданских.

Персис не могла представить, чтобы он горбатился в каком-нибудь агентстве или стоял за прилавком в универмаге, продавая холодильники домохозяйкам.

– Сегодня его похороны, – сказала она.

Сет нахмурился:

– Чьи?

– Хили. Его отец сказал, чтобы Хили похоронили здесь.

– Он не хочет, чтобы тело сына привезли домой?

– Нет.

Сет задумался.

– Похоже, они были не очень близки. По моему опыту сыновья редко близки с отцами.

– Наоборот, я думаю, он его очень любил. Но после войны Хили стал другим человеком. Мне кажется, он думает, что сын отправился в Индию в поисках покоя, и хочет верить, что он его тут нашел.

Сет улыбнулся странной полуулыбкой:

– Ты когда-нибудь читала Руми? Про льва, который бросается на собственное отражение в воде. Этим он хотел сказать, что зло, которое мы видим в мире, на самом деле живет в нас самих.

Персис взяла записную книжку и, заглянув в нее, назвала еще одно имя:

– Энрико Мариконти. Это итальянский военный атташе. Мне нужно, чтобы вы позвонили своим друзьям в Дели и что-нибудь про него узнали.

– У меня нет друзей в Дели, – огрызнулся Сет. – Только кучка бюрократов, которым нравится обламывать крылья людям вроде меня. – От жалости к себе он надулся, но потом поставил виски на место и спросил: – Зачем тебе узнавать что-то про этого Мариконти?

– Хочу кое-кого расшевелить.

38

Через два часа Персис стояла перед величественным зданием в Нариман-Пойнт – южном конце Марин-драйв. Здесь работал Франко Бельцони. Бунгало в стиле ар-деко – судя по всему, совсем недавно выкрашенное в пастельные желтый и розовый – нежилось в лучах вечернего солнца. С трех сторон его окружал полный снующих лодок залив Бэк-Бей.

Слуга в форме провел ее внутрь.

Бельцони работал за столом в одном из дальних кабинетов, который походил скорее на приемный зал: просторное помещение с канделябрами, гобеленами и такой массивной мебелью, что казалось, даже прямое попадание баллистической ракеты «Фау-2» не причинит ей никакого вреда.

Увидев Персис, Бельцони встал, поприветствовал ее и предложил сесть.

– Чем могу вам помочь, инспектор?

– Начните говорить правду.

Бельцони вопросительно поднял бровь. Он сидел, откинувшись в кресле, в свете солнечных лучей из окна позади и держал ручку указательными пальцами обеих рук.

– Я вас не понимаю.

– Зачем вы на самом деле сюда приехали?

– Я это уже объяснял.

– Я велела паре своих людей установить за вами слежку. Вы встречались с итальянским военным атташе Энрико Мариконти. Зачем?

Ручка выскользнула у Бельцони из пальцев. Он выпрямил спину.

– Вы установили за мной слежку? – Казалось, он был скорее удивлен, чем расстроен, но Персис все равно была рада, что смогла его уязвить. – Но это вторжение в мою личную жизнь!

– Можете направить жалобу моему начальству. Зачем вы встречались с Мариконти?

Лицо Бельцони посуровело.

– Это была личная встреча. Вас она не касается.

– Позвольте не согласиться. – Персис достала записную книжку. – Моим расследованием заинтересовалось Министерство внутренних дел Индии. Для них крайне важно, чтобы мы нашли манускрипт, и когда мы задали им несколько вопросов о вашем друге, они очень нам помогли. Оказывается, мистер Мариконти не просто военный атташе. Он много лет был старшим разведчиком-оператором в военной информационной службе Италии. Это было подразделение военной разведки Королевской итальянской армии. Некоторые документы говорят также о том, что он служил в ОВРА – организации, задачей которой было выявление и подавление антифашизма. Это была тайная полиция Муссолини, прообраз гитлеровского гестапо. С ее помощью Муссолини контролировал противников своего режима и привлекал сторонников, в частности, из числа жителей Ватикана: ОВРА держала в Ватикане отряд шпионов, которые занимались исключительно тем, что копались в грязном белье священников, позволяя Муссолини вертеть папой как ему вздумается. После войны и ОВРА, и ВИС были расформированы, и их заменила СИФАР – Информационная служба итальянских военных сил. Сейчас Мариконти служит именно там.

Персис сделала паузу, чтобы посмотреть на реакцию Бельцони, но обычно подвижное лицо итальянца превратилось в каменную маску.

– И я задаюсь вопросом: зачем высокопоставленному офицеру итальянской военной разведки встречаться с итальянским ученым, который по чистому совпадению оказался в городе как раз тогда, когда пропало бесценное итальянское сокровище?

Повисшую после этих слов тишину нарушил раздавшийся где-то звонок.

Бельцони вздрогнул и вышел из транса:

– Это здание принадлежит итальянскому финансисту, который много лет назад обосновался в Индии. Он член попечительского совета Болонского университета и позволяет нам пользоваться его собственностью. Я вырос в рыбацкой деревне на тосканском побережье, и звук моря для меня очень, как это сказать, familiare[42]. – Он помолчал. – Вы думаете, что что-то знаете, но вы ошибаетесь. Больше я ничего не могу сказать.

– Я знаю, что вас сюда привели не те причины, о которых вы мне рассказали. Я знаю, что на меня дважды напал человек, который, судя по всему, мог быть нацистом. А вы расхаживаете по городу в компании мужчины, служившего в личном гестапо Муссолини.

На лице Бельцони проступила тревога.

– Нацистом? О чем вы?

Персис замялась. Возможно, она совершила ошибку. Обстоятельства смерти Джеймса Ингрэма и тот факт, что он мог быть нацистом, пока не разглашались, и был риск, что, если она расскажет об этом Бельцони, он не станет держать информацию в тайне, а если она появится в завтрашних заголовках, ситуация мгновенно выйдет из-под контроля.

Наконец заговорил сам Бельцони:

– Я понимаю, что вам сложно мне доверять. Прошу вас, поверьте, я просто хочу помочь. У нас с вами общие интересы.

– И что же это за интересы?

Бельцони собирался что-то ответить, но в последнюю секунду себя оборвал:

– Простите, инспектор. Я больше ничего не могу сказать. Пока не могу.

Персис встала:

– В таком случае завтра ваше имя, а также имя вашего доброго друга сеньора Мариконти будут красоваться на первой полосе каждой крупной газеты в стране. Я лично это проконтролирую. «Итальянское вмешательство в дело о пропавшем манускрипте Данте». Любопытно, как к этому отнесутся ваши хозяева, кем бы они ни были.

– Вы не посмеете!

– Рискните.

Бельцони посмотрел на нее с выражением легкого ужаса на лице. Наконец он откинулся в кресле:

– Дайте мне три часа. Я поговорю с Мариконти. Ничего не обещаю, но я сделаю все возможное, чтобы убедить его, что мы должны поделиться нашей информацией с вами.

– Какой информацией?

– О том, что на самом деле произошло с Джоном Хили во время войны.

39

Прощание с Джоном Хили проходило в церкви неподалеку от христианского кладбища Шиври. Иронично, подумала Персис, Хили похоронят на том самом кладбище, где нашли его тело.

Служба была скромной. Ее проводил местный священник Мервин Альварес, лысый мужчина царственного вида и неопределенного возраста. Его белая сутана волочилась по теплым каменным плитам церковного нефа. Он прошел за алтарную преграду, поднялся по ступеням, обернулся и оглядел собравшихся.

Желающих проститься с Хили было немного.

Только Нив Форрестер, несколько коллег ученого из Азиатского общества, которые, громко шаркая, усаживались на передних скамьях, и Эрин Локхарт, севшая через два ряда от них с каменным выражением лица.

У самого выхода расположились трое журналистов – их пустили после долгих споров и только при условии, что они не будут мешать церемонии. Новость о смерти Хили уже стала распространяться, хотя еще не попала в газеты. Скоро ситуация должна была измениться.

Персис ожидала, что после этого на нее накинутся со всех сторон, особенно если детали исчезновения Хили тоже станут достоянием общественности.

Это было неизбежно. Сохранить тайну в Бомбее так же сложно, как удержать тень.

Персис села на деревянную скамью позади Локхарт. Американка повернулась, взглянула на нее и едва заметно кивнула в знак приветствия. Священник в это время как раз начал траурную речь.

Стиль у Альвареса был неестественно-театральный, и созданный им образ Хили получился одновременно привлекательным и напыщенным: интеллектуал, талантливый молодой ученый, испытавший тяготы войны и покинувший этот мир слишком рано.

Джон Хили – герой греческой трагедии.

Затем к кафедре подошла Нив Форрестер: она тоже хотела сказать несколько слов.

Персис склонилась к Локхарт и прошептала ей в ухо:

– Разве не вы должны быть на ее месте?

– Я не произношу хвалебных речей, – резко ответила американка, не оборачиваясь. – О тех, кто умер, говорят все, кроме правды.

Внезапный шум заставил их обернуться. В церковь ввалился Арчи Блэкфинч. Заметив Персис, он неопределенно махнул рукой и сел на скамью в заднем ряду.

Форрестер окинула взглядом немногочисленное собрание. По выражению ее лица невозможно было понять, о чем она думает.

– Каковы бы ни были мотивы последних поступков Джона, факт остается фактом: мы лишились невероятно талантливого человека. Я не была с ним близко знакома, как и никто из нас. Он был предан науке, высоко ценил историю и возможность использовать прошлое, чтобы пролить свет на настоящее. За недолгий срок, отведенный ему на земле, он сделал больше, чем многим удается совершить за долгую жизнь. Это был сложный, глубокий человек. Но его душу терзала какая-то тень, и мне кажется, что он так и не смог от нее освободиться. Sub specie aeternitatis[43], мы все только прах, и наша жизнь не имеет значения. И все-таки я надеюсь, что там, где Джон сейчас, он обрел свет.

Персис с удивлением обнаружила, что слова Форрестер ее тронули.

* * *

Через час она наблюдала за тем, как гроб Хили засыпают землей.

Потом сверху положили резную бетонную плиту. Надгробным памятником служил простой каменный крест.

Собравшиеся у могилы начали переступать с ноги на ногу и поглядывать на часы. На одном из деревьев каркнула ворона, и стая ее сородичей снялась с места, наполнив тишину хриплым гомоном. И, словно по сигналу, все стали расходиться, торопливо устремившись к воротам кладбища.

Нив Форрестер задержалась.

– Рада, что вы пришли, инспектор, – сказала она. – Что нового?

Персис быстро ввела англичанку в курс дела.

Она достала записную книжку и показала последнюю загадку Хили.

Форрестер пристально вгляделась в страницу, будто рассчитывая силой взгляда заставить слова открыть свое истинное значение.

– Нет, – вздохнула она наконец. – Это ни о чем мне не говорит. – Она неожиданно дружески похлопала Персис по руке. – Вы молодец. Я уверена, что вы с этим справитесь.

Она развернулась и быстро ушла. Персис отошла от могилы и увидела Эрин Локхарт: та стояла неподалеку в компании Арчи Блэкфинча, обнимавшего ее за плечи.

В груди у Персис что-то кольнуло. Локхарт тихо плакала. Персис неприятно удивило это проявление эмоций. Она не ожидала такой сентиментальности от подчеркнуто прагматичной американки.

Она молча ждала.

Лучи солнца золотили соседние надгробные плиты, воздух дрожал от жары.

Наконец Локхарт достала из кармана платок и вытерла слезы:

– Простите. Я никогда не плачу на похоронах. Просто… черт, такая потеря! – Она взяла себя в руки и повернулась к Персис: – Арчи сказал, вы еще на шаг ближе к тому, чтобы найти манускрипт.

Арчи?

Персис ошеломленно моргнула. К Локхарт уже вернулась ее обычная деловитость.

Персис взглянула на Блэкфинча: он убрал руку с плеч американки и стоял рядом с видом заблудившейся овцы. Персис ощутила волну тепла: она вспомнила вкус его губ, его руки на…

– Инспектор? – Локхарт смотрела прямо на нее и ждала ответа.

Персис кашлянула, чтобы скрыть смущение, и рассказала о последних находках. Это было рискованно, но Персис готова была рискнуть: никто в Бомбее не понимал, что творилось в мыслях у Хили, лучше, чем Локхарт – по крайней мере, в той части, которую он готов был открыть.

Но американке его последняя загадка тоже ни о чем не говорила. Однако, казалось, она пришла в ярость от мысли о том, что по городу в поисках манускрипта шныряют нацисты.

– Три года назад Смитсоновский институт отправил меня в Польшу: я должна была осмотреть концлагеря и подготовить выставку. Освенцим, Собибор, Треблинка. У меня крепкие нервы, но даже мне стало плохо, когда я ходила по этим местам и представляла, что нацисты делали там с миллионами мирных жителей, с женщинами, детьми… – Она стиснула зубы. – Наверное, тогда я впервые по-настоящему поняла, что такое аморальность. Нас учат верить, что человечество выше этого. Что мы созданы по образу Бога. Что ж, если Бог выглядит так, я совсем не хочу с ним встречаться.

– Хили о них что-нибудь рассказывал? О нацистах.

– Нет. Я уже говорила, он никогда не обсуждал военное время. Насколько я знаю, он их ненавидел. Что бы они с ним ни сделали, это оставило след.

– Как вы думаете, зачем его могли перевести из тюрьмы в Винчильяте в другое место, но подделать записи так, чтобы казалось, что он по-прежнему там?

Локхарт покачала головой, раскидав по плечам золотые локоны:

– Это странно. Видимо, они не хотели, чтобы кто-то узнал, что его увезли. Вероятно, если собираешься пытать относительно известного человека, такого, как Джон, приходится заботиться о мерах предосторожности. Информационная война не менее важна, чем реальные сражения.

Но Персис не удовлетворило такое объяснение.

Локхарт взглянула на часы.

– Мне пора, – сказала она.

Она обрела привычное бодрое расположение духа. Внезапное проявление эмоций было всего лишь временным отклонением от нормы.

– Инспектор, я понимаю, что прошу о многом, но вы не могли бы держать меня в курсе дела?

Персис сухо улыбнулась:

– Вы все еще рассчитываете заполучить манускрипт для Смитсоновского института?

– Жизнь продолжается, – ответила Локхарт, ничуть не смутившись. – У меня есть работа. – Она повернулась к Блэкфинчу: – Может быть, мы могли бы когда-нибудь пообедать? Я бы с радостью узнала о вашей работе побольше.

Она достала визитку. Блэкфинч тупо посмотрел на кусочек картона, взял его с таким видом, будто берет гранату, и, виновато взглянув на Персис, сунул в карман пиджака.

Локхарт быстро двинулась прочь.

– Интересно, почему отец Хили не захотел, чтобы тело его сына вернули в Англию? – чересчур громко поинтересовался Блэкфинч, будто затем, чтобы не дать Персис прокомментировать приглашение на обед.

Как будто оно ее волновало. С чего бы?

– Я думаю, он уже давно с ним простился. Кем бы Хили ни стал, это был не тот человек, который когда-то ушел на войну.

Она взглянула на могилу Хили. На надгробной плите была выгравирована краткая эпитафия:

Отец, прости и упокой

Слугу, что кончил путь земной[44].

Персис почувствовала комок в горле. Как бы странно это ни звучало, ей вдруг показалось, что жизнь Джона Хили наложилась на ее собственную, что его эмоции, его мысли, мучительная тайна его последних дней – все это теперь жило в ней.

Вслед за этим чувством пришла тихая скорбь, и все ее мысли на время замерли.

– Персис, ты в порядке?

Блэкфинч озабоченно смотрел на нее сверху вниз.

Персис состроила гримасу. Ей было неловко, что он увидел, как она поддалась… чему? Видению? Мимолетному сочувствию к человеку, которого она даже не знала?

– Мне пора.

– Персис… – Блэкфинч замялся. – Не хочешь поговорить о том, что было прошлой ночью?

Персис отважилась бросить на него взгляд и увидела, как быстро краснеют его щеки.

– Не о чем говорить.

– Я не согласен. Что-то произошло. Глупо отрицать, что…

– Мне пора, – прервала его Персис.

Она отвернулась и пошла к выходу. Ноги будто налились свинцом. В голову лезли непрошеные воспоминания о том, что случилось в машине: близость его лица, его дыхание на ее губах, движения его рук. Он поравнялся с ней парой широких шагов и пошел рядом.

– Это из-за него?

– Нет.

– Он хочет тебя вернуть, да?

– Нет.

– Ты все еще его любишь?

– Нет.

Она вылетела в ворота, забралась в джип и захлопнула за собой дверь.

Блэкфинч смотрел на нее через стекло, как мальчик без денег на витрину кондитерской.

В груди болезненно сжалось сердце. Откуда это чувство? Будто она забралась на ветку, которая вот-вот должна обломиться… Нет!

Она поклялась, что никогда больше не позволит ни одному мужчине управлять ее эмоциями.

Если за это придется платить одиночеством, пусть так и будет.

Она завела машину, включила передачу и под рев мотора выехала на дорогу.

40

Когда Персис вернулась к Франко Бельцони, было уже почти четыре. Солнце понемногу клонилось к закату, но по-прежнему стояла удушающая жара. Чувствуя спиной прилипшую ткань рубашки, Персис проехала через ворота, припарковала машину и прошла по хрустящему гравию к входной двери.

Ее впустил другой слуга, невысокий, тихий на вид мужчина в белой ливрее. Он провел ее через весь дом в расположенный позади здания сад. Там, потягивая лимонад, Франко Бельцони беседовал с еще одним мужчиной, ниже его ростом, с мощными плечами, коротко стриженными седыми волосами и тяжелым взглядом. Он был похож на терьера в человеческом обличье.

Костюм на нем сидел, как вечернее платье на носороге.

Когда Персис подошла ближе, Бельцони кивнул:

– Инспектор, позвольте вам представить, сеньор Энрико Мариконти.

Мариконти сделал странный полупоклон, щелкнул каблуками и протянул Персис руку. Она взглянула на нее и быстро пожала.

Кончики пальцев у итальянца были влажные.

Бельцони провел их к поставленным в саду столу и стульям из тростника. Они заказали напитки у слуги, который кружил рядом, как нервная летучая мышь.

– Как много Франко вам уже рассказал? – спросил Мариконти на превосходном английском, когда с любезностями было покончено.

– Значительно меньше того, что мне нужно знать.

На скулах у Мариконти заходили желваки. Взгляд маленьких глаз был острым и твердым.

– Хорошо. Вы должны понимать – то, что я вам расскажу, должно храниться в строжайшем секрете, пока я не решу, что в этом больше нет необходимости. Вы согласны?

– Нет, – ответила Персис. – Вы должны рассказать мне правду. Без дополнительных условий. Я буду использовать эту информацию так, как решу сама в зависимости от того, что будет полезно для расследования.

Мариконти удивленно открыл рот. На его грубом лице читалось неподдельное изумление. Вероятно, он не привык слышать «нет», не говоря уже о том, чтобы слышать это от женщины. В уголках его губ мелькнуло что-то похожее на полуулыбку.

Какое-то время они сидели в молчании, наконец итальянец кивнул:

– Хорошо. Но я могу попросить вас действовать осмотрительно?

– Да. Вы можете меня попросить.

Он взял стакан с охлажденной водой, сделал глоток и поставил на место:

– Джон Хили – совсем не герой. Да, он отправился воевать с нацистами, но в Винчильяте ему быстро стало ясно, что значит быть настоящим солдатом. Он был ученым, и он был слаб. Как только нацисты узнали, кто он, они пришли и потребовали, чтобы он с ними сотрудничал. Либо он им поможет, либо его ждут пытки. Или, может быть, даже смерть.

– Чем он мог помочь нацистам? Он был ученым, а не шпионом или политиком.

Мариконти снисходительно улыбнулся:

– Возможно, вы не знаете, но Гитлер, как и многие высокопоставленные нацистские офицеры, был одержим искусством. Они присваивали себе бесценные сокровища по всей Европе – картины, статуи, украшения. Как они, по-вашему, понимали, что стоит красть, а что нет?

Персис молча ждала объяснения.

– Гиммлер, в частности, был одержим оккультизмом. Поэтому его страстью стали древние манускрипты. Но очень мало кто мог по-настоящему понять эту страсть и ценность накопленных им сокровищ. Во время чисток СС убили большую часть интеллигенции, а те, кого они не убили, были вынуждены бежать за границу. – Он постучал по стакану толстым указательным пальцем. – И здесь в истории появляется Хили.

– Вы хотите сказать, что Хили работал на нацистов? – недоверчиво спросила Персис.

– Да. Если говорить точнее, он был коллаборационистом.

Тяжелое слово повисло в воздухе, как пушечное ядро.

– Наверное, у него не было выбора.

Мариконти предостерегающе поднял палец:

– Он был солдатом. У солдата, попавшего в плен, есть только один выбор: страдать или умереть. Солдат, который решает помочь врагу, это коллаборационист. Предатель.

Персис поерзала на стуле, осмысляя услышанное. Хили – прославленный ученый, герой войны! – был предателем.

– Почему об этом никто не знает? В смысле, если это правда, почему нигде об этом не говорят?

Взгляд итальянца стал еще жестче.

– Эти факты всплыли на поверхность совсем не сразу. Дело в том, что Хили был очень умен. Он заключил с немцами сделку, чтобы предусмотреть все непредвиденные обстоятельства. Он не хотел губить свою репутацию на случай, если нацисты проиграют войну, а ему удастся вернуться в Англию. Не хотел, чтобы его считали предателем. Поэтому попросил своих новых хозяев подделать записи в Винчильяте, чтобы любой, интересующийся его прошлым, решил, что он все время был в лагере. Едва ли кто-нибудь стал бы копать глубже – никто и не стал. И вот в какой-то момент он выбрался из Италии. Мы не знаем, бежал ли он сам или его отпустили, хотя последнее маловероятно. Важно, что, когда он вернулся в Англию, его назвали героем и дали медаль. – В голосе Мариконти отчетливо слышалось презрение. – Когда правда открылась, об этом знала только союзная разведка, и они решили сохранить все в тайне. Я могу их понять. В конце концов, британскому правительству не хотелось, чтобы все узнали, что оно вручило медаль пособнику нацистов. Как у вас говорится… не буди лихо, пока оно тихо? Для них Хили был тем самым лихом. Мы сейчас с вами говорим об этом потому, что полгода назад правду случайно узнала СИФАР, организация, на которую я работаю. Мое начальство решило, что эту информацию можно использовать. Итальянское правительство ясно дало понять, что хочет вернуть как можно больше итальянских сокровищ, украденных нацистами. Хили помог вывезти из моей страны множество редких книг и манускриптов – из монастырей, музеев, университетских библиотек, частных коллекций. От этих стервятников ничего нельзя было спрятать.

Персис попыталась представить Хили вместе с нацистами. Несомненно, он согласился сотрудничать, только чтобы сохранить себе жизнь, чтобы избежать пыток или чего похуже.

Но может ли это оправдать его выбор?

Как бы она сама поступила на его месте? Легко рубить сплеча, сидя под освещенными солнцем деревьями в саду, но моральная оценка поступка зависит от обстоятельств. Достаточно вспомнить смерть ее собственной матери. Кто был в ней виноват? Британцы? Ее отец? Или сама ее мать, которая настояла на том, чтобы поехать на тот митинг?

Однако факты нельзя было игнорировать.

На свете существует несомненное зло, черта, которую нельзя переходить. Во всяком случае, нельзя тем, кто хочет в целости и сохранности вернуться на светлую сторону. Джон Хили принял решение сотрудничать с таким злом, какого еще не было на земле, и почти никто об этом не знал.

Персис сделала большой глоток чая со льдом, чтобы дать себе время подумать. Потом она обратилась к Бельцони:

– Поэтому сюда приехали вы?

Он кивнул:

– Я должен был убедить Хили добровольно с нами сотрудничать.

– Он мог отказаться?

– Вы сами все понимаете, – пожал плечами итальянец.

– Вы могли его выдать, – ровным голосом произнесла Персис. – Вы думаете, поэтому он так поступил?

Бельцони нахмурился:

– Я не заставлял его похищать манускрипт Данте. И он покончил с собой не из-за меня.

– А почему тогда он покончил с собой? Почему именно сейчас?

– Из-за чувства вины, – ответил Бельцони. – Вероятно, оно преследовало его с самой войны. Предать свою страну не так-то просто.

Это могло быть правдой. Эрин Локхарт говорила, что Хили плохо спал по ночам, что его мучили кошмары. Чувство вины это объясняло. Персис десятки раз видела, как Сэм мечется во сне, вспоминая тот роковой день, когда он повез ее мать на митинг. Смерть Саназ Вадиа преследовала его до сих пор.

– Но это не объясняет последние действия Хили, – сказала она наконец. – Для начала, зачем он украл манускрипт? Раз он должен был помочь вам вернуть похищенные сокровища. Если только… – Она посмотрела прямо в глаза Мариконти. – Вы приказали Хили украсть «Божественную комедию», чтобы вы могли увезти ее в Италию?

– Нет, – мотнул головой Мариконти.

– Это бы многое объяснило.

– Я сказал «нет».

– А какой в этом смысл? – вступил в разговор Бельцони. – Мы бы никогда не смогли выставлять манускрипт в Италии, если бы он был украден. Начался бы дипломатический ад.

– А когда это кого-нибудь волновало? Сам факт обладания важнее всего, разве нет?

Мужчины обменялись непонятным для Персис взглядом. Интересно, не оказалось ли ее предположение ближе к истине, чем она ожидала.

Это действительно было логично.

Заставить Хили украсть манускрипт. Тайно вывезти его в Италию. Все отрицать. И пусть споры тянутся бесконечно.

Индийское правительство до сих пор требует от британских коллег вернуть несколько бесценных сокровищ, например бриллиант «Кохинур», а те, в свою очередь, просто игнорируют эти просьбы. Шансов на возвращение похищенных драгоценностей было не больше, чем на то, что отец Персис бросит пить и встанет на путь благочестия.

– Что вы собираетесь делать, если мы найдем манускрипт?

– Продолжим просить индийское правительство вернуть его Италии, – сказал Мариконти. – По официальным каналам.

Фраза казалась заученной.

Персис боролась сама с собой, не зная, верить ему или нет.

– Поверьте, инспектор, мы только хотим точно знать, что манускрипт в безопасности, – мягко сказал Бельцони. – Он часть нашей истории. Для нас это очень важно.

Персис достала записную книжку, открыла на последней загадке Хили и положила на стол:

– Хили оставлял нам подсказки. Я думаю, он хочет, чтобы мы нашли манускрипт.

Они вчитались в загадку. Мариконти выпятил нижнюю губу, как верблюд:

– Ничего не понимаю.

– В этом весь смысл. Я думаю, он специально делал загадки сложными, чтобы не любой смог их разгадать.

– Вы смогли, – сказал Бельцони, глядя на нее с нескрываемым восхищением.

Персис покраснела:

– Я была не одна.

Мариконти разгневано хлопнул рукой по столу:

– Merda![45]

У стола материализовался слуга с конвертом на серебряном подносе:

– Мэм, вам принесли сообщение.

Персис встала, взяла конверт и открыла.

Это было сообщение из университета от Фрэнка Линдли.

Надо срочно поговорить. Встретимся в моем кабинете.

Персис взглянула на часы. Было ровно пять вечера.

41

Было ясно, что Фрэнк Линдли что-то нашел.

Он ходил взад-вперед по кабинету, и щеки у него подрагивали от возбуждения. Периодически он останавливался и бормотал:

– Это невероятно.

Персис ждала, пока он заговорит.

Наконец Линдли раскрыл лежащую на столе папку, достал стопку бумаг и протянул Персис:

– Ваш друг Джеймс Ингрэм.

Наверху лежал присланный по факсу армейский послужной список. В верхней части страницы красовался рейхсадлер – имперский орел нацистской Германии с раскинутыми в стороны крыльями и свастикой в когтях. Персис где-то читала, что этот символ – искаженная версия аквилы, знамени древнеримских легионеров.

Прямо под орлом были напечатаны слова: Personal Bericht.

Ниже – фотография Джеймса Ингрэма, глядящего прямо перед собой, в нацистской фуражке и форме. С темными волосами, а не светлыми, как помнила Персис. Под фотографией были указаны персональные данные: рост, возраст, адрес проживания и, как предположила Персис, подробный послужной список.

И еще имя.

Маттиас Брунер.

– Что здесь написано?

Текст был на немецком.

– Ингрэм однозначно был нацистом, но не просто нацистом. – Глаза у Линдли блестели. – Он служил в войсках СС и сделал себе имя в Украине после вторжения немцев в Советский Союз в 1941 году, когда принял командование одной из айнзацгрупп – гитлеровских эскадронов смерти. Их целью было искоренение евреев, польской интеллигенции и коммунистов на захваченных территориях по ходу продвижения немецких войск. Многие из них принимали участие в убийстве бессчетного числа евреев после операции «Барбаросса» – вторжения стран «оси» в Советский Союз. После войны нам удалось выследить большую часть командующих этих групп, но многие высокопоставленные офицеры ускользнули от правосудия. Одним из них был Брунер, он же Ингрэм.

Персис перелистнула страницу.

Дальше текст сопровождали шокирующие фотографии: трупы в ямах, трупы у стен, напротив которых, насколько можно было понять, стояла нацистская расстрельная команда.

– Группы вроде той, которой командовал Брунер, несут ответственность за массовые убийства, – продолжил Линдли. – Они часто использовали газовые фургоны, заталкивали туда евреев, увозили в лес, и к концу пути дело уже было сделано. Трупы просто выбрасывали наружу, а другие евреи должны были их закапывать.

Персис содрогнулась. Бесчеловечно. Преступления нацистского режима выходили за рамки любых представлений о зле.

Она вгляделась в фотографию Брунера. Подумать только, этот человек сидел всего в нескольких футах от нее! И пытался ее убить.

Она почувствовала злое удовлетворение.

Хорошо, что она его застрелила.

– Как он оказался в Индии?

– Вот здесь начинаются сложности. – Линдли перенес вес с носка на пятку и обратно. – Во второй половине войны Брунер служил в Абвере. Помните, я вам рассказывал?

Персис кивнула:

– Вы сказали, что это был главный орган нацистского шпионажа.

– Верно. Абвер вербовал членов СС, особенно с таким послужным списком, как у Брунера. Тех, кто выполнит любой приказ, каким бы ужасным он ни был. При последнем руководителе, Отто Скорцени, Абвер принимал участие в нескольких крайне рискованных операциях. Как я уже говорил, считается, что Скорцени руководил сетью под названием «Паук», помогающей нацистам бежать. И я думаю, что именно с ее помощью Брунер бежал от союзников под видом Джеймса Ингрэма. На той фотографии, которую вы мне прислали, он стоит рядом со Скорцени.

Линдли протянул Персис снимок из подкладки пиджака. Значит, она была права. Загадочный компаньон Ингрэма по рыбалке действительно был еще одним высокопоставленным нацистом.

– Но это не объясняет, что Ингрэм – или Брунер – делал в Индии и чем его интересовал манускрипт Данте.

– Брунера не допускали к верховному командованию. Это о многом говорит: чем больший ты социопат, тем скорее тебя продвигали по нацистской служебной лестнице. Зато он был идеальным подчиненным. Умный, способный, безжалостный. В конце концов он стал правой рукой Скорцени. Могу предположить, что здесь он по-прежнему выполнял приказы.

– Но кто их ему отдавал?

– Не знаю. Но если попробовать предположить… Скорцени и сам скрывается с тех пор, как в сорок восьмом ему удалось бежать. На вашей фотографии тот же год. Я думаю, это подтверждает, что Брунер и Скорцени поддерживали связь.

– Ему удалось бежать?

– Из лагеря для интернированных в Дармштадте, в Германии. После побега он скрывался на ферме в Баварии, но бежал и оттуда, когда узнал, что власти напали на его след. Позже его видели в Париже. Это было три месяца назад. Скользкий субъект. Не просто заурядный нацист.

– В каком смысле?

– Он харизматичен. Это солдат старой школы в отличие от большинства нацистских командиров, которые, по сути, были гражданскими, но почувствовали, куда ветер дует, и вскочили на подножку гитлеровской Национал-социалистической рабочей партии Германии. Скорцени когда-то был инженером-строителем. Он попытался вступить в люфтваффе, но при росте 6,4 фута его сочли слишком высоким. В конце концов он оказался в личной охране Гитлера, лейбштандарте СС «Адольф Гитлер». Потом он отличился во время вторжения в Советский Союз: он отвечал за военную технику в дивизии, целью которой был захват инфраструктуры коммунистов. Скорцени был награжден Железным крестом и переведен на службу в Берлин, где предложил несколько весьма незаурядных и изобретательных приемов ведения войны. В результате его рекомендовали на место руководителя школой СС, и там он готовил солдат к диверсионно-разведывательным операциям. – Линдли сделал паузу, достал из папки новую стопку бумаг и, перелистывая их, продолжил: – Скорцени и сам занимался тем, чему обучал. Он был не из тех, кому по душе сидеть в кабинете. Он руководил выдающимися операциями. В одной из них, операции «Гриф», на его людях была форма союзников, и позже Скорцени судили за нарушение Гаагских конвенций 1907 года, но оправдали.

– Как я уже сказала, все это не помогает понять, чем его или Брунера мог заинтересовать манускрипт Данте.

– Вы правы. Честно говоря, я не представляю, зачем им нужна копия «Божественной комедии», пусть даже очень древняя. Я только хочу сказать, что, раз здесь был Брунер, дальнейшее расследование может привести нас и к Скорцени. Скорцени в бегах. В отличие от большинства представителей нацистского командования, его никогда не обвиняли в особенных зверствах, и нет свидетельств того, что он принимал участие в массовых убийствах, но все-таки, если нам удастся обнаружить его берлогу, это будет большой успех.

Персис не разделяла воодушевления Линдли, но понимала, почему он так возбужден. Человеку вроде него помощь в поимке такого известного военного преступника, как Отто Скорцени, сулила неплохую награду.

Видимо, почувствовав ее настроение, Линдли слегка успокоился. Он сложил бумаги в папку и протянул ее Персис. Она положила туда же бумаги о Брунере и сунула папку под мышку:

– Спасибо за помощь.

– Не стоит. Я потерял на войне близких друзей. Я считаю, хороший нацист – это мертвый нацист.

42

Обычно холодный душ помогал Персис разложить все по полочкам. Но на этот раз, когда она села ужинать с отцом, ее мысли все еще будто тонули в болотной трясине.

Чем больше она узнавала по ходу расследования, тем больше возникало вопросов. Линдли подтвердил, что Ингрэм действительно был нацистом, но это никак не проясняло его интерес к «Комедии» Данте. У нее по-прежнему было несколько подозреваемых, каждый из которых потенциально мог быть замешан в похищении манускрипта.

Франко Бельцони.

Энрико Мариконти.

Эрин Локхарт.

Сэм посмотрел на нее через стол:

– Я тебе надоел?

Персис виновато подняла на него глаза. Она пропустила его последнюю гневную тираду, на этот раз о монахинях-кармелитках.

Эти монахини, уединившиеся в монастыре площадью в три акра на западной окраине города, редко покидали свое жилище. За долгие годы они стали постоянными клиентами книжного магазина Вадиа, заказывая не только религиозную литературу, но и другие книги. Сэма приводила в ярость их привычка торговаться. Монахини стремились за все платить благословениями, а от них отцу Персис толку было немного. Сейчас он рассказывал об их последнем преступлении. Сестра Клара, настоятельница монастыря, попросила Сэма достать раннее издание «Грозового перевала», а получив книгу, заявила, что у нее слишком потрепанная обложка, и отказалась платить.

– Почему бы тебе им ее не подарить?

Сэм посмотрел на Персис так, будто она предложила ему отдать свое легкое. Она выдержала его взгляд, и наконец Сэм опустил глаза.

– Это дело принципа, – пробормотал он. – То, что они монахини, не значит, что они святее папы Римского.

Персис встала и, предоставив отцу бурчать в одиночестве, спустилась в магазин.

Там она нашла на одной из полок книгу о нацистской Германии, которая попалась ей месяц назад.

Персис села на диван в дальнем углу магазина и стала перелистывать страницы.

На них сухо излагались факты становления Гитлера и национал-социализма в период между войнами и перечислялись ключевые сражения Второй мировой. Об ужасах концлагерей и массовых убийствах не было ни слова.

Персис захлопнула книгу и подняла глаза к потолку.

По трещине медленно ползла муха.

Персис встала, подошла к стойке у входа и взяла телефон.

По голосу Блэкфинча казалось, что он пьян – он был слишком радостный, слишком веселый.

– Персис! Чем могу помочь?

Она замялась, вдруг потеряв уверенность в себе, но потом заговорила:

– Когда мы впервые встретились, ты сказал, что изучал братские могилы. После войны.

Пауза. Наверное, он не ожидал, что она обратится к нему по такому вопросу после того, как она сегодня от него убежала.

– Да. Я работал в миссии Министерства обороны, мы раскапывали такие могилы по всей Европе. Им был нужен криминалист. А что?

Персис казалось, что слова выходят у нее изо рта сами по себе.

Она рассказала о том, кем на самом деле был Джеймс Ингрэм, об айнзацгруппах, которые должны были подавлять местное население на территориях, захваченных немецкой армией, и о массовых убийствах.

– Ты следила за Нюрнбергским процессом?

Персис вспомнила обложки газет, отдельные кадры в «Пате-журнале». Слишком много всего происходило тогда в ее собственной стране: последние годы движения за независимость, ужасы Раздела, убийство Ганди, неспокойное начало правления Неру. У нее просто не было времени на подлинный интерес.

– На Нюрнбергском процессе люди впервые были привлечены к суду за преступления против человечности, – начал Блэкфинч. – Польский юрист Рафаэль Лемкин ввел для описания гитлеровского «Окончательного решения» – массового уничтожения евреев нацистами – термин «геноцид». Это сочетание греческого «генос» – «народ» и латинского «цид» – «убийство». – Он помолчал. – Нацисты ответственны за такие страшные преступления, которых никто еще не совершал. Я до сих пор не могу осознать то, что они делали. Никогда не верил словам «я просто выполнял приказ». Не могу представить себе ситуацию, в которой порядочный человек может выполнять такие приказы.

Персис не была так в этом уверена. Она своими глазами наблюдала беспорядки во время Раздела и видела, как быстро люди становятся меньше похожими на людей и больше – на монстров. Тогда волна немыслимой жестокости унесла два миллиона жизней, и не было ни одного уголка Индии, которого бы она не коснулась.

Пока Блэкфинч говорил, Персис стала листать папку Линдли, но быстро остановилась. Ее внимание привлекла фотография, прикрепленная к делу Маттиаса Брунера.

Группа заключенных копала землю. Позади них стоял немецкий солдат, он расслабленно курил сигарету и болтал с товарищем. Тот улыбался, будто кто-то из них только что пошутил. Персис осознала, что оба они понимали, что совсем скоро им предстоит хладнокровно убить этих мужчин, женщин и детей. Они стояли и шутили, а их жертвы рядом рыли себе могилы. Во всем этом не было ничего торжественного – просто рутина, и она заслуживала не больше внимания, чем сигаретный дым.

Там были и другие фотографии.

Те же заключенные на коленях перед расстрельной командой. Нацист позади молодой женщины с пистолетом у ее затылка. Невозможно было разглядеть выражение ее лица.

И, наконец, яма и в ней гора трупов, напоминающих тряпичные куклы.

Персис почувствовала, как внутри нее сжался темный комок ужаса и отвращения. Как люди могут так поступать? Какая мораль может оправдать это бездумное зло? А они… почему они ничего не сделали? Почему жертвы не пытались сопротивляться? Неужели они не понимали, что с ними произойдет?

– Персис, ты в порядке?

Она перестала листать страницы. К горлу подступала тошнота.

– Я… Прости за вчера.

Секундное молчание.

– Простить за что?

Она сделала глубокий вдох:

– Арчи, я думаю, что ты замечательный человек… – Она замолчала.

– Но?

– Но… мы коллеги. И ты скоро вернешься в Англию. – Она судорожно подбирала слова. – Мы с тобой из разных миров. – Персис вдруг поняла, что это похоже на банальную сцену из низкопробного голливудского фильма, но отступать было поздно. – Ничего не выйдет.

– Мое мнение не берется в расчет?

Будь твердой, сказала себе Персис.

– Боюсь, что нет. Я уже все решила.

– Точнее, за тебя уже все решили, ты это хочешь сказать?

Обвинение было не лишено оснований. Бессознательно Персис снова начала листать страницы, с трудом стараясь облечь мысли в слова:

– Ты не понимаешь.

– Так, может быть, ты объяснишь?

И вдруг слова будто прорвали плотину:

– Ты вообще представляешь, каково это? Быть мной. Бороться изо дня в день. Вся моя жизнь – это публичное шоу, легкая добыча для любого газетчика в стране. И только потому, что я женщина. – Она продолжала листать бумаги Линдли, перейдя к материалам по Отто Скорцени, бывшему командиру Брунера. – Можешь себе представить, какой у них у всех будет праздник, если мы с тобой… – Она замерла.

Папка была раскрыта на первой странице послужного списка Скорцени. Там же была фотография. Персис будто пронзил разряд тока.

Невозможно.

– Персис?

– Прости, – выдохнула она. – Мне надо идти.

И, обрывая его протест, положила трубку.

Персис вытащила страницу из папки и внимательно в нее вгляделась. Она ощутила слабое покалывание в голове.

Вот она. Недостающая связь.

Зовите это интуицией или слепой удачей, но ответ сам пришел к ней в руки. Или, во всяком случае, намек на ответ.

Она взглянула на часы на стене. Почти десять.

Еще не поздно.

43

Обветшалое здание, словно пьяница, опиралось на две высившиеся по бокам башни. В узком пространстве между ними тянулась паутина из проводов, на некоторых из них висело белье. Видавший виды фасад потрескался от солнца, покрылся впадинами от потоков дождя и был окончательно изуродован потускневшими рваными болливудскими постерами, облепившими стены до самой крыши.

На многих балконах были решетки. Со второго этажа сквозь прутья на Персис мрачно смотрела старая женщина.

Вход никто не охранял, и внутри не было лифта. Персис этого и не ждала. Она пешком поднялась на шестой этаж. На пятом женщина кормила ребенка грудью прямо на бетонных ступенях. Сначала Персис не поняла, почему она не делает это в квартире, а потом женщина – на самом деле скорее девочка – пересела так, что стала видна ее раздувшаяся правая щека, и все стало ясно.

Персис подошла к квартире номер 503 и замерла в нерешительности. А если она неправа?

Она постучала.

Через пару секунд дверь открыла невысокая красивая темнокожая девушка двадцати с чем-то лет. На ней была хлопковая ночная рубашка с бабочками.

– Да?

– Простите за беспокойство, мне нужно поговорить с вашим мужем.

В глазах женщины мелькнуло подозрение.

Наверное, Персис стоило надеть форму.

– Меня зовут Персис.

Женщина узнала ее, и с узнаванием пришла ярость. Она стиснула зубы.

– И вам хватило… хватило наглости сюда прийти? – Женщина ткнула в Персис пальцем и шагнула вперед, так что Персис пришлось попятиться. – Убирайтесь! Убирайтесь отсюда, пока я не…

– Марта!

Женщина замерла. Позади нее выросла фигура Джорджа Фернандеса в жилете и шортах. На руках у него спал ребенок; он пошевелился, но не проснулся.

При виде Персис Фернандес широко распахнул глаза:

– Ты что здесь делаешь?

– Нам надо поговорить.

Марта снова готова была взорваться, но Фернандес оборвал ее одним взглядом и передал ребенка:

– Отнеси его в кровать.

– Но…

– Марта. Пожалуйста.

Она бросила на Персис полный ненависти взгляд и ушла в спальню, хлопнув дверью.

Фернандес провел Персис в квартиру и указал на поношенный старый диван. Комната, в которой они оказались, была в три раза меньше гостиной в доме Персис, и Фернандес в ней казался еще огромнее, чем обычно, как медведь в клетке.

Персис достала из-под мышки папку и оглядела заваленный вещами журнальный столик. Фернандес сдвинул тарелки и игрушки в сторону.

Персис положила на стол личное дело Отто Скорцени с его фотографией, а рядом фотографию из пиджака Ингрэма-Брунера: Брунер и Скорцени на рыбалке.

Было очевидно, что на обоих снимках изображен один и тот же человек, с той только разницей, что в личном деле была видна левая сторона лица с бросающимся в глаза шрамом от уголка рта до уха.

– Это Отто Скорцени, оберштурмбаннфюрер СС, один из старших гитлеровских офицеров. Он руководил Абвером, немецкой разведкой, а после войны, предположительно, сетью под названием «Паук», помогавшей нацистам бежать.

– Это крысиные тропы, – пробормотал Фернандес.

– Что?

– Так называют нацистские сети для побега. Я где-то читал.

Персис изумленно уставилась на Фернандеса. Почему люди ее класса так часто недооценивают тех, кто родился в худших условиях? Она никогда бы не подумала, что Фернандес в свободное время может что-то читать.

– Во время войны он был командиром человека, который на меня напал, Джеймса Ингрэма. Его настоящее имя – Маттиас Брунер, он был нацистом и скрывался от властей. Сам Скорцени два года назад бежал из лагеря для интернированных. По пути сюда я заехала в Le Château des Rêves и показала фотографию Жюлю Оберу. Он подтвердил, что Скорцени – тот самый человек, которого он видел, Удо Беккер, наш мистер Грей. А Ингрэм – «высокий блондин», с которым он там встречался.

Фернандес резко откинулся на спинку дивана, будто отшатнулся от поезда:

– Ты хочешь сказать, что наши расследования привели нас к одному и тому же? Мы ищем одного человека?

Персис кивнула:

– Брунер и Скорцени приехали в Бомбей не просто так. Я думаю, они приехали сюда, чтобы украсть манускрипт Данте. И убедили Джона Хили им помочь. Или вынудили.

– Как? Хили был известным человеком.

– Я думаю, они угрожали рассказать правду о том, чем Хили занимался в Италии.

Персис быстро объяснила, как были подделаны записи о содержании Хили в плену, и рассказала о том, что, по словам Бельцони и Мариконти, в войну англичанин был коллаборационистом.

– Из Винчильяты Хили забрал Маттиас Брунер. Думаю, поэтому Скорцени поручил миссию именно ему. Наверное, Брунер отвечал за Хили, когда тот сотрудничал с нацистами.

Некоторое время Фернандес осмыслял новую информацию.

– Но зачем? Зачем им красть манускрипт Данте?

– Не знаю. Но в любом случае в какой-то момент Хили передумал. Он украл манускрипт, а потом спрятал его, вместо того чтобы отдать Брунеру и Скорцени. И оставил подсказки, чтобы мы смогли его найти. Я думаю, он надеялся, что времени на разгадку и поиск манускрипта хватит, чтобы отпугнуть немцев: тщательные поиски будут для них слишком опасны.

– А почему он не мог просто не красть манускрипт? Если его так волновала его сохранность, почему он просто не пришел к нам и не сказал, что на эту чертову книгу покушаются нацисты?

– Наверное, боялся, что всплывет правда о его прошлом, и не хотел рисковать. Не хотел, чтобы его считали предателем. Кроме того, он мог думать, что, если откажется, нацисты просто найдут для этого грязного дела кого-то другого. Он хотел любой ценой спасти от них манускрипт. – Персис помолчала, чтобы собраться с мыслями, и продолжила: – В каком-то смысле это было его искупление за все те манускрипты, которые он помог украсть во время войны. Этот стал символом. Наверное, Хили думал, что спасет «Комедию» Данте и перед смертью будет прощен и оправдан. По крайней мере, в собственных глазах.

Какое-то время Фернандес мысленно изучал услышанное с разных сторон и наконец кивнул.

– А Франсин Крамер?

– Как и сказал ее врач, она подумала, что узнала Скорцени, когда тот пришел в ночной клуб. Видимо, когда-то он посещал концлагерь, в котором ее держали. Может быть, даже ее насиловал. Но это неважно. Он был нацистом, и Франсин этого было достаточно. Она пригласила его домой, чтобы проверить свою догадку. Или, возможно, она уже была уверена и просто хотела отомстить.

– Думаешь, она собиралась его убить?

– Возможно. Но она допустила ошибку. Он разгадал ее планы и убил ее первым.

Повисла гнетущая тишина.

– Получается, Скорцени все еще в городе? – спросил Фернандес.

– Не думаю, что он уедет без манускрипта.

– Значит, ты все еще в опасности.

Об этом Персис не подумала, но Фернандес был прав. Последняя подсказка Хили была у нее. И справиться с ней предстояло именно ей.

Скорцени будет поблизости. Будет ждать, пока она разгадает тайну.

Это значит, что он наверняка будет за ней следить, как до этого Брунер.

А это значит, что у нее, и только у нее будет шанс закончить то, что начала Франсин Крамер.

Если так посмотреть на проблему, у нее попросту не было выбора.

44

Раздался резкий стук в дверь, и Персис с трудом разлепила глаза. Акбар издал мягкий гортанный протестующий звук и безвольно перекатился на бок, смяв хлопковую простыню.

За дверью в коляске сидел отец.

– Телефон. Говорят, это срочно.

Протирая глаза, Персис тяжелыми шагами спустилась в гостиную.

На часах было шесть пятнадцать.

Телефон стоял на тумбочке около фотографии покойной матери Персис. Там же рядом лежала снятая телефонная трубка. Персис взяла ее.

– Не спишь?

Это был Сет. Персис охватило удивление. Чтобы суперинтендант начинал работать так рано утром, это было в высшей степени странно.

– Все в порядке, сэр?

– Нет, – ответил Сет безжизненным голосом. – Все не в порядке. Все настолько не в порядке, что хуже уже физически невозможно. Человек, за которым ты следила… итальянец, Бельцони… мы нашли его труп.

* * *

Бельцони жил на первом этаже трехэтажного дома всего в нескольких ярдах от Электрик-хауса, бывшего главного здания энергетической компании, расположенного рядом с улицей Колаба-Козуэй. Как-то в детстве Персис бродила по устроенному там выставочному залу, восхищенно разглядывая ряды современных приборов, в то время как потный продавец пытался убедить ее скептически настроенного отца в том, что электрическая бытовая техника – это «неотъемлемая часть мира будущего».

Дом Бельцони стоял в узком переулке, казавшемся еще более узким из-за деревьев и нависающих проводов, заслоняющих солнце.

У входа стоял полицейский джип.

Рядом Персис заметила новую машину Блэкфинча.

Она прошла мимо охранника, который нервно ее поприветствовал, и вошла внутрь.

Сет и Блэкфинч обнаружились в спальне вместе с помощником англичанина, Мохаммедом Акрамом. Блэкфинч, стоя на коленях, искал что-то под кроватью, а Сет не сводил глаз с тела Франко Бельцони.

Итальянец был надежно привязан к деревянному стулу в углу комнаты. Его голова упала на грудь. На нем было только нижнее белье. Спутанные волосы прилипли ко лбу. Все тело было покрыто пятнами крови, тонкий ковер на полу пропитала кровавая лужа.

Грудь итальянца была изуродована треугольными отметинами болезненно-красного цвета сырого мяса. Еще одну Персис увидела на его правой щеке.

Сет поднял глаза. Персис обратила внимание на сигарету, тлеющую в его пальцах.

– Его пытали. Утюгом.

Желудок Персис словно вывернулся наизнанку.

Она посмотрела на мертвеца, вспомнила их последнюю встречу и вдруг поняла, что, хотя итальянец не был с ней до конца откровенен, он начал ей нравиться. Мысль о том, что он так мучительно умирал, что кто-то мог совершить с ним… такое… Она глубоко вздохнула:

– От чего он умер?

Блэкфинч встал с пола, подошел к ней и протянул пару перчаток:

– Подними ему голову.

Персис надела перчатки и сделала, как он сказал: мягко приподняла голову Бельцони.

Ему выстрелили в правый глаз. Глазница представляла собой кровавое месиво. Затылок тоже был покрыт кровью.

Персис отпустила голову Бельцони, глубоко вздохнула и отступила назад.

Рядом с ней кашлянул Сет. Она знала, что в последнее время он редко покидал Малабар-хаус. Без кабинета вокруг и стакана в руке он казался голым. На самом деле прямо сейчас она и сама бы не отказалась от крепкого виски.

– Скорцени, – выдохнула она.

Сет вопросительно на нее посмотрел.

Обрадовавшись возможности отвлечься, Персис рассказала ему о своих последних успехах. Блэкфинч тоже внимательно слушал. То и дело мысли Персис соскальзывали на их разговор прошлой ночью, но она гнала воспоминание прочь.

Он уже большой мальчик. Как-нибудь справится.

Когда она закончила, Сет осторожно присел на край кровати. Казалось, он уменьшился в размере.

– Мало нам было одного нациста в городе, теперь ты хочешь сказать, что их двое? И бог знает сколько еще собирается выползти из ниоткуда. – Он махнул сигаретой в сторону Бельцони: – Они пытали этого беднягу не просто так. Что им было нужно?

– Я думаю, Скорцени за мной следит. Если это так, он знал, что я встречалась с Бельцони. Возможно, даже знал, что Бельцони работал на итальянское правительство. Может быть, он решил, что я ему что-то…

Она замерла, вдруг осознав, что говорит. Неужели это она виновата в смерти Франко Бельцони? Неужели она неумышленно дала Скорцени повод пытать его и убить?

Она содрогнулась.

– Ты ни в чем не виновата, – пробормотал Блэкфинч.

Она подняла на него глаза. Черты его лица смягчал падающий из окон утренний свет. Если Блэкфинч и был все еще расстроен их последним разговором, этого не было видно. В его взгляде читалось одно беспокойство.

Лицо Персис посуровело. Ей не нужна его жалость. Его или любого другого мужчины.

– Как ему удалось прийти сюда, сделать все это и снова уйти так, чтобы никто его не заметил?

– Охранник у ворот говорит, что вчера поздно вечером пришел какой-то мужчина и сказал, что он друг Бельцони. Высокий, темноволосый, со шрамом на щеке. У него с собой была бутылка виски. Через пару часов он вышел и отдал охраннику полупустую бутылку.

– Какое высокомерие! – Сет встал с кровати, его лицо раздулось от ярости. – Эти… эти животные думают, что могут просто так ходить по моему городу и делать все, что им заблагорассудится!

– Похоже, этот Скорцени удивительно смел, – заметил Блэкфинч. – Его так легко опознать, он скрывается от всех властей сразу, а расхаживает, как турист по пляжу.

– Думаю, он вжился в роль, – сказала Персис. – Ему так долго удавалось скрываться от правосудия, что он действительно стал считать себя неуязвимым.

– Значит, – ответил Блэкфинч, – так мы его и поймаем.

45

Бирла спал за рабочим столом, положив голову на руки. Хак рядом жевал самосу. Что бы ни происходило, Хак всегда что-нибудь ел вне зависимости от времени суток. Аппетит у него был волчий.

Джордж Фернандес на своем месте что-то печатал.

Он кивнул Персис, когда она вошла в комнату и тяжело опустилась на стул за своим столом.

Она послала Гопала за стаканом воды с лаймом.

Потом закрыла глаза и сосредоточилась на расследовании.

Дело близилось к развязке. Можно было только гадать, как итальянское правительство отреагирует на убийство Франко Бельцони. Он был академиком, уважаемым ученым. По-хорошему его стоило спрятать в каком-нибудь университете в тенистом уголке подальше от кровожадных нацистов. Но он согласился работать с разведкой Энрико Мариконти, СИФАР. Он рискнул своей жизнью ради дела, в которое верил.

Почему? Неужели древние манускрипты стоят человеческой жизни?

Бельцони, очевидно, сказал бы «да». В миссии по возвращению украденного сокровища итальянскому народу – его народу – ему виделось что-то благородное. Он не мог знать, что его жизнь так быстро оборвется.

А теперь он погиб от руки матерого убийцы.

В глубине души она знала, что Скорцени не сбежит из города. Он не уедет без манускрипта.

Вдруг пришедшая в голову мысль заставила Персис резко выпрямиться.

Она показала Бельцони последнюю подсказку Хили. Она не сомневалась, что итальянец рассказал Скорцени все, что знал, это только в кино герои смеются в лицо своим мучителям и намеренно выводят их из себя. Ни один человек, ни мужчина, ни женщина, не может выдержать ту боль, которую, несомненно, пришлось испытать Бельцони.

А это значило, что с большой вероятностью Скорцени теперь тоже знал загадку. Что, если он разгадает ее быстрее, чем Персис?

В горле, как мотылек, забилась паника.

Персис встала и позвала всех, кто был в комнате. Хак тычком разбудил Бирлу, и они вместе с Фернандесом собрались у ее стола.

Она рассказала им про убийство Бельцони и связь с этим делом Скорцени, подчеркнув, как важно найти беглого нациста.

Бирла щелкнул языком от отвращения:

– Пытки.

Он грустно покачал головой, отошел к своему столу и вернулся с экземпляром «Таймс оф Индиа».

– Смерть Хили везде на первой полосе, – сказал он, кинув газету на стол. – У каждого своя версия, и чем безумнее, тем лучше. Как только они узнают про убийство Бельцони и сопоставят факты, начнется ад.

Все мрачно уставились на газету. Было еще рано, но они отчетливо представляли, что скоро на них накинутся со всех сторон.

– Значит, у нас не так много времени, чтобы разгадать загадку, – сказала наконец Персис.

Бирла вздохнул:

– Неужели так сложно найти белого человека с таким шрамом?

– Сложнее, чем вы думаете. Скорцени – мастер шпионажа.

– Не похоже, что он собирается залечь на дно, – заметил Хак.

– Я думаю, он постарается не попадаться нам на глаза, пока не придет время действовать. А когда оно придет, будет действовать смело. Вероятно, он полагается на уверенный вид. Это была военная тактика Гитлера. Кроме того, люди редко спорят с теми, кто говорит с ними властным тоном.

– И что же мы будем делать? – спросил Хак.

– Надо разослать его описание, – предложил Фернандес. – В газеты, на радио. Чтобы он не мог высунуться.

– Нет, – ответила Персис, – это может его отпугнуть. Так мы его никогда не поймаем.

– Нельзя просто позволить ему ходить по городу и убивать невинных людей.

– Ему нужно убить еще только одного человека, – мягко сказала Персис.

Через мгновение они поняли, кого она имеет в виду.

– Ты хочешь стать приманкой? – резко выдохнул Бирла. – Проснулась в суицидальном настроении?

– Сет в курсе? – спросил Хак.

И только Фернандес задумчиво промолчал.

В разговор вмешался Гопал:

– Мэм, какой-то человек хочет вас видеть.

Персис нахмурилась, обернулась… и застыла в изумлении.

Зубин Далал кивнул. Он стоял, засунув руки в карманы куртки.

– У тебя найдется минута? Я хотел бы поговорить.

* * *

Персис закрыла дверь комнаты для допросов, скрывшись от любопытных взглядов коллег, и повернулась к Зубину.

– Что ты тут делаешь? – спросила она напряженным от злости голосом.

– Я уезжаю из Бомбея на какое-то время. Еду на юг, в Бангалор. Старый друг попросил меня помочь ему с одной деловой авантюрой. Он вкладывает деньги, а я буду лицом компании.

– Видимо, скоро он станет нищим.

Зубин болезненно улыбнулся:

– Наверное, я это заслужил. – Он склонил голову, как осужденный. – Я приехал в Бомбей за тобой, Персис. Я знаю, что тебя разочаровал. Сделал тебе больно. Но это в прошлом. Я никак не могу его изменить. Я прошу только, чтобы ты меня простила. – Он сделал шаг в ее сторону. – Я выбрал ее, а не тебя, потому что у меня не было ни гроша, а не потому что я ее любил. Мой отец плохо распорядился своими деньгами. Какую жизнь я мог тебе дать? Я решил, что так будет лучше для нас обоих. Я ошибался. – Еще один шаг. – Я все время думал о тебе. Можно сказать, эти мысли отравили мой брак. – Он снова шагнул вперед, и Персис ощутила запах его одеколона, разглядела крохотную родинку на мочке левого уха, игру света в зрачках. Она будто физически ощущала, как его слова проникают к ней в голову. – Дай мне еще один шанс. Неужели ты забыла, как мы друг друга любили? Что мы чувствовали? Как мы… – Он замолчал и так пристально посмотрел Персис в глаза, что она не могла этого вынести.

На нее снова нахлынули чувства, которые она так старательно подавляла. Как бы ей ни хотелось, она не могла этого отрицать. Она действительно когда-то любила этого человека, любила его обаяние, его ум, его притягательность. Она отдала ему все, а в ответ он ранил ее так глубоко, что она не готова была даже признаться насколько.

Она отвернулась:

– Ничего не будет.

Повисло молчание, похожее на звенящую тишину после взрыва.

Мгновение он просто стоял, а потом сказал:

– Я понимаю.

Через какое-то время Персис услышала удаляющиеся шаги. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы не обернуться.

– Персис, – позвал он, замерев у двери. – Я буду ждать в кафе «Эдем». Мой поезд в десять двадцать. Надеюсь, ты придешь.

* * *

Персис тяжело опустилась на стул. Гнев пузырился внутри, как кипящая лава.

Какое у него было право так поступать? Так говорить? Как он мог ждать, что она просто простит?

Она залпом осушила стакан с водой с лаймом и на мгновение подумала о том, не швырнуть ли его в стену.

Надо перестать думать о Зубине Далале.

Она взяла папку Линдли и снова ее пролистала, изучая бумаги, посвященные Отто Скорцени.

На этот раз одна из страниц вдруг привлекла ее внимание.

Секретная операция, проведенная в июле 1943 года.

Через несколько недель после высадки союзников на Сицилии Большой фашистский совет объявил Бенито Муссолини вотум недоверия. Итальянский король немедленно приказал его арестовать. Муссолини доставили в отель «Кампо Императоре» на горнолыжном курорте Гран-Сассо в Апеннинских горах.

Гитлер послал на выручку опальному диктатору Отто Скорцени.

Двенадцатого сентября Скорцени вместе с шестнадцатью солдатами СС отправился на крайне рискованную миссию. В горах рядом с отелем приземлились десять планеров DFS-230. Лучшие бойцы Скорцени и десантники люфтваффе взяли верх над тюремщиками Муссолини без единого выстрела.

Через десять минут после начала налета Муссолини покинул отель в сопровождении немецких солдат. Его доставили в аэропорт «Пратика-ди-Маре», а потом – в Вену, где они со Скорцени остановились на ночь в отеле «Империал».

На следующий день Скорцени отвез Муссолини в Мюнхен, и 14 сентября они встретились с торжествующим Гитлером в «Волчьем логове» – главной ставке фюрера близ Растенбурга.

Что-то в этой примечательной истории не давало Персис покоя.

Она внезапно почувствовала, что именно это – недостающий кусок головоломки, во всяком случае, в том, что касается связи Скорцени с похищением манускрипта Данте. Она не знала, как именно складывается пазл, но не сомневалась, что ответ скрыт во встрече Скорцени с Бенито Муссолини – человеком, который однажды предложил за «Божественную комедию» поистине королевскую сумму.

Оставалось выяснить, где же Джон Хили спрятал манускрипт.

Персис достала записную книжку и снова прочитала последнюю загадку англичанина:

Свой путь к спасенью каждому назначен.

Откроет Циркуль тот, что был утрачен:

Под вечным небом, солнцем и луной,

Под Богом, литерально только зримым,

Меж Меккой скрыт и Иерусалимом.

Между Меккой и Иерусалимом? Значит ли это, что Хили каким-то образом удалось вывезти манускрипт из Бомбея?

В детстве Персис провела немало времени, склонившись над картой мира, и она знала, что между двумя упомянутыми центрами поклонения – на «пути к спасенью» – есть множество маленьких городов. Небо над этим пустынным регионом обычно безоблачное и сухое, и в этом смысле можно сказать, что оно «вечное», неизменное.

Но зачем Хили отправлять манускрипт так далеко? Кому он мог доверить вывезти его из Бомбея?

Персис сосредоточилась на первой строке: «Путь к спасенью». Может быть, это отсылка к содержанию манускрипта? Строго говоря, «Божественная комедия» – это буквально история о человеке, который стремится к спасению. И это спасение может быть самым разным – в зависимости от греха «свой путь к спасенью каждому назначен».

Персис перешла к следующей строке: «Откроет Циркуль тот, что был утрачен». Что за Циркуль? Слово написано с большой буквы, как название. Или, может быть, это фамилия? Если так, она очень редкая, и Персис не могла вспомнить никого, кто носил бы ее и был как-то связан с Бомбеем.

На всякий случай она позвонила Нив Форрестер, но та тоже ничего не смогла сказать, равно как и известный бомбейский историк, которому Персис позвонила следом по рекомендации англичанки. Зато он направил мысли Персис в другое русло.

– Может быть, это все-таки не фамилия? – предположил он. – Например, Циркуль – это еще название одного из созвездий.

Может быть, Хили указывал на нужное место с помощью расположенных над ним звезд? Однажды он уже обращался к небесным телам. Персис связалась с обсерваториями в Бомбее и Алибаге, но это тоже ничего не дало.

Персис едва не швырнула трубку о стол.

Чтобы немного развеяться, она решила пройтись и по дороге выпить стаканчик масала-чая в чайной палатке Афзала на углу улицы. Никто не помнил, когда этот худой старик в белом дхоти начал свою бойкую торговлю, казалось, он был здесь всегда. Афзал был в курсе всех новостей и мог снабдить любого желающего как непристойными сплетнями, так и весьма ценной информацией. По одним слухам, когда-то он был информатором англичан, по другим – двойным агентом, трудившимся на дело революции.

Но в одном не сомневался никто: он делал лучший чай в городе.

Персис описала ему проблему. Афзал внимательно обдумал ее и сказал:

– Ты слишком настойчиво ищешь скрытые смыслы. Возможно, стоит просто взглянуть на то, что лежит на поверхности.

Что это значит? Но старик уже повернулся к следующему покупателю.

Потягивая чай, Персис направилась обратно в участок.

Циркуль. Что здесь лежит на поверхности? Циркуль – это инструмент для черчения. Может быть, Хили имел в виду его? Но что может открыть циркуль?..

Нет, это просто глупо.

А если подумать о тех, кто пользуется циркулем? Например, математики? Моряки? Инженеры? Персис покачала головой. Этот список можно продолжать беско…

Вдруг ее словно огрели кирпичом по голове.

Персис застыла на месте, позволив мысли развиться до конца, расправить крылья, подобно новорожденной бабочке… Да! Это может быть правдой.

В ту же секунду на нее нахлынули сомнения. Может быть, это слишком смело?

Был один человек, который в этом разбирался. Человек, к которому она могла обратиться с вопросом.

И которому безоговорочно доверяла.

Персис резко повернулась и пошла к машине.

46

– Тебе обязательно столько думать над каждым ходом?

– Шахматы, мой друг, это игра спокойствия. Ее нельзя торопить.

– Некоторые трупы живее, чем ты.

– Человеку твоего возраста стоит жить более размеренно.

Отец Персис сидел за стойкой в книжном магазине и играл в шахматы с доктором Азизом.

Когда она вошла, отец поднял голову:

– Персис, что ты здесь делаешь?

– Хорошо выглядишь, милая, – сказал Азиз. – Чего не могу сказать о твоем отце. Если он не хочет ударить в грязь лицом, ему стоит придерживаться диеты, которую я прописал.

– Твоя диета – это тыквенный сок и чечевица. Лучше уж сразу умереть.

– Если не начнешь меня слушать, так скоро и будет.

– Я тебя еще переживу, старый ты шарлатан.

– Мой ректальный термометр думает иначе.

– Так, помолчите немного, – перебила их Персис. – У меня важный вопрос.

Она огляделась. В магазине был только один посетитель – пожилая белая женщина в секции ботаники в самом конце помещения.

Персис понизила голос:

– Когда я была маленькой, однажды, через пару лет после смерти мамы, я увидела, как вы вдвоем играете в переодевание.

Они посмотрели на нее, и выражение лица Сэма за стеклами очков-полумесяцев было таким кислым, что им можно было сворачивать молоко.

– В смысле, вы оба были в нелепых костюмах. Вы тогда сказали, что собираетесь на какой-то бал-маскарад, и вытолкали меня из комнаты. Мы никогда об этом не говорили. – Она набрала воздух в легкие. – Я хочу знать правду. Почему вы тогда так оделись?

– А почему тебе вдруг стало интересно? – спросил Азиз.

Казалось, ее слова его ничуть не смутили.

Персис замялась, но потом рассказала все, что ей удалось придумать по последней загадке Хили.

– Я решила, что, возможно, Циркуль – это просто инструмент. А потом мне пришло в голову, что иногда он использовался как символ. Например, у масонов. – Она посмотрела им прямо в глаза. – Вы оба масоны?

Они переглянулись.

Азиз пожал плечами:

– Да.

– В таком случае у меня есть к вам пара вопросов.

* * *

Несмотря на то что здание располагалось в центре города, на углу Мурзбан-роуд, недалеко от вокзала Виктория, оно всегда оставалось невидимым, спрятанным от посторонних глаз – в соответствии с принципами тех, кто его построил.

Персис выехала из ревущего потока машин, припарковала свой джип и подошла к главному входу в здание Масонской ложи. Там ее встретил высокий, слегка сутулый пожилой мужчина в белой рубашке и темных штанах. Его звали Тарик Шах, и он был Великим Секретарем региональной Великой ложи Бомбея.

– На самом деле сейчас Ложа закрыта на реконструкцию, – сказал он, шаркая в сторону входной двери под аркой из песчаника. – Но мы с вашим отцом – старые друзья.

Он достал связку ключей, открыл дверь и пропустил Персис вперед. Они вошли в просторный вестибюль.

Шах обвел рукой помещение:

– Сэм сказал, вам нужна экскурсия. Обычно мы не устраиваем их для непосвященных, но от вашего отца просто так не отделаешься. – Глаза за стеклами толстых круглых очков посмотрели в сторону. – Это, – он указал в угол зала, – краеугольный камень, он расположен в северо-восточном углу здания в соответствии с уставами масонства. Как много вы о нас знаете?

– Не очень много, – ответила Персис, в основном чтобы не разжигать его любопытство: Сэм уже рассказал все, что ей было нужно.

Шах тут же принялся пересказывать историю масонства на субконтиненте:

– Масоны появились в Индии в начале XVIII века, когда офицеры Ост-Индской компании начали собираться в Форт-Уильяме в Калькутте. Первая Индийская ложа была основана в 1729 году. Через два десятилетия появились ложи в Мадрасе и Бомбее. Первым Великим Мастером Бомбея стал брат Джеймс Тодд. – Он указал на строгий портрет краснолицего белого мужчины, который выглядел так, будто страдал запором. – В 1775 году в ложу был принят первый индиец, но только в 1872-м в нее вошел первый индуист – констебль Датт, подавший пример множеству местных жителей. – Шах указал на портреты и статуи, заполнявшие вестибюль; там встречались выдающиеся граждане Индии. – Как видите, масонство всегда привлекало незаурядных людей.

Но только мужчин, не могла не отметить Персис. Не такое уж это просвещенное общество.

Из вестибюля в две стороны вели покрытые коврами лестницы.

– Внизу у нас банкетный зал и кабинеты, – сказал Шах, проследив за ее взглядом, – а наверху – главный храм.

– Пойдемте в подвал. Я бы хотела увидеть подвал.

Казалось, ее просьба смутила Шаха, но потом он пожал плечами.

Пока они спускались, Персис не удержалась и спросила:

– А правда, что англичане использовали масонов для усиления власти империи в Индии?

У Шаха нервно дернулась щека.

– Англичане действительно создали сети влиятельных индийцев, основываясь на масонских связях, и использовали их для своих целей. Но индийцы тоже выгадали от такого союза.

Персис решила не продолжать разговор. Она пришла сюда не для того, чтобы спорить, что масоны сделали правильно, а что неправильно. Ей надо было сосредоточиться на Джоне Хили и его последнем действии перед самоубийством. Теперь она думала, что часть финала этой истории разыгралась здесь, в Масонской ложе.

Подвал состоял из множества комнат.

Они прошли по покрытому ковром коридору с низким потолком, и Шах на ходу зажигал свет. В конце коридора располагался банкетный зал – просторное помещение с дубовой обшивкой, деревянными перекрытиями и массивными дубовыми столами на козлах. На стенах тоже висели портреты, под которыми выстроилась целая армия неулыбчивых бюстов. Под потолком вперемежку с вентиляторами висели канделябры. В чугунных подсвечниках стояли готические свечи.

Какое подчеркнуто мужское помещение, против воли подумала Персис, так много помпезности и так мало хорошего вкуса.

У одной из стен располагалась сцена с кафедрой. Красный занавес, вероятно, скрывал экран.

Персис подошла к сцене, преодолела несколько ступенек и встала у кафедры. Она наклонилась, открыла небольшую дверцу у основания и достала сверток.

– Что это? – озадаченно спросил Шах.

– Бесценный артефакт. Это манускрипт, который украли из Азиатского общества и спрятали здесь.

Шах со свистом выдохнул:

– Вы имеете в виду манускрипт Данте? Тот, о котором писали в газетах?

– Да.

– Но что он делает здесь? – пораженно спросил он.

– Я думаю, что Джон Хили – человек, который его украл, – был масоном. Думаю, он не смог найти лучшего места.

– Слава Великому Архитектору, – пробормотал Шах.

– Спасибо за помощь. Я нашла, что искала.

Шах кивнул и, повернувшись, похромал к выходу из зала, но тут же остановился. В темноте дверного проема показалась человеческая фигура.

Отто Скорцени, одетый в строгий черный костюм, направил на старика пистолет.

– Что происходит? – ужаснулся Шах. – Вы кто?

– Прошу прощения за вторжение, – мягко ответил Скорцени. Он махнул пистолетом в сторону Персис. – Инспектор, я это заберу.

– Вы за мной следили? – холодно спросила Персис.

– Персис, – я могу называть вас Персис? – должен отметить, вы были великолепны. Но это не ваш приз, а мой. – По-английски он говорил безупречно.

– Вы ждете, что я вам его просто отдам?

Скорцени шагнул вперед:

– Я очень не хочу причинять вам боль. Я вообще не собирался никого трогать. Это должна была быть простая операция.

– Расскажите это Франко Бельцони. Или Джону Хили. Или Франсин Крамер. – Имена слетали с ее губ, будто стрелы.

– К смерти Джона Хили я не имею ни малейшего отношения. Что касается остальных, мне жаль. Особенно Франсин. Она мне нравилась. Но она не могла забыть прошлое.

– Не могла забыть, как ее насиловали и пытали? Как убивали ее сограждан?

Во взгляде Скорцени сверкнула сталь.

– Режим, инспектор, это мощный локомотив. Либо вы прыгнете на подножку, либо он вас задавит. Между прочим, я никогда не был одним из тех нацис… Стоять! – Он нацелил пистолет на руку Персис, которой она только что потянулась к кобуре. – Я на самом деле не хочу в вас стрелять, фройляйн. Пожалуйста, не вынуждайте меня.

Он подошел к Шаху, приставил пистолет к его животу и толкнул старика на стул.

Тот, не в силах вымолвить ни слова, опустился на сиденье с глухим шлепком.

– Я бы очень просил вас не двигаться с места. – Скорцени повернулся к Персис: – Манускрипт. Bitte[46].

Персис стиснула зубы. Она не сомневалась, что Скорцени превосходный стрелок и более чем готов продемонстрировать свое мастерство. Кроме того, нельзя было забывать про Шаха.

В странной игре, начатой Хили, погибло уже слишком много людей.

Персис спустилась со сцены и подошла к Скорцени. Это был высокий, крепко сложенный мужчина. Он возвышался над ней, как великан из сказки. Шрам на щеке, казалось, пылал.

– Сначала револьвер. Медленно.

Она достала револьвер и отдала его Скорцени.

Тот сунул его в карман костюма:

– А теперь манускрипт.

Персис взглянула на сверток, который держала в руках. На мгновение время остановилось. Ради этой книги, ради слов, написанных почти семьсот лет назад, погибло так много людей. И все было напрасно.

Она глубоко вздохнула и протянула сверток Скорцени. Тот засунул его под мышку, а потом окинул Персис оценивающим взглядом:

– Вы и правда невероятная женщина. Если бы мы встретились в другой жизни, как обычные граждане мира… – Он ухмыльнулся. – Auf Wiedersehen[47], инспектор.

– Подождите. – Персис шагнула вперед. – Зачем? Зачем вы это сделали? Зачем вам вообще этот манускрипт?

Скорцени задумался.

– Наверное, я могу вам рассказать. Вы точно это заслужили. Что ж… В 1943 году я помог освободить законного правителя Италии, Бенито Муссолини, из заточения, в которое его посадили члены предательских группировок из его же страны. Я сопровождал его в Мюнхен, и по дороге мы остановились в Вене, в отеле «Империал». До тех пор у меня не было времени с ним общаться, но в ту ночь мы выпили, и оказалось, что он мой близнец. Нам нравились одни и те же вещи, он верил в то же, во что верил я. Муссолини не был похож на Гитлера. Он был фашистом только по названию. Он, как отец, верил, что иногда детей нужно бить для их собственного блага, но никогда не верил в убийство мирного населения. Гитлер был из тех, кто, не колеблясь, посылает других на смерть, а Муссолини был настоящим солдатом. Он был… дуче. – Голос Скорцени, наполнивший зал, напоминал монументальную музыку, и Персис невольно подумала о Вагнере. – Когда я спросил, чего бы ему больше всего хотелось, знаете, что он ответил? Чуткую женщину, бутылку доброго вина, хорошую сигару… и мир в Италии. Можно сказать, что той ночью мы с ним излили друг другу душу. Он рассказал мне об одержимости, которая не отпускала его многие годы. Он думал о копии La Divina Commedia, которая хранилась здесь, в Бомбее. Он был страстным поклонником герра Данте Алигьери и мечтал собрать все самые древние копии манускрипта и выставить их в музее в Риме, который он собирался построить после войны. Мы тогда напились и поклялись в вечной дружбе. Он заставил меня пообещать, что я помогу ему достать этот бомбейский манускрипт. Он предложил мне целое состояние. Мы порезали себе ладони и поклялись на крови. Через полгода, когда я бежал из Баварии, меня приютил во Франции один богатый итальянец, старый друг Муссолини. Мы разговорились, и я рассказал об этой клятве. Он страшно оживился, а на следующий день сделал мне предложение. Если я выполню свое обещание, добуду манускрипт и передам ему, он проследит, чтобы мне выплатили сумму, которую обещал мне Муссолини. – Скорцени улыбнулся. – Человеку в моем положении сложно отказываться от таких предложений. Задача не казалась особенно сложной или опасной, а деньги позволили бы мне скрываться достаточно долго и ни от кого не зависеть.

Скорцени стоял в тусклом свете банкетного зала, ослепленный собственным величием.

– А Брунер?

– Мы с Маттиасом были на связи с конца войны. Я помог ему тайно выехать из Германии и обосноваться в Бразилии. Через три года он отплатил мне за услугу и помог бежать из Дармштадта. – Он надменно улыбнулся. – Это было невероятно. Он с еще двумя офицерами СС пришел в американской военной форме и сказал этим тупицам, что им приказано доставить меня в Нюрнберг на судебный процесс. До сих пор не могу поверить, что такая примитивная уловка сработала. Честно говоря, не понимаю, как мы могли проиграть войну таким идиотам. Через полтора года я сидел в кафе в Париже и увидел в «Ле монд» статью о Джоне Хили, выдающемся английском ученом и герое войны, обосновавшемся в Азиатском обществе в Бомбее. Это было за несколько дней до того, как мой итальянский благодетель озвучил свое предложение, на самом деле наш разговор начался как раз с этой статьи. Там говорилось, что Хили работает хранителем манускриптов в Азиатском обществе и трудится над новым переводом шедевра Данте. Я помнил Хили. Во время войны именно Абвер отвечал за то, чтобы он с нами сотрудничал. Гиммлеру нужен был эксперт по древним манускриптам, и Хили буквально сам свалился нам прямо в руки. Когда мы узнали, что его держат в Винчильяте, я отправил Маттиаса с ним поговорить.

– Поговорить? Вы хотите сказать, угрожать ему?

– Боюсь, – криво ухмыльнулся Скорцени, – он не слишком сильно сопротивлялся. Он был трусом, инспектор. Маттиасу практически не пришлось на него давить, Хили почти сразу согласился с нами работать. За это он попросил, чтобы его участие осталось в секрете.

– Поэтому вы подделали документы о его пребывании в Винчильяте.

– Небольшая плата за сотрудничество. Я считаю, инспектор, что все должно быть как можно проще. Пытки – это последнее средство. – Он осклабился. – Мы подделали записи и выдали Хили фальшивое удостоверение личности с фальшивым именем. От него, правда, было немного толку, когда Хили сталкивался лицом к лицу с теми, кого помогал нам выслеживать: старыми коллегами, теми, кто был с ним знаком или просто знал, кто он такой… Но это не имело значения. Гиммлер никогда не оставлял в живых тех, у кого он что-нибудь отбирал, чтобы некому было жаловаться.

Персис сжала зубы.

– Как Хили удалось сбежать?

– Воспользовался моментом. Пока Хили с нами работал, он был все время таким послушным, что его охранники, в том числе Маттиас, потеряли бдительность. Это случилось после налета на один дом рядом с франко-итальянской границей. Все прошло хорошо, они решили отпраздновать в местном борделе и, разумеется, напились в стельку. А когда пришли в себя, Хили уже пропал. Он смог перейти границу и добраться до Монако. Он украл пару ценных вещей, поэтому ему было чем заплатить на рыболовном судне, которое доставило его через Средиземное море в Бизерту в Тунисе. Союзники вернули ее в сорок третьем.

– Почему вы его не выдали?

– Видно, что вы никогда не работали в разведке, фройляйн. Не стоит терять агента, разве что от этого будет какая-то польза. Хили стал в Англии признанным героем войны. Мы знали, что он не рассказал правду. Для офицера разведки это идеальный расклад. Человек в стане врага, которого в любой момент можно скомпрометировать. Конечно, я не думал о том, что Хили когда-нибудь может мне пригодиться. Но у судьбы свои планы, не так ли?

– Поэтому вы приехали в Бомбей и угрожали раскрыть его, если он не украдет для вас манускрипт.

– Мы сделали то, что было необходимо.

– Но если он добровольно согласился помочь, что пошло не так? Почему он спрятал манускрипт, когда украл его из Общества? Почему покончил с собой?

Скорцени пожал плечами:

– Честно? Я не знаю. Мне кажется, он пересмотрел свои убеждения. Даже крысе однажды становится противно от своего отражения.

Мгновение они стояли молча, думая о человеке в центре всей этой паутины, о человеке, который унес свои тайны с собой в могилу.

Потом Скорцени опустил пистолет и стал пятиться к выходу.

Неожиданный шум заставил его вскинуть голову.

Из-за занавеса в задней части сцены вышел Джордж Фернандес с револьвером в руке, держа немца на прицеле:

– Еще один шаг, и я сделаю в тебе дырку.

На лице Скорцени проступило изумление. Затем он посмотрел на Персис:

– Очень умно.

– Я знала, что теперь, когда Брунера нет и у вас есть информация от Бельцони о том, что я работаю над последней загадкой Хили, вы будете за мной следить. Разгадав ее, я заранее отправила сюда Фернандеса, и он здесь меня ждал. Ждал нас обоих.

– А если бы я послал кого-то другого?

– Тогда я бы устроила ловушку где-нибудь еще. Не думаю, что вы из тех, кого пугают трудности. – Она скорчила гримасу. – Положите пистолеты на стол. Медленно.

Персис внимательно следила за тем, как он положил оружие на ближайший стол.

Фернандес стал спускаться со сцены. На последней ступеньке он зацепился за что-то ногой и споткнулся.

С нечеловеческой скоростью Скорцени схватил свой пистолет и выстрелил. Фернандес застонал и упал.

Резким движением Персис выбила пистолет из руки Скорцени. Она повернулась, схватила собственный револьвер и спустила курок.

В подвальном помещении выстрел прогремел неописуемо громко. Скорцени заревел от боли и схватился за правое плечо у груди. Потом прищурился и ринулся на Персис.

Они оба упали, причем немец оказался сверху. Персис успела выстрелить еще два раза, перед тем как он левой рукой схватил ее за запястье. Когда он обрушился на нее всем своим весом, она закричала, а перед глазами поплыли круги.

Нет!

Персис заскрипела зубами и пальцем свободной руки со всей силы ткнула ему в плечо – прямо в рану от выстрела.

Он снова взревел, отпустил руку, в которой Персис держала револьвер, а потом наотмашь ударил ее по запястью. Удар был такой сильный, что она выпустила револьвер, и он закрутился по полу. Той же рукой Скорцени замахнулся еще раз и ударил Персис в челюсть.

Ее голова с хрустом откинулась назад и ударилась о плиточный пол. На мгновение Персис потеряла связь с реальностью.

Потом она почувствовала, что вес Скорцени перестал на нее давить.

Она с трудом подняла голову и увидела, как он, хромая и хватаясь рукой за плечо, двинулся к выходу с манускриптом под мышкой.

– Нет, – выдохнула она, но комната снова стала крутиться.

Персис откинулась на пол и закрыла глаза.

Через какое-то время ей удалось подняться на четвереньки, потом встать на ноги.

Больше всего Персис хотелось сразу же броситься за Скорцени, но вместо этого она развернулась и подошла к Фернандесу.

Он лежал на полу, как выброшенный на мель кит, с бледным лицом и дрожащими веками. Пуля попала ему в живот. По полицейской форме расплывалось темное пятно.

Персис опустилась на колени и, схватив Фернандеса за руку, ощутила биение его пульса:

– Дыши спокойно. Не закрывай глаза.

Она взглянула на Шаха. Тот по-прежнему сидел на стуле, в ужасе обхватив себя руками.

– Звоните в «скорую».

Шах не двинулся с места.

– Быстрее!

47

– Как далеко он может уйти в таком состоянии? – Рошан Сет ходил кругами по клетчатому плиточному полу вестибюля Масонской ложи, едва не налетая на Арчи Блэкфинча, который тихо стоял в стороне у бюста известного мистика Свами Вивекананды. – К утру его фотография будет во всех газетах.

– Вы уверены, что хотите это сделать? – спросила Персис.

– Все зашло слишком далеко. У нас нет выбора. – Сет посмотрел на Персис. – Ты вообще о чем думала?

Она напряглась:

– Я была уверена, что он будет за мной следить. Поэтому решила облегчить ему задачу. Я подумала, если он будет считать, что я нашла манускрипт и отправилась за ним в одиночку, то решится себя показать. И оказалась права.

– Это безрассудство! В результате ты не только подставила Фернандеса под пулю, но и лишилась манускрипта.

Персис поджала губы, но придержала язык и никак не ответила на ярость Сета.

– Как он? – спросила она.

– Врачи говорят, в критическом состоянии, – вышел из оцепенения Блэкфинч. – Пока не кончится операция, нельзя сказать, выживет он или нет.

Персис потерла шею и подавила желание выругаться. У нее ломило челюсть – там, куда ударил Скорцени… Он был у них в руках!

Что пошло не так?

Персис вспомнила крохотную квартиру Джорджа Фернандеса, нелепый образ грузного полицейского с ребенком на плече. Гнев его жены. Что она скажет, когда узнает?

Сет с отвращением покачал головой:

– Приведи себя в порядок. Попробуй выспаться. Обсудим это завтра в восемь утра. – Он драматично вздохнул. – Они распнут тебя, Персис, – сказал он и ушел.

– Я бы спросил, как ты себя чувствуешь, – заговорил Блэкфинч, – но боюсь, ты откусишь мне голову.

Он подошел ближе, и Персис вдруг обрадовалась тому, что он рядом.

– Они поймают его, – продолжал он. – И вернут манускрипт.

– Нет, – покачала головой Персис. – Не поймают. Скорцени много лет учился прятаться от властей.

Блэкфинч пожал плечами:

– На самом деле это ведь просто книга, хотя и очень ценная, я понимаю. Но не ценнее, чем твоя жизнь.

Они встретились взглядами и мгновение просто стояли, не сводя друг с друга глаз. Потом Персис повернулась к Шаху – он растянулся на диване в вестибюле и все еще приходил в себя.

– Вы не могли бы пройти со мной? Пожалуйста.

Шах уставился сначала на нее, потом на Блэкфинча. Тот тоже удивленно взглянул на Персис.

– Я бы сделал, как она просит, – сказал он наконец.

Персис повела их на второй этаж – вверх по покрытой ковром лестнице – и остановилась перед двустворчатыми дверями.

– Это главный храм? – спросила она.

– Да, – подтвердил Шах.

Старик открыл дверь, и они вошли внутрь.

На первый взгляд храм напоминал огромный зал суда. В восточной, западной и южной частях помещения стояли три высоких трона, похожих на судейские кресла. С потолка свисала цепь с металлической буквой «G» высотой чуть меньше двух футов.

Персис достала записную книжку, раскрыла на странице с последней загадкой Хили и протянула Блэкфинчу. Он прочитал:

Свой путь к спасенью каждому назначен.

Откроет Циркуль тот, что был утрачен:

Под вечным небом, солнцем и луной,

Под Богом, литерально только зримым,

Меж Меккой скрыт и Иерусалимом.

– Я думаю, – сказала Персис, – что слова «Свой путь к спасенью каждому назначен» отсылают к основной идее «Божественной комедии» – путешествию человека в Рай через Ад и Чистилище. На каждом уровне у разных грешников свой способ раскаяться и спастись. Свой «путь к спасенью». – Она обвела рукой храм. – Строка про «Циркуль» привела меня сюда, в Масонскую ложу, дом бомбейских масонов, происходящих от древней гильдии каменщиков, одним из главных инструментов и символов которых был циркуль.

– Персис, я не понимаю. Манускрипт у Скорцени.

Персис позволила себе невесело улыбнуться:

– У Скорцени запечатанный сверток, в котором, как он думает, лежит манускрипт.

На лице англичанина отразилось изумление.

Персис снова от него отвернулась:

– Мистер Шах, что это за кресла?

Шах прокашлялся.

– Эти три трона для Солнца, Луны и Великого Мастера Ложи.

Персис указала на потолок. На нем было изображено звездное небо.

– «Под вечным небом, солнцем и луной», – выдохнул Блэкфинч. Он посмотрел на Персис: – Манускрипт здесь, да?

Она указала на букву «G» и снова перевела взгляд на Шаха.

– Буква «G» символизирует Великого Архитектора, который всегда за нами наблюдает.

– Великий Архитектор – это Бог?

– Да, но мы Его так не называем.

Персис ткнула в одну из строчек в записной книжке, которую по-прежнему держал Блэкфинч:

– Слово «литерально» сначала меня смутило. Что Хили имел в виду? Я уже знала, что в его загадках каждый элемент имеет какой-то смысл. Кроме того, он уже много раз играл со словами. Я позвонила Нив Форрестер. «Литера» – это «буква» на латыни, а «литерально» – буквально. Но что значит, что «Бог зрим буквально»? Все стало ясно, когда отец описал мне устройство этого храма. «Под Богом, литерально только зримым». Под Богом, скрытым в букве.

Блэкфинч снова поднял голову и еще раз посмотрел на нависавшую над ними металлическую букву «G».

– А что с последней строкой? Между Меккой и Иерусалимом – что это может значить?

– Посмотри вокруг, – улыбнулась Персис.

Блэкфинч непонимающе обвел помещение взглядом. А потом увидел то, что она хотела ему показать.

Вдоль стен храма выстроились книжные шкафы, тянущиеся от пола к высокому потолку. За стеклянными дверцами хранились многие тысячи книг.

Персис снова обратилась к Шаху.

– Мы собирали эту коллекцию последние семьдесят лет, – объяснил он. – С тех пор, как была создана Бомбейская ложа.

– Эти книги часто используют?

– Нет, – покачал головой Шах. – Это сокровищница нашей истории. Их редко достают из шкафов.

Персис повернулась к Блэкфинчу:

– Джон Хили был масоном.

– Откуда ты знаешь?

– Я поговорила с его отцом. Он тоже им был. – Персис указала рукой на книги: – Где лучше всего спрятать манускрипт, как не у всех на виду? – Она подошла к одному из ближайших шкафов. – Нам нужны религиозные книги.

– Тогда вам не сюда, – отозвался Шах. – Это книги по инженерному делу. – Он подвел их к тянущимся ввысь шкафам в другой части храма. – Религиозные книги здесь.

– Их же тут тысячи, – сказал Блэкфинч, изучая книжные полки.

– Нет смысла прятать иголку в стоге сена всего из пары соломинок, – ответила Персис. Она села на корточки и вгляделась в самую нижнюю полку. – Если я права, Хили спрятал манускрипт между Кораном и Танахом, или Торой, или, может быть, даже Библией.

– «Меж Меккой скрыт и Иерусалимом», – произнес Блэкфинч.

– Именно.

Они с воодушевлением принялись за дело.

Через пятнадцать минут Блэкфинч, стоя на верхней ступеньке стремянки, издал радостный крик. Он спустился, держа в руках обернутую в бархат книгу:

– Ровно между Танахом и Кораном.

Он протянул ее Персис.

Персис подошла к кафедре перед троном Великого Мастера и положила на нее книгу. Часы у нее за спиной пробили десять.

Десять.

В десять она должна была что-то сделать.

Зубин. «Я буду ждать в кафе “Эдем”. Мой поезд в десять двадцать. Надеюсь, что ты придешь».

Если она уйдет прямо сейчас, еще может его застать. Она посмотрела на Блэкфинча. Его лицо светилось от восхищения.

Зубин подождет.

Дрожащими пальцами Персис развязала веревку и сняла бархат.

48

– Отец Альварес готов вас принять.

Молодой викарий провел их мимо великолепного церковного органа в комнату позади него.

Приходской священник Мервин Альварес встал из-за заваленного вещами стола и тепло их поприветствовал. Он усадил их на небольшой диван, а сам занял кресло напротив.

Посмотрев на Альвареса вблизи, Персис решила, что ему слегка за сорок. Это был лысый темнокожий мужчина с красивыми скулами и тонкими усиками.

– Чем я могу вам помочь?

Персис взглянула на Эрин Локхарт. Американка кивнула. Это она устроила встречу – когда-то ее познакомил с Альваресом бывший любовник.

– Эрин говорит, что вы были священником Джона Хили.

– Да, он ко мне приходил. У него было много проблем.

– Каких именно?

Альварес смутился:

– Боюсь, многое из того, что Джон со мной обсуждал, охраняется тайной исповеди.

– Хили мертв, – ответила Персис. – Разве не важнее теперь сказать правду?

Священник молча боролся с собственной совестью.

– Хили совершил ошибку, – продолжала Персис. – Скоро всем станет известно, что он сотрудничал с нацистами, и это многого ему стоило, в том числе морального стержня. Последние несколько лет он пытался убежать от себя. Если мы хотим спасти хоть какую-то часть его жизни, мне нужно знать правду.

– А что именно вы, по-вашему, знаете?

– Хили шантажировали, чтобы заставить украсть манускрипт Данте. Но я не думаю, что он хоть в какой-то момент собирался отдать его нацистам. Наоборот, он хотел его от них защитить. Он забрал манускрипт из Азиатского общества и спрятал там, где, как он думал, они не смогут его найти. А после этого покончил с собой. Ему казалось, что теперь он заслужил прощение. Это было его великое искупление. – Она помолчала. – Либо он просто не хотел, чтобы нацисты его пытали. Однажды им уже удалось его запугать, и он не хотел, чтобы это случилось еще раз.

– Самоубийство – это смертный грех, – напомнил Альварес.

– Да, – согласилась Персис, – но, насколько я понимаю, чтобы считать грех «смертным», должны быть выполнены три условия. Во-первых, грех должен быть тяжким, во-вторых, он должен быть совершен с полным пониманием его тяжести, и, наконец, он должен быть совершен добровольно. Я думаю, что в случае Хили первые два условия выполняются: как ученый-библеист, католик и человек, детально изучивший «Божественную комедию», он, несомненно, знал, что самоубийство – тяжкий грех. Но вот третье условие… Я думаю, Хили считал, что у него не было выбора: он должен был покончить с собой, чтобы защитить манускрипт. А за сотрудничество с нацистами во время войны он готов был оказаться в Чистилище. – Она помолчала, выстраивая в ряд заранее подготовленные аргументы. – В «Божественной комедии» тоже есть некоторые лазейки, хотя, конечно, Данте описывает самоубийство как смертный грех. В песни тринадцатой он идет через лес самоубийц и разговаривает с душой человека по имени Пьетро делла Винья, когда-то советником императора Священной Римской империи Фридриха II. Его самоубийство Данте описывает как героическое: он убил себя, чтобы противостоять несправедливости. В этом эпизоде обсуждается моральная сторона самоубийства, и я думаю, что это придало Хили мужества покончить с собой ради того, что он считал справедливым, веря в то, что в конце концов он будет прощен.

– Это звучит логично, – кивнул Альварес, – хотя в конечном счете неверно. Я не думаю, что мы можем подгонять слово Божие под личные обстоятельства.

– Может, просто скажете, о чем он с вами говорил? – не выдержала Локхарт. – Он провел здесь столько времени. Завесил спальню крестами. Может, он вообще покончил с собой из-за вас. Из-за всей этой благочестивой чуши, которой вы забили ему голову.

Персис успокаивающе положила руку ей на плечо.

Казалось, Альварес был в шоке. Какое-то время все молчали, потом священник вздохнул:

– Хорошо. Да простит меня Бог. Да, Джон пришел ко мне. Он во всем признался, во всем, что случилось во время войны. Сказал, что предпочел сотрудничать с нацистами, чем испытать на себе их жестокость. Они угрожали, что будут его пытать, говорили, что повесят его в собственной камере в Винчильяте и обставят все как самоубийство. Он не мог этого вынести. Мыслей о боли, о смерти. Он был трусом – он сам так себя описал. Он ездил по Италии с группой людей из гестапо и искал древние манускрипты. Помогал найти ценные книги и ученых, которые ими владели. Он смотрел, как этих людей убивали, иногда вместе с семьей. Смотрел, как грабили их дома. А потом садился и изучал добычу. Он рассказывал, что как-то ему пришлось рассматривать манускрипт в той же комнате, в которой лежали у стены тела его старого итальянского коллеги, его жены и троих детей. Это он привел к ним нацистов. Если бы не он, они были бы живы…

Локхарт издала горестный стон.

– Джон не думал, что ему удастся выжить, но в какой-то момент смог улизнуть от своих надзирателей и вернуться в Англию. Здесь его встретили как героя. Но со временем его стали преследовать тени всех тех, кого он обрек на смерть. Сначала они приходили к нему во сне, а потом и наяву. Он не мог от них убежать. Куда бы он ни шел, они шли за ним. Именно тогда он стал задумываться о спасении души. Раньше он исследовал Библию, а теперь обратился к Данте. И это привело его в Бомбей: здесь он мог изучить его великое творение о спасении человека.

– Но почему в Бомбей? – спросила Персис.

– Он хотел спокойствия. Хотел жить там, где его мало кто знает. Он искал решение своей проблемы. Как человек, совершивший то, что совершил он, может найти путь в Рай?

– Почему нельзя было просто взять современный перевод на английский? – не отступала Персис. – Почему именно этот манускрипт?

– Он уже изучил все переводы, которые смог найти. Он хотел вернуться к первоисточнику. Вдруг переводчики Данте что-нибудь упустили? Что-то, что даровало бы ему свободу. – Альварес вздохнул. – Джон утратил ясность рассудка.

Эти слова запомнились ей надолго.

Через час Персис сидела за своим столом, печатала дополнение к отчету, который она сдала четыре дня назад, и думала о страданиях Джона Хили. Он проявил слабость, и эта слабость стоила людям жизни – и во время войны, и сейчас, в Бомбее.

Она почти не сомневалась, что, если бы Хили сразу обратился в полицию и рассказал, что Отто Скорцени хочет украсть «Божественную комедию», Франко Бельцони, а может быть, и Франсин Крамер были бы живы.

Персис никогда не смогла бы такое простить.

И все-таки… Джон Хили тоже был жертвой, жертвой войны, которая всякий раз обнажает истинное уродство человеческой природы.

Персис вспомнила о конверте, который Хили оставил в сумке перед тем, как покончить с собой. Внутри была записка с тремя строками из «Ада».

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

Персис была уверена, что Хили выбрал эти слова не случайно – он видел в них собственную судьбу.

Он утратил правый путь и так и не смог найти его снова.

Может быть, это объясняло, почему он в конце концов покончил с собой. Да, самоубийство действительно было смертным грехом. Но, возможно, посвятив себя высшей цели, Хили надеялся уравнять счет и найти то, что потерял.

Свою душу.

Персис не сомневалась, что в каком-то смысле Хили отождествлял себя с Данте, который заблудился в лесу морального падения, но постепенно, через Ад и Чистилище, нашел дорогу в Рай. Возможно, поэтому спасение «Божественной комедии» так много для него значило.

Персис взглянула на часы. Она обещала встретиться с Арчи Блэкфинчем меньше чем через полчаса в «Празднике живота» – китайской забегаловке, которую можно было считать нейтральной территорией. Это место совсем не располагало к романтике.

Они просто встретятся как двое коллег, решивших отметить успешное завершение дела. Возьмут лапшу и крекеры с креветками – из тех, что рассыпаются от одного взгляда. Может, еще пельмени. И если разговор вдруг зайдет о поездке в пещеры на острове Элефанта, как знать, возможно, она решит об этом подумать. Она давно уже там не была.

И если Блэкфинч захочет составить ей компанию, это его личное дело…

Ее мысли перескакивали с Блэкфинча на Зубина и обратно. Трудно было найти двух менее похожих друг на друга мужчин. Где Зубин сейчас? Что он делает?

А Арчи Блэкфинч… Внутри – загадка в загадке, снаружи – самый неловкий англичанин средних лет из всех, кого ей доводилось встречать. И все-таки всякий раз, когда он был нужен, он был рядом, с плохо завязанным галстуком, нахмуренными бровями и выражением озадаченного коккер-спаниеля…

На стол упала газета. Утренний выпуск «Индиан Кроникл». Над Персис склонился Бирла:

– Чанна снова взялся за старое.

Персис взглянула на статью, в которой описывалась история спасения манускрипта Данте. На фотографии мрачная Нив Форрестер передавала его главе Национального банка Индии – теперь книга будет лежать в хранилище его бомбейского отделения.

О роли Персис в успешном возвращении манускрипта практически не говорилось.

Вместо нее все лавры достались Рошану Сету, раненому Джорджу Фернандесу, первому заместителю комиссара полиции Амиту Шукле и Арчи Блэкфинчу. Мужчинам, которые практически не имели отношения к этому делу.

А женщина, которая раскрыла его, рискуя собственной жизнью, удостоилась лишь мимолетного упоминания.

Ярость взмыла вверх, как вода в раскаленном гейзере.

Мысли мотались из стороны в сторону, как воздушный змей на ветру, пока не зацепились за фразу, которую как-то сказала Джая. О том, что Персис – современная женщина. Разве не все они современные женщины? Во время августовского движения они стояли с мужчинами плечом к плечу. Проливали слезы и кровь. Жертвовали собой – и ради чего?

Она подумала о предстоящей встрече с Диназ. Еще одна женщина, которой пришлось огнем и мечом пробивать себе путь через джунгли мужского эго. Будет любопытно сравнить с ней шрамы. А пока что…

– Ты в порядке? – озабоченно спросил Бирла.

Персис не обратила на него никакого внимания. Внутри у нее все кипело.

Вдруг она заметила лежащую на столе визитку.

Когда-то ей дала ее Дженни Пинто.

Персис взяла визитку и внимательно на нее посмотрела.

Потом схватила телефон и набрала номер.

На четвертом гудке на том конце сняли трубку.

– Дженни Пинто? Это Персис Вадиа. Я передумала. Я буду рада выступить на вашем мероприятии. Но предупреждаю заранее, я ничего не стану смягчать.

КОНЕЦ

Примечания автора

Несмотря на то что это художественное произведение, в него были вплетены многие реальные факты.

– На протяжении чуть менее двух столетий в Бомбейском Азиатском обществе хранилась копия «Божественной комедии», предположительно созданная в XIV веке, хотя один историк относит ее к XV веку. Так или иначе, она считается национальным сокровищем и покидает пределы банка, в котором сейчас хранится, только в особых случаях.

– Манускрипт был подарен Обществу в XIX веке губернатором Бомбея Маунтстюартом Эльфинстоном.

– В 1930-х Муссолини пытался купить манускрипт, но индийское правительство ему отказало.

– Муссолини был спасен из итальянской тюрьмы Отто Скорцени, одним из лучших офицеров Гитлера, оберштурмбаннфюрером войск СС и последним руководителем Абвера, нацистской военной разведки.

– После войны Скорцени арестовали, но в 1948 году ему удалось сбежать из лагеря для интернированных в Дармштадте в Германии. Побег был организован так, как я описал в этой книге.

– Позже Скорцени появился в Египте в качестве военного консультанта Гамаля Абделя Насера. Потом он какое-то время провел в Аргентине как консультант президента Хуана Перона и телохранитель Эвы Перон. Он умер в 1975 году в возрасте 67 лет.

– Джордж Уиттет был главным архитектором «Ворот Индии». Он похоронен на христианском кладбище Шиври в Бомбее.

– В лагере для военнопленных в Винчильяте (Castello di Vincigliata) держали многих высокопоставленных англичан.

– Книжный шифр, используемый в романе, был создан с помощью текста Библии короля Якова, его можно найти в Интернете[48].

– Масонская ложа – одно из выдающихся зданий Бомбея. Ей больше ста лет, и выглядит она практически так, как я описал. Масоны появились в Индии в начале XVIII века и по-прежнему пользуются влиянием.

– Целиком стихотворение Байрона «Больше мы гулять не будем» выглядит так:

Больше мы гулять не будем

Вечерами допоздна,

Пусть, как прежде, чувства будит

В сердце яркая луна.

Но как меч стирает ножны,

Так душа стирает грудь,

И любви дыханью тоже

Час приходит отдохнуть.

Пусть же ночь любовью манит,

Пусть так близок день иной —

Мы гулять с тобой не станем

Вечерами под луной[49].

Благодарности

В каком-то смысле писать вторую книгу серии так же сложно, как первую. Если этот роман удался, в этом заслуга очень многих людей.

Поэтому я благодарю своего агента, Юэна Торникрофта из литературного агентства «Э. М. Хит», редактора Джо Дикинсон и команду по рекламе – Стивена Купера и Мэдди Маршалл.

Я также благодарю всю остальную команду издательства «Ходдер&Стоутон»: Сорчу Роуз из редакторского отдела, Аманду Маки из производственного и Дома Гриббена из отдела аудиокниг. Благодарю также помощницу Юэна Джессику Ли. И еще раз спасибо Джеку Смиту за очередную изумительную обложку.

Кроме того, я хотел бы поблагодарить Доминика Доналда, автора детективов и военного историка, его зоркий глаз оказал мне неоценимую услугу при проверке на достоверность моих самых диких военных фантазий, а также моих друзей и коллег из Университетского колледжа Лондона Энрико Мариконти и Эрве Борриона, которые полировали мои итальянский и французский из гугл-переводчика.

Наконец, я искренне благодарю команду «Ред Хот Чилли Райтерс» – Абира Мукерджи, Аишу Малик, Амита Дханда, Имрана Махмуда и Алекса Каана – не только за работу над подкастом «Ред Хот Чилли Райтерс» (присоединяйтесь, если вы еще не с нами!), но и за то, что вы лучшие литературные компаньоны, о каких только можно мечтать.

Примечания

1

Тола – традиционная древнеиндийская единица веса, равная примерно 11,7 г.

2

Акбар I Великий (1542–1605) – третий падишах империи Великих Моголов, которая к концу его правления охватывала бо́льшую часть Северной и Центральной Индии.

3

Джавахарлал Неру (1889–1964) – первый премьер-министр Индии (с 1947 г.).

4

Храм огня, или агиарий, – религиозное сооружение, предназначенное для отправления культа в зороастризме.

5

Парсы – сложившаяся в Индии этноконфессиональная община, исповедующая зороастризм.

6

В зороастрийской традиции считается, что нечистые тела умерших не должны соприкасаться с землей, поэтому их помещают на решетчатые площадки на вершине круглых башенных сооружений, так называемых Башен Молчания, или дахм, где их должны склевать птицы-падальщики.

7

Августовское движение, также известное как движение «Вон из Индии!» (Quit India Movement), – кампания массового гражданского неповиновения в Индии в рамках национально-освободительного движения, начавшаяся в августе 1942 г.

8

Национальные игры – спортивные соревнования, индийский аналог Олимпийских игр.

9

Линия Рэдклиффа – линия раздела территорий Индии и Пакистана, предложенная британской правительственной комиссией во главе с сэром Сирилом Рэдклиффом в 1947 г. во время Раздела Британской Индии.

10

Перевод Б. Пастернака.

11

Женщина-инспектор (ит.).

12

Простите (ит.).

13

Невозможно! (ит.)

14

Да (ит.).

15

Очень важно (ит.).

16

Женщина-полицейский (ит.).

17

Полиция (ит.).

18

Прошу прощения (ит.).

19

Черная рубашка (ит.), чернорубашечники – вооруженные отряды Национальной фашистской партии в Италии.

20

Быстро (ит.).

21

Бхимрао Рамджи Амбедкар (1891–1956) – индийский юрист, политический деятель, лидер касты «неприкасаемых», основной автор Индийской конституции.

22

Джейн Доу – принятый в английской и американской полиции способ обозначения анонимного или фиктивного истца в судебном разбирательстве или неопознанного тела. Мужской вариант – Джон Доу.

23

Британский Радж – британская колония, охватывавшая территорию современных Индии, Мьянмы и Пакистана.

24

Пикты – союз народов, живших на северо-западе современной Шотландии во времена позднего железного века Британии и Раннего Средневековья и говоривших на кельтских языках.

25

Перевод В. Левика.

26

Делийский дарбар (досл. «королевский двор в Дели») – название масштабных собраний, устраивавшихся в Дели в честь коронации королей и королев Соединенного королевства. Такие собрания проводились трижды, в последний раз – в 1911 году.

27

Перевод М. Лозинского.

28

Джеймс Бигглсворт, или Бигглз, – герой приключенческих романов У. Э. Джонса (1893–1968).

29

Британский совет – организация, призванная развивать сотрудничество между Великобританией и другими странами в области культуры, искусства и образования.

30

«Пате-журнал» – выпускаемые кинокомпанией «Пате» хроники, смонтированные на основе документальных кадров.

31

Сундарбан – самый большой мангровый лес на планете, расположен на побережье Бенгальского залива.

32

По тексту «Алисы в Зазеркалье» в переводе Н. Демуровой.

33

Хавилдар, или хавалдар, – звание в индийской полиции, примерно равное сержанту.

34

Это катастрофа (ит.).

35

Страстно (ит.).

36

Перевод С. Маршака.

37

Субхас Чандра Бос (1897–1945) – один из лидеров индийского движения за независимость.

38

Перевод М. Панич.

39

У автора 1906 год, хотя обсерватория в Алибаге была открыта в 1904 году.

40

Перевод М. Лозинского.

41

Хуан Перон (1895–1974) – президент Аргентины с 1946 по 1955 и с 1973 по 1974 год.

42

Знакомый (ит.).

43

С точки зрения вечности (лат.) – ставшее крылатым выражение из «Этики» Спинозы.

44

Припев христианского церковного гимна Now the Laboreŕs Task Is Over,перевод М. Панич.

45

Черт! (ит.).

46

Пожалуйста (нем.).

47

До свидания (нем.).

48

При составлении русской версии шифра использовался текст Синодального перевода.

49

Перевод М. Панич.

Content

Вазим Хан
Шифр Данте

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

Примечания автора

Благодарности

Примечания