Дуглас Кеннеди

Послеполуденная Изабель

Постель одна, сны разные.

Китайская поговорка

Глава первая

До Изабель я ничего не знал о сексе.

До Изабель я ничего не знал о свободе.

До Изабель я ничего не знал о Париже, где секс и свобода – две из его бесконечных реальностей.

До Изабель я ничего не знал о жизни.

До Изабель…

Если смотреть в то зеркало заднего вида, что зовется памятью…

До Изабель я был всего лишь мальчишкой.

А после Изабель?

После «до» и до «после»… вот из чего сотканы все истории. Особенно те, что окрашены интимным флером.

А с Изабель все было интимным.

Даже если наши тела не сплетались в объятиях предвечерними часами.

Предвечерние часы с Изабель.

Великая константа той маленькой истории, которая для меня стала большой историей. Потому что это история моей жизни.

Всякая жизнь – быстротечная сказка. Вот почему мое повествование, ваше повествование, наше повествование так важно. Каждая жизнь имеет собственный смысл, каким бы мимолетным или второстепенным он ни казался. Каждая жизнь – это роман. И в каждой жизни, если позволено, бывают свои вечера с Изабель. Когда все возможно и бесконечно, и так же преходяще, как песчаная буря в Сахаре.

Предвечерние часы с Изабель.

Та точка на карте моей жизни, где в какой-то момент я пересекся с самой неуловимой из всех субстанций:

Счастьем.

***

Париж.

Впервые я увидел его на двадцать первом году своей жизни. В далеком тысяча девятьсот семьдесят седьмом, в 8:18 утра, как подсказывали часы на моем запястье. Тремя минутами позже я прошел под вокзальными курантами в стиле ар-деко, царившими над холодными просторами La Gare du Nord[1].

Январь в Париже. Все вокруг, noir et blanc[2], утопает в бесконечной темноте. Я прибыл ночным поездом из Амстердама. Позади восьмичасовое путешествие, прерываемое мгновениями мимолетного сна, на жестком сиденье в тесном вагоне. На всем пути к югу пространство между моими ушами все еще было затуманено, после того как я легально накурился на дорожку травкой в кофешопе на Принсенграхт. У входа в métro[3] я приметил небольшую булочную, где утолил ночной голод круассаном и крепким черным кофе. Рядом находилась табачная лавка. За три франка я приобрел пачку «Кэмел», обеспечив себя куревом на целый день. В считанные мгновения я, как и все остальные ожидающие поезда Ligne 5[4], следующего на юг, погрузился в глубокий плен утренней сигареты.

Мétro. В этот послерассветный час в одном из вагонов второго класса еще оставалось место для локтей. Все выдыхали клубы дыма и морозный воздух. Тогдашнее métro запомнилось всепроникающим ароматом горелого дерева и вонью недезодорированных подмышек. Тусклые флуоресцентные лампы в деревянных вагонах отбрасывали подземный аквамариновый свет. И стены пестрели наклейками с просьбой уступить место искалеченным на войне.

У меня был записан адрес гостиницы на рю Жюссьё. Пятый округ. Недалеко от Jardin des Plantes[5]. Полузвездочный отель с полузвездочной ценой: сорок франков за ночь. Шесть американских долларов. Что оставляло мне еще сорок франков в день на то, чтобы я мог кормить и поить себя, ходить в кино, курить сигареты, сидеть в cafés[6] и…

Я понятия не имел, как закончить эту фразу. У меня не было плана или предначертанной стратегии. Только что я окончил один из университетов штата на американском Среднем Западе. И уже получил стипендию в юридической школе, гарантировавшей своим выпускникам прямой путь в высшие эшелоны власти.

Так что деньги, потраченные отцом на мое образование, не пропали даром, и теперь я заслуживал его самой высокой похвалы. «Молодец, сынок», – сказал он. Но что подпортило впечатление, поскольку шло вразрез с его взглядами на жизнь, так это объявленное мною в День благодарения решение о том, что сразу по окончании семестра я полечу через Атлантику.

Мой отец. Скупой на чувства и слова. Не чудовище. Не повернутый на дисциплине. Но отсутствующий. Даже несмотря на то, что никогда не путешествовал и проводил почти все вечера дома, уже к шести возвращаясь с работы. Он владел небольшой страховой компанией, где, кроме него, трудились еще трое агентов. Его отца, кадрового военного, всегда называли «полковником». Однажды, вскоре после того, как моя мать умерла от коварного скоротечного рака, отец с редкой откровенностью признался мне, что провел большую часть своего детства в страхе перед этим солдафоном. Отец никогда не бывал со мной строг, да я и не давал повода – ответственный ребенок, прилежный ученик. Я не высовывался, превратил себя в зубрилу, надеясь угодить отцу, неспособному проявить ко мне хотя бы немного теплоты.

Моя мать отличалась стоическим нравом. Тихая женщина, она преподавала в школе и, казалось, смирилась со своей безрадостной судьбой в браке с мужчиной, за которого согласилась выйти замуж. Она никогда не спорила с моим отцом, играла роль послушной хозяйки и воспитывала меня как «хорошего мальчика, предназначенного для великих свершений». Мама привила мне интерес к книгам. Она купила мне географический атлас и разожгла во мне любопытство и стремление к познанию мира за пределами наших сенокосов. В отличие от папы, она была очень ласкова со мной. Я действительно чувствовал ее любовь, хотя и излучаемую в свойственной ей размеренной манере. Когда она заболела, мне было всего двенадцать. Мой страх потерять маму был всепоглощающим. От постановки диагноза до смерти прошло шесть недель кошмара. О том, что у нее терминальная стадия рака, мне сказали лишь за десять дней до того, как она ушла из жизни. Я знал, что она больна. Но она слушала моего отца и продолжала отрицать окутывавшую ее обреченность. Как-то вечером мама призналась мне, что ее время подходит к концу, а на следующий день ее спешно доставили в больницу в Индианаполисе, в часе езды от нас. После этого я несколько дней переживал состояние безмолвной травмы. В ту пятницу папа явился в школу без предупреждения, шепотом переговорил с моей классной руководительницей, а затем жестом позвал меня с собой. Как только мы вышли на улицу, он сказал мне: «Твоей маме осталось жить считанные часы. Нам надо поторопиться». По дороге в больницу мы почти не разговаривали. Но к тому времени, как мы приехали, мама уже впала в кому. Папа позволил дежурному онкологу провести все необходимые процедуры и подтвердить, что нет никакой надежды на то, что она переживет этот вечер. Мама так и не вышла из комы. Мне больше не удалось поговорить с ней, попрощаться.

Через год после ее смерти отец объявил мне, что женится на женщине по имени Дороти. Он познакомился с ней в своей церкви. Дороти была бухгалтером. И отличалась той же сдержанностью, что и папа. Со мной она обращалась с отстраненной вежливостью. Когда я поступил в университет штата, Дороти убедила папу продать наш семейный дом и купить жилье для них двоих. На самом деле я почувствовал облегчение, когда это произошло. И вообще был рад, что папа обрел эту холодную женщину. Это избавило меня от груза необходимости быть рядом с отцом, хотя сам он никогда не выражал ни малейшей потребности во мне. Потому что это означало бы показать сыну свою уязвимость. А отец никогда не посмел бы этого сделать. Дороти сказала, что в их доме для меня будет отведена гостевая комната. Я поблагодарил ее и… гостил у них по большим праздникам вроде Дня благодарения или Рождества, но в остальное время старался держаться подальше. Мое поступление в элитную юридическую школу папа и Дороти встретили полагающимися звуками одобрения. Но как человек, не доверяющий большому опасному миру за пределами своего узкого жизненного опыта (он никогда не покидал страну, за исключением службы во флоте во время войны), отец с неудовольствием воспринял новость о том, что я собираюсь в Париж.

– Следовало бы обсудить это, сынок.

– Я и обсуждаю сейчас.

И я спокойно объяснил, что все те летние месяцы работы клерком в местной юридической фирме, десять часов в неделю подработки в университетской библиотеке, вкупе со строгим соблюдением проповедуемой им же добродетели бережливости, позволили мне скопить достаточно денег, чтобы обеспечить себе несколько месяцев проживания за пределами американских границ. Дополнительная учебная нагрузка в последние два семестра означала, что я буду свободен от колледжа и сопутствующих расходов всего через несколько недель.

– Я этого не одобряю, сынок.

Но он больше не поднимал этот вопрос, особенно после того, как Дороти заметила, что я только что сэкономил ему несколько тысяч долларов, получив диплом на семестр раньше срока. Отец отвез меня в аэропорт в вечер моего отъезда и даже вручил мне конверт с двумя сотнями долларов наличными в качестве «подарка в дорогу». Затем он коротко обнял меня и попросил время от времени писать ему. Тем самым он словно хотел сказать: теперь ты сам по себе. Хотя, по правде говоря, так было всегда.

В вагоне métro женщина, всего на несколько лет старше меня, оглядела мой голубой пуховик, мой рюкзак, мои походные ботинки. Я прочитал в ее глазах мгновенную оценку: американский студент, впервые за границей, потерянный. Мне вдруг отчаянно захотелось вырваться из этого фоторобота, сокрушить все ограничения, предосторожности и условности моей прежней жизни. Захотелось спросить номер ее телефона и сказать: «Подожди, пока не увидишь меня в более крутом прикиде». Но как все это выразить по-французски?

На рю Жюссьё нашелся магазин армейской одежды, где продавали черные бушлаты – Importé des Étais-Unis[7]. Я примерил один и стал похожим на бродягу из романов Керуака[8]. Бушлат стоил четыреста франков – цена заоблачная для меня. Но это пальто я бы носил каждый день зимой. И это пальто позволило бы мне слиться с городским пейзажем и не привлекать внимания к моему тревожному статусу американца за границей.

А я действительно был встревожен.

Потому что был одинок. И плохо владел языком. И без друзей. И лишенный жесткого курса, который до сих пор определял мою жизнь.

Тревожность – это головокружение свободы.

Теперь у меня появилась свобода.

И Париж.

И черный бушлат.

И ощущение, что моя жизнь представляет собой tabula rasa.

Чистый лист зачастую вызывает страх. Особенно у тех, кто воспитан с верой в необходимость строгой определенности.

В отеле я заплатил за неделю проживания, взял ключ от номера, поднялся наверх и захлопнул дверь, на несколько часов проваливаясь в беспамятство с одной-единственной мыслью:

Я не связан ни с чем и ни с кем.

Головокружительное осознание.

***

Мой гостиничный номер. Старая медная кровать с тонким, как вафля, матрасом. Фарфоровая раковина в пятнах и тронутые ржавчиной краны. Рябой шкаф красного дерева, видавший виды кофейный столик и один стул. Цветастые обои, пожелтевшие от времени и сигаретного дыма. Маленький, но настырно стучащий радиатор. Вид из окна на переулок. Стены, пропускающие звук. Стрекот пишущей машинки. Бесконечный хриплый мужской кашель. Но я все равно спал. И проснулся ближе к вечеру. Ванная находилась дальше по коридору. Унитаз на уровне пола, предлагающий справлять нужду стоя или на корточках. Жестоко. Тесная душевая кабинка по соседству, отгороженная старой зеленой виниловой занавеской. Шланг с ручной лейкой. Хорошо хоть, вода горячая. Я намылил тело и волосы, смывая затянувшуюся на целый день сиесту. Потом воспользовался грубым банным полотенцем, оставленным на кровати, чтобы вытереться и скрыть наготу на время обратной пробежки в свою комнату. Там я оделся и вышел в мир.

Падал снег. Париж казался выбеленным. Голод взывал ко мне. Уже больше суток я жил без нормальной горячей пищи. Я нашел небольшую закусочную сразу за бульваром Сен-Мишель. Steak frites[9], пол-литра красного вина, crème caramel[10]: двадцать пять франков. Я поймал себя на мысли, что слишком щепетильно отношусь к деньгам, вечно копаюсь в противоречиях между ценой и истинной полезностью вещи. Бережливость и самоограничение – два главных жизненных кредо, внушенных мне еще в раннем возрасте. Теперь я хотел избавиться от них. Но при этом хотелось как-то пережить следующие пять месяцев без необходимости бежать домой в поисках работы. С первого июня меня ждала летняя подработка клерком у федерального судьи в Миннеаполисе. А с сентября начинались занятия в юридической школе со всеми вытекающими последствиями. Но, пока ничего из этого не наступило, я пребывал в настоящем, здесь и сейчас, свободный от каких-либо обязательств… за исключением того, чтобы не вылезать за рамки бюджета.

Почти весь вечер я бродил по городу, не обращая внимания на холод и все еще падающий снег. Если вам не посчастливилось вырасти в окружении городского эпического величия – или там, где хотя бы что-то намекает на монументальный историзм, – Париж может вызвать ощущение пришибленности. Но, хотя его грандиозные архитектурные декорации ослепляли, периферийное зрение вело меня в другие места: по закоулкам и извилистым лабиринтам улочек. И все вокруг было пропитано сексом – от ночных бабочек, вылавливающих клиентов на краю тротуара, до парочек, сцепившихся в объятиях у стен домов, фонарных столбов и даже каменной балюстрады моста Пон-Нёф. Я ощутил себя Сеной: темной холодной водой в нескончаемом дрейфе. Я завидовал влюбленным. Я завидовал всем, кто был связан с кем-то другим, кто не чувствовал себя одиноким в темноте.

***

Я научился дрейфовать.

Моя первая неделя в Париже стала продолжительной бесцельной прогулкой. Рассвет для меня отныне наступал около десяти утра. По соседству с отелем находилось café. Каждое утро я съедал один и тот же завтрак: citron pressé, un croissant, un grand crème[11]. Это заведение облюбовали местные работяги – мусорщики, дорожные рабочие, – что и делало его дешевым. Хозяин – с плохими зубами и усталым взглядом, но профи в своем деле – всегда стоял за прилавком. Когда я наведался туда четвертый день подряд, он приветствовал меня кивком: «La méme chose?[12]» – спросил он. Я ограничился традиционным bonjour[13] и кивнул в ответ. Мы так и не обменялись именами.

Ежедневная «Интернэшнл геральд трибюн» была мне не по карману. Но хозяин café всегда держал на стойке бара вчерашний выпуск. Он-то и подсказал мне:

– Ваш соотечественник из отеля всегда покупает газету перед завтраком, а уходя, оставляет ее на столе.

Или, по крайней мере, мне подумалось, что он так сказал. Я понимал по-французски едва ли больше, чем мог говорить.

– Il arrive quand?[14] – Я уже купил блокнот, дешевую авторучку, словарь, сборник базовых глаголов. И поставил себе задачу каждый день запоминать по десять новых слов и спрягать по два новых глагола в présent, passé и futur proche[15].

– Каждое утро в семь. По-моему, он почти не спит. Человек с глазами, слишком избитыми жизнью.

Мне так понравилась эта фраза – un homme aux yeux trop mâhés par la vie, – что я записал ее в свой блокнот.

Café называлось Le Select[16], и в самом названии заключалось противоречие. В Le Select не было ничего избранного. Обычная забегаловка с несколькими столиками и без каких-либо удобств. Я не был таким уж знатоком и ценителем кафе. Мой опыт ограничивался американскими кофейнями, американскими закусочными, американо из капельной кофеварки. Добавить к этому еще музыкальные автоматы, вульгарный линолеум и официанток с кривыми улыбками и жвачкой во рту. Здесь, в Le Select, выпивка была общепринятой частью утреннего ритуала. Большинство мусорщиков – les éboueurs – глушило calva[17] с кофе. А пара жандармов частенько заходила пропустить бокальчик-другой vin rouge[18] – его наливали из литровых бутылок без этикеток. Они никогда не платили за вино. Le Select научил меня искусству осмысленного безделья. Я просиживал там до полудня с завтраком, вчерашней газетой, сигаретами, блокнотом и авторучкой. Меня никогда не торопили, никогда не беспокоили. Так я пришел к пониманию ключевой идеи парижских кафе: они дарили ощущение импровизированной общности и теплого убежища среди холодной бесстрастности городских улиц.

К середине дня я перебирался бездельничать в другие места, чаще всего в кинотеатры на рю дю Шампольон. Старые вестерны. Старые фильмы нуар. Малоизвестные мюзиклы. Фестивали режиссеров: Хичкок, Хоукс, Уэллс, Хьюстон. Все на языке оригинала – английском, с французскими субтитрами, пляшущими у нижнего края экрана. Место, где можно спрятаться за десять франков за сеанс.

Séance – просмотр кинофильма. Но также и собрание людей. Ритуальная форма встречи.

Еще одно слово для моей записной книжки.

Я принял решение исследовать пешком все двадцать округов, arrondissements. Я обходил музеи и галереи. Я стал завсегдатаем англоязычных книжных магазинов. Я посещал джаз-бары на рю де Ломбар. Я впервые попробовал тажин[19]. Я испытывал отчаянное желание занять себя хоть чем-то; найти противоядие от одиночества моих дней и ночей. Я решил, что любое движение скрасит мое уединенное существование. Но праздношатание расширяло пустоту внутри. Не скажу, что я был несчастлив в Париже. Я был несчастлив в себе. И никак не мог понять почему. Я не скучал по дому. Не тосковал по американским привычкам. Я наслаждался новизной всего, что лежало передо мной. Но грусть, как упрямое пятно, никак не желала смываться.

В соседнем гостиничном номере вечно ссорилась пара. Ночной портье – Омар, бербер с юга Марокко, – сказал мне, что они сербы. Беженцы. И не перестают злиться друг на друга.

– Их мир рухнет, если они проявят доброту и взаимоуважение. Вот они и поддерживают свой гнев.

Стук пишущей машинки был еще одной константой ночной жизни гостиницы. Я не возражал против него. Он действовал на меня как метроном: этот тук-тук-тук убаюкивал меня, погружая в преисподнюю сна. Однажды вечером, на второй неделе моего пребывания в Париже, поздно вернувшись с сеанса в джаз-клубе «Сансайд», я увидел, что дверь соседской комнаты приоткрыта. Свет внутри был затянут дымом.

– Можешь войти, – из дымной пелены вырвался голос. Голос американца.

Я толкнул дверь. И очутился в комнате, точно такой же, как моя, только обжитой постояльцем. В гнутом деревянном кресле сидел парень лет под тридцать. Светлые волосы до плеч, круглые очки в металлической оправе, сигарета в зубах, туманная улыбка.

– Ты мой сосед? – спросил он. – Мне лучше говорить на плохом французском?

– Английский сойдет.

– Не спишь из-за моей машинки?

– Я не сплю в пальто.

– Значит, ты увидел, что моя дверь открыта… и просто решил поздороваться?

– Я могу уйти.

– Можешь и присесть.

Так я познакомился с Полом Моустом.

– Да, я пишу. И нет, пока еще не опубликовал ни слова. И не собираюсь рассказывать тебе, о чем этот роман, что говорит о большой сдержанности с моей стороны. Да, я из Нью-Йорка. Да, моего трастового фонда достаточно, чтобы не разориться.

Я узнал, что он бежал от своего авторитарного отца. Инвестиционного банкира. Типичного представителя привилегированной Лиги плюща. Со связями. С домом на Парк-авеню. С высоким положением в епископальной церкви.

– Вся траектория подготовительной школы, Лиги плюща. Я поступил в Гарвард. Меня выгнали из Гарварда. Отсутствие интереса к работе. Два года в торговом флоте. Ха, когда-то это сработало для Юджина О’Нила. Я вернулся в Гарвард. Папочкины связи. Пробился. Целый год обучал трудных подростков в Буркина-Фасо. Прошел через гонорею, сифилис, трихомониаз. Пятнадцать месяцев назад обменял Уагадугу на Париж. Нашел этот отель. Заключил сделку. Теперь вот сижу, печатаю дни и ночи напролет.

– Твой отец не пытался силой вернуть тебя домой, на Уолл-стрит?

– Папочка поставил на мне крест. Еще в Буркина-Фасо, в момент невменяемости, вызванной лихорадкой денге, я написал в журнал выпускников Гарварда, в рубрику «Расскажи о себе». И что же я им сообщил? Пол Моуст, выпуск 1974 года, живет в Центральной Африке с хронической гонореей. Ну, я подумал, что это остроумно.

– Это попало в печать?

– Вряд ли. Но у стен, увитых плющом, имеются уши. Папа написал мне в Париж, что отныне обо мне позаботится «Американ Экспресс», что теперь я сам по себе, без его щедрости и опеки, в большом плохом мире. Конечно, он знал, что не сможет помешать мне пользоваться трастом, учрежденным его отцом для пятерых внуков. Мою долю процентов по основному вкладу стали выплачивать мне в день моего двадцатипятилетия… то есть семь месяцев назад. Как раз в то время, когда меня вышвырнул отец. Теперь у меня приличное ежемесячное пособие в восемьсот долларов. Учитывая, что я договорился с управляющим этим убогим заведением о цене двадцать пять франков за ночь – поскольку теперь постоянно проживаю здесь, – у меня появился свой маленький закуток в Париже меньше чем за семьдесят долларов в месяц. И мне даже меняют постельное белье два раза в неделю.

Затем он спросил меня, где я вырос. Я рассказал. И вот что услышал в ответ:

– Какое унылое местечко, чтобы называть его домом.

Я кивнул на бутылку eau de vie[20]. Vielle Prune. Он налил мне стакан и угостил сигаретой «Кэмел». Спросил, в каком колледже я учился. Пришлось удовлетворить его любопытство.

– О боже, так ты Мистер Университет штата? А теперь что? У тебя бюджетный гранд-тур по Европе, откуда вернешься, чтобы присоединиться к отцовской практике аграрного страхования?

– В сентябре я начинаю учебу в юридической школе Гарварда.

Это привлекло его внимание.

– Серьезно?

– Вполне.

– Chapeaux![21] Коллега по Гарварду.

И тот, кто попал туда не стараниями папочки.

Но этот подтекст остался невысказанным.

Он сменил тему, больше не задавая вопросов о моей жизни.

Но позже, после двух сигарет и трех стаканов eau de vie, он поделился наблюдением:

– Я знаю, почему ты оказался сегодня вечером у моей двери. Агония Парижа. Город жесток ко всем, кто сам по себе. Ты видишь кругом парочки – и это высвечивает твой статус потерянного маленького мальчика. И тот факт, что ты возвращаешься в пустую постель в дешевом отеле.

– Значит, нас двое.

– О, у меня кое-кто есть. Только не сегодня. А вот ты один в полете. И не можешь найти пару.

Мне хотелось возразить. Хотелось опровергнуть. Хотелось прихлопнуть его жестокость. Но я знал, что это поставит меня в положение обороняющегося. Чего он и добивался. Я видел, как он расставляет ловушку. Вот почему я предпочел такой ответ:

– Виновен по всем пунктам.

– Вау, вау, какой честный парень.

– Может, подскажешь, что сделать, чтобы не чувствовать себя здесь таким одиноким?

– Полагаю, ты почти не говоришь по-французски?

– Мой французский очень примитивный. Далек от разговорного.

– Я мог бы пригласить тебя на вечеринку завтра. Что-то вроде презентации книги. Подруги Сабины.

– Кто такая Сабина?

– Женщина, которая должна быть здесь сегодня. Не проси меня объяснять.

– С чего бы мне просить об этом?

– Зубастый фермерский мальчик.

– Я вырос не на ферме.

В ответ он ухмыльнулся.

– Если я приглашу тебя, то должен сразу предупредить, что за руку водить не буду. И знакомить ни с кем не собираюсь.

– Тогда зачем приглашать меня?

– Ты же сказал, что тебе одиноко. Назови это актом милосердия.

Он потянулся к блокноту и нацарапал адрес.

– Завтра в семь вечера.

Он окинул взглядом мои расклешенные серые джинсы, коричневый свитер с круглым вырезом, голубую рубашку на пуговицах.

– Это Париж. Тебе лучше переодеться в черное.

***

Я вернулся в армейский магазин. Меня обслуживал тот же человек с лицом боксера. Я объяснил, что мне нужно, упомянув о том, что мой бюджет ограничен. Он оглядел меня, прикидывая мой размер.

– Доходяга, – изрек он и ушел рыться на полках. Он откопал черную шерстяную водолазку за тридцать пять франков и черные шерстяные брюки за сорок пять. Ему пришлось стряхнуть с них пыль, прежде чем я их примерил. Обе вещи идеально сели на меня. – У меня есть черные зимние сапоги от La Legion Etrangere. Мягкая кожа. Уже разношенные. Теплые, но нетяжелые и с добротной подошвой. То что надо для Парижа. Шестьдесят франков.

Я примерил. Сапоги пришлись впору.

– Бери все за сто десять франков, – предложил продавец. – И теперь ты – une symphonie en noir[22].

***

– У тебя такой вид, будто ты только что сошел с корабля «Ист-Виллидж».

Так Пол Моуст приветствовал меня у дверей книжного магазина.

– Ты же велел мне сменить стиль.

– И тебе это удалось, морячок.

Книжный магазин назывался La Hune[23]. Моуст стоял у входа, покуривая «Кэмел». С ним была женщина. Худая, как рельс, копна кудряшек, байкерская куртка, черный шелковый шарф.

– Познакомься с Сабиной, – сказал он.

Я протянул руку. Сабину явно позабавил этот жест. Она наклонилась и поцеловала меня в обе щеки.

– Мой приятель, новичок здесь, понятия не имеет о местном протоколе, – объяснил Моуст.

Ответ Сабины прозвучал как словесная пощечина:

– Tu sais que je refuse de parler en anglais[24].

Моуст разразился потоком быстрой французской речи с вкраплениями агрессивных ноток. Сабина надулась и рявкнула в ответ:

– T’es un con.

Она только что назвала его кретином. Поделом.

– Видишь, что ты натворил? – расплываясь в улыбке, сказал мне Моуст. И указал на дверь. – Увидимся в баре.

Книжный магазин занимал небольшое помещение. Повсюду заполненные книжные стеллажи. Книги громоздились высокими стопками на всех поверхностях. Меня окружала плотная толпа. Я отыскал бар и потянулся за красным вином. Потом попятился к книжной полке, над которой висела табличка: «Philo»[25]. Я опустил глаза, и мой взгляд заскользил по корешкам томов: де Бовуар, де Местр, де Морган, Делёз, Демокрит, Деррида, Декарт, Дидро, Дворкин…

– Étes-vous obsêdê par les philosophes dont le nom begin par un ‘D’?[26]

Голос тихий, вибрирующий, дразнящий. Я резко обернулся. И оказался лицом к лицу с женщиной. Облако рыжих кудрей. Темно-зеленые глаза, ясные, проницательные, умные. Лицо мягкое, веснушчатое, открытое. Платье черное, облегающее. Черные чулки. Черные сапоги. Сигарета в длинных пальцах, кутикулы слегка подгрызены, на левом безымянном пальце – золотая полоска кольца. Моя первая мысль: ранимая. Моя вторая мысль: красивая. Моя третья мысль: я сражен. Четвертая мысль: проклятое обручальное кольцо.

– Американец? – спросила она.

– Боюсь, что да.

– Не нужно стесняться этого.

Ее английский был безупречен.

– Меня смущает позорное знание французского. Откуда у вас такой хороший английский?

– Практика. Я прожила в Нью-Йорке два года. Следовало бы остаться. Но я этого не сделала.

– А теперь?

– Теперь я живу здесь.

– И чем занимаетесь?

Еще одна озорная улыбка.

– А тебе нравится допрашивать. Случайно, не адвокат по уголовным делам?

– Двигаюсь в ту сторону. Но дайте-ка угадаю? Вы – преподаватель.

– Почему тебе так хочется узнать, чем я занимаюсь?

– Это моя естественная потребность – задавать вопросы.

– Любопытство похвально. Я – переводчик.

– С английского на французский?

– А еще с немецкого на французский. И обратно.

– Так вы свободно владеете тремя языками?

– Четырьмя. Мой итальянский вполне приличный.

– Теперь я действительно чувствую себя деревенщиной.

– Не знаю такого слова: «деревенщина».

– Тот, кто от сохи. Неотесанный мужлан.

– И дай-ка угадаю. Изобретатель этого арго родом из Нью-Йорка.

– Без сомнения.

Она сунула руку в черную кожаную сумочку, висевшую у нее на плече, и достала маленькую черную записную книжку и серебряную авторучку.

– Как пишется «деревенщина»?

Я подсказал.

– Обожаю арго. Это истинный местный колорит всех языков.

– Приведите мне пример парижского арго.

– Grave de chez grave.

– Дурак на всю голову, верно?

– Я впечатлена. Круто для того, кто говорит, что не знает французского.

Я рассказал про свою ежедневную лексическую рутину.

– Какое усердие. Тогда ты определенно не grave de chez grave – в смысле, не болван.

– Иногда я чувствую себя болваном.

– Вообще… или только здесь, в Париже?

– Здесь. Сейчас. В этом книжном магазине. Среди всех этих рафинированных умников.

– И ты говоришь себе: «Я просто „деревенщина“…» Правильно я произнесла?.. Неотесанный мужлан?

– Вы быстро схватываете арго.

– Когда ты переводчик, слова для тебя – это все.

– Стало быть, вы тоже любопытны.

– Еще как.

Она слегка коснулась моей руки, позволив своим пальцам задержаться там на мгновение. Я улыбнулся ей. Она улыбнулась в ответ.

– Изабель.

– Сэм. Забавно, что ты задала мне тот вопрос о философах. Я рассматривал эти имена на корешках книг – все на «Д» – и думал о том, как мало я знаю.

– Но признать, что у тебя есть пробелы в знаниях, что ты хочешь рискнуть, заглянув в интеллектуальные места, которых до сих пор избегал, – это же замечательно. Для меня любопытство – это все. Так что перестань называть себя деревенщиной. Ты же нашел дорогу сюда. Попал на мероприятие, столь абсурдно парижское. Тебе известно, что за книгу сегодня представляют? Кто автор?

– Я незваный гость.

– За это я восхищаюсь тобой еще больше. Взгляни вон на ту довольно миниатюрную женщину с дикими кудряшками. Это Жанна Рошферан. Philosophe. Normalienne[27]. Она станет Acadеmicienne[28] еще до конца десятилетия.

Женщина и впрямь была крошечной. С виду за шестьдесят. Тощая донельзя. Кожаные брюки с леопардовым принтом. Топ из леопардовой кожи. Грива черных волос. Рядом с ней маячил парень лет двадцати восьми. Типичный французский байкер. Зеленые очки-авиаторы. На лице выражение скуки от заумных разговоров. Его рука покоилась на пятой точке спутницы.

– Не понимаю ни одного из этих терминов, – признался я.

– А зачем тебе их понимать? Они очень много значат в нашем, здешнем мире. Поживешь в Париже достаточно долго, выучишь язык – и все обретет смысл.

– Я здесь всего на несколько месяцев. А потом двинусь дальше.

– Тогда ты не узнаешь многого – что, возможно, и не является твоим намерением.

– Я понятия не имею, какова моя цель.

– «Цель». Такое американское слово, понятие.

– Разве это проблема?

Еще одно легкое прикосновение ее пальцев к моей руке.

– Это мило. Здесь никто и никогда не станет говорить о целях, задачах. Мы все больше теоретики. Предпочитаем мозговое словоблудие. Но все в жизни сводится к тому, чтобы позволить себе то, чего мы хотим. Или создать для себя ограничения, нормы.

– А ты свободный человек?

– И да и нет. И да, я позволяю себе некоторые вещи и не позволяю себе заходить туда, где можно было бы найти больше свободы. Обычные риски и компромиссы, присущие определенному виду столичной жизни.

– Я не столичный житель.

– Ты здесь. Это начало. – Она бросила взгляд на часы. – Время, время. У меня ужин…

Без всякой мысли или преднамеренности я взял ее за руку. Она закрыла глаза. Потом открыла. Ее пальцы расслабились. Она отступила назад.

– Приятно было познакомиться, Сэм.

– Мне тоже, Изабель.

Молчание. Она первой нарушила паузу:

– Так спроси у меня номер телефона.

– Могу я узнать твой номер телефона?

Она встретилась со мной взглядом.

– Ты можешь.

Ее пальцы быстро скользнули в сумочку и вынырнули с маленькой визитной карточкой.

– Вот. По этому номеру меня можно чаще всего застать по утрам и после полудня.

Она наклонилась и поцеловала меня в обе щеки. На меня нахлынуло что-то вроде желания. Она это почувствовала. Улыбнулась. И сказала:

– A bientôt[29].

И она исчезла.

Я так и стоял с визиткой в руке. Взгляд уперся в простой черный шрифт:

ИЗАБЕЛЬ де МОНСАМБЕР

Переводчик

9, рю Бернар Палисси

75006 Париж

01-489-62-33

Я вытащил бумажник. Вставил карточку в прорезь кармашка. Мне хотелось верить, что я позвоню на следующий день или в ближайшее время.

– Значит, заполучил номер телефона Изабель.

Говорил Пол Моуст. Он стоял рядом со мной с бутылкой вина в руке.

– Откуда ты знаешь ее имя?

– Познакомился с ней на другой книжной вечеринке на прошлой неделе. Мы разговорились. Я попросил у нее телефончик. Мне она не дала. Похоже, ты избранный, парень. Если, конечно, хочешь быть избранным. Тебе выпала карта. Теперь вопрос в том, сможешь ли ты ее разыграть?

***

Моуст исчез вместе с Сабиной Капризной. Я кивнул писательнице – привет и прощай. Она улыбнулась. Бойфренд-байкер нахмурился. Я огляделся вокруг. Вечеринка распадалась. Я вышел в черную парижскую ночь. Заглянул в меню Café Flore – нет, мне не по карману. И побрел обратно в пятый округ. Нашел дешевую брассери, где съел croque monsieur[30] и выпил два бокала vin ordinaire[31]. Разговор с Изабель не шел из головы. Я потрогал визитку, спрятанную в кармане. Мысли вертелись вокруг обручального кольца на левом безымянном пальце. Вспоминалось обнадеживающее: «A bientôt». Если я решусь позвонить.

Я вытащил листок аэрограммы[32], взятый на местной почте, и авторучку. Настрочил отцу простую записку, сообщив, что жив и процветаю, что Париж «интересен» (он предпочитал преуменьшения), что с нетерпением жду летней практики у судьи и начала учебы в Гарварде. Концовку я вставил, чтобы заверить отца в том, что непременно поступлю правильно и вернусь домой. Потому что я все еще чувствовал необходимость ответить тому голосу власти, что представлял собой отец. Будь папа совсем равнодушным человеком, возможно, мне было бы легче принять его отчужденность. Однако то, что он никогда не был так уж суров со мной, как не был и близок мне, лишь усиливало чувство вины; рождало ощущение, будто что-то во мне ответственно за его бесконечную сдержанность.

Я подписал письмо словами: «С любовью, Сэм». Допил последний бокал вина, закуривая «Голуаз», и побрел обратно в гостиницу. Там визитка Изабель перекочевала из моего кармана на угол кофейного столика, который я превратил в письменный. Я засунул карточку под блокнот и не притрагивался к ней целых два дня. В моей рутине как будто ничего не изменилось: каждый день я начинал завтраком, каждый день ходил в кино, каждый день дрейфовал по городу. Однажды я постучал в дверь Пола Моуста в поисках компании. Ответа не последовало. Я исписал еще несколько страниц в блокноте. Посмотрел два вестерна в кинотеатре на рю дю Шампольон, где оказался единственным зрителем. Я обнаружил китайский квартал в тринадцатом округе и отведал свиные ножки по-сычуаньски только потому, что хотел попробовать свиные ножки по-сычуаньски. Спал я урывками. И все твердил себе: возьми карточку, позвони. А в голове не смолкал ее дразнящий голос, в котором угадывался подтекст: «С чего бы мне интересоваться таким олухом, как ты?»

Поздно ночью, где-то около трех, я услышал, как за стенкой снова сцепилась парочка. Мужчина оскорблял свою подругу. Та плакала. Пыталась разжалобить его. Хотела помириться. И неважно, что сербохорватский был для меня марсианским языком. Жаргон ярости не нуждается в переводе. Произнесенное потоком обидных слов – или проявляющееся в долгом молчании за обеденным столом (излюбленная форма общения моих родителей), – чувство презрения безошибочно. Презрение: не этот ли подспудный мотив определяет начало конца в отношениях? Я встал с кровати. Налил себе бокал красного вина из литровой бутылки, которую купил вчера за 15 франков. Вино, хотя и дешевое, но пить можно. Я закурил сигарету, прислушиваясь к ссоре, достигшей крещендо, – теперь женщина набрасывалась на мужчину, обрушивая на него свой гнев. Настала его очередь рыдать и умолять. Я протянул руку и включил маленький транзисторный радиоприемник, путешествовавший со мной через Атлантику, и поймал джазовую радиостанцию на волнах FM. Меланхоличным меццо-сопрано женщина пела о своих поисках «того, кто бы оберегал» ее. Всеобщее стремление… даже мне, в самом начале жизненного пути, все с большей ясностью открывалась истина: каждый человек в глубине души сам по себе в этом хаосе жизни.

Я отпил еще вина. Певица продолжала синкопированные поиски неуловимой родственной души. За стенкой швырнули какой-то предмет. Что-то разбилось. Последовали крики. Распахнулись двери соседних номеров. Загалдели недовольные голоса. Я прибавил громкость. Докурил сигарету. И тронул пальцами визитную карточку, торчащую из-под блокнота. Я твердо решил позвонить Изабель, как только день прогонит эту темную ночь.

***

В Le Select был таксофон. Чтобы позвонить, нужно было вставить в его гнездо jetone – жетон, купленный заранее. Я попросил у парня за прилавком разрешения воспользоваться красным бакелитовым телефоном, который он держал рядом с бутылками «Перно Рикар». Парень выставил его передо мной на цинковую стойку. Вращающийся диск щелкал, как колесо рулетки, пока я набирал номер.

– Oui[33], алло?

Она ответила после третьего гудка.

– Bonjour, Изабель?

– Oui?

Ее голос звучал неуверенно. Как в вопросе: «Кто это?».

– C’est moi[34]… Сэм.

– Сэм?

– L’americain[35]. Три дня назад… книжный магазин.

– О… Samuel. Приятный сюрприз.

Сэ-мю-эль. Она придала моему имени причудливую музыкальность.

– Я просто подумал…

Мне не удалось закончить фразу. Merde[36].

– Не хочешь ли встретиться и выпить?

Она закончила фразу за меня. Вдвойне merde.

– Да, я бы хотел.

– Хорошо.

В ее голосе слышалось веселье. Я как будто читал ее мысли: «Мальчик. Испуганный маленький американский мальчик».

– Если у тебя есть мой номер телефона, значит, есть и мой адрес.

Я взглянул на визитку. Для меня все это было головокружительно новой территорией.

– Да, я понял.

– У тебя под рукой есть чем записать?

Я полез в карман за блокнотом и ручкой.

– Готов.

Она продиктовала мне код дверного замка. Подсказала, что улица находится сразу за рю де Ренн, и что мне следует ехать на метро до станции Сен-Жермен-де-Пре. Потом спросила:

– В пять?

– Когда?

– Сегодня. Если только ты не занят.

Занят чем?

– Я буду.

– Á très bientôt[37].

В последний – единственный – раз, когда мы разговаривали, она закончила беседу словами: «Á bientôt». Теперь «до скорой встречи» поднялось на ступеньку выше благодаря très[38]. Мой французский все еще оставался примитивным. Но я начинал различать его хитросплетения: знаки и смыслы, окрашенные соблазном très.

Хрустальный январский день. Морозец. Холодное голубое небо. Я пошел пешком. И забрел в дебри десятого округа. Канал. Грязные улицы. Обшарпанные здания. Я прибавил шагу, чтобы подавить чувство тревоги. Канал спускался прямо к Бастилии. Откуда взялся тот животный страх? Тогда, после полудня, на канале… когда я пытался уйти от беспокойства. Не в тот ли момент мною начало овладевать понимание, что мое детство было наполнено печальным чувством вины? Убежденностью, подкрепляемой отцом, что я заслуживаю того, чтобы со мной держали дистанцию. Что я недостоин любви. Родительская точка зрения теперь заставила меня задуматься: как могла столь утонченная и умная женщина вроде Изабель найти это наивное дитя Среднего Запада достойным интереса?

Я прошел до самого конца канала и нырнул в métro. Уже через несколько минут я оказался в квартале Сен-Жермен-де-Пре. Наплывали сумерки. Огни уличных фонарей, автомобильных фар и неоновых вывесок кружили в электрическом танце. Я пересек рю де Ренн. Бернар Палисси оказалась короткой узкой улочкой. Вот и дом номер 9: низкое широкое здание. Я набрал код замка. Дверь открылась с решительным щелчком. Я ступил во двор. Булыжная мостовая, узкие окна. Изабель велела мне пройти в дальний конец и найти ее имя в списке жильцов на панели домофона. Я позвонил один раз. Замок щелкнул так же громко. Я распахнул дверь и оказался перед узкой лестницей. Сверху донесся голос – ее голос:

– Это альпийское восхождение.

Перилами служила промасленная веревка. Лестница уходила вверх спиралью. Предстоял серьезный подъем. На крошечную лестничную площадку каждого этажа выходило по две двери, выкрашенные в темно-бордовый цвет. Я добрался до пятого этажа. Вершина. Изабель стояла в дверном проеме. Черная водолазка и длинная узкая черная шерстяная юбка плотно облегали ее стройную фигуру. Дымилась зажатая между пальцами сигарета. От меня не ускользнул оценивающий взгляд Изабель. Она улыбнулась и подалась вперед, целуя меня в обе щеки.

– Ты заслуживаешь выпивки после такого подвига.

Я последовал за ней внутрь. Квартирка оказалась крохотной. Шагов двадцать в длину и десяток в ширину. Низкий потолок едва не задевал голову.

– Я боялась, тебе здесь будет тесновато.

– Недостатки высокого роста.

– Мне нравится твой рост. Большинство французских мужчин мелкие, во всех смыслах.

Она взяла у меня пальто, и ее пальцы коснулись рукава моего свитера. Мне хотелось заключить ее в объятия. Но вместо этого я закурил сигарету. Изабель сняла с полки, встроенной в нишу кухни, два больших пузатых бокала. Она выставила их на стол и потянулась за бутылкой вина и штопором. С непринужденной легкостью вытащила пробку и налила в каждый бокал вина на три пальца. Кружение темно-красных танинов. Меня так и подмывало схватить свой бокал и опустошить его залпом. Голландское мужество, храбрость во хмелю.

– Нужно подождать пять минут. Вино должно подышать.

Я глубоко затянулся сигаретой, чтобы успокоиться. Изабель потянулась ко мне свободной рукой, переплетая наши пальцы. Я присел на диван, и в голове пронеслось: не притягивай ее к себе.

Она опустилась рядом со мной и крепче сжала мои пальцы.

– Поцелуй меня.

В следующее мгновение мы уже стали одним целым. Наши рты сливались в глубоком поцелуе. Ее руки обхватывали мою голову. Ее язык скользил по моему нёбу. Ее ноги раздвинулись, затем обвились вокруг меня, раскачивая меня взад-вперед, взад-вперед. Нарастающая страсть: мгновенная, сумасшедшая. Срывание одежд. Ее нижнее белье: черное, простое. Она схватила меня за пояс. Стянула с меня джинсы. Взяла мою руку. Ее кожа: веснушчатая, как и лицо, полупрозрачная. Треугольник волос. И мой палец, его ласкающий. Она издала приглушенный стон. Направила меня в свое лоно. Я устремился туда, проникая так глубоко, как только мог. Она уже не сдерживала стоны. Теперь она впивалась ногтями мне в спину. Мы были одержимы. Вне себя. Никогда еще я не ведал такого безумия, такой свободы. Я старался сдерживаться как можно дольше. Выплеснул себя дикой вспышкой, словно пронзенный электрическим разрядом. Стараясь приглушить судорожный вздох, я тяжело рухнул на нее. Она все еще дрожала. Я чувствовал, как колотится ее сердце. Ощущал влажность кожи. Сплетение наших тел. Она взяла меня за руку. Сжала. Солидарность общей страсти. Потом обхватила мою голову обеими руками. Стиснула. Долго и пристально смотрела мне в глаза. Я видел вопросы. Она поцеловала меня. Провела указательным пальцем от моего лба к губам. И сказала:

– Ты можешь прийти еще раз.

Я улыбнулся, пытаясь скрыть тревогу. Тревогу от того, что так ошарашен страстью. Она закурила нам сигареты. Чокнулась со мной своим бокалом.

– Á nous, – сказала она.

За нас.

***

В тот вечер я постучал в дверь Пола Моуста.

– Я работаю, – крикнул он, перекрывая ленивое клацанье пишущей машинки.

– Выпивка за мой счет, если тебе нужен предлог, чтобы прерваться.

– Предлог принят, – откликнулся он.

Через пять минут мы уже сидели за кальвадосом и сигаретами в углу Le Select.

– Так когда же ты влюбился? – спросил он.

Вопрос сбил меня с толку. Потому что не только застал врасплох, но и заставил задуматься: неужели я настолько прозрачен?

– Не понимаю, о чем ты, – промямлил я.

– Чушь собачья. Ты только что стал жителем округа под названием Влюбленный. Дай угадаю, это прекрасная, неуловимая Изабель?..

Я ничего не ответил, уткнувшись взглядом в бокал с темно-медным яблочным бренди. Моуст потянулся к моей пачке сигарет.

– Твое молчание говорит само за себя: виновен по всем статьям.

Теперь настала моя очередь закурить.

– Ты когда-нибудь влюблялся по уши? – наконец спросил я.

– Конечно. Примерно тридцать три раза. И всегда с высокой долей иронии, сопровождающей погружение в этот омут. Но это не твой случай, сынок. «Как ты собираешься держать их на ферме после того, как они увидят Пари?»[39]

Я поджал губы. Яростно затянулся сигаретой и залпом осушил остатки кальвадоса.

– Давай, назови меня говнюком, – ухмыльнулся Моуст.

Я промолчал.

– В этом весь ты – вежливый фермерский мальчик.

– Я вырос не на гребаной ферме, – прошипел я.

Моуст улыбнулся.

– Шах и мат. Дай угадаю: ты никогда раньше не испытывал ничего подобного, никогда не знал такой страсти…

Я вскинул руку, как коп-регулировщик.

Моуст снова расплылся в улыбке.

– Тут, видишь ли, какое дело. За то время, что я живу здесь, со мной раз или два случались такие истории. И эти отношения прекрасно работают, пока ты понимаешь: замужняя француженка играет по своим правилам… и твое сердце не будет разбито, если ты смиришься с тем, что оно не получит того, чего так хочет.

На что я возразил бы, но только мысленно, поскольку не мог выразить словами: «Разве могли мы с Изабель так истово заниматься любовью и не любить друг друга?»

***

На следующее утро я позвонил в десять. Моя ошибка. Слишком рано. Слишком нетерпеливо. Когда диск телефона в Le Select завертелся колесом рулетки, я сказал себе: «Еще не время. Не сейчас. Подожди». Пусть даже она и сказала «позвони завтра», когда я уходил от нее прошлым вечером. С тех пор я прокручивал в памяти каждое его мгновение. Ошеломленный тем, что произошло между нами. И мучаясь страхом возможной потери.

Не это ли называют двойственностью? Когда первое знакомство с настоящей страстью запускает сумасшедший танец: горячность сопровождается ощущением, что все может ускользнуть? И ты изо всех сил пытаешься это удержать. Хотя еще и понятия не имеешь о том, что происходит и чем это может обернуться.

– Bonjour, Сэмюэль. Ты звонишь довольно рано. – Ее тон: официальный, насмешливый, укоряющий. – Как себя чувствуешь после вчерашнего?

– Скучаю по тебе.

Черт. Слишком откровенно.

– Приятно слышать. Это были чудесные мгновения.

– Когда мы сможем повторить чудесные мгновения?

– Mon jeune homme[40]…

– Я могу зайти попозже.

– Мне бы очень этого хотелось. Но через несколько часов я должна уехать на выходные. В понедельник, 17:00?

– Э-э… конечно.

– Похоже, ты сомневаешься.

– Не сомневаюсь. Просто чувствую себя болваном.

– Ты вовсе не болван, Сэмюэль. Я с большим удовольствием жду нашего следующего рандеву.

Меня охватило отчаяние. Почему мне казалось, что это односторонняя влюбленность? Но стоило голосам сомнения зазвучать в голове, как я тотчас заставил их замолчать. И вместо этого сказал:

– Тогда до понедельника.

– Merveilleux. Bon weekend, Samuel[41].

Конец разговора.

Через несколько часов я должна уехать на выходные.

Понедельник теперь казался далеким, как будто до него целая вечность. Мой безрассудный сценарий желания: перезвонить ей, настоять на часе страсти сегодня. Или появиться на рю Бернар Палисси и…

Разрушить все незрелостью импульсивности.

Я оттолкнул телефон. Заказал еще кофе. И вернулся к своей газете и своему блокноту. Я открыл Pariscope[42] и запрограммировал для себя фильмы, джазовые концерты и бесплатные органные концерты в церквях, чтобы убить время до понедельника. Словом, создавал иллюзию занятости.

Выходные тянулись мучительно. Я старался заполнить их делами и заботами. Лишь бы вырваться из плена завышенных ожиданий. Я пытался подавить страх: а вдруг она в последнюю минуту отменит свидание (хотя до сих пор ничто не намекало на это).

Утро понедельника началось с хлопка одной из соседних дверей. Я поплелся в ванную и увидел в коридоре Пола Моуста с двумя чемоданами у ног.

– Ну, здравствуй, незнакомец, – сказал он.

– На прошлой неделе я стучался дважды. Ты не ответил.

– Был занят другим. А теперь занят отъездом.

– Есть какая-то причина?

– Мой отец ушел из этой жизни две ночи назад.

– Мне очень жаль.

– Банальность оценена.

– Я от души.

– Знаю. Настроение скверное. Папа не был ангелом. Но я должен поступить правильно. Похороны назначены на среду. Мама сообщила, что я не вычеркнут из завещания. Так она пытается сказать мне: прояви уважение, будь рядом со мной, и я не стану тебе мешать и не пойду против тебя.

– Так вот оно что. Окончательный исход. Не вернешься?

– Я отсидел здесь свой срок. И подошел к тому этапу, когда положено покончить со статусом временного поселенца, обзавестись постоянным жильем, carte de sejour[43], найти работу и объявить: Париж – мой дом. Получить документы, необходимые для женитьбы. Кандидатуры имеются. Но остерегайся богемных француженок с их фразами о свободной любви без тормозов. У них у всех есть эта буржуазная изнанка. Рано или поздно они заводят разговор об обязательствах, собственности, детях. Все это в них заложено еще в возрасте становления личности. Под маской сексуальной свободы часто скрывается будущая бытовая западня.

– А ты уверен, что сможешь избежать всего этого дома?

– Конечно нет. Через пять лет я женюсь и запру себя в рамках какой-нибудь академической деятельности. Если только до этого не решусь заключить Фаустову сделку и последовать по стопам отца в рекламу. Он ведь был руководителем J. Walter Thompson[44]. Ловкий, умный, успешный, вечно отсутствующий. Никогда не ценил меня.

Я потянулся и положил руку ему на плечо. Он стряхнул ее.

– Это и есть твое представление об утешении? – буркнул он.

– Скорее солидарность.

– Что мне это даст?

– Сиюминутную веру в то, что кто-то тебя понимает.

Он опустил голову. Подхватил свой багаж.

– Бостон зовет.

– С нетерпением жду возможности прочитать твою книгу.

– Она никогда не увидит свет.

– Как ты можешь так говорить?

– Потому что я узнаю мусор, когда читаю его.

Он потащил свою поклажу, отклонив мое предложение о помощи. Загрохотал чемоданами по ступенькам. Я заглянул в его комнату. Там остались все его книги. Стопки неиспользованных блокнотов. Бутылки вина и прочего спиртного. Я окликнул его.

– А как же твои вещи?

– Все в прошлом. Распоряжайся.

– Это любезно с твоей стороны.

– Я какой угодно, только не любезный. И знаю, что со временем парижская идиллия и тебе покажется последней иллюзией свободы, прежде чем ты поступишь, как большинство из нас, янки: пустишься в ожидаемый конформистский танец.

Наши последние слова. Хлопнула входная дверь. Моуст исчез.

Я вошел в его комнату. Более сотни книг. Желтые блокноты. Коллекция авторучек. Около полудюжины нетронутых тетрадей в черных обложках. Миллиметровая бумага. Карандаши. Четыре закупоренные бутылки красного. Две бутылки кальвадоса. Vielle Prune. Остатки жизни, проведенной в пути. Я почувствовал странный холодок на загривке. Осознание того, что все накопленное нами – наши приобретения, наши связи и отношения – неизбежно остается позади. Никто из нас не избежит этой участи. Вот почему следует избегать робости, когда речь идет о настоящем времени. Все, что у нас есть, в сущности, это здесь и сейчас.

И все, что было у меня, и чего я хотел в тот самый момент – это Изабель.

***

Мы упали в постель, как только я переступил порог ее квартиры. Сплелись телами. Обнаженные в мгновение ока. Раздавленные друг другом. Четырехдневная передышка породила бескрайнее желание. Меня тянуло в нее. Широко раздвинутые ноги приглашали проникнуть внутрь. Смыкаясь, проталкивали меня еще глубже. Ее нарастающие стоны. Мои руки, обнимающие ее. Мои зубы, покусывающие кожу ее головы. Аромат ее духов – что-то лавандовое, едва уловимое – обволакивал. Мои пальцы на ее сосках. В ушах – ее учащенное дыхание. Безумный ритм раскачиваний взад-вперед, взад-вперед. Ее усиливающиеся крики. Ее ладонь накрыла рот в момент оргазма. Спустя мгновение рвануло и во мне. Внезапный взрыв ударил в голову, а затем пробежал по телу волной глубочайшего освобождения. Я рухнул на подушку совершенно без сил. Она повернулась ко мне, лаская пальцами мое лицо и осыпая его мягкими поцелуями.

– Mon amour[45].

Это прозвучало шепотом. Я прошептал в ответ:

– Mon amour.

Долгий глубокий поцелуй. Потом она встала с постели, и на ее высокую фигуру легла тень от зажженной на столе свечи. Рыжие волосы, разметанные по лицу. Сияние глаз.

Визуальная миниатюра, которая и поныне остается со мной: обнаженная красота Изабель, мгновения после того, как мы привели друг друга в исступленный восторг. Покачивание ее узких бедер, пока она занималась практическими мелочами для нашего настроения. Открывала бутылку вина. Искала бокалы. Доставала откуда-то пачку сигарет «Кэмел», стальную зажигалку «Зиппо», щербатую пепельницу из кафе.

Я так мало понимал в жизни тогда. Но все же был в состоянии постичь чудо всех этих простых вещей, сливающихся воедино и рождающих нечто похожее на благодарность. Благодарность за этот идеальный момент с ослепительной женщиной, о которой я до сих пор практически ничего не знал. Но с кем оказался в постели под крышей дома XVIII века в Париже века XX.

– Как прошли выходные?

Как только слова слетели с моих губ, я пожалел о банальности вопроса; все это смахивало на прощупывание личной жизни. Я почувствовал, как напряглись ее плечи. Как пробежала мгновенная дрожь неодобрения.

– Просто замечательно. Спокойно.

– Ты уезжала из города?

– Да, в наше местечко в Нормандии. Недалеко от Довиля. Там пляж. Ла-Манш: канал. Английская погода во Франции. Прекрасное уныние.

Наше местечко. Впервые она ввернула местоимение множественного числа, чтобы описать свою жизнь за пределами этого двадцатиметрового пространства на пятом этаже.

– Вы выбрали его из-за уныния?

– Из-за пляжа. И к тому же это всего в двух часах езды от Парижа. Что до меня, то я люблю синеву Юга. Блеск света. Это дуновение Afrique du Nord[46], когда выходишь из поезда на вокзале Сен-Шарль в Марселе.

– Почему бы вам не поселиться там?

– Париж – Марсель: девять часов на поезде. Это как другой мир. Непрактично для уикэнда за городом. И еще у семьи всегда был дом в Нормандии.

– Твоей семьи?

– Еще чего. У семьи со средствами. Он родом из старинной семьи с глубокими связями в военных кругах, в высших эшелонах власти Республики и, конечно, со старым финансовым истеблишментом, чье влияние уходит корнями в далекое прошлое.

– А ты? Не из семьи с деньгами?

– Мои родители оба были учителями в лицеях. Книгочеи, охочие до знаний, самодостаточные, втайне недовольные своей судьбой. Мой отец хотел писать романы. А мама видела себя великим ученым. Вместо этого они преподавали в школе. Из-за этого, из-за ограниченности la vie quotidienne[47], они разочаровались в своем союзе. Потому оба и завязали отношения с другими людьми. Что привело к обычному хаосу. Они развелись. И снова женились на копиях друг друга. Человеческая потребность повторения.

– У тебя есть братья, сестры?

– Нет, я единственный ребенок.

– Как и я.

– Довольно странно ощущать себя единственным плодом долгих лет в одной постели. Расскажи мне, почему это так грустно для тебя – быть единственным ребенком в семье?

– Я никогда не упоминал…

– В этом нет необходимости. Все и так заметно по тому, как ты себя держишь.

– Я настолько очевиден?

– Для товарища по несчастью, как я… да. Это то, что я уловила в тебе, среди прочего, в тот первый вечер, в книжном магазине: одинокий молодой человек… и не только потому, что один в Париже. Это более глубокое одиночество. То, что, наверное, живет в тебе с детства.

Я не знал, что сказать. Разве только:

– И ты поняла это из нашего первого разговора?

– Обиделся?

– Вряд ли.

– Но твой тон. Ты как будто потрясен.

– Потрясен, что ты так хорошо и так быстро читаешь меня.

Она потянулась ко мне с поцелуем.

– А теперь расскажи, почему тебе так одиноко.

Меньше всего мне хотелось говорить об этом, лежа нагишом рядом с ней в ворохе скомканных простыней. Но какой-то внутренний голос подсказал: «Увильнешь от ответа и потеряешь важное чувство близости между вами».

Поэтому я рассказал ей о маме и папе, о том, как рос обычным мальчишкой в Индиане, зная, что мое будущее в другом месте… особенно после смерти матери. Она слушала молча. Когда я закончил, она обняла меня, притягивая к себе.

– Может быть, мой мир и отличался от твоего мира. Но твое детство – знакомая мне территория. Я тоже жила там, только с матерью такой же отстраненной, как и папа, окопавшейся в себе.

***

Середина февраля. Наша четвертая неделя вместе. Свежий снег. Потом унылая неделя дождей. Я выучил новое слово: glauque. Мрачный. Тоскливый. Изабель простудилась. Постоянный кашель, переходящий в глубокий рубленый баритон.

– Я должна бросить это, – сказала она, раздавливая сигарету «Кэмел» в пепельнице, балансирующей на моем голом торсе.

Мы лежали в постели. Настенные лингвистические часы показывали 18:00. Наши свидания два раза в неделю. Всегда в одно и то же время: с пяти до семи вечера. Всегда с трех-четырехдневным перерывом après[48]. Правила. Ее правила. Я никогда их не оспаривал. С того самого первого утреннего звонка après. Когда я более чем прозрачно намекнул, что ждать четыре дня, чтобы снова увидеть ее, для меня смерти подобно. Своим холодным ответом она дала понять: это границы. Прими или уходи.

Я принял их. Запирал рот на замок всякий раз, когда чувствовал, что с губ готовы сорваться слова любви. Хотя был по-настоящему влюблен. И ничего на свете не желал больше, чем ее. Думая: мы идеальная пара. На всех уровнях.

Она это знала. Улавливала тот романтический вихрь, что кружил во мне. Он ей нравился. Потому что усиливал мою страсть к ней. Но однажды, когда я начал было признаваться в своих чувствах, шепча: «Je t’aime[49]», она приложила палец к моим губам и прошептала в ответ:

– Аrrêté[50].

Это было еще одно правило: мы могли называть друг друга любовниками, но не влюбленными. Даже при том, что в постели это никогда не было сексом. Мы всегда занимались любовью.

Я соблюдал правила. Задал несколько вопросов о ее жизни. Узнал, что она переводит роман австрийского писателя, которого называла мастером «раздробленного повествования». Я частенько поглядывал на заставленные книгами полки – книги на четырех языках, и так много незнакомых мне авторов. Какие же пробелы в моем ограниченном культурном образовании! Теперь мне хотелось их заполнить.

– Я так мало читал художественной литературы.

– Тогда начинай прямо сейчас.

***

На следующий день, вооружившись ее списком, я отправился в книжный магазин «Шекспир и компания» и купил романы Драйзера, Флобера, Золя и Синклера Льюиса. Теперь в распорядке моих бесконечно свободных дней появился еще один пункт. Я поставил себе задачу прочитывать не меньше двух романов в неделю. Изабель стала моим преподавателем литературы. Я узнал все о навязчивом переписывании Флобером «Мадам Бовари» и о том, что это был первый роман, затрагивающий тему скуки обыденности и разъедающего душу брака.

– Люди в большинстве своем женятся по любви, – сказала она. – А потом просыпаются спустя годы и обнаруживают себя в ловушке однообразия, апатии долговременной супружеской жизни.

– Но это, конечно, не твоя история.

Ее губы сжались. Я знал, что моя реплика вызовет такую реакцию. И все-таки не удержался. Потому что и на шестой неделе нашего романа – она предпочитала называть его aventure (одним из французских синонимов «любовного романа», как мне открылось позже) – я все еще толком ничего не знал о ее жизни за пределами этих предвечерних рандеву. Как и об ее муже. Она избегала разговоров о нем. Он так и оставался таинственной третьей стороной.

– Я говорю в общем, – заметила она. – В любом случае, одна из величайших истин «Мадам Бовари» заключается в том, что Эмма не очень умна и изначально не осознает, что Шарль, провинциальный врач, за которого она выходит замуж по мнимому согласию, – зануда.

– Как зовут твоего мужа?

Пауза. И наконец ответ:

– Шарль.

***

Что ж, теперь у него появилось имя.

Несколькими днями позже выяснилась и профессия: инвестиционный банкир в одном из финансовых домов Парижа. Разведен. Без детей – его бывшая жена не могла зачать. Шикарный парень: культурный, высокообразованный, с хорошими связями, сдержанный. Они с Изабель познакомились в 1969 году. Ей тогда было всего двадцать четыре. Она работала над диссертацией в Сорбонне. И только что порвала с «байкером-маоистом» по имени Эдмон.

– Все в Эдмоне было экстремальным. Его политические пристрастия. Взгляд на секс. Гнев на существующий миропорядок. Я провела с ним интересный год, но его агрессия становилась опасной. Однажды я просто решила: хватит. И он вдруг превратился в маленького мальчика. Плакал, умолял дать ему еще один шанс. Агрессия, радикализм взглядов… все это было лишь фасадом. А слабость – такой непривлекательный атрибут в мужчине.

Неужели она намекала?

– А потом, в радикальном volte face[51], я влюбилась в финансиста.

В тот момент я только-только вышел из оргазма, испытывая посткоитальное желание зарыться головой между ее ног. Она не возражала. Напротив, во время нашего последнего свидания в постели она дала мне понять, как это лучше делать, – ей нравилось, когда я приоткрывал ее губы и поглаживал их языком, и она особенно чувственно откликалась на эти медленные и обдуманные движения. Я схватывал на лету, как прилежный ученик. Поначалу она немного сомневалась, стоит ли говорить мне о своих предпочтениях. Я убедил ее рассказывать мне все без утайки.

Она научила меня не торопиться. Сдерживаться, пока она не достигнет высшей точки наслаждения. Говорила, что мы оба должны интуитивно чувствовать друг друга, когда сплетаемся телами. Подсказывала, когда нужно дать полный газ, а когда добавить нежности, мягкости. Она спросила меня о моем прошлом сексуальном опыте. Я признался в его ограниченности. В старших классах у меня была подружка по имени Рэйчел; родом из строгой баптистской семьи, она обнаружила, что без ума от секса, как только мы впервые попробовали его вместе. «Знаешь, я люблю тебя, и то, что я сделала это с тобой, тому подтверждение». Но нам было всего по семнадцать. Мы были типичной для Среднего Запада парочкой пубертатного возраста, занимающейся сексом на заднем сиденье «бьюика» ее брата-солдата. Или в мотеле за шесть долларов за ночь, который обнаружили за границей штата в распутном Иллинойсе. Страх перед беременностью. Требование, чтобы я посвятил себя ей. Я сбежал от этого в университет штата в Блумингтоне, а Рэйчел поступила в педагогический колледж, где оказалась «с ребенком» по милости одного из своих профессоров. Она родила сына и стала женой человека на двадцать три года старше ее.

– По крайней мере, я не настолько стара, – сказала Изабель.

– Сколько тебе лет?

– А то ты не знаешь, что это запретный вопрос.

– Не в том случае, когда мы спим вместе.

Пауза. Сжатые губы. Затем:

– Мне тридцать шесть.

– Ты нисколько не старая.

– Ты слишком добр. И теперь я меняю тему, полностью сознавая, что по глупости заговорила о разнице в возрасте между нами.

– Мне нравится, что ты старше.

– Мне нравится, что ты моложе.

– Сколько лет твоему мужу?

Она потянулась за сигаретами.

– Ты так и не рассказал мне о других своих возлюбленных.

– В колледже я был слишком занят учебой, чтобы заводить постоянную девушку.

– Но ты ведь спал с женщинами в последние четыре года.

– Их было три или четыре. Среди них одна старшекурсница с экономического факультета, Элейн. Она хотела серьезных отношений со мной.

– Но тебе хотелось вырваться из ловушки?

– А твой муж?

– Что мой муж?

– Его возраст?

– Пятьдесят.

– Значит, он на четырнадцать лет старше тебя… а я на четырнадцать лет моложе.

– Случайность.

Я узнал, как они познакомились, – за ужином у общего приятеля.

– Знаешь это выражение – un coup de foudre? То, что вы, американцы, называете: с первого взгляда. Так произошло у нас с Шарлем на том ужине. Через несколько недель он ушел от жены, нашел нам квартиру.

– Ты все еще любишь его?

Она нахмурилась, недовольная прямотой моего вопроса. Но все равно ответила:

– Да, моя любовь к Шарлю никуда не ушла и по-прежнему глубока.

– Тогда зачем делать это?

– Жизни нужно много пространств, много закутков.

– Например, с молодым неженатым мужчиной вроде меня?

– Почему такой сердитый тон?

– Я никогда не думал об этом как о закутке. Как об удобстве.

– И я тоже. Просто пыталась объяснить, что…

– Образно говоря, я – помещение. Куда можно зайти, получить то, чего хочется, не заморачиваясь обязательствами, а потом уйти, закрыв за собой дверь…

– Сэмюэль, прошу тебя…

– Просишь что? Принять твой «рационалистический» подход к тому, что между нами?

– И что же между нами?

– Любовь.

– Ты путаешь страсть с любовью. Страсть – это то, что мы чудесным образом создаем вдвоем. Я тоскую по этим часам, проведенным вместе. По твоим прикосновениям. По тому, как чувствую твое желание, твою потребность во мне. И, надеюсь, ты так же чувствуешь мое желание, мою потребность в тебе.

– Ты – все, чего я когда-либо хотел.

– Но ты так мало знаешь обо мне.

– Что ты хочешь этим сказать?

– У нас с тобой нет повседневной жизни.

– Потому что ты регулируешь наши встречи. Два раза в неделю, два часа, не больше.

– Я замужем. У меня есть повседневная жизнь с кем-то другим. Жизнь, которую я не собираюсь разрушать. Ты ведь никогда ни с кем не жил, не так ли?

Я отрицательно покачал головой, сознавая, что моя неопытность в таких вопросах вот-вот всплывет передо мной зеркалом, в котором проступит капризный мальчишка-любовник, переступающий множество границ. И самая важная из этих границ – желание большего, в то время как у меня и так уже много всего с Изабель. Это часто бывает в делах интимных. Их никогда нельзя просто свести к эротическому наслаждению друг другом. В какой-то момент они приобретают больший смысл. И требуют привязки перспективы будущего; страсти ради страсти становится недостаточно. Мне еще предстояло выработать эту насущную человеческую потребность в обязательстве и обладании. Здесь Изабель намного опережала меня.

– Когда у тебя в конце концов появятся семейные отношения, ты увидишь, как изменится ваша совместная жизнь. Независимо от того, насколько глубока любовь, рано или поздно приходит повседневность. Вы просыпаетесь рядом изо дня в день, изо дня в день. Страсть, которую вы когда-то испытывали друг к другу, утихает. Потому что теряет свою новизну, любовную горячность. И, если у вас есть дети…

– Почему у тебя нет детей?

– Это разговор для другого раза.

Она затушила сигарету, откинула одеяло, встала с кровати; ее гибкое тело, теперь так хорошо мне знакомое, освещалось каскадным пламенем свечи на маленьком столике, который служил обеденным. Она открыла дверь в крошечную ванную и сняла с крючка обычный серый махровый халат. Завернувшись в него, она объявила:

– У меня прием, на котором я должна быть меньше чем через час.

– Так ты хочешь, чтобы я ушел?

– Думаю, сегодня мы зашли слишком далеко.

– Под этим ты подразумеваешь, что я начинаю становиться собственником.

– Под этим я подразумеваю: если ты не согласен с тем, чтобы в установленных границах получать и доставлять удовольствие… если настаиваешь на том, что тебе «нужно нечто большее»… мне придется покончить с этим прямо сейчас.

Я заморгал в растерянности. Часто-часто. Я изучал ее лицо, наполовину скрытое от меня. На нем застыло выражение жесткое, напряженное, расчетливое. Внутренний голос прошипел: «Не вздумай потерять все это из-за своего глупого собственничества».

– Извини, – сказал я.

– Не извиняйся. В каком-то смысле это даже трогательно. Мило.

– Позволь мне сказать прямо: у меня нет реальной жизни вне этого.

– Ты здесь. В Париже. Живешь здесь.

– И у меня есть ты. Два раза в неделю. И это замечательно.

– Так оно и есть.

Я выбрался из постели. Подошел к ней. Обнял, распахивая ее халат. Снова крепко прижал ее к себе. Она отступила назад, запахивая халат.

– У меня нет времени, – прошептала она.

– Твое мероприятие в семь. Сейчас всего шесть.

– Это в восьмом округе. Мне понадобится полчаса, чтобы добраться туда на метро, и прежде еще полчаса, чтобы привести себя в порядок.

– Чтобы смыть все следы меня, нас. Он ведь будет там, не так ли?

– Ты имеешь в виду моего мужа, когда говоришь «он»? Шарля? Да, он будет там. Виновник торжества, получающий награду, – наш давний друг.

– Почему у тебя нет детей? – брякнул я, не успевая подумать. Вопрос вырвался выстрелом из дробовика.

Она провела рукой по глазам. Повернулась ко мне.

– Его звали Седрик. Он родился тридцать первого декабря 1973 года. Его первые шесть месяцев были абсолютным счастьем – даже бессонные ночи, усталость, издерганность. Шарль был предан ему. Материнство – это все, о чем я когда-либо мечтала. Особенно после того, как выросла с родителями, не уверенными в своих родительских чувствах; они были рядом, но всегда как будто где-то в другом месте. – Она кивнула на сигареты и зажигалку, все еще валявшиеся на разгромленной постели. Я потянулся за ними, попутно подхватывая джинсы. Пока она закуривала, я наполовину оделся. – Ты одеваешься, потому что знаешь, что я собираюсь тебе сказать.

Я схватил футболку и натянул ее через голову. Я догадывался о том, что мне предстоит услышать, но промолчал. Она посмотрела мне в глаза. Ее взгляд не дрогнул, когда она продолжила:

– В ночь на 12 марта 1974 года я уложила Седрика в кроватку. Как обычно, я держала его на руках и шептала, как сильно его люблю. Вскоре он заснул. Мы с мужем тоже легли. И проспали всю ночь напролет. Когда я проснулась, было почти восемь утра, мы с Шарлем никогда не вставали так поздно – Седрик был нашим естественным будильником. Но в то утро в доме стояла тишина. Когда я вошла в детскую, он лежал в своей кроватке, неподвижный. С легкой улыбкой на лице. Эта улыбка у меня перед глазами, она всегда будет со мной, пока я жива. Стоило мне взять его на руки, как я уже кричала. Потому что он не дышал. Не реагировал на мои вопли. На мои мольбы откликнуться. Седрик даже не шевельнулся. Потому что был мертв. – Молчание. Она ни на мгновение не отвела взгляда. – Синдром внезапной детской смерти. Полиция, судмедэксперт, проводивший вскрытие, психиатр, к которому меня отправили после того, как я начала строить планы самоубийства, в чем видела единственное избавление от той сокрушительной, невыносимой боли, что меня топила… Все специалисты говорили мне одно и то же: моей вины в случившемся нет. Синдром внезапной детской смерти не имеет ни закономерности, ни причины. Как будто Ангел Смерти просто выбрал наугад здорового ребенка и решил забрать его крошечную жизнь. Седрику было пять месяцев, две недели и шесть дней, когда он умер. Первые два года после его смерти я была практически затворницей. Похудела на пятнадцать килограммов. Ни одно снотворное из того, что прописывали врачи, не действовало более трех часов. Никакой транквилизатор не снимал боли. Мы с Шарлем всерьез говорили о том, чтобы поместить меня на время в стационар. Не скажу, что настал день, когда я пошла на поправку, когда в голове что-то щелкнуло и агония утихла. Агония никогда не закончится. Но у меня не было другого выбора, кроме как вернуться к жизни.

Отчасти я понимал, что следовало бы взять ее за руку. Но в моем взбудораженном сознании крутился все тот же вопрос.

– И после этой трагедии…

Она перебила меня:

– … не пытались ли мы завести еще одного ребенка?

В этот момент я ожидал, что она отвернется. Она этого не сделала.

– Пока нет. Но, как только ты вернешься в Америку, я откажусь от таблеток.

– Шарль знает об этом?

– Шарль – мой муж. Конечно, мы обсуждали этот важнейший вопрос. Так принято в семье, Сэм.

– Спасибо тебе за это «важнейшее» открытие.

– Что за капризный тон?

– Капризный… капризный? Как у маленького мальчика…

– Я этого не говорила.

– Но именно таким ты меня видишь: наивным мальчиком с определенной степенью сексуального мастерства. С кем ты можешь время от времени встречаться на пару часов, а потом выбросить, как только решишь, что готова к новому ребенку.

– Желание встречаться с тобой, проводить с тобой эти драгоценные мгновения, не имеет ничего общего с моим намерением снова попытаться стать матерью. После смерти Седрика я решила, что больше не захочу еще одного ребенка, потому что не смогу заново пережить агонию возможной потери. Потому и перешла на таблетки, чтобы никогда не беременеть. Но потом передумала.

– Тем более что срок пребывания здесь американского малыша подходит к концу.

– Как ты смеешь смотреть на это так упрощенно? – Теперь в ее голосе звучал гнев.

– Упрощенно? Я же всего лишь твой промежуточный секс-партнер; утешение в постели на время, пока ты «все еще скорбишь». И мне светит отставка, как только ты решишь…

– Где твоя эмпатия, Сэмюэль? Твоя доброта?

– Ты бы никогда не задумалась о том, чтобы родить ребенка от меня.

Она сердито уставилась на меня широко распахнутыми глазами.

– О, так вот из-за чего на самом деле вся эта истерика? Это должна быть твоя сперма…

– Я люблю тебя…

– Ты понятия не имеешь о том, что такое любовь, Сэмюэль. Потому что пока еще ничего не знаешь о жизни.

– В то время как твой престарелый муж…

– Вряд ли его можно назвать престарелым. Но да, он почти в два с половиной раза старше тебя – и по-настоящему зрелый взрослый.

– Не то что я.

– Да, не то что ты. Потому что настоящий мужчина проявляет сострадание, понимание и бескорыстие. Мы с Шарлем вместе потеряли ребенка – худшее испытание для пары. И Шарль был рядом со мной, когда я скатывалась в пучину безумия. Вот настоящий мужчина. А не какой-то обиженный юноша с ограниченным взглядом на сложности…

Я потянулся за свитером и курткой.

– Я больше не буду отнимать у тебя время.

Я вышел за дверь и спустился по лестнице, ни разу не обернувшись, чтобы проверить, смотрит ли она, как я ухожу из ее жизни.

***

Следующим вечером я ехал на поезде в Венецию. Семнадцать часов пути. Чтобы сэкономить, я не стал покупать спальное место в вагоне второго класса, как и плацкарту. На остановке в Тулоне, когда рассвет очертил небо и разлился по чернильным водам Средиземного моря, меня разбудила пожилая пара, новые пассажиры, недовольные тем, что я разлегся на их местах. Купе оказалось зарезервированным. Как и все остальные. Вагон-ресторан еще не открыли, да и в любом случае такие траты не вписывались в мой бюджет. Следующие пять часов пути на восток я провел в коридоре вагона, устроившись на полу и подложив под спину рюкзак. Я убеждал себя в том, что мой уход из жизни Изабель полностью оправдан; что она использовала меня все это время. Уже потом, много позже, я понял одну важную вещь: совершая что-то по глупости, мы зачастую переписываем сюжетную линию, чтобы с ней жилось удобнее. Но чем больше я пытался исказить повествование, оправдывая свою выходку, тем яснее осознавал, что уклоняюсь от сути вопроса. Наконец я решил отвлечься, достал из рюкзака очередной роман и погрузился в чтение.

«Мадам Бовари». Изабель была так права насчет Флобера. Разрушитель формы, он создал новую литературную группу, написав первый роман о бытовой скуке. Шарль Бовари, грустный провинциальный маменькин сынок. Зануда. Шарль, муж Изабель, – преуспевающий столичный финансист. Они вместе нашли любовь. Вместе зачали ребенка. Потом вместе пережили трагедию, какую не могли и вообразить. А я катком прошелся по ее горю. Гордость глупца. Отсутствие душевной тонкости красноречиво говорило о моей незрелости.

Итальянские пограничники зашли в поезд в Вентимилье. Один из них стрельнул у меня сигарету после того, как шлепнул отметку в мой паспорт. А между тем у меня в голове вырисовывался план. Сойти здесь. Следующим поездом пересечь границу в обратном направлении. Вернуться в Париж поздно вечером, но прежде выйти на час в Лионе, чтобы позвонить Изабель и вымолить прощение.

От Лиона до Парижа пять часов на поезде. Я бы вернулся в пятый округ до полуночи. Рухнул в постель. Проспал глубоким сном раскаявшегося, искупившего вину. Утром я бы отправился в Le Select и завис там бесцельно на несколько часов. А ровно в пять пополудни уже набирал код на двери дома 9 по улице Бернара Палисси. И снова оказался бы в прощающих объятиях Изабель.

Что заставило меня отказаться от этого плана и не исправить ущерб до того, как его усугубит расстояние? Как бы отчаянно мне ни хотелось спрыгнуть с поезда и помчаться в Париж, мои представления об Изабель, пусть и ограниченные чудесными контурами ее тела, подсказывали, что такой поступок выставит меня эмоционально зависимым подростком. Тем более что после вчерашнего она, возможно, решила вычеркнуть меня из своей жизни. И кто мог винить ее за это?

Венеция в марте. Темное монохромное небо. Легкий коварный дождь. Огни канала: расплывчатые пятна. Дешевый полузвездочный отель с убогой кроватью и видом на переулок, где почти всю ночь совокуплялись разъяренные кошки. Я восхищался барочным водным великолепием этого города. Слушал арии Монтеверди на площади святого Марка и думал, что, возможно, Бог существует. Или, по крайней мере, тот, кто запускал свыше такую экстатическую музыку сфер. Я ходил пешком по пять-шесть часов в день. Лучшее лекарство от моей ползучей печали. Я позаботился о том, чтобы, помимо заказа еды и услуг, не попадать в ситуации, требующие разговора. Мера скорее карательная, но мне попросту не хотелось никакого общения. Я заказал себе билет на почтовое судно, которое через четыре дня должно было прибыть в Александрию, но после двух дней в море причаливало в афинском порту Пирей. Однако прежде чем исчезнуть в Греции, я решил исполнить то, что в американском футболе известно как пас «Аве Мария»[52]. Другими словами, попытка спасти безнадежное дело. Я зашел в «Вестерн Юнион» и отправил Изабель длинную телеграмму.

Я поступил глупо.

Я глубоко сожалею и прошу прощения за свое легкомыслие; за то, что причинил тебе боль.

Скажи только слово, и я вернусь в Париж. И не потребую ничего больше, чем наши заветные вечера вместе. Я здесь, в Венеции, до этой пятницы.

Я пойму, если ты скажешь «нет», и больше не побеспокою тебя, если таков будет твой ответ.

Думаю о тебе с бесконечной нежностью.

Со всей моей любовью.

Я добавил постскриптум, указав адрес своего отеля на случай, если она захочет послать ответную телеграмму. А потом со мной можно будет связаться через «Американ Экспресс» в Афинах.

Я не надеялся на то, что она ответит.

Она и не ответила. Ощущение потери усилилось. И Венеция – самый призрачный, зловещий и заболоченный из всех городов – лишь усугубляла мою безмолвную скорбь.

В последний день моего венецианского заточения мне пришлось выписаться из отеля еще до полудня. Я оставил свой рюкзак на стойке регистрации и направился в маленькое кафе неподалеку, чтобы пообедать дешевой пастой. Я выпил два бокала вина. Потом вернулся в отель, чтобы забрать свой багаж и ехать на речном трамвайчике в порт. Хозяин гостиницы протянул мне желтый конверт.

– Доставили пять минут назад, – сказал он. – Вам повезло… или нет.

Понятное дело, ведь телеграмма всегда является источником хороших или плохих новостей.

Я вскрыл конверт. И прочитал.

Сэмюэль, твое послание тронуло меня… Как бы ни прошли те последние наши часы вместе, пожалуйста, знай, что, когда ты вернешься в Париж, я буду рада видеть тебя на рю Бернар Палисси, 9. Во второй половине дня, bien sûr[53].

Je t’embrasse[54].

Изабель

Во второй половине дня.

Видимо, такова уж наша судьба. Изабель снова пыталась сказать: это все, что я могу тебе дать. Я отбросил ненавистную мысль. Заменив ее осознанием:

Она впускает тебя обратно.

Я сунул телеграмму в карман. Спросил у парня за стойкой разрешения оставить сумку еще на несколько часов и пошел в туристическое агентство, где покупал билет на корабль. Мне позволили за небольшую плату обменять его на билет в вагон второго класса на вечерний поезд до Парижа. Затем я поспешил на почту и отправил телеграмму.

Вернусь в Париж завтра поздно вечером. Je t’embrasse fort[55].

Я позвонил в гостиницу, где проживал в Париже. Администратор сказал, что мой прежний номер освободится завтрашним вечером. Я забронировал его на следующие десять ночей. Осталось решить последний бытовой вопрос. Найти офис TWA[56] и забронировать билет на обратный рейс в Штаты. С вылетом через одиннадцать дней. Беспосадочный перелет из Парижа в Нью-Йорк на «Боинге-707», затем стыковочный рейс в Миннеаполис. Моя летняя подработка начиналась первого июня. Секретарь судьи написала мне в Париж через «Американ Экспресс» за несколько недель до моего бегства, сообщив, что нашла мне жилье в небольшом отеле прямо напротив офиса судьи; и что я буду работать сорок часов в неделю, получая сто долларов; проживание в отеле оплатит фирма, но все остальные расходы предстоит покрывать из моего еженедельного жалованья. Как же мне тогда хотелось написать в ответ: «К черту эту вашу должность клерка. Я и в Париже проживу по дешевке». Мне ли не знать, что откажись я от работы, подав уведомление в такой короткий срок, это может стать черной меткой в моем будущем резюме юриста. Так что я отбил ответную телеграмму:

Прибываю, как условлено, 30 мая, готов приступить к работе у судьи Холмкриста со следующего утра. С нетерпением ожидаю этой прекрасной возможности.

Лжец, лжец.

Но мы делаем то, что должны делать, чтобы выполнить свои обязательства, в надежде, что это каким-то образом продвинет нас вперед.

Тревожность свободы.

И я возвращался ко всем обязательствам, которые взвалил на себя.

Но сначала…

Поезд до Парижа, целая ночь и целый день в пути. Я купил спальное место. Но спал урывками.

Севернее Мюнхена я вышел из спального вагона. Пересадка на другой поезд. Теперь мне предстояло трястись на узком сиденье в вагоне второго класса одиннадцать часов до Парижа. И вот La Gare de l’Est, Восточный вокзал, в конце дня. Ранняя весна, прозрачный солнечный свет, струящийся сквозь стекло скошенной крыши. Я прошел мимо двух телефонных будок. Но звонить не стал.

– Месье Сэм!

Так приветствовал меня Омар, когда я втащил себя и свой рюкзак в крошечное лобби отеля. Он даже расцеловал меня в обе щеки.

– Как жизнь, Омар?

– Как обычно. Ничего не меняется.

Моя бывшая комната. Я распаковал вещи, схватил одно из тонких банных полотенец, побрел по коридору в душ и смыл с себя шестнадцать часов пути.

На следующее утро в Le Select хозяин вручил мне вчерашний номер «Геральд трибюн» и телефон. Когда диск-рулетка семь раз повернулся по часовой стрелке, рядом со мной появился мой стандартный завтрак – un citron pressé, un croissant, un express. Я закрыл глаза, вслушиваясь в телефонные гудки. Один. Два, три, четыре, пять, шесть… проклятье, ее нет дома. Семь, восемь, девять…

– Алло?

Голос запыхавшийся, как будто она только что ворвалась в комнату.

– Изабель?

– Сэм?

– Да, это я.

– Как вовремя.

– В пять, как обычно?

– О да.

Я отсиделся в кинотеатре. Заглянул в книжный магазин. Я пытался подавить тревогу; этот непрекращающийся страх, который сидел во мне с самого детства, – страх быть отвергнутым.

В витрине издательства возле ее дома были выставлены все те же книги. Мне не нужно было сверяться с записной книжкой, чтобы уточнить код дверного замка. Он был выгравирован внутри. Дверь открылась со щелчком. Я пересек двор. Добрался до Escalier С[57]. Нажал кнопку звонка рядом с ее именем на табличке. Жужжание. Меня впустили внутрь.

– Привет…

Ее голос донесся сверху. Я сказал себе: не беги. Я взбежал по лестнице, топоча каблуками по истертым деревянным ступенькам.

– Горячая голова…

Снова ее голос, теперь уже ближе. Спираль лестницы закручивалась все туже с каждым этажом. И вот наконец я предстал перед ней. Рыжие волосы, разметанные по плечам. Улыбка на губах. Я улыбнулся в ответ. Мне хотелось броситься в ее объятия. Вместо этого я пожал ее протянутую руку. Она увлекла меня за собой через порог, и дверь за нами закрылась. Она бросила сигарету в раковину на кухне и положила руку мне на затылок, собирая волосы в кулак. Притянув меня к себе, она поцеловала меня медленно, вдумчиво, и ее свободные пальцы нащупали стиснутую джинсами плоть, затвердевшую от отчаянного желания проникнуть в нее.

Обволакивающий аромат Изабель. Тоска, угнетавшая меня неделями. Осознание: в мире нет никого, похожего на нее. Никого, кого я хотел бы больше. Она уткнулась головой мне в грудь. Приглушенный вой, когда я дал волю своему желанию. Полная потеря равновесия. Утрачено всякое чувство времени и места. Пока я не рухнул куда-то. И тогда она взяла мои руки в свои. Ее глаза сверкали. Указательным пальцем она очерчивала контур моего подбородка, позволяя мне осыпать ее лицо, ее глаза нежными поцелуями.

***

Я сказал, что хочу обнимать ее обнаженную. Она позволила мне снять с нее рубашку и платье. Я сбросил с себя одежду.

Она наклонилась и поцеловала меня.

– Я скучала по тебе. Даже не думала, что буду так скучать.

– И я скучал по тебе.

Она снова провела пальцем по моему лицу, и я крепче сжал ее в объятиях. Еще мгновение – и мы снова занимались любовью. На этот раз никакой безумной страсти воссоединения. Вместо этого: нарочитая неторопливость. Обостренное чувство близости, которого я раньше не знал. Единение, сопричастность… для меня это была новая территория. Тем более что Изабель отвечала тем же. Втягивала меня глубже. Ее глаза не отпускали меня, как будто в жизни не было ничего, кроме нас двоих, здесь и сейчас. Как будто мы оба нашли что-то столь же необъятное, сколь и мимолетное. Она посмотрела на меня:

– Это было… бесподобно. Редкость.

– Согласен… исходя из моего ограниченного опыта…

– Поверь мне, то, что мы испытываем здесь, вместе… это невозможно поддерживать изо дня в день. Вот почему я не хочу, чтобы ты улетал через Атлантику… когда тебе уезжать?

– Через девять дней. Но я могу вернуться… как только меня отпустят.

– И когда я смогу с тобой видеться. Потому что я прекращаю принимать таблетки через неделю после того, как ты уедешь. Может быть, я быстро забеременею. А может, и вовсе нет. On verra. Посмотрим. Я буду держать тебя в курсе. Но ты ведь вернешься ко мне, да?

Я поймал себя на том, что смотрю в узкое окно поверх книг и бумаг, разбросанных на ее столе. Я заметил проблеск света на изношенной черепичной крыше, медное сияние сумерек ранней весны; подумал о том, что я здесь, в этой крошечной квартирке на самом верху узкой лестницы в шестом округе Парижа, в постели с этой неповторимой, замечательной женщиной, признавшейся в любви таким необычным способом, мне не совсем понятным… но нужно ли мне все понимать, когда мы сплетались телами под балками скошенного потолка? Разве она не все рассказала мне только что?

Я нагнулся и поцеловал ее.

– Я хочу увидеть тебя снова.

Она закрыла глаза. Едва заметная улыбка скользнула по ее губам.

– Очень хороший ответ, Сэмюэль.

Глава вторая

Мы договорились обмениваться двумя письмами в месяц. Ее идея, ее правила. Те, что она установила прямо перед моим отъездом в Штаты, где меня ожидала должность клерка в Миннеаполисе. Мне была ненавистна мысль о прощании с Парижем. Ужасала перспектива трех месяцев в заурядном городе глубинной Америки. Как ужасало и расставание с Изабель. Она настойчиво призывала меня ехать – не только из-за профессиональных обязательств (что я мог понять), но и потому, что всерьез намеревалась забеременеть.

– Если ты останешься здесь, я захочу видеться с тобой несколько раз в неделю. И это создаст потенциальные проблемы с отцовством. Этот ребенок, он должен быть от Шарля.

Мы, как всегда, проводили время в постели. Незадолго до моего отъезда на запад. Обычный антураж после бурного секса: красное вино, сигареты, разговоры. Раз или два я вслух поразмышлял о том, почему бы нам не сходить куда-нибудь поужинать, чтобы продлить наш совместный вечер. Идея была немедленно отвергнута Изабель:

– Это наше особое время. Здесь и только здесь, где мы одни. – Я уловил скрытый смысл ее заявления: «Париж – город маленький, охочий до разговоров, а то, что между нами, – это глубоко личное. Вот почему нас не видят вместе на улице».

Я больше не заикался о том, чтобы выйти вместе на люди. Но все-таки спросил:

– В жизни Шарля есть кто-то еще?

– Да, есть. Правда, он не знает, что мне это известно. Но я знаю.

– Откуда?

– Нетрудно догадаться. Деловые встречи допоздна. Стремление пораньше лечь спать – разумеется, никакого секса – после рандеву с «приятелем».

– Ты знаешь, кто она?

– Редактор в одном из крупных издательств. Немка. Очень высокая. Глубоко за тридцать. Совсем одинокая женщина, отчаянно нуждающаяся в ребенке.

– Ты хорошо осведомлена.

– Paris est tout petit[58].

– Как ты уже говорила.

– Шарля видели с этой женщиной. В Париже и других местах. Хотелось бы надеяться, что он принимает меры предосторожности, чтобы Грета не забеременела. Но как я могу настаивать на этом?

Я откинулся на подушки, улыбаясь. Изабель подтолкнула меня локтем.

– Мне не нравится твоя всезнающая ухмылка… с намеком: «Ох уж эти французы…»

– Но вы действительно играете по другим правилам.

– Не приплетай сюда всех моих соотечественников. Среди нас много тех, кто не потерпел бы такого соглашения, как у нас с Шарлем.

– Но оно у вас «негласное».

– Как ты со временем поймешь, мой дорогой Сэмюэль, это наилучший вариант. Никаких правил или предписаний, никаких требований и ограничений. Ничего не высказывается. Все понимается интуитивно.

– А если у него с ней будет ребенок?

– Нам придется обсудить сложности такой ситуации.

– Но ты не думала забеременеть от меня?..

– Я бы этого не допустила.

– Потому что Шарль был бы в ярости.

– Потому что Шарль – мой муж, и Шарль был отцом Седрика. Шарль будет и отцом нашего следующего ребенка, если я снова забеременею.

– Значит, Шарль может завести ребенка на стороне. Но ты…

– Давай больше не будем об этом, Сэмюэль. Это мой выбор. И ты должен уважать его. Как должен и понимать, что…

– Знаю, знаю… я такой молодой, незрелый.

– Ты еще в процессе становления, Сэмюэль, и почти на тридцать лет моложе Шарля. У тебя нет детей и не должно быть на этом этапе твоей жизни. Тебе пока ни к чему какие-либо связывающие узы. Ты глубокий романтик, и это одна из многих черт, что я люблю в тебе. Но если бы у нас был общий ребенок… ребенок, рожденный из страсти, которую мы разделяем… смог бы ты отказаться от всякой возможности контакта с ним? Смог бы вынести, если бы его воспитывал другой отец?

Черт. Она знала меня лучше, чем я сам.

– Разве это неправильно – хотеть ребенка от тебя? – спросил я.

Она наклонилась и поцеловала меня.

– Это прекрасная мысль, и ты меня растрогал. Но… жизнь часто сводится к совпадению двух людей во времени. Что бы ты стал здесь делать? Учить язык? Возможно, пытался бы получить carte de séjour и работу? Ожидал бы, что я брошу мужа и начну новую жизнь с тобой, когда мои представления о тебе ограничиваются этими вечерними часами? Чарующие вечера. Страсть, которой мы оба предаемся в этой постели… все это бесценно. Потому что это редкость. Можно сказать, праздник. В отличие от долгого брака, в котором нет ни возбуждения, ни пылкости. Есть что-то другое, возможно, более глубокое, рутинное. Во всех супружеских парах, долго живущих вместе, угадывается подтекст. У нас с Шарлем иначе: наши отношения не омрачены презрением. Мы о многом умалчиваем, чтобы не причинить друг другу боль. Это, mon jeune homme, и есть любовь. Возможно, уже не страстная любовь. Но все-таки любовь.

Мне хватило ума больше не задавать вопросов. Я ограничился лишь раскаянием:

– Прошу прощения за то, что повел себя как собственник. Мол, «почему не я?» и все такое.

Изабель коснулась моих губ легким поцелуем.

– Так мы будем счастливее, – сказала она.

Я старался не выглядеть слишком навязчивым в наш последний вечер.

– Завтра в это время я буду где-то в американском воздушном пространстве.

– А я буду сожалеть о твоем отсутствии. Буду очень скучать по тебе. Скажи мне, что ты найдешь возможность вернуться в Париж.

– Если я приеду на Рождество, ты, наверное, уже будешь носить малыша.

– На Рождество ничего не получится, независимо от беременности. Но, если ты приедешь весной… я вернусь в форму, и у меня будет няня, которая позволит мне улизнуть на пару часов, чтобы встретиться с тобой здесь.

Весна 1978 года. Через год. Она словно прочитала мои мысли:

– Год – это ничто. Наши вечера… они никуда не денутся. Они всегда будут частью нас.

Ее слова на прощание.

***

Утрата была для меня новым чувством, неизведанным до сих пор. Судья в Миннеаполисе, джентльмен, высеченный из эмоционального кремня: сухой, строгий, рассудительный в своей лаконичности. От клерка он требовал убедительности и скромности, и все это я ему предоставил. Мы с ним были на одной волне, волне Среднего Запада. Он был скуп на похвалу, но меня, чьи годы становления прошли рядом с безучастным отцом, ничуть не смущало его каменное лицо. Летом в Миннеаполисе особенно влажно и душно. Отель мне подобрали простенький, без изысков. По вечерам я засиживался за работой допоздна, зачастую печатая отчеты до самого рассвета. Почти каждый день я совершал пробежки вдоль берега озера. По выходным ходил в кино, захаживал в бар, где всегда подавали холодное пиво, работал кондиционер и крутили вполне сносные блюзы. Я ловко уклонялся от внимания барменши Лайзы, которая пару раз давала мне понять, что ее бойфренд-дальнобойщик в рейсе. Она как будто знала, что я живу один, в отеле за углом, всего в двух шагах от заведения. Я не принял ее предложений, как бы одиноко себя ни чувствовал. Потому что Изабель по-прежнему занимала мои мысли.

Срок моей стажировки подходил к концу. В последний рабочий день судья нашел для меня три прощальных слова:

– Ты хорошо справился.

Вот и весь разговор.

На выходные я поехал домой навестить отца. Мне повезло – моей мачехи не было в городе.

– Дороти так расстроилась из-за того, что не сможет с тобой повидаться, – сказал отец. – Но ее сестре в Манси нужна помощь в выборе мебели для новой квартиры. Бедняжка в свои пятьдесят восемь все еще старая дева.

Я подозревал, что Дороти устроила этот уикэнд по дизайну интерьера, чтобы не встречаться со мной. Я всегда вел себя с ней корректно и осмотрительно, но чувствовал, что она знает о том, насколько мне чужд ее строгий баптистский взгляд на мир. Поэтому я с облегчением воспринял ее отсутствие. Мне выпала возможность провести время с отцом. Как всегда, он выразил удовольствие видеть меня. Как всегда, казалось, мало что мог мне сказать, – и выглядел сдержанным и неловким, когда я попытался инициировать некоторую степень близости отца и сына. И не то чтобы между нами существовала какая-то антипатия. Просто сказывалось долгое отсутствие контакта. Отец терпеливо и с некоторым интересом слушал мой санированный рассказ о пребывании в Париже (он пришел бы в ужас, узнав о том, что у меня был роман с женщиной, нарушившей седьмую заповедь). Я рассказал ему о своей работе у судьи. Он расспрашивал о моих планах на Гарвард. Я пытался вытянуть из него информацию о его собственной жизни, но получал привычные скупые ответы. Я помог ему перекрасить подвал, который Дороти только что переделала под съемные апартаменты. Пару раз мы совершили долгие прогулки по тому, что в Индиане считается лесом. Дважды мы поужинали в стейк-хаусе, одном из заведений местного бизнеса отца. Нам удавалось заполнять неловкое молчание, то и дело вползавшее в нашу беседу. Когда в воскресенье он привез меня в аэропорт, я обнял его на прощание и сказал, что люблю его.

– Я тоже люблю тебя, сынок, – ответил он веселым голосом, лишенным эмоций.

Уже в самолете, по пути на восток, я поймал себя на мысли: так всегда и будет у нас с отцом, который, хотя ни в коем случае не подлый и не зловредный, останется для меня эмоционально недоступным.

Самолет приземлился в Бостоне. Я взял такси и, пересекая реку, отправился в Кембридж. А потом…

Юридическая школа. Нас, первокурсников, пятьсот восемьдесят человек. Разделенных на восемь конкурирующих групп. Все эти предварительные разговоры о том, что мы одаренные, избранные, рассеялись с началом занятий. В первый же учебный день нам внушили страх: каждый профессор вдалбливал нам мысль о том, что отныне мы боремся за нашу академическую жизнь; что вступаем в мир, где правит социальный дарвинизм в соответствии с правилами Лиги плюща.

Уголовное право, договоры, гражданский процесс, деликты, законодательство, регулирование, собственность. Занятия зачастую велись сократическим методом. Безжалостно отлучали тех, кто не мог справиться с жестким расписанием и прессингом. Техника выживания: абсолютная сосредоточенность, подкрепленная необходимой настойчивостью. В первую неделю меня дважды отчитывали за недостаточно информативный ответ на вопрос, заданный профессором по деликтам.

– Вы уверены, что ваше место здесь? – обратился он ко мне. Никаких смешков и ухмылок от моих сокурсников. Все знали, что вскоре им тоже предстоит пережить публичный позор.

Двенадцать студентов из моей группы выбыли в течение шести недель. Один из моих сокурсников принял убойную дозу снотворного после того, как его три раза подряд высмеяли в классе. Парень выжил, но все-таки перевелся в школу бизнеса. Никто и словом не обмолвился о профессоре и его садистских методах. Это воспринималось просто как часть декора.

Мне удалось получить одноместную комнату в общежитии. Я приходил туда только ночевать. Четыре часа занятий в день. Восемь часов самостоятельной работы. Библиотека юридической школы была открыта до полуночи и всегда полна народу. Ни у кого из нас не было близких друзей. Мы все были слишком измучены, отягощены учебой, и сил на дружбу просто не оставалось. Я заставлял себя бегать трусцой по полчаса в день по тропе вдоль реки Чарльз. Осень в Кембридже считается чудом Новой Англии – если я успевал это заметить. Я предоставил себе один выходной в неделю. Субботу. Затем наступало воскресенье, и я снова проводил по девять часов, сгорбившись над учебниками по юриспруденции.

Юридическая школа. Секс не входил в повестку дня. Я скучал по нему. Хотел его. Но не искал. Слишком много мыслей о Париже. В отличие от многих моих сокурсников, я не жаловался на всепожирающую природу Гарварда. Больше у меня в жизни ничего не было.

Приходили письма от Изабель – короткие, нежные, с редкими упоминаниями о переводческой работе и парижскими анекдотами. Концовкой служили одни и те же строчки:

Всегда думаю о тебе, мой дорогой Сэмюэль.

Je t’embrasse.

В середине октября ее второе за месяц письмо заканчивалось совсем по-другому:

Мне нужно сказать тебе одну очень важную вещь, Сэмюэль. Четыре месяца назад я обнаружила, что беременна. Ребенок должен родиться в середине марта. Это потрясающая новость. Я так счастлива, что благословение свыше – иначе и не скажешь – снова пришло ко мне. Но и напугана не меньше… по многим очевидным причинам. В ближайшие месяцы мне нужно полностью сосредоточиться на том, чтобы пережить эту беременность без осложнений. Поэтому в обозримом будущем я прекращу нашу переписку, но с надеждой, что она возобновится, как только я буду уверена, что с моим ребенком все в порядке.

Надеюсь, ты отнесешься к этой новости разумно, Сэмюэль. И порадуешься за меня.

Конечно, я написал ей в ответ сердечное письмо; сообщил, что рад за нее и надеюсь, что этот ребенок принесет ей много счастья; пожелал ей всего наилучшего. Но втайне переживал период молчаливого отчаяния, траура. Меня не покидало ощущение, что, несмотря на все ее заверения в возможной будущей связи, Изабель на самом деле завершала нашу короткую страстную историю. Я не злился на нее. Просто чувствовал себя каким-то потерянным. Я поймал себя на мысли, что последние четыре месяца, с тех пор как вернулся из Парижа, держался за абсурдную веру в перспективу нашей совместной жизни. Романтическая надежда часто оборачивается упражнением в уклонении от реальности.

Как всегда, меня поглотила чудовищная нагрузка юридической школы. Работа – единственное противоядие от потерь. Или, по крайней мере, так я твердил себе, пока не зашел в бар недалеко от Симфонического зала, где устроился на табурете за стойкой, рядом с женщиной по имени Шивон. Ирландка. Родом откуда-то с запада, из области под названием Коннемара. Огненно-рыжие волосы, как водится. В этом году досрочно окончила юридический факультет дублинского Тринити-колледжа. Последние шесть месяцев путешествовала по Америке. Через неделю собиралась домой, в Дублин, где ей предлагали работу адвоката в ведущей юридической фирме. Мы оказались зеркальным отражением карьерной траектории друг друга, и я сразу заинтересовал ее как «коллега из Гарварда».

– Я тут познакомилась с некоторыми из ваших гарвардских парней, – разоткровенничалась она после второй пинты «Гиннесс», – и все как один, похоже, влюблены в аромат собственной важности. Но ты либо редкий образчик скромности, либо из тех ушлых типов, что используют застенчивость как приманку.

Шивон могла быть серьезной, требовательной и буйной. А после нескольких «шотов» виски могла прийти в ярость. «Психическая» – так она описывала себя в этих экстравагантных состояниях. Шивон была болтлива. И одинока. Как и я. Я проводил ее до дешевого отеля на Копли-сквер, где она снимала комнату. Сказал, что буду рад увидеть ее снова, и чмокнул в щеку, пожелав спокойной ночи. В ответ она схватила меня за затылок и просунула язык прямо мне в горло. Спустя несколько минут мы уже были в ее обшарпанной комнате и срывали друг с друга одежду. Шивон была плотоядной. Она впивалась ногтями в мою голую спину. Кусала меня за уши в моменты необузданной страсти.

С тех пор я проводил дни, погруженный в изучение права, а ночами еще глубже погружался в Шивон. Она толкалась, раскачивалась и кричала, когда мы занимались любовью. Ее оргазм всегда сопровождался восклицанием: «Господи, черт тебя дери». Мне нелегко давалось идти в ногу с ее эротической программой. В сексе с ней – низком, грязном и грубом – было что-то азартное. Это не имело ничего общего с любовью. Когда хаос совокупления заканчивался, она легонько тыкала меня в плечо и говорила:

– А ты ничего.

Шивон была умной, веселой и сверхрациональной. Она быстро меня раскусила: склонность к одиночеству, потребность в общении, отсутствие хотя бы подобия семейного тепла.

Она поделилась своими наблюдениями в нашу вторую ночь. В тот раз Шивон колотила кулаком по хлипкой стенке, когда мы занимались любовью. Так что парень из соседнего номера постучался к нам и спросил, не драку ли мы затеяли.

– Только в моей гребаной голове, – крикнула Шивон через дверь и рассмеялась как безумная, протягивая мне бутылку дешевого вина, которую мы купили, когда выходили поужинать, и откупорили, прежде чем скинуть одежду.

Не изменяя собственным привычкам, я засунул пробку обратно в бутылку, прежде чем мы упали в постель. А потом наблюдал, как моя сумасшедшая любовница-ирландка, вытащив зубами пробку, плеснула вина в два маленьких стакана, оставленных на умывальнике, после чего взгромоздилась на него и помочилась.

– Неохота снова одеваться, чтобы тащиться в сортир, – объяснила она. Общие туалеты находились в коридоре. – Тебя ведь это не напрягает, не так ли?

– Нисколько.

Я прикурил для нас две сигареты, размышляя о прелестной абсурдности этой сцены. Уже через несколько мгновений девушка свернулась калачиком у меня под боком на бугристой двуспальной кровати, чокнулась со мной стаканом и сказала:

– А теперь я хочу послушать, что думает американский юрист о сравнительных элементах недобросовестной конкуренции и законе о товарных знаках.

Она пыхнула сигаретой Lucky Strike. Шивон обладала аналитическим складом ума. И любила то, что называла «диалектикой закона», разбирая его сухие предписания так же, как мои знакомые математики находили поэзию в исчислении. Она могла без устали говорить о каком-нибудь правонарушении. Шивон нисколько не стеснялась того, что приехала с «Дикого Запада», как она окрестила свою родину, графство Голуэй. Несмотря на всю самоуверенность, она по-прежнему считала себя «калчи»[59] и, казалось, была одержима идеей произвести фурор в ирландском юридическом мире.

– Я знаю, что твое сердце где-то в другом месте, – сказала она мне в наш третий вечер, когда мы сидели в итальянской забегаловке в Норт-Энде. Перед нами стояли тарелки с закусками и пустая бутылка домашнего вина в ожидании, когда ее заменят полной.

– Не понял? – спросил я, ошеломленный ее заявлением.

– Послушай себя. Ты все время как будто обороняешься. Никогда не играй в покер, Сэм. У тебя все на лице написано.

– В моей жизни никого нет.

– Да, черт возьми, есть, и, если мой тон говорит тебе что-то, я вовсе не упрекаю тебя за это.

– Я никогда не спрашиваю тебя о твоей жизни в Дублине.

– Я это заметила и в какой-то степени оценила. Но, чтоб ты знал, там есть парень, который хочет жениться на мне. Его зовут Кевин. Толковый, порядочный, разумный и считает меня лучшим, что когда-либо встречалось ему на пути. Я одобряю его хороший вкус. Но знаю, что не выйду за него замуж. Потому что вижу, как скука уже стоит на пороге. И одна моя половинка хочет еще какое-то время покуролесить с придурками, что автоматически вычеркивает тебя из списка. Не то чтобы ты был таким же занудой, каким обычно бывает Кевин. Ты тихий. Но в том смысле, что это намекает на большое горе внутри. И ты влюблен… только не в меня. Не то чтобы я ожидала, что ты влюбишься в меня. Или что это продлится дольше, чем неделя. Да на самом деле это и невозможно, поскольку я должна вернуться в Дублин, чтобы занять свое место в адвокатской конторе «Хики, Бошан, Кирван и О’Рейли». Без сомнения, в течение следующих двух лет я куплю дом, потому что это разумно. Без сомнения, я встречу адвоката, в ком будет чуть больше задора, чем в бедном милом Кевине; выйду замуж, устроив пышную свадьбу, а потом окажусь в интересном положении. И, вероятно, не остановлюсь на этом и нарожаю кучу детей – потому что это тоже ожидаемо и вроде как то, чего я хочу. Точно так же, как хочу послать телеграмму Хики, Бошану, Кирвану и О’Рейли и сказать им, чтобы они искали себе кого-нибудь другого; послать все к черту и укатить куда-нибудь в Австралию годика на три, устроиться барменшей на пляже, продавать пиво, спать с серферами и говорить себе: «Вот это и есть свобода», хотя знаю, что, вероятно, проснусь в пятый гребаный раз с каким-нибудь придурком по имени Брюс, удивляясь, почему, черт возьми, я не в Дублине и не пробиваю себе дорогу в жизни. Что подводит меня к более важному вопросу: почему мы всегда хотим того, чего у нас, черт возьми, нет? А потом, когда получаем то, чего хотели, тотчас становимся недовольными тем, за чем так долго гнались? И да, я немного болтлива, но знаю, что откажусь от преходящей свободы ради чего-то более постоянного и прочного, нисколько не сомневаясь в том, что через десять лет обернусь и подумаю: еще шесть минут унылого секса с теперь уже пузатым мужем, еще одно гребаное утро сборов в школу… и почему, черт возьми, я не в Париже… хотя что мне делать в Париже?

– Могла бы выучить французский.

– В смысле, как ты.

– Я никогда не говорил, что учил французский.

– Но рассказывал о тех месяцах в начале этого года, когда жил в Париже, и я знаю, что женщина, которая все еще владеет твоим сердцем, француженка.

Я промолчал. Что было красноречивее любых слов.

– Так ты расскажешь мне о ней, как я рассказала тебе о своем Кевине?

– Мне нечего сказать, кроме того, что все кончено.

– Чушь собачья. Ты все еще надеешься на воссоединение со своей возлюбленной. Хотя и убеждаешь себя в том, что все кончено.

Я почувствовал, как на моем лице загорелся лихорадочный румянец.

– Неужели я настолько открытая книга? – спросил я.

– Инстинкт – это все, любимый. Лишь увидев тебя, я поняла: никакой любви дома, разбитое сердце за границей, очень целеустремленный, очень честолюбивый и очень осторожный, чтобы никогда не показывать свою уязвимость кому-либо… особенно женщине, которая в настоящее время делит с тобой постель и получает от этого истинное удовольствие.

Я отвернулся, как от пощечины. Не потому, что разозлился или обиделся. Скорее потому, что она попала в самую точку.

– Знаешь, чего я боюсь? – наконец вымолвил я.

– Скажи мне, любовь моя.

– Что пойду на компромисс так же, как и ты.

Она наклонилась и поцеловала меня.

– Значит, нас уже двое, – сказала она.

Принесли новую бутылку вина.

– Давай поскорее прикончим ее, а потом вернемся в гостиницу и будем трахаться до одури. Это продлится только до понедельника, когда мне придется лететь обратно в Дублин навстречу моей гребаной помпезной судьбе. Не то чтобы наша связь продолжалась намного дольше, даже если бы я осталась.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что мне нужен мужчина, которым я могу командовать. И, хотя ты не совсем мистер Мачо, что я одобряю, – ты держишь дистанцию. Ты одинок, но совсем не против одиночества. Несмотря на то, что больше всего на свете хочешь близости. При этом ты еще и независим. Отчаянно независим. Ты еще не понимаешь эту часть себя. Ты думаешь, что твое одинокое детство будет искуплено любовью хорошей женщины. Все дело в том, что, даже когда ты найдешь то, что примешь за любовь, тебя будет одолевать тоска по другой, параллельной реальности. Ты никогда не успокоишься. Твое одиночество всегда будет преследовать тебя. Потому что именно оно и определяет твою сущность.

Сказав все это, она откинулась на спинку стула и наполнила наши бокалы почти до краев. Потом наклонилась ко мне, ухватила меня за промежность, одновременно впиваясь в мой рот глубоким поцелуем.

– Только не говори, что тебе не льстит мой анализ твоего недомогания. Оно делает тебя гораздо интереснее, чем ты сам о себе думаешь.

– Никогда не считал себя интересным.

– Опять ты за свое. In vino veritas. Но хочу тебя предупредить: ты сможешь, если очень захочешь, обойти все ловушки, которых мне не избежать.

Я закурил сигарету. Отхлебнул вина.

– Буду иметь это в виду.

– Ты так и не рассказал мне про француженку.

– Нечего рассказывать.

– Потому что на самом деле рассказать можно много чего. И это тоже твой стиль молчуна. Закрытая книга родом со Среднего Запада. Как ни странно, я нахожу это сексуальным. Но для меня странно многое из того, что связано с мужчинами.

Наступил уикэнд. До отъезда Шивон оставались считанные дни, поэтому она настояла на том, чтобы я и близко не подходил к учебе, пока она не сядет на ночной рейс в понедельник. Это означало пропуск целого дня занятий, но я решил, что как-нибудь выкручусь. Мы занимались безумным сексом дважды в день. Ее неистовство в постели имело ярко выраженный чувственно-агрессивный заряд. Она поощряла меня к ответной жесткости, призывая царапать ей кожу, отвешивать шлепки, проникать в ее интимные места, которые я до сих пор считал «запретными». Она упрекнула меня, когда я дал понять, что у меня есть свои границы; что содомия и садомазохизм не представляют для меня сексуального интереса.

– Ты немного робок, не так ли?

– Это мое баптистское воспитание.

– А я гребаная ирландская католичка. И не против того, чтобы мой любовник хлестал меня по телу или пробирался в мою задницу.

– У тебя такая романтическая манера обращаться со словами.

– И это говорит осторожный мальчик со Среднего Запада, который не хочет падать слишком низко и пачкаться. Я имею в виду, откуда ты знаешь, что тебе не понравится анальный секс, пока ты его не попробуешь?

– Может быть, я просто не хочу пробовать.

– Потому что это тяжкий грех по мнению какого-то идиота из воскресной школы, державшего в заложниках твое духовно-нравственное воображение все десять гребаных лет становления… и вот результат…

– У нас с тобой очень хороший секс.

– Но это не благодаря баптистскому сморчку, который не велел тебе совать свой…

– Веришь или нет, но преподобный Чайлдс никогда не читал нам, детям, проповедей о таких вещах.

– Зато готова спорить, что он носил один из тех светло-голубых полосатых костюмов и галстук-бабочку.

– Ты проницательна.

– Или просто сочиняю на ходу всякое дерьмо – и что-то на самом деле оказывается правдой.

На следующее утро, когда я встал с кровати, чтобы пойти в туалет, Шивон крикнула мне вслед:

– Думаю, я оставила тебе шрамы на всю жизнь.

Какое-то время я избегал смотреть на свою спину в зеркале ванной. Зная наверняка, что меня ужаснет уродливая сетка царапин, оставленных вечно острыми ногтями Шивон. Даже когда я говорил ей в первые несколько раз в постели, что ее ногти впиваются мне в спину более чем болезненно, это лишь раззадоривало ее, и она продолжала с удвоенной силой. Я прекратил жаловаться. Но истязания не заканчивались. Наша свирепость в постели позволяла Шивон кусаться, царапаться и дергать за волосы с еще большей самозабвенностью. Я смирился с этой жестокой изнанкой секса с будущим судьей Верховного суда Ирландии; женщиной, с которой столкнулся двадцать семь лет спустя на большой международной юридической конференции в Берне. Ей пришлось представиться мне – она набрала тридцать фунтов и была одета в серый строгий костюм. Мы обменялись легкими поцелуями в щеки. Я узнал о ее судейской практике и о том, что она стала матерью четверых детей; старшему было двадцать четыре года. Муж Конор, сопровождавший ее, был коренастым и лысым; преуспевающий застройщик, он потерял ко мне всякий интерес, когда обнаружил, что мне нечего сказать об игре в гольф. В тот вечер у нас не было возможности поговорить вдоволь, поскольку мы сидели за разными столами. Но после бесконечных речей она все-таки подошла ко мне, немного навеселе, с бокалом вина в руке и визитной карточкой между пальцами.

– Если когда-нибудь будешь в Дублине… – сказала она, опуская карточку в карман моего пиджака.

– Кто знает. Хорошо выглядишь, Шивон.

– Прекрати нести чушь. Выгляжу как пухленькая матрона. Я тебе всегда говорила, что такой и стану.

– Не делай этого с собой.

– Но я уже все это сделала. – Она провела рукой по ярко выраженному изгибу бедер. – В отличие от тебя. Сразу видно, что ты следишь за собой. За одним исключением: печаль в твоих глазах. Что это значит?

Я отвернулся. Пожал плечами.

– Жизнь. В ней никогда не бывает просто, не так ли?

– И потому то, что было у нас с тобой, столько лет назад… это своего рода волшебство в сумасшедшем смысле, верно?

– В самом деле.

– Больше никаких шрамов на спине?

– Они зажили.

– А душевные?

– У меня остались только хорошие воспоминания.

– Обманщик.

– Я говорю правду. А что, твои воспоминания о том времени такие плохие?

– Вряд ли. Это был последний раз, когда я познала свободу… или, по крайней мере, позволила себе иллюзию свободы.

Иллюзия свободы.

Снимая рубашку с себя, двадцатидвухлетнего, в том захудалом номере бостонского отеля в начале зимы 1977 года, я знал, что шрамы на моей спине серьезные. Вот почему я избегал смотреть на них. Решив для себя: в наши последние дни она еще глубже вонзит ногти мне в кожу, сознавая, что скоро наступит неизбежный финал; наши пути разойдутся; этот секс и это пробуждение в одной постели, заполнение времени вместе… мимолетные иллюзии влюбленной пары… все это исчезнет, как только она сядет в самолет, возвращаясь в Дублин, в собственную, уже предначертанную судьбу.

Когда наступило утро понедельника, она разбудила меня в девять; ее рот был у меня между ног. Мгновенное возбуждение. Она оседлала меня, заскользила вверх-вниз. Нарочитая медлительность. Никакого насилия, никакой дикой ярости. Элегическая мягкость в ее движениях. Ощущение тихого прощания. Я протянул руку, позволяя пальцам погладить пушистый темный треугольник ее лобка. Нарастающие стоны; размеренное, но настойчивое ожидание взрывного высвобождения. Мои руки крепче сжали ее бедра, когда она провалилась глубже и задержалась наверху, пока по ней не прокатилась сильная дрожь. В тот день впервые ее ногти не истязали мою кожу. Еще кое-что впервые: мы кончили вместе. Когда она падала с меня, ее тело сотрясалось волнами оргазма. Я обнял ее. Она уткнулась головой мне в грудь. В какой-то момент даже всхлипнула. Потом она подняла на меня взгляд, коснулась моего лица.

– Это счастье, – сказала она. – И я не очень часто бываю счастлива.

Позже в тот день я предложил проводить ее в аэропорт.

– Не-а, мы попрощаемся здесь. – Она повела меня обратно в лобби отеля, где забрала чемодан, который оставила у посыльного, поскольку должна была выписаться из номера в полдень. Тот вынес чемодан на улицу и остановил такси. Я впился в нее глубоким прощальным поцелуем. Высвобождаясь из моих объятий, она сказала: – Возвращаюсь от неожиданного к полностью ожидаемому.

– Желаю тебе интересной жизни, – сказал я. – Это самое меньшее, что мы должны самим себе.

– Заткнись, – буркнула она и крепко поцеловала меня.

Когда такси отъехало от тротуара, я махнул рукой в сторону окна, к которому она привалилась головой. Но она не заметила моего прощального жеста. Потому что была уже где-то далеко.

***

Примерно через неделю после того, как Шивон исчезла из моей жизни, я получил письмо от отца, в котором он сообщал, что они с Дороти решили провести Рождество в гостях у ее лучшей подруги детства в Палм-Спрингс. Он не спросил, хочу ли я присоединиться к ним в этот семейный праздник. Правда, сказал, что дом в Индиане будет в моем полном распоряжении, если я «захочу вернуться домой». Я прочитал эту фразу и поймал себя на мысли: «Что такое дом в наши дни?»

Тогда я обратился к привратнику общежития юридической школы и выяснил, что могу остаться в своей комнате на время каникул и пользоваться общей кухней в конце коридора. Я написал отцу открытку, выразив надежду, что они с Дороти отлично проведут Рождество, и сообщил, что останусь в Кембридже. В ответ отец прислал конверт с чеком на 200 долларов и запиской с номером телефона, по которому с ним можно связаться, пока он будет на Западе.

Надеюсь, ты сможешь купить себе какой-нибудь хороший подарок. Обязательно позвони в рождественское утро по нашему времени. С любовью, папа.

Я ответил, что только что нашел работу, чтобы занять себя на Рождество, и поблагодарил за щедрый подарок. Написал, что люблю его. И я действительно его любил. Как и смирился с тем, что, хотя и испытывая ко мне отцовские чувства, он просто был неспособен позволить мне приблизиться к нему.

Мой профессор по конституционному праву, случайно узнав, что на время каникул я нахожусь в свободном полете, устроил меня на оплачиваемый исследовательский проект в крутую бостонскую юридическую фирму. Восемьсот долларов за то, чтобы провести сравнительный анализ шести разных способов, которыми солидная фармацевтическая компания могла бы избежать иска из-за лекарства от диабета, возможно, вызвавшего инсулиновый шок у восьми пациентов в Новой Англии.

– По-настоящему вкусишь нашего таланта пачкать руки грязными делишками крупных корпораций, – сказал мне партнер[60] юридической фирмы, когда я вошел в его офис.

В канун Нового года я нашел-таки лазейку для фармацевтического гиганта; юридическую уловку, которая позволила бы им спасти многие миллионы, отбившись от претензий разгневанных пациентов. Партнер был впечатлен. Так же, как и швейцарский представитель фармацевтической компании, который руководил северо-восточным филиалом. Он сообщил, что главный офис в Цюрихе хочет предложить мне поощрительную премию. Дополнительную тысячу долларов. Я согласился, даже несмотря на то, что партнер, пригласивший меня выпить после этой встречи, отметил за вторым мартини с бифитером мою глубокую амбивалентность по поводу столь щедрого вознаграждения (1800 долларов – целое состояние в 1977 году) за выполнение корпоративной грязной работы. Партнера звали Прескотт. А его супругу – Мисси, и они воспитывали двух маленьких дочек – Клариссу и Эмелин. Жили они в большом доме в колониальном стиле в Бруклине. Когда вторая глубинная бомба с джином и вермутом развязала ему язык, Прескотт рассказал мне, что женился в двадцать пять, стал отцом в двадцать семь, партнером в этой фирме – в двадцать девять, и снова стал отцом в тридцать один.

– Двухлетние интервалы, похоже, моя фишка, – усмехнулся он, закуривая сигарету «Тарейтон». – Точно так же, как я выкуриваю только две штуки в день, обычно с крепким коктейлем, прежде чем отправиться домой, в свою восхитительную жизнь.

«Восхитительную для кого?» – хотел я спросить, но не осмелился.

– Полагаю, и ты скоро обзаведешься всем этим. – Партнер затушил вторую сигарету и тотчас закурил третью, не преминув заметить: – Конечно, Мисси учует запах, как только я переступлю порог, и узнает, что я превысил квоту на табак и выпивку ровно на единицу того и другого.

Она что, устанавливает для тебя лимит на коктейли и сигареты? Разве Мисси твоя мамочка?

Надо же, сколько подрывных мыслей таится на дне глубокого бокала коктейля.

– Ты не ответил на мой вопрос, – произнес партнер заплетающимся языком.

– А был вопрос? – удивился я.

– Возможно, просто умозаключение об очевидном будущем.

– Неужели моя судьба настолько очевидна?

– Только если ты позволишь ей быть такой.

Как это сделал ты?

Я промолчал. Тогда партнер продолжил:

– Правда в том, что у тебя явный аналитический талант к договорному праву. И к поиску слабых мест в аргументах оппонента. Так что ты произвел серьезное впечатление на группу элегантных, морально отвратительных руководителей швейцарской фармацевтической компании… и при этом выставил нас в лучшем свете. Поскольку я сам учился в юридической школе Гарварда, знаю, что у тебя нет времени заниматься какой-либо внеклассной работой в течение семестра. Но я уверен, что смогу найти тебе хорошо оплачиваемую летнюю подработку в следующем году.

– Звучит многообещающе, – сказал я, в то же время думая: «Но мне бы хотелось провести большую часть следующего лета в Париже… хотя не знаю, захочет ли Изабель, новоиспеченная мама, увидеть меня снова».

– Однако я ничего не собираюсь тебе предлагать, – сказал партнер, размахивая только что поданным, уже третьим, бокалом мартини, – пока ты не ответишь на мой гребаный вопрос.

Я улыбнулся, зная, что ответ сыграет мне на руку.

– Полагаю, и ты скоро обзаведешься всем этим? Это твой вопрос?

– Именно.

– Все мы – архитекторы наших собственных тюрем. Я еще не решил, как выглядит моя.

Мне хотелось рассказать об этом разговоре Изабель. Вслух задаться вопросом, не обрекаю ли я себя на карьерный путь, к которому не лежит душа. Я знал, что получил своего рода когнитивную встряску, изучая хитросплетения права: его судебные нюансы и многослойные интерпретации. В юриспруденции так мало эмпирического. Умение манипулировать фактами, чтобы вынести решение в свою пользу… это сродни написанию романа (не то чтобы я думал замахнуться на литературное творчество или имел хотя бы малейшее представление о том, как построить с нуля такое грандиозное вымышленное предприятие). А еще я хотел спросить Изабель, как развивается ее беременность; все, что было связано с этой женщиной, по-прежнему много значило для меня.

Но я отбросил эту идею в сторону. И еще раз сказал себе: все кончено. Она ясно дала это понять в своем последнем письме. Надо просто принять это как данность. И не зацикливаться на мысли, неоднократно посещавшей меня в течение той сумасшедшей недели с Шивон: вся эта безумная ненасытная похоть лишь высвечивала боль расставания с Изабель. Секс с ней никогда не был просто сексом. В нем чувствовалась любовь… даже если она никогда не могла произнести это слово, говоря о нас.

Я подумывал ограничиться хотя бы рождественской открыткой. Но решил, что будет лучше уважить ее настойчивую просьбу прекратить всякие контакты.

Занятия в юридической школе возобновились через несколько дней после наступления Нового года. Все вернулось в прежнее русло – аскетическое, монашеское. Я привычно погрузился в учебу. Шли месяцы. В начале апреля зима отступила, намекнув на скорую весну. И вдруг, спустя считанные дни, ртутный столб пополз вниз, и невесть откуда взявшаяся метель обрушилась на Бостон и его окрестности на тридцать шесть часов. Густая пелена белых хлопьев, спускающаяся сверху, небесным ластиком стирала периферийное зрение. Передвижение по городу было ограничено, да и почти невозможно. Занятия отменили. Работу общественного транспорта приостановили. Автомобилистам запретили выезжать на дороги, пока не закончится снежная Ниагара.

На второй день меня одолел синдром замкнутого пространства. Я нацепил тяжелые ботинки, свой единственный толстый свитер, куртку, шарф, перчатки и бросил вызов внешнему миру. Похоже, во всем городе только я один оказался дураком, решившимся на столь экстремальную вылазку. Но я все-таки добрался до юридической школы. Входная дверь была не заперта, и я ввалился внутрь, с ног до головы облепленный снегом, который тотчас начал таять в жарко натопленном помещении. В вестибюле стоял торговый автомат, где за четверть доллара продавали жидкий кофе, горячий шоколад или поганый чай. Я предпочел шоколадный удар. Когда машина помочилась светло-коричневой жидкостью в хрупкий пластиковый стаканчик, я решил заглянуть в свой почтовый ящик, хотя и полагая, что он пуст.

Но я ошибся.

Меня ждало письмо. Французская марка, почтовый штемпель шестого округа Парижа, ее характерная каллиграфия черными чернилами. Мое сердце пропустило сразу несколько ударов. Я судорожно вскрыл конверт; моя естественная склонность к неизбежному плачевному исходу заставляла меня ожидать худшего. Я пробежал глазами текст, выделяя две контрольные отметки: вступительное приветствие и прощальную подпись. Первое было на английском языке:

Дорогой Сэмюэль.

А концовка на французском:

Je t’embrasse très fort.

Многообещающе.

Я вчитался в то, что было написано между ними.

Прости, пожалуйста, за опоздание с этим письмом. Моя дочь, Эмили Ирен де Монсамбер, родилась седьмого марта 1978 года. Ее вступление в мир было не самой легкой прогулкой. Я рожала больше двенадцати часов. Возникла угроза, когда обнаружилось обвитие пуповиной. Началась контролируемая паника. Экстренное кесарево сечение. Немедленная анестезия для мамы – против чего я бунтовала, поскольку мне хотелось быть в здравом уме в момент ее прибытия в этот чудесный бордель, который и есть жизнь. Но, когда мне вспарывали живот, пришлось отключиться от реальности на несколько часов. Проснувшись, я снова принялась кричать. Потому что увидела, что колыбелька рядом с моей кроватью пуста. Естественно, я предположила худшее, и тут же подумала: если у меня отнимут и этого ребенка, я просто не смогу жить дальше. Но дежурная медсестра успокоила меня, сказав, что я родила девочку и она находится в отделении интенсивной терапии для «обычного наблюдения», и я снова подумала о худшем. Я настояла на том, чтобы мне позволили увидеть ее, хоть и была крайне слаба. Медсестра отказалась. Я опять кричала. Мой муж – оказалось, он всю ночь проспал в кресле возле моей кровати и вышел покурить, прежде чем я пришла в себя, – вернулся в палату и изо всех сил старался успокоить меня. Он сказал, что был в отделении интенсивной терапии, и там все вроде бы в порядке.

Как я уже говорила, мы назвали ее Эмили, и она поистине восхитительна. У нее аура спокойствия и сияния. Конечно, я дико предвзята. Конечно, я испытываю самую глубокую безусловную любовь к моей необыкновенной дочери. Конечно, я все еще беспокоюсь, что из-за сложных родов могут быть нарушения в развитии, хотя врачи продолжают уверять меня, что все хорошо. Но в этом и заключается проблема прошлой трагедии: она затмевает все. И ты постоянно думаешь, не нацелится ли на тебя снова злая судьба… как в драме, связанной с появлением Эмили на свет. Возможно, это еще одно следствие трагедии: она заставляет поверить, что оболочка жизни не просто хрупка изначально (что почти эмпирическая истина), но может расколоться и поглотить тебя целиком в любой непредвиденный момент.

Но я по природе своей романтик-пессимист; из тех, кто верит, что счастье, если и случается, ужасающе скоротечно. И, перечитывая все написанное, я прошу прощения за свой озабоченный тон. Эмили, хотя и излучает спокойствие, в настоящее время страдает от колик, и всю эту неделю мне удается поспать не более двух часов подряд без перерыва. С моего благословения Шарль переселился в гостевую спальню.

Вот такие мои новости из Парижа. Помимо того, что я думаю о тебе с любовью и страстью.

Мой горячий шоколад остыл, когда я наконец вспомнил, что он ждет меня в торговом автомате. Трижды перечитав письмо Изабель, я забрал водянистое какао, сделал глоток, поборол искушение глотнуть еще и вышел в арктический вечер. Неподалеку от юридической школы, на Брэттл-стрит, находилось café, где подавали chocolat chaud[61] с бренди. Напиток делал свое дело, одновременно пронизывая некоторой nostalgie française[62]. Я нашел свободную кабинку, отхлебнул какао, заправленного алкоголем, и погрузился в судебную экспертизу, еще четыре раза просматривая письмо Изабель, пытаясь расшифровать его многочисленные подтексты. Или, по крайней мере, я был полон решимости раскопать эти подтексты. Осмысливая подробности кажущейся отстраненности Шарля: то, что он вышел покурить, когда Изабель очнулась после наркоза. То, что они не спали вместе. Не намек ли это на более глубокие проблемы, возникшие между ними? Или это просто принятие желаемого за действительное с моей стороны? Надежда на то, что, когда я появлюсь всего через пять недель и четыре дня, она скажет мне: браку конец, и, если ты не возражаешь воспитывать этого прекрасного ребенка как нашего общего…

Тупое принятие желаемого за действительное.

Я ответил Изабель, нацарапав письмо на линованной бумаге из тетради с конспектами по деликтам. Написал, что очень рад за нее; что имя Эмили звучит превосходно; что надо верить врачам, когда они дают хороший прогноз после сложных родов…

Лишь только закончив письмо, я скомкал бумагу и начал строчить заново. Прекрасно понимая, что советовать Изабель не беспокоиться о дочери – это верх бесчувственности. Лучше не выпячивать свойственный нам, американцам, вечный оптимизм любой ценой. Куда уместнее проявить сочувствие и сказать, что я полностью понимаю, почему она так переживает из-за Эмили, и что я мысленно с ней в ее бессонных ночах и тревогах за новорожденного ребенка.

Поэтому я отправился в офис «Вестерн Юнион» на Гарвард-сквер и отправил ей поздравительную телеграмму, добавив, что у меня будет перерыв после экзаменов (и до начала стажировки, на которую я надеялся попасть), и я мог бы приехать в Париж 16 мая на неделю, если она согласна.

Прошла неделя. И вот, наконец, телеграмма.

Увидимся 17 мая в 17:00 на рю Бернар Палисси, 9. Код домофона прежний. Je t’embrasse fort. Изабель.

***

Париж.

Я вернулся в Париж.

И Париж подарил мне ощущение счастья.

Омар дежурил на стойке регистрации, когда я появился в отеле, выйдя из метро на рю Жюссьё. Он заключил меня в объятия и расцеловал в обе щеки.

– Все в том же пальто! – воскликнул он.

– Как жизнь? – спросил я.

– О, ты знаешь, все по-старому, все по-старому. Но кое-что меняется. На этот раз я приготовил тебе номерок получше.

Комната оказалась точно такой же старой приятной дырой, где я беззаботно коротал время многие месяцы назад, только на этот раз находилась на верхнем этаже с видом не в переулок, а на крыши пятого округа. Имелся даже балкончик. Мне потребовалось пять минут, чтобы распаковать вещи. Я вышел на крошечный бетонный выступ, огороженный облупленными перилами, на шестом этаже. Неподалеку простирался Ботанический сад – густая зеленая зона. Я посмотрел вниз на кафе и кинотеатры, на низко стелющийся туман середины зимы и свет уличных фонарей, заливающий Париж резким сиянием. Я дал Омару двадцать франков чаевых и попросил принести мне отвар, чтобы уснуть. Я зажег сигарету – возникло непреодолимое желание закурить после нескольких месяцев воздержания. В Гарварде еще можно было курить на лекциях и на одном этаже библиотеки, не говоря уже о холле общежития, по-прежнему служившего мне местом для ночлега. Но я был хорошим мальчиком и выбросил сигареты из своей жизни с тех пор, как стал студентом юридического факультета. Теперь, когда я вернулся в Париж – один из великих духовных домов курения, – видит Бог, как же мне снова захотелось подымить. Омар угостил меня сигаретой «Кэмел» и дал зажигалку. Я стоял на балконе, хотя курение в номере отнюдь не возбранялось, и делал жадные затяжки. Первоначальный дурман сменился никотиновым спокойствием. Бальзам опасного. Париж и сигареты. Изабель и сигареты. Как же я хотел ее сейчас.

Все те же убогие стоячие туалеты. Рядом тот же тесный душ. Завтрак все в том же местном café. Хозяин за стойкой кивнул, завидев меня. Не то чтобы спрашивая: и где же ты пропадал все эти месяцы? Скорее, как если бы приветствовал меня после выходных. Я сел на табурет у барной стойки. Ни слова не говоря, он выставил передо мной citron pressé, un croissant, un grand crème, не забыл и субботнюю «Интернэшнл геральд трибюн». Я позавтракал, прочитал газету двухдневной давности и попытался унять беспокойство. Ожидание – особенно то, что накапливается многие месяцы, – как кроличья нора; лабиринт без выхода. Все, что я мог сделать, – это появиться в назначенное время и оценить пейзаж между нами.

Это был один из тех коварных дней в Париже, когда холодный легкий дождь не желает сдаваться; когда серость обволакивает все вокруг; когда ловишь себя на мысли, что живешь в вечной плесени. Я заглянул в свой журнал Pariscope. Нашел кинотеатр на рю дез Эколь, открывавшийся через час. Я прятался там до половины пятого – к тому времени Эмиль Яннингс был уже морально сломленным человеком; учитель, уничтоженный своей любовью к недосягаемой Марлен Дитрих и разваливающийся на части в Берлине 1920-х годов[63]. Дождь утих. Я шел по закоулкам в сторону театра Одеон. Затем свернул на рю де Ренн и спустился вниз по узкой боковой улочке, которая и была рю Бернар Палисси.

В витринах издательства Les Editions de Minuit[64] появились новые книги. Те же простые однотипные обложки. Те же строгие фотографии авторов, подсказывающие: здесь публикуют литературу не для всех. Я набрал код на двери. Щелчок. Я ступил во двор и направился прямо к подъезду С. Ее имя третье сверху. Я нажал кнопку звонка. Тишина. Я подождал добрых тридцать секунд. Позвонил еще раз. Тишина. Вот черт. Мне захотелось закурить успокоительную сигарету. Вместо этого я в последний раз нажал кнопку. И держал ее целых десять секунд. Тишина. Я закурил-таки ту сигарету. И сказал себе: вот как все обернулось. Стою в парижском дворике. Видимо, какая-то непредвиденная ситуация помешала ей встретиться со мной. Или осознание: то, что у нас когда-то было – пусть и урывками, по часам, – теперь стало неприемлемым после недавнего появления на свет ее дочери.

Дверь ожила. Я подскочил. Меня приглашали внутрь. Я выронил сигарету, схватился за ручку и распахнул дверь, прежде чем оборвалось жужжание.

– Привет…

Ее голос с верхнего этажа. Я отбросил всякое благоразумие. И бросился вверх, вспоминая каждый поворот и изгиб этой лестницы. Когда я достиг последней площадки, мои руки уже были раскрыты, готовые обнять Изабель. Но первый же взгляд на нее сбил меня с толку. Она, как всегда, стояла в дверях, с сигаретой в руке (как всегда), грустной улыбкой (как всегда) и печатью усталости на лице от недосыпания неделями, а, может, и месяцами. Глубокие тени-полумесяцы под глазами. Веснушчатая кожа бледнее обычного – скорее, оттенка меловой пыли. Вид убитый, удрученный. Но больше всего смущала сильная потеря веса. Изабель всегда была хрупкой. Теперь она выглядела как жертва какой-то отчаянной чумы или голода – истощенная, высохшая, изнуренная. Она видела, как я ошеломлен ее изменившейся внешностью. Тем не менее я притянул ее к себе, крепко сжимая в объятиях.

– Не так сильно, – прошептала она. – А то сломаешь.

Я ослабил хватку. Нежно взял ее за плечи. Наклонился и поцеловал в губы. Ее губы оставались сомкнутыми. Я отстранился и внимательно посмотрел на нее.

– Что случилось?

– Заходи.

Я последовал за ней в студию. Мои глаза округлились, когда я увидел состояние ее стола. Раньше там всегда царили порядок и система. Но теперь он был завален смятыми записками, рукописями, бумагами, каскадом осыпающимися на пол; здесь же стояли переполненные пепельницы, немытые кофейные чашки, три полупустые бутылки вина. Гора посуды в крошечной раковине, неубранная постель, не менявшиеся неделями простыни. Некогда безупречная квартира демонстрировала все признаки не только бытового запустения, но и очевидного беспорядка внутри.

Изабель наблюдала за моей реакцией. Она потянулась к моей руке. Я позволил ей переплести наши пальцы.

– Если ты захочешь сбежать, я пойму.

Я снова притянул ее к себе. Но теперь она отшатнулась, ее тело напряглось, как будто ей было невыносимо физическое прикосновение ко мне. Она села на диван, затушила сигарету в бокале для виски, где уже болталось штук пятнадцать окурков. Она тут же снова закурила «Мальборо». Я заметил легкую дрожь в ее руках.

– Итак… – наконец произнес я.

Она закрыла глаза, и легкую улыбку оборвал всхлип.

– Я собиралась послать тебе телеграмму на прошлой неделе…

– О чем?

– Чтобы ты не приезжал. Для меня сейчас все это слишком тяжело.

– Скажи мне…

– Мой доктор называет это послеродовой депрессией. Это то, что поражает плохих матерей, которые не заслуживают детей после их рождения.

Она закрыла лицо руками и безудержно заплакала. Я присоединился к ней на диване. Теперь она приняла мои объятия, уткнулась головой в мое левое плечо и дала волю слезам. Я держал ее добрых пять минут – она как будто очень долго несла в себе все это горе и только сейчас смогла его выплеснуть. Наконец успокоившись, она вскочила и скрылась в ванной.

У меня голова шла кругом. Мне было ясно: что бы ни настигло Изабель, это не поддавалось никакому контролю; она просто стала жертвой темных и злобных сил.

Когда через несколько минут она вышла из ванной, ее глаза были все еще красными от слез, но на лице лежал свежий макияж, а волосы были расчесаны и завязаны сзади.

Я протянул ей руку.

– Мне очень жаль, что сейчас все так тяжело для тебя.

Она осталась на месте.

– А мне очень жаль, что ты проделал весь этот путь через Атлантику, потратив столько времени и денег, чтобы оказаться в таком борделе. И самая большая катастрофа – это я.

– Почему катастрофа?

– Потому что, как бы сильно я ни хотела тебя прямо сейчас, мысль о том, что ты или любой другой мужчина прикоснется ко мне…

– Мне не обязательно прикасаться к тебе, если сейчас это невозможно.

– Но ты ведь этого хочешь, да?

Мне пришлось сдержать улыбку.

– Конечно, я хочу обнять всю тебя. Быть глубоко внутри тебя. Но, если этого не может быть…

Она закрыла лицо руками.

– Я такая катастрофа.

– Не говори так, ведь это не в твоей власти.

– Ты не знаешь подробностей, фактов.

– Расскажи.

– Слишком трудно объяснить…

– Я не стану тебя судить.

– Все меня осуждают. Все.

– Почему?

Долгая пауза. Она сделала две глубокие затяжки.

– По словам моего врача, при послеродовой депрессии наблюдается склонность к помешательству; ко всяким безумствам, которые раньше тебе и в голову не приходили.

– Например?

– Ты не можешь уснуть сутками не потому, что твоя прелестная дочурка не дает тебе спать, а потому, что в голове раздаются странные голоса. Они нашептывают всякие сомнения, рождают чувство вины, предрекают бедствия. Наводят на самые страшные мысли, какие только можно вообразить. А потом, спустя какое-то время, ты обнаруживаешь, что смотришь на своего спящего ребенка – о ком мечтала, кто может облегчить всю ту чудовищную боль, что ты несешь в себе, – и думаешь: может быть, мне следует убить тебя и убить себя. И тогда ты бежишь на кухню, в ужасе от голоса, только что услышанного, предлагающего такие жуткие вещи. Там, на кухне, ты падаешь на колени и бьешься головой о кафельный пол в попытке заглушить эти ужасные голоса.

– Когда это с тобой случилось?

– Это случалось несколько раз в первый месяц после рождения Эмили. В конце марта мой муж застал меня при попытке разбить себе череп. Он спешно отвез меня в больницу. Меня поместили в психиатрическое отделение. Когда я по-прежнему проявляла все признаки этого сумасшествия и рыдала по своей дочери, Шарль дал им разрешение на проведение шоковой терапии. Я узнала об этом лишь за несколько минут до того, как меня привезли в операционную для этой «процедуры». Я кричала, вопила, умоляла их не делать этого, но врачи настаивали на том, что это лучшее решение проблемы. Ты и представить себе не можешь, каково это, когда тебя привязывают к кушетке, между зубами вставляют жесткий резиновый стержень, чтобы не прикусить язык, к голове прикладывают электроды…

Она отвернулась. Я хотел потянуться к ней, но она свернулась калачиком в углу дивана, намеренно отодвигаясь от меня.

– И сколько таких «процедур» ты получила? – наконец спросил я.

– Три.

– И?..

– Они помогли. Я прошла курс в течение двенадцати дней. За мной внимательно наблюдали. Врачи были довольны моими успехами. Мне прописали какие-то таблетки, помогающие заснуть и контролировать настроение. Шарль тем временем уже нанял няню. Теперь она жила у нас и могла присматривать за мной и Эмили. Представь себе, какой позор – мечтать о дочери и терпеть рядом с собой кого-то, кто будет защищать ее от тебя.

– Но совершенно ясно, что это не твоя вина…

– Семья Шарля думала иначе. Это извечная проблема потомственных аристократов – они ожидают безупречного поведения любой ценой. И, если ты посмеешь сойти с ума… Такое расценивается как самый страшный изъян. Моя свекровь навещала меня в больнице, одетая в «Шанель», и смотрела на меня как на бродяжку, которую впихнули в ее жизнь. А ее интонации! «Мой бедный сын рассказал нам о происшествии на кухне. Представить только, что ты пыталась разбить голову об итальянский мрамор. Самое большое разочарование, Изабель. Видит Бог, родить ребенка – это не так-то просто, моя дорогая. Я знаю, все может пойти немного не так. Мне кое-что известно о послеродовой депрессии. Но ты превратила все это в оперу Вагнера. Свою собственную Gotterdammerung»[65].

– А Шарль повел себя лучше, чем его мать? – спросил я.

– Не язви.

– Я не намеренно.

– Еще как намеренно. И я понимаю почему. Да, Шарль пытался сгладить острые углы – думаю, так правильнее сказать, – когда дело касалось его матери… хотя, по правде говоря, он до сих пор побаивается эту маленькую горгону. Не сомневаюсь, что она говорит своему сыну: «Я предупреждала тебя о женитьбе на женщине не нашего круга».

– Я уверен, что Шарль так не думает.

– Надеюсь, что нет, но, хотя он и может слегка осадить ее в разговоре, ввернув что-то вроде: «Ну, маман, это уж чересчур», он ни за что не поставит эту суку на место. И не рискнет обидеть ее, всерьез защищая свою жену от пренебрежительных и оскорбительных комментариев матери. Это нарушило бы все протоколы noblesse oblige[66], и французские аристократы – такие же кланы, как мафия, когда дело касается семьи. И слушать, как я распинаюсь, словно рассерженный подросток…

– Вот уж чего о тебе не скажешь.

– Но именно так обо мне думают мадам де Монсабер и весь ее клан.

– Ну, они глупые, мелкие и очень неправы.

Она протянула руку и коснулась моего лица.

– Ты говоришь так по-американски.

– Это проблема?

– Вряд ли. Напротив, это очень вдохновляет. Ты слишком добр ко мне.

– Потому что ты слишком строга к себе. А еще потому, что ты определенно прошла через ад.

Она докурила «Мальборо» и тут же зажгла еще одну сигарету. Она заметила, как округляются мои глаза при виде столь ожесточенного курения… куда более экстремального, чем во время наших прошлых свиданий, когда она выкуривала всего две сигареты в час. Теперь же она курила одну за другой. От нее не ускользнуло мое беспокойство, и она истолковала его как упрек.

– Ты же не собираешься принуждать меня к здоровому образу жизни и цитировать данные американских медицинских исследований о сигаретах и раке легких?

– Зачем мне это делать, если ты и так все уже знаешь?

– Touché[67]. – Она щелкнула зажигалкой «Зиппо» и зажгла новую сигарету, уже зажатую между губами. – Если бы не сигареты, думаю, я бы уже бросилась под поезд метро. Мысли об Эмили останавливали меня. Мысли о тебе останавливали.

Я переваривал эти слова, стараясь не выглядеть слишком удивленным… или слишком довольным. Мне это не удалось.

– Тебе не стоит играть в карты, Сэмюэль. У тебя все на лице написано.

– Я никогда не думал…

– Что? Что я испытываю к тебе то, что вы, американцы, любите называть «чувствами»? Возможно, чувства более глубокие, чем ты можешь себе представить. И те, что заметно усилились за время твоего долгого отсутствия.

Я хотел рассказать ей о неизбывном одиночестве последних месяцев, о тихой агонии разлуки с ней. Вместо этого я взял ее лицо в свои руки и произнес:

– Ты прекрасна.

– Обманщик. Я ничего не вешу, я похожа на скелет, на призрак. Изможденная и…

Я поцеловал ее. Легким поцелуем в губы. Она сопротивлялась.

– Как ты можешь хотеть кого-то настолько ужасного?

– Ты – все, чего я хочу.

Я снова поцеловал ее. Слезы струились по ее щекам.

– Я не могу.

Еще один поцелуй. На этот раз она не пыталась отстраниться, но ее лицо было еще больше залито слезами.

– Я не заслуживаю этого, тебя…

– Заткнись, – прошептал я и притянул ее ближе.

Минут пять я крепко прижимал ее к себе, пока она безудержно рыдала. Это было печальное зрелище – она рассыпалась на части, ее крики были такими громкими, такими дикими, что я опасался стука в дверь и появления испуганного соседа, недоумевающего, что за мучения разыгрываются в этой крошечной квартире-студии. Никогда еще я не видел такого безутешного горя. Какой-то инстинкт предостерегал меня от слов утешения – потому что сейчас Изабель ничем нельзя было утешить. Я просто держал ее так крепко, как только мог, пока ее захлестывал шквал боли. Наконец она немного успокоилась, подняла голову с моего плеча и прошептала:

– Пожалуйста, не смотри на меня. Я такая уродливая.

– Ты красивая.

– Закрой глаза и представь меня красивой.

Я так и сделал. Потом открыл глаза. Она исчезла. Я услышал шум воды в ванной.

Внезапная волна усталости придавила меня. Отложенный джетлаг. Безумная напряженность прошедшего семестра. Буря и стресс последнего часа. Мучения Изабель. Я с трудом поднялся на ноги. Переместился на неубранную кровать и рухнул в ворох постельного белья, которое не менялось неделями.

Свет померк.

Во всяком случае, я не помнил, как провалился в сон.

Но я отчетливо помнил тот тревожный момент, когда я резко проснулся и обнаружил, что нахожусь один в тихой студии. Первая мысль, промелькнувшая в тот сюрреалистический момент: где я? Затем моя память собрала осколки последних минут с Изабель, прежде чем она умчалась в ванную, а меня скосило всей этой драмой и трансатлантическими курьезами времени. И что теперь? Теперь… это когда? И что я здесь делаю, где моя любимая, и?..

Я сел в постели. Потянулся к шнуру от торшера, стоявшего возле кровати. Вспыхнула лампочка, бешено мерцая, как светлячок в лебединой песне своей короткой жизни. Но света было достаточно, чтобы разглядеть время на моих часах: 4:06 утра. Merde, merde, merde[68]. Я вырубился почти на десять часов. Я встал и направился в ванную, где лампочка вспыхнула и погасла, как только я щелкнул выключателем. Я справил нужду. Открыл дверцу крошечной душевой кабины. Нашел мыло и шампунь. Ополоснулся под струей из короткого шланга. Вытерся насухо. Вернулся в темную комнату, включил настольную лампу и нашел записку. И ключ. Я прочитал:

Мой Сэмюэль,

я не удивлена, что ты отключился после моего сегодняшнего представления. На твоем месте я бы сбежала не только из квартиры, но и из страны. Мне не хватит слов, чтобы вымолить прощение за эту безумную выходку. Я могла бы сослаться на «послеродовую депрессию» или на то, что врачи называют «нервным срывом». Но я предпочитаю нести ответственность за свои поступки, не прибегая ни к каким оправданиям. Твоя доброта, твоя порядочность, твое терпение… спасибо тебе за все.

Когда ты уснул, я не могла допустить и мысли о том, чтобы разбудить тебя и выгнать в парижскую ночь. Но мне нужно было ехать к Эмили. Поэтому я решила не беспокоить тебя… и оставить тебе ключ. Когда ты проснешься, на кухне тебя ждут мини-кофеварка для эспрессо и хороший итальянский кофе. Возьми этот ключ и, пожалуйста, запри дверь. И, если ты сможешь снова находиться в моем обществе, я вернусь сюда в 17:00.

Этим вечером я кое-что обнаружила: mon jeune homme стал замечательным мужчиной.

Je t’embrasse trиs fort.

Изабель

Я прочитал записку дважды. Та моя половина, что вечно нуждалась в заверениях – жаждала, как в детстве, похвалы от критически настроенных и отстраненных родителей, – находила ее слова умиротворяющими, утешительными. Но в то же время я поймал себя на мысли: это любовь. Все, к чему она вернулась этим вечером, не считая дочери, было проявлением той самой безусловной любви. Я видел не только ее горе, но и ее безмерное одиночество, которое при всем различии наших жизненных путей было сродни моему одиночеству. Муж явно не оказал ей той поддержки, в какой она нуждалась, когда блуждала в потемках сознания после рождения их дочери. Хотя, возможно, он и не был так прямолинеен в высказываниях, как его дьявольская мамаша, тем не менее молчаливо осуждал жену, на радость старой мегере. Он позволил Изабель чувствовать себя неполноценной женщиной и матерью из-за этого временного безумия… тогда как конечно же знал, что она не властна над пошатнувшейся психикой.

Как же мне хотелось спасти ее от этих осуждающих и несправедливых людей. Я был готов отложить все свои дела на потом и быть рядом с ней в Париже. Или, если бы она тоже поняла теперь, что наша любовь способна все изменить, может, решилась бы рискнуть и приехать в Кембридж вместе с Эмили, и мы могли бы воспитывать девочку как нашу дочь; я бы закончил свое юридическое образование, а потом…

А потом…

В этом-то и была загвоздка.

А потом…

Счастливая жизнь для всех вместе и каждого в отдельности. Ежедневные клятвы в вечной любви. Блаженство семейного уюта, излучаемое нашим домом. Эмили, растущая билингвой. Изабель, редактирующая рукописи. Я, выпускник юридической школы, владеющий французским настолько свободно, что сразу становлюсь партнером в крупной англо-французской юридической фирме. А на рубеже 1980-х годов у нас рождается общий ребенок, и…

Обнаружив пачку сигарет на столе Изабель, я закурил. Отыскал свое нижнее белье, джинсы и футболку и оделся. Потом нашел кофеварку для эспрессо и пакетик потрясающе ароматного кофе и заварил себе напиток. Впервые за несколько недель мне удалось хорошенько выспаться. Я уселся с чашкой эспрессо и смаковал его, затягиваясь сигаретой. Я вернулся к своим фантазиям о настоящей жизни с Изабель – и снова мог лишь представить себе, как сейчас, в разгар ее кризиса, говорю, что она была бы намного счастливее, если бы рискнула и отправилась через Атлантику, чтобы поселиться с бедным студентом-юристом в крошечной мансарде в Кембридже, в штате Массачусетс. Я уже достаточно хорошо изучил свою возлюбленную, чтобы понять: она никогда не отступит от определенного уровня того, что когда-то называла «буржуазным комфортом». И в этом осознании проступил момент предрассветной ясности: не стоит и мечтать о том, что у нас когда-либо будет что-то, кроме этих послеполуденных часов вместе. Хотя Изабель с самого начала говорила мне об этом в своей спокойной, твердой, чувственной манере, теперь я отчетливо понимал: по большей части я не хотел видеть то, что лежало на поверхности. И все твердил себе: в конце концов она поймет, что к счастью ведет одна-единственная дорога, которую мы должны пройти вместе.

Что за чушь.

Нет, давайте не будем слишком строги к себе. Любовь может ввести в состояние воображаемого транса, ошеломляя богатым разнообразием возможностей. Любовь может оборвать такие мечты самым безжалостным образом, швыряя вас о лобовое стекло, за которым скрывается панорама надежды, известная как будущее.

Ага, будущее. Когда вы влюблены, невозможно думать только о том, что происходит здесь и сейчас. Всегда хочется заглянуть вперед, представить себе жизнь вдвоем. Быть парой – значит быть бесконечно одержимым будущим.

Но быть с Изабель означало быть заземленным в абсолютном настоящем. Осознавая, что будущее именно такое, какое оно есть сейчас. Даже в разгар потрясений, стресса и переворота в жизни одного из нас. Таков был момент прозрения после десяти часов беспробудного сна, за второй чашкой эспрессо и очередной сигаретой: признание того, что больше не стоит грезить о жизни с Изабель. Вот она, жизнь с Изабель, и она не выйдет за пределы уже сложившихся ограничений.

Это понимание сопровождалось грустью… но и странным освобождением. Без необходимости будущей моногамии, эмоциональной верности или убеждения в том, что она – «та самая». И все же в этом принятии свободы проступал какой-то подтекст. Осознание, что, если она скажет «да» моему сценарию – будущей совместной жизни, – я с удвоенной решимостью стану хранить верность. Нисколько не сомневаясь в том, что она воистину «та самая»… хотя Изабель поморщилась бы, услышав такое о себе.

– Больше никогда не говори мне, что я – любовь всей твоей жизни, – попросила она через несколько недель после начала нашего романа в прошлом году, когда я действительно сделал такое заявление. – Это рождает худшие ожидания. Обрекает отношения, потому что планка поднята слишком высоко.

Так вот что у нас получалось: она не хотела быть «той самой, единственной», но хотела видеть меня в этом качестве, когда я бывал в ее городе и соглашался на встречи с пяти до семи вечера.

Мысленно сконструировав эту не более чем ловкую отговорку, я невольно улыбнулся. Между тем мой взгляд скользнул по сторонам, и я не мог не ужаснуться тому, что Изабель – блюстительница организованного беспорядка на своем столе и чистоты повсюду, – решила, что внутренний хаос можно распространить и на это пространство, куда она сбегала на несколько часов каждый день. Без сомнения, в семейных апартаментах няня и уборщица следили за тем, чтобы ее завихрения не отражались на состоянии помещений – если, конечно, она позволяла эмоциям выплескиваться дома. Но здесь она полностью отдалась во власть анархии. Снова обозревая этот бедлам в слабом предутреннем свете, я сразу понял, что нужно сделать какой-то добрый жест. Не стесненный во времени и движимый законным желанием навести порядок, я поспешил на кухню, заглянул в шкафчик под мойкой, где нашел несколько мешков для мусора и скромный ассортимент чистящих средств. Я открыл мини-холодильник. Там стояла стеклянная баночка с обычным йогуртом, пока еще годным к употреблению, судя по дате, напечатанной на крышке из серебристой фольги. Отыскав ложку, я его съел. В кухонном шкафу я обнаружил несколько квадратиков темного шоколада и проглотил их. Прошло больше пятнадцати часов с тех пор, как я в последний раз видел еду, и голод давал о себе знать. Я сварил последнюю порцию кофе, что поспособствовало моему окончательному пробуждению. Затем я принялся за работу, начав с груды посуды в раковине. В течение двадцати минут все было вымыто, высушено и убрано. Я опустошил пепельницы. Выгреб из холодильника все гниющие фрукты, а из кладовки – запасы овощей, смахивающих на культуры для выращивания пенициллина. Вооружившись универсальным чистящим спреем и не слишком грязной тряпкой, я прошелся по всем поверхностям. Вывалил в черный пластиковый мешок три корзины, доверху набитые бумагами. Собрал с пола рассыпанные страницы рукописей, сложил их по номерам. Систематизировал остальные документы на ее столе. Стер пыль с пишущей машинки «Ундервуд». Нашел швабру с ведром и вымыл кафельный пол на кухне и в ванной. Нашелся и старый пылесос, похожий на тот, каким в свое время пользовалась моя бабушка, но свою работу он выполнял. Как только весь мусор с ковров засосало в древний аппарат, я снял постельное белье и схватил полотенца из ванной, прежде используя их для очистки раковины и душевой кабины. Я отыскал бутылку отбеливателя, ершик и отдраил унитаз.

Когда я наконец взглянул на часы, было почти шесть утра. Я запихнул постельное белье и полотенца в пластиковый пакет. Углядел в углу между кроватью и столом корзину для белья, заваленную доверху грязным исподним, двумя парами джинсов, белой и черной рубашками; все это барахло тоже перекочевало в мешок. Я схватил с вешалки свой черный бушлат, бросил ключ в карман и вышел в спящий двор. Темнота все еще окутывала улицы. Моросил мелкий дождь. Я быстро шел с мешком белья по пустынному бульвару Сен-Жермен к станции метро Мабийон. Закурил сигарету, как только сел в вагон поезда, следующего на восток. Высадился в Жюссьё. В пяти минутах ходьбы от Le Select. Хозяин отметил, что это первое мое появление в столь ранний час. Обычный завтрак. Обычная вчерашняя газета. Еще больше сигарет. А позже, в семь утра, марш-бросок в прачечную по соседству. Пожилая женщина, управляющая – румынка, как мне думалось; она стирала мою одежду еженедельно в прошлом году, – заверила, что все постирает по цветам и сложит к трем часам пополудни, но, если я пожелаю ручную стирку и глажку рубашек, это будет стоить дополнительно 15 франков за каждую. Я освободился от своей поклажи и вернулся к себе в номер. Там я переоделся в спортивный костюм и кроссовки, которыми побаловал себя за несколько недель до поездки в Париж, и легкой трусцой направился в Ботанический сад, где совершил круговую пробежку по парку.

Забрав белье в назначенный час, я заглянул в ближайший цветочный магазин и купил букет лилий. Через полчаса я вернулся в студию Изабель. Мне было интересно, не приехала ли она раньше меня; я на миг представил себе, как войду и застану ее там, ошарашенную зрелищем наведенного мною порядка. Но в квартире было пусто. Я распаковал белье, застелил кровать, развесил в ванной полотенца, теперь пушистые, благоухающие лавандовым ароматом средства для стирки. Я оставил на диване ее аккуратно сложенную одежду и две выглаженные рубашки. Потом нашел вазу, наполнил ее водой, ножницами укоротил стебли лилий, опустил цветы в эту простую стеклянную емкость и поставил ее на кофейный столик, за которым она обычно обедала. Наконец я составил список необходимых вещей, включив в него туалетную бумагу, кухонные полотенца, жидкость для мытья посуды, запас кофе, чистящие средства, и вышел из квартиры, заперев за собой дверь. В магазине неподалеку, на рю де Ренн, нашлось все, что я искал.

В пять пополудни, поднимаясь по лестнице С дома 9 по улице Бернара Палисси, я услышал, как на втором этаже женщина – судя по голосу, средних лет – выкрикивает одну и ту же фразу:

– Tu ne peux pas me faire ça… tu ne peux pas me faire ça[69].

Я на мгновение задержался возле ее двери, ожидая ответа противоположной стороны. Но ответа не последовало. Лишь тишина. Потом опять:

– Tu ne peux pas me faire ça… tu ne peux pas me faire ça.

И снова тишина.

Я двинулся дальше, ожидая услышать мелодичное приветствие Изабель, каскадом льющееся сверху.

– Привет, – крикнул я, взбираясь по узкой лестнице.

Тишина.

Подойдя к ее квартире, я обнаружил, что дверь открыта. Но Изабель не стояла, как это бывало, на пороге. Она сидела за письменным столом, с сигаретой в зубах, и рукопись, которую я аккуратно собрал, теперь была разбросана, а несколько страниц валялись слева от пишущей машинки. Когда я вошел, Изабель стучала по клавишам. Она даже не взглянула на меня.

– Добрый день, – сказала она, не отрываясь от машинки. – Пожалуйста, положи на стол ключ, который я тебе дала, а потом, пожалуйста, уходи.

– Что? – В голове промелькнуло: она не могла сказать такое, мне послышалось.

– Ключ на стол… и захлопни за собой дверь.

Я шагнул к столу.

– Я не говорила, что ты можешь зайти.

– Я уже зашел.

– Нет, ты не заходишь.

Я остался в дверях. Паренек со Среднего Запада не хотел преступать границы дозволенного.

– Не понимаю.

– В самом деле?

– Я сделал что-то не так?

Она перестала печатать и наконец посмотрела на меня.

– Я думала, ты мой любовник, а не прислуга.

– Так вот в чем дело?

– Как ты посмел решить, что меня следует привести в порядок?

– Привести тебя в порядок? Я просто подумал…

– Она сумасшедшая, совсем свихнулась… и превратилась в отвратительную неряху…

– Ты спала прошлой ночью?

– Теперь ты хочешь сказать, что я еще и уродина?

– Ты спала прошлой ночью?

– Прекрати попытки сменить тему.

– Я просто хотел помочь. Подумал, что ты могла бы…

– Что? Внести в свою расстроенную жизнь немного порядка от американского сраного чистюли?

Она кричала, а я так и стоял на пороге, нагруженный хозяйственными покупками, ослепленный яростью, мне совершенно не понятной. Одно было ясно: темные силы снова овладели ею.

– Насколько все плохо сегодня утром? – спросил я. – С Эмили все в порядке?

Она вскочила из-за стола.

– Ты смеешь намекать, что я снова подвергаю опасности свою дочь!

– Изабель, любовь моя…

– Я не твоя гребаная любовь!

И тут ни с того ни с сего она запустила в меня пепельницей, которую схватила со стола. Сигаретные окурки разлетелись по всей студии. Я отпрыгнул в сторону, когда пепельница ударилась о кухонные полки, сшибая стаканы, круша их вдребезги. Я смотрел на Изабель широко распахнутыми глазами; ее лицо искажали ярость, ненависть. Я бросил сумку. Побежал вниз по лестнице. Толкнул дверь во двор и помчался по его мощеной мостовой. Через узкий проход. На крошечную улочку. Быстрый поворот направо. Я уже собирался выскочить на рю де Ренн, когда передо мной резко затормозило такси, и водитель стал кричать; до меня вдруг дошло, что я чуть не врезался прямо в поток машин. Дорожный полицейский схватил меня за воротник и выдернул обратно на тротуар как раз в тот момент, когда таксист выскочил из своего автомобиля, окликая меня.

Шел непрерывный дождь. Помимо эмоционального сотрясения я еще и промок до нитки. Опустив голову, я поспешил в сторону бульвара Сен-Жермен. И сделал то, чего никогда не делал в Париже. Я прыгнул в такси. Оказавшись внутри, я забился в угол заднего сиденья, дрожа и плача; водитель поглядывал на меня в зеркало заднего вида, смущенный моей тихой истерикой, моими слезами.

Когда мы добрались до отеля, я прошмыгнул мимо Омара, и тот недоуменно посмотрел мне вслед.

– Месье Сэм? – окликнул он.

Я только помотал головой, бросаясь вверх по лестнице. У себя в комнате я скинул бушлат, снял с себя всю одежду, укутался в халат и рухнул на кровать, сжимая подушку вместо женщины, которую должен был обнимать сейчас в постели на другом конце города. Женщины, которая только что набросилась на меня самым внезапным, свирепым образом. Что я сделал, чтобы заслужить все это? Какую границу пересек, осмелившись прибраться в ее квартире? Может, я нарушил ее прайвеси? Неужели ни одно доброе дело в жизни не остается безнаказанным? Виновен ли я в наивности?

Вскоре в дверь постучали.

– Месье Сэм, пожалуйста, позвольте мне войти.

Омар.

Я заставил себя подняться. Открыл дверь. На пороге стоял Омар с подносом.

– Я вас разбудил?

– Если бы.

– Что с вами случилось?

– Ничего плохого. Просто душа болит.

– Это всегда плохо. Я принес вам отвар, чтобы расслабиться. И немного кальвадоса.

– Вы слишком добры ко мне.

– Вы заставили меня поволноваться.

– Со мной все будет в порядке, – солгал я.

Омар вошел и поставил поднос на крошечный столик, который служил мне и письменным.

– Пусть настоится еще пять минут, – сказал он. – Отвар поможет уснуть.

После того как я проснулся в четыре утра и совершил роковую ошибку, осмелившись навести порядок в студии Изабель – поступок, который по причинам, до сих пор мне неведомым, интерпретированный как часть манипуляционной игры, – волна усталости снова обрушилась на меня… так же, как прошлым вечером после мелодрамы с Изабель.

– Вы очень хороший человек, Омар.

– Вы тоже. Не позволяйте никому говорить вам обратное.

Но говорят же, говорят, хотел я возразить… но не сделал этого, потому что жалость к себе была чем-то, что мой отец всегда подавлял… и чего я старательно избегал, поскольку считал бессмысленным и саморазрушительным.

– Мне просто нужно поспать. – Я протянул ему десятифранковую банкноту. Омар вскинул руку.

– Это за счет заведения.

– Но это лично вам, – сказал я.

– Не надо… но спасибо. Позвоните, если вам еще что-нибудь понадобится.

Он оставил меня в покое. Я потягивал кальвадос, наслаждаясь обжигающим яблочным бренди, снимающим тревогу последних часов. Я еще больше успокоил себя сигаретой и мыслью: душевная мука, охватившая Изабель, заставила ее действовать совершенно неосознанно. Или, по крайней мере, мне хотелось в это верить. Точно так же, как другая часть моего мозга, внутренний голос прокурора, побуждала задуматься, не показала ли она мне патологическую сторону своей личности… ту, что пропитана яростью и жестокостью. Я не мог с этим смириться, снова убеждая себя в том, что она одержима послеродовым безумием, и не следует думать, будто теперь мне открылась темная сторона ее души.

Я отхлебнул еще немного «кальва», жадно затягиваясь сигаретой, пытаясь сдерживать злость, печаль и глубокое разочарование… с нулевым результатом по всем фронтам. Я вернулся к отвару, на вкус мятному и целебному, и поймал себя на мысли: «Я снова в Париже и вторую ночь подряд ложусь спать в то время, когда обычно укладывают семилетних детей. Мои внутренние часы не просто выключены… они перекошены». Я допил отвар. После чего решил растянуться на кровати и устроить сиесту, приказав себе завести маленький дорожный будильник на девять вечера, полагая, что смогу поужинать где-нибудь поблизости, а затем отправиться на рю де Ломбар и найти джазовое заведение, открытое допоздна. Я снова улегся и сомкнул глаза, мечтая стереть из памяти последние несколько часов. Сон пришел мгновенно, свалил меня нокаутирующим ударом. А потом сквозь забытье прорвался настырный стук в дверь.

– Месье Сэм, месье Сэм…

Голос не Омара. Скорее, Тарака – турка, ночного портье. В комнате царила кромешная тьма. На циферблате моих заводных часов слегка подсвечивались стрелки. 3:13 утра. Merde. Merde. Merde. Еще одна драгоценная парижская ночь, потраченная впустую на травматический сон. Я включил прикроватную лампу.

– Месье Сэм, месье Сэм…

– Иду, иду…

– К вам посетитель.

– Ко мне? – удивился я, чуть не брякнув: но я здесь никого не знаю.

Кроме…

– Женщина? – спросил я.

Он кивнул и добавил:

– Я сказал ей, что поздняя ночь и вы, вероятно, спите. Но она была настойчива. Просила передать, что ее ждет такси.

– Такси?

– Так она сказала.

– А она не может подняться?

– Ее ждет такси.

– Почему?

Тарак лишь пожал плечами, добавляя:

– На самом деле она сунула мне 100 франков, когда я сказал ей, что не могу вас будить. И тогда она передала мне это.

Один из ее элегантных конвертов цвета слоновой кости. На лицевой стороне каллиграфическая надпись черными чернилами перьевой ручки: Сэмюэлю. Внутри записка:

Mon Amour[70],

Если ты сможешь как-то простить мое безумие и это вторжение посреди ночи, я жду тебя внизу. Пожалуйста, дай мне шанс принести тебе самые страстные извинения.

Мне потребовалось около трех секунд на размышление:

– Скажи ей, что я сейчас спущусь.

Тарак одобрительно улыбнулся.

– Очень хорошо, месье.

Через две минуты я спустился по трем лестничным пролетам в лобби. Где стояла она – с рассыпанными по плечам рыжими волосами, осунувшимся лицом, покрасневшими глазами, в подвязанном поясом черном плаще, окутывающем усохшее тело, с зажженной сигаретой в пальцах. Услышав мои приближающиеся шаги, она повернулась и быстро подошла ко мне, взяла мое лицо в ладони, осторожно поцеловала в губы и прошептала:

– Я не заслуживаю твоего благородства.

– Почему такси?

– Мы едем на Бернар Палисси.

– Но мы могли бы подняться ко мне.

– Бернар Палисси… c’est nous[71].

– Ты в этом уверена?

– Теперь ты меня ненавидишь, да?

– Вряд ли. Я просто…

Я мог бы закончить фразу любым из этих слов: обеспокоен, напуган, ошарашен, сомневаюсь, растерян. Но Изабель прижалась лбом к моему лбу и спросила:

– Возможно ли прощение?

– Что ты сказала своему мужу?

– Он уехал… со своей женщиной. Я сказала ночной няне, присматривающей за Эмили, что не могу заснуть, еду в свой офис работать и вернусь поздним утром. Ее это вполне устраивает, поскольку дневная няня приходит в девять.

– Но, может быть, в квартире слишком чисто. Или, может, попытка проломить мне башку пепельницей…

Она еще сильнее прижалась ко мне лбом, и ее руки крепко сжали мои плечи.

– Я пойму, если ты сейчас уйдешь от меня. Но это убьет меня, любовь моя. Убей меня, потому что я нездорова. Потому что сегодня вечером я была близка к тому, чтобы выброситься из окна студии. Потому что я не заслуживаю Эмили, не заслуживаю тебя. Потому что Шарль и его семья правы: я неудачница и как мать, и как женщина. И теперь я так подвела тебя.

Она не отстранялась от меня, пока шептала все это. Я чувствовал ее слезы на своем лице. Я ощущал ее изможденность и почти улавливал волны страдания, сотрясающие ее тело. Теперь настала моя очередь притянуть ее ближе. И сказать:

– Пойдем в такси.

Мы молчали все десять минут, что потребовались водителю, чтобы промчаться по пустынным темным улицам. Изабель положила голову мне на плечо, я обнял ее, и она крепко сжала мою ладонь. Когда мы подошли к парадной двери дома на улице Бернара Палисси, она набрала код, взяла меня за руку и повела через двор и вверх по винтовой лестнице. Она не отпускала мои пальцы до самой двери своей квартиры – словно подтверждая, что теперь осознает тот факт, что совершила нечто потенциально разрушительное, непоправимое… и что действительно хотела отпустить меня. Когда она открыла дверь студии, я сразу заметил, что с пола сметены осколки битых стаканов. Как и окурки, пепел и обломки пепельницы.

– Я убрала беспорядок, который устроила, – сказала она, притягивая меня к себе. – Это больше никогда не повторится.

– Все позади, – солгал я.

– Нет, это не так, – сказала она, поглаживая мое лицо. – Это случилось, и мне придется жить с последствиями того, что я натворила, когда высмеивала твою доброту и пыталась причинить тебе боль. Когда…

– Довольно. – Я окутал ее долгим глубоким поцелуем и поймал себя на мысли: впервые не она сказала «хватит», когда разговор зашел слишком далеко.

В следующее мгновение она уже стягивала с меня куртку, свитер, ее руки расстегивали мой ремень. В унисон с ней я расстегивал ее рубашку, мои губы скользили по ее шее, свободная рука поднимала ее юбку. Мы быстро избавились от одежды и упали навзничь на кровать. Она тотчас притянула меня к себе, обхватывая ногами. Шептала мне, чтобы я был как можно нежнее. Позволяя мне проникнуть в нее и задержаться, добравшись до самых глубин. Всякий раз, когда я собирался начать движение вперед и назад, она еще сильнее стискивала меня ногами. Повторяя:

– Не двигайся. Не двигайся. Я тебя не отпускаю.

Но сама она двигалась. Почти неощутимыми толчками вверх, при этом удерживая меня внутри. Эффект был почти галлюцинаторным. Движения самые тягучие, медленные, интенсивные, тогда как наши тела сливались в одно целое, и ее глаза впивались в меня, выражая тоску, влечение, страсть. Нарастающая судорога настигла ее первой, заставила зарыться лицом в мое обнаженное плечо и укусить меня. Я заглушил стон. Взорвался через несколько мгновений. Ошарашенный накалом происходящего, усиленным сумасшедшим напряжением дня и бурлящим во мне коктейлем из потребности, страдания и двойственности переживаний.

– Je t’aime[72], – сказала она, когда мы держали друг друга в крепких объятиях.

– Je t’aime, – откликнулся я, только на этот раз в моем признании угадывался невысказанный вопрос.

Почувствовала ли это Изабель? Не потому ли она села на кровати, потянулась за сигаретами и второй пепельницей, спросила, не хочу ли я выпить un mirabelle[73]. Или вина? В постели с шести часов, я, должно быть, проголодался? Она могла бы предложить сыр и багет, которые купила ближе к вечеру. Может, приготовить мне сырную тарелку?

– Было бы неплохо, – ответил я. – И да, пожалуй, с вином.

Мой тон был, как всегда, спокойным, вежливым. Но я чувствовал и явную отстраненность с моей стороны; такое ощущение, будто я не знал, что делать с женщиной, теперь обнаженной, направляющейся в сторону кухни. Единственная боковая лампа у дивана (включенная Изабель, когда мы вошли) давала косое освещение, придавая этой сцене загадочность, иллюзорность. Во всяком случае, именно так я читал нити света, пересекающие узкие бедра моей возлюбленной, покачивающиеся при ходьбе, отчего мне снова хотелось ее… даже когда другая моя половина задавалась вопросом: можно ли все это повернуть вспять?

– Осторожней босиком, – сказал я за мгновение до того, как она ступила на кафельный пол кухни.

– И то верно. – Она попятилась назад, открывая дверь ванной, где сунула ноги в сандалии, а заодно и накинула халат. – Как ты предусмотрителен.

– Нам сейчас совсем ни к чему заниматься твоими пораненными ступнями.

– Тем более что ты думаешь о том, как бы поскорее исчезнуть.

– Я не говорил, что собираюсь это сделать.

– Но ты так думаешь.

– Я думаю… я очень рад, что ты наконец-то ожила.

Изабель закатила глаза и одарила меня улыбкой, сотканной из веселья и грусти.

– Я восхищаюсь твоей дипломатичностью, Сэмюэль, но всегда чую, когда в воздухе витают сомнения. И кто может винить тебя за то, что ты полон сомнений, после того как в тебя полетела здоровенная стеклянная пепельница?

– Она была брошена в гневе тем, кто не в себе из-за болезни. И мне даже не пришлось уклоняться от удара – так что, да, пепельницей запустили… но не в меня.

Я встал, натянул трусы и футболку. Изабель выглядела испуганной.

– Ты ведь не уходишь?

– Вряд ли. Я просто подумал, что лучше есть полуодетым, чем голым.

– О, хорошо. Несколько минут – и у меня все будет готово.

Я воспользовался моментом и нырнул в ванную, чтобы смыть с себя долгую сиесту и следы нашего страстного воссоединения в постели.

Стоя под душем и натирая себя мылом, я прокручивал в голове этот последний обмен репликами.

Ты ведь не уходишь?

Странно, как в одно мгновение может измениться соотношение сил в паре. Пусть этому сдвигу предшествовала вспышка сильного гнева, дело не столько в самом инциденте, сколько в том, как он меняет мироощущение. Еще до того, как в меня полетела пепельница, я отчаянно грезил о жизни с Изабель, одержимый мыслью о том, что нашел идеальную красавицу парижанку, интеллектуалку, женщину своей мечты… и она готова терпеть наивность американца двадцати с небольшим лет. Если бы только я мог убедить ее бросить богатого, респектабельного мужа и все, что представляет собой его жизнь grand bourgeois[74].

Но теперь я видел другое: она боялась потерять меня. Давало ли это мне ощущение превосходства, силы? Вряд ли. Я не хотел никакой власти над Изабель. Напротив, я просто хотел жить с Изабель. Весь прошедший год я с ужасом ждал ее письма, в котором она скажет, что, поразмыслив, решила закончить нашу маленькую историю… и тому есть немало логических причин: географическое расстояние, вновь обретенная искренняя любовь к мужу, рождение ребенка, необходимость полностью посвятить себя семье, моя незрелость и, наконец, тот факт, что подвернулся другой Сэмюэль… но с удобным постоянным проживанием в Париже. Если бы она пожелала выбросить меня из своей жизни, где и когда смог бы я найти другую Изабель де Монсамбер?

Но теперь… разбитое стекло/разбитые иллюзии? Поверхностная метафора. Я застал Изабель в отчаянном положении. Я ничего не знал об ее послеродовой депрессии. До меня вдруг дошло, что я вообще ничего не знал об Изабель за пределами этой комнаты. Но нынешним вечером она пришла и нашла меня. Отважилась явиться посреди ночи в мой полузвездочный отель. И вот только что сказала, что любит меня. Еще день назад такое признание прозвучало бы как голос свыше, наполнив мой мир сияющим оптимизмом.

Любовь, объявленная после отчаянного неверного шага… принять такую любовь труднее всего. И все же меньше всего мне хотелось, чтобы дни, оставшиеся до моего отлета в Бостон, были омрачены двойственностью, сомнениями. Или выяснением отношений, что подобно билету в один конец, в общую пропасть отчаяния. Разгар парижской мартовской ночи. Катастрофу предотвратила ее храбрость, когда она появилась и вытащила меня из моей комковатой постели. И только что мы занимались любовью так, что это красноречиво говорило о страстном созвучии наших душ. Не лучше ли сделать вид, будто вчерашняя мелодрама стала частью прошлого; и не занимать драгоценное время до моего отъезда в воскресенье разговорами о том, что когда-то случилось и ушло? У нас был момент настоящего. И еще несколько таких моментов впереди, прежде чем закончится неделя и мне придется вернуться к обязанностям, которыми я решил наполнить свою жизнь. Изабель находилась по ту сторону хлипкой двери ванной. Я хотел всего, что воплощала эта женщина, – по крайней мере, на следующие несколько дней.

***

Позже тем вечером, когда мы распивали бутылку «Сент-Эмильон», она сказала:

– Если бы я запустила пепельницей в Шарля, он бы снова посадил меня.

– Отправил бы в психушку?

Она кивнула.

– И он дал согласие на лечение электрошоком?

Глубоко затянувшись сигаретой, она опустила взгляд.

– Да, он подписал необходимые формы.

– Ты ненавидишь его за это?

– Я была не в себе. Не могла принять рационального решения – или, по крайней мере, так мне сказали. Я не хотела столь экстремального лечения. Меня лишили памяти, равновесия более чем на две недели. Но вернули некоторую степень здравомыслия. Так же, как лекарства, которые мне впоследствии прописали, снимали приступы безумия. Но потом я перестала принимать таблетки.

– Почему?

– Потому что, хотя и подавляя вспышки, они лишали меня радости жизни. Я могла работать, писать, чувствовать. Все мое тело ощущало покой, мозг был окутан ватой. У меня не возникало вообще никаких физических желаний – и не то чтобы Шарль намекал на то, что хочет страстной близости со мной. Для этого у него была немка. А мой любовник пересекал Атлантику. Я хотела вспомнить, каково это – хотеть и быть желанной. Ощущать тебя глубоко внутри. Вонзать ногти тебе в спину и чувствовать, как ты взрываешься. Это то, чего мне не хватало месяцами. То, чего мне, даже на транквилизаторах, отчаянно хотелось пережить снова. Поэтому за несколько дней до твоего приезда я отказалась от лекарств.

– Это разумно?

– Ясно, что нет! Но спасибо, что так деликатно выразился. На самом деле это было безумие, как я обнаружила несколько часов назад. После того инцидента я позвонила своему врачу. Он сказал, что теперь вместо двух таблеток три раза в день, как прописано, мне следует попробовать принимать по одной, но так же три раза в день. Я спросила, можно ли обойтись только половиной таблетки. Он сказал, что это рискованно, и мне совсем не хочется возвращаться к тем пыткам электрошоком. Но я полна решимости, пока ты здесь на этой неделе, придерживаться назначенной пониженной дозы. Мне нужно чувствовать тебя. Мне нужно чувствовать.

– Не унесется ли все это прочь в конце концов, как сильная буря?

– Так мне говорят. Но я хочу оставить эту тему, не тащить ее в наши отношения. Сегодня утро среды. Нам осталось быть вместе только до вечера пятницы. А потом ты исчезнешь.

– Не навсегда.

– Но надолго.

– Я мог бы все это изменить.

– Нет, не мог бы. Как и я. Знаешь, мама однажды рассказала мне, что в начале их романа мой отец сделал громкое заявление: «Наша любовь вечна». Реальность – во всяком случае, в том виде, в каком я ее помню, – оказалась очень долгим погружением в неудовлетворенность. В атрофию, которая омрачила жизнь каждого из них и полностью окрасила мое детство и мою юность.

– Расскажи мне еще что-нибудь, – попросил я, наливая вино.

– Я уже говорила об этом раньше.

– Только в общих чертах. Расскажи больше.

– Но у нас не так много времени.

– Ты должна уехать сегодня утром, когда?

– Около десяти, самое позднее – в десять тридцать.

Я посмотрел на часы.

– Тогда у нас есть еще шесть часов.

– Но это печальная история. Потому что большинство браков имеет печальный конец.

– Поскольку я никогда не был женат, а мой отец был холоден со мной, и моя очень порядочная мать скуповата на ласку… скажем так, я все еще жажду любви.

– Я тоже. – Она запустила пальцы в мои волосы.

Молчание, как и это общее заявление, повисло между нами.

Я первым нарушил паузу.

– Можно ли считать интимом разговоры о любви до восхода солнца?

– Только если до восхода солнца.

– Тогда расскажи мне свою историю. Я хочу знать все.

***

Разговоры до рассвета. Зарождающийся свет, каскадом струящийся по крышам. Ночное пробуждение. Почти пустая бутылка «Сент-Эмильон». Пепельница, полная окурков. И Изабель, в потоке негромких откровений, прикуривая одну сигарету от другой, рассказывающая о том, как, тринадцатилетняя, она рано вернулась из школы, страдая от ужасных болей первых месячных, и застала дома полуголого мужчину, выходившего из родительской спальни.

– Он был слегка обрюзгший, с нелепыми усами в стиле Жан-Поля Бельмондо – очень популярными в ту эпоху. Коллега моей матери по лицею, где она преподавала. Его позабавило то, что я смутилась, увидев его в исподнем, – на нем были светло-голубые боксеры в горошек… очень глупые. Он улыбнулся мне и спросил: «Сказать маме, что ты пришла пораньше?»

Он нырнул обратно в спальню, и я услышала их приглушенные голоса, они о чем-то оживленно и взволнованно говорили. Наконец появилась мама, явно только что накинувшая одежду, с растрепанными волосами и смазанным макияжем. Она отругала меня за то, что я рано вернулась домой. Я попыталась объяснить, что меня мучают месячные. Она отправила меня в мою комнату. Помню, как я свернулась калачиком на кровати и плакала от судорожной боли в животе и от путаницы мыслей в голове. Минут через пятнадцать пришла мама с аспирином и холодным компрессом. Она велела мне принять таблетки, а потом лечь на спину, после чего приложила компресс к моему лбу, села рядом и попросила забыть о том, что я видела, и пообещать, что никогда не расскажу папе об ее «друге». И добавила: «Когда-нибудь ты тоже выйдешь замуж и узнаешь, что цепи брака – как однажды заметил Александр Дюма, – столь тяжелы, что нести их приходится вдвоем, а иногда и втроем». Я понятия не имела, о чем она говорит, но знала только, что теперь у нас с мамой появился секрет. И она заверила меня, что я никогда больше не столкнусь с такой сценой. – Затем, затушив сигарету, она продолжила: – Забавно, как много мы повторяем из прошлого. Мама так и не защитила докторскую диссертацию. И я тоже. Мама вышла замуж в надежде, что у нее будет вечная страсть. Как и я, хотя знала, что, завоевав меня, Шарль вернется к своим привычкам grand bourgeois. И так же, как у моей мамы, – она умерла от эмфиземы в прошлом году в возрасте шестидесяти шести лет – у меня появился свой jardin secret[75]. Но, спасибо моему богатому мужу – у него самого имеется garçonnière[76] рядом с его офисом в восьмом округе, – он купил для меня студию, в которой мы с ним начинали нашу историю, когда он еще был женат; так что со временем я смогла уединяться здесь для собственных авантюр, в то время как он продолжал свои похождения, и мы, в свою очередь, повторили его первый брак, даже после того как поклялись друг другу, что наш союз будет… да, повторюсь еще раз, la passion eternelle[77].

Я спросил, не была ли наша маленькая авантюра повторением ее прежних романов. Она коснулась моего лица, наклонилась и поцеловала меня.

– Ты хочешь спросить, не распутница ли я вроде героинь романов Колетт? Как Леа из «Шери» – вышедшая в тираж куртизанка с пристрастием к молодым мужчинам?

– Тебя вряд ли можно назвать куртизанкой.

– Я удивлена, что ты знаешь это слово.

– Мой словарный запас выходит за рамки юридических терминов. Но ты не отвечаешь на мой вопрос.

– Никогда не расспрашивай женщину об ее прошлых любовниках. И, если женщина начинает подробно рассказывать тебе о своих бывших мужчинах, тотчас подумай о том, чтобы расстаться с ней и найти другую.

– Тогда тебе не нужно отвечать на вопрос.

– Спасибо. Но только знай: за исключением небольшого приключения, которое длилось пятнадцать дней примерно в то время, когда я узнала о первой любовнице Шарля… ты – мой единственный любовник. И ты все еще в моей жизни спустя более года после нашей первой встречи. И я сказала тебе: je t’aime. Разве этих ответов недостаточно?

После этого мы снова упали в постель. И снова наши занятия любовью поначалу были тихими, постепенными, продуманными, продлевая наслаждение нарастающего желания. Все это время я не сводил с нее глаз, наблюдая ее, поглощенную чистотой страсти. Предельная сосредоточенность ощущалась в движении наших тел, в том, как они сплетались, раскачивались как одно целое, но при этом каждое само по себе. Я видел, как открывались и закрывались ее глаза, как ее руки блуждали повсюду. Как она управляла ритмом или позволяла мне менять позицию. Я усадил ее на себя сверху, обхватывая ее бедра обеими руками, глубже проталкиваясь в ее лоно. Она крепко зажмурилась, и на ее лице отражалась целая палитра чувств – от удовольствия до одержимости. Глядя на нее, я не мог удержаться от мысли: близость такого рода столь желанна, столь потребна, потому что она еще и столь редка.

– Если бы я видела тебя изо дня в день, между нами все изменилось бы, – сказала Изабель позже, когда лежала у меня на груди.

– Это зависит от нас, – ответил я. – Весь фокус в том, чтобы поддерживать огонек страсти…

– Мне нравится твоя наивность, mon jeune homme. Твоя вера во все эти замечательные донкихотские представления о паре. Если ты хочешь лелеять такие фантазии – а они прекрасны, – никогда ни с кем не живи, никогда не заводи детей и, безусловно, никогда не узаконивай все это вступлением в брак. Впрочем, ты все равно это сделаешь, как сделала я. И не потому, что этого от нас ожидают, а просто потому, что мы сами убеждаем себя в том, что этого хотим.

– Но любовь с тем, кого ты считаешь…

– Единственным и неповторимым?.. любовью всей моей жизни?.. родственной душой?.. Последнее я нахожу самым сомнительным. Мы думаем, что нашли идеального партнера для трудного путешествия, каким является жизнь… а потом обнаруживаем, что то, чего нам хочется на определенном этапе, уже не то, чего мы когда-то жаждали. И нуждается в переменах. Так же и твое восприятие партнера… да и у того, кому ты поклялся в вечной любви, свои ожидания в отношении тебя. Я говорю как человек, чьи иллюзии разбиты вдребезги? Вряд ли. Я выходила за Шарля по очень большой любви, но также зная, что брак – это еще и социальный контракт с множеством отягощений. Особенно когда семья, в которую ты вливаешься, имеет четкое видение мира, сформированное еще в XVIII веке: каждый занимает свое место согласно давним указам и предписаниям. Тем не менее мы все еще любим друг друга, и у нас случаются моменты страсти. Но не так, как сейчас, не так, как у нас с тобой. Вот почему ты не можешь уехать через три дня.

– Тогда держи меня в плену, – предложил я.

– Тебе бы этого хотелось?

– Еще как. Забери мой паспорт. Запри меня здесь. Я стану твоим рабом любви, будешь выпускать меня глотнуть свежего воздуха и пастиса.

– В Париже нет свежего воздуха. А пастис нужно пить в Марселе. И умным рабам любви быстро все наскучивает. Поэтому они сбегают.

– Я вернусь.

Она крепко прижала мои плечи к постели, ее лицо напряглось.

– Ты любишь меня, Сэмюэль?

– Беззаветно.

– Даже после того, что ты видел на этой неделе?

– Особенно после того, что видел на этой неделе. Если бы я сказал тебе: ты – все, чего я когда-либо хотел…

– Я бы ответила: я останусь всем, чего ты когда-либо хотел, пока ты не свяжешь со мной свою жизнь. Вот почему мое сердце разобьется, когда я попрощаюсь с тобой через три дня, и вот почему я хочу, чтобы ты уехал. Потому что это заставит тебя вернуться ко мне.

***

Изабель ушла в десять утра. В пять утра мы снова были в постели. Потом она встала, привела себя в порядок, и мы покинули квартиру в семь. А вернулись в постель в пять пополудни (тут без сюрпризов) на следующий день. На этот раз мы пробыли вместе на полчаса дольше. Изабель ушла в половине восьмого. Когда мы спускались по лестнице, я спросил:

– Поскольку завтра наш последний вечер перед долгой разлукой, может, сходим куда-нибудь поужинать?

Она процитировала мне замечательного писателя 1950-х годов, Бориса Виана, опубликовавшего книгу под названием Paris est Trop Petit[78].

– Если мы выберем ресторан поблизости, меня заметят вместе с тобой.

– Давай поедим в каком-нибудь отдаленном arrondissement. Знаешь хорошее местечко, скажем, в девятнадцатом?

– Я никогда не была в девятнадцатом.

– Тогда поехали и сами поищем.

– Но там ничего нет.

– Откуда ты это знаешь, если никогда там не была?

– Точно так же я могу сказать, что в Антарктиде нет ничего, кроме снега и льда, хотя никогда там не бывала. И все равно я не смогла бы пойти, потому что в эти выходные должна присоединиться к Шарлю на семейном мероприятии в Нормандии. А это значит, что нам с няней и Эмили нужно выехать из дома около шести вечера. Может, тогда встретимся в три?

– Разве у меня есть выбор?

– Не говори так.

– Почему нет? Я здесь всего на неделю. Ты могла бы найти оправдание, сказать, что не можешь уехать на эти выходные, и провести со мной еще два дня. Я знаю, что ты собираешься сказать: наши отношения работают только так. Un cinq á sept[79]. Что ж, я принимаю это. Так же, как принял все остальное на этой неделе.

– Это нечестно.

– На самом деле очень даже честно. Потому что я проявляю честность, эмпатию и понимание ко всему, что творится с тобой. Я не прошу у тебя quid pro quo[80]. И все же ты ясно даешь мне понять, что я всего лишь дополнение к твоей жизни…

– Ты же знаешь, что это неправда. Я так во многом тебе призналась за последние дни. И думала, что ты примешь наше соглашение…

– Совершенно очевидно, что я его принял. Но все правила устанавливаешь только ты, Изабель. Когда я могу видеть тебя, когда не могу. В то время как ты можешь заглянуть ко мне посреди ночи, чтобы вымолить прощение. И я прощаю тебя. Еду сюда с тобой. Ты получаешь все, что хочешь от меня. А я так мало прошу взамен. Конечно, ты могла бы сказать своему богатому мужу: «В эти выходные мне нужно остаться в Париже». Но дай-ка угадаю: в семейном замке в Нормандии намечается какое-то большое торжество, и, будучи женой банкира-аристократа, ты должна соблюсти приличия, даже если твой муж и его ужасная мать упекли тебя в психушку…

– Какой бы ни была его мать, Шарль отвез меня в больницу и дал разрешение на шоковую терапию ради моего же блага… и чтобы уберечь Эмили. Но он не запер меня там навсегда. Он не разлучил меня с дочерью. И, хотя не проявлял особого сочувствия, он не отвернулся от меня, что само по себе, учитывая мировоззрение, в котором он вырос, уже неслыханный поступок. Я понимаю, тебе неприятно это слышать. Потому что это показывает Шарля сложным, тонким человеком, а не одномерным, холодным, авторитарным снобом, каким ты хотел бы его видеть. Что позволило бы тебе чувствовать себя трагическим героем, отвергнутым возлюбленной ради «папика».

– Что ж, ты определенно раскрыла все карты, – сказал я, выбираясь из постели. – Так почему бы мне просто не оставить тебя наедине с твоей счастливой жизнью, твоим страстным мужем и…

Она потянулась к моей руке. Я отстранился, взволнованный и негодующий. Тогда она схватила меня за пальцы и потащила обратно в постель.

– Я говорила тебе перед твоим приездом, что совместные выходные невозможны. Поверь мне, я бы предпочла провести субботний вечер с тобой, в этой постели, а не совершать унылую прогулку с моей невесткой, дизайнером интерьеров, чье эстетическое видение застряло в Версале времен Людовика XIV. Но ничего не поделаешь. И нельзя сказать, что я обещала тебе что-то, а потом резко сменила курс. Ты знаешь границы… точно так же, как я знаю, что ты будешь злиться на меня, пока сам не влюбишься.

– Я уже влюблен.

Она наклонилась и поцеловала меня.

– Как и я… а теперь мне пора домой. До завтра…

***

Вот и завтра. Пятница. Три часа пополудни. Quinze heures, на языке Изабель. Хлещущий дождь. Третий день подряд мрачное настроение. Утро я провел так же, как и предыдущий вечер: убивал время по-светски. Кафе. Книжные магазины. Кафе. Музеи. Кафе. Кинотеатр. Кафе. Париж насквозь промок. Я снова почувствовал, как меня охватывает смятение. Испарение возможностей; не подлежащий обсуждению отъезд в 09:30 утра в воскресенье обратно в Бостон. Возвращение к аскетизму юридической школы со следующего утра. Образовательная система, к которой я привязан еще на два с лишним года, прежде чем сумею сдать квалификационный экзамен и закрепиться в какой-нибудь корпоративной юридической иерархии, с общепринятой целью стать партнером к тридцати годам. Одна моя половина задавалась вопросом: почему бы не получить диплом и не завербоваться в Корпус мира[81], отправиться куда-нибудь в удушливые тропики лет на несколько? Скажем, стажировка в Верхней Вольте. Или работа над каким-либо проектом по рекультивации воды в Папуа – Новой Гвинее. Мимолетные мечты – и я знал, что никогда не стану их воплощать. Хотя и осознавал – о чем сказал Изабель тогда в постели, – что у меня есть свобода выбора до тех пор, пока я не загоню себя в западню ответственности.

– Твой словарный запас, твое владение языком… все становится таким богатым, – сказала мне Изабель, когда после соития мы распластались поперек кровати; и я поймал себя на мысли, что у нас в запасе менее полутора часов, прежде чем ей придется отправиться на свой семейный уикэнд под серым небом Довиля (или, по крайней мере, мне хотелось, чтобы они были такими же серыми и сырыми, как Париж с момента моего приезда). Дважды, пока мы занимались любовью, я замечал, как Изабель пристально смотрит на меня, а потом отворачивается. С выражением лица озабоченным, безрадостным.

– Я заставляю тебя грустить, делаю несчастной? – спросил я.

– Почему ты спрашиваешь?

– Потому что у тебя такой безутешный вид.

Именно тогда она похвалила мой пополняющийся словарный запас, спросив, не способствует ли этому чтение юридических документов?

– Юридический язык сухой, гипердетализированный, – ответил я. – Но одно из его побочных преимуществ – это лексикон. Иногда я думаю, что усвоение новых слов помогает мне оставаться в здравом уме среди банальности того, что приходится поглощать.

– Переводчик во мне одобряет. Мой отец часто говорил мне: «Постоянно изучай что-то новое… даже если это что-то совсем простое вроде незнакомой фразы, названия места, которое раньше не попадалось на глаза, или улицы, где впервые оказалась.

– По-моему, это называется «любопытство».

– Дай мне четыре английских синонима «любопытства».

– Это что, тест?

– Может быть. Поехали, четыре английских синонима, которые я могла бы использовать.

– Пытливость, интерес, дотошность, назойливость.

– Это охватывает целый спектр смыслов от положительных до отрицательных.

– Разве не так с большинством слов? Даже такие безобидные слова, как «хороший», нагружены подтекстом. Позитивный, приятный, авторитетный, превосходный, recherché[82].

– А какие синонимы слова «расстояние»?

– Париж… Бостон.

– Вижу подтекст: картина мира.

– А я вижу такой: слишком много времени на изучение тезауруса от скуки и одиночества.

– Почему ты одинок?

– Потому что ты здесь, в Париже, далеко от меня.

– Тогда найди кого-нибудь там.

– Я уже говорил тебе, у меня нет времени на «кого-то там».

– Даже ради секса?

– Над этим тоже надо трудиться.

– Не так уж много.

– Ты удивишься. Секс в Америке более деловой.

– Я уверена, что в таком светском университете, как твой, можно найти кого-то, кто просто увлечен идеей секса ради секса.

– Но это далеко не то, что у нас с тобой.

– Вот почему это был бы просто секс.

– Если бы я предложил тебе навестить меня в Бостоне…

– И оставить мою Эмили? Ни в коем случае.

– Скажем, если бы ты привезла ее с собой?

– А еще меня бы сопровождала няня, чтобы присматривать за моей дочерью, пока мы с тобой занимаемся любовью?

– Мы могли бы и сами присматривать за ней.

– Но это означало бы, что она будет находиться в спальне, пока мы…

– Разве она не спит в спальне, которую вы делите с Шарлем?

– Шарль мой муж, Шарль ее отец.

– А ей всего несколько месяцев, и вряд ли она может знать, кто делит постель с мамой…

– Прекрати сейчас же. Этого не будет. Так же, как и наших встреч за пределами Парижа. За пределами этой студии. И в другие вечерние часы. На этой неделе мы только об этом и говорим. Я боюсь потерять тебя, отпустить из своей жизни. На днях, после инцидента с пепельницей, я подумала: он уйдет, и я больше никогда его не увижу. Эта мысль сокрушила меня. Но, когда ты начинаешь давить на меня и требовать большего, я встаю на дыбы.

– Приглашение навестить меня вряд ли можно считать требованием уйти от мужа. Это просто мое желание увидеть тебя раньше, чем через несколько месяцев. Пожалуйста, не обвиняй меня в том, что я переигрываю, когда на самом деле я принимаю ситуацию такой, какая она есть.

Я проник в нее глубоко, как только мог, опуская ее голову прямо к моему лицу. Я чувствовал, как она напряглась и сжалась. Я впился в нее огненным поцелуем, все ожесточеннее проталкиваясь в нее. Я был полон вожделения, тоски и печали, и лишь легкий оттенок гнева окрашивал мои чувства.

– Главный вопрос в другом: чего ты сама хочешь? – прошептал я.

В ответ она надавила на меня сверху, совершая бешеные толчки, пока не издала приглушенный крик, охваченная судорогой оргазма, и я последовал за ней через несколько мгновений. Повисло долгое молчание. Наконец она произнесла:

– Пройдут годы, десятки лет, и ты оглянешься на эти моменты в этой постели и подумаешь: было время, когда я мог кончить дважды за час.

– И это говорит женщина с пятидесятилетним мужем.

– Тебе непременно надо было съязвить.

– Потому что ты по-своему проводила сравнение.

Снова молчание.

– Ты все еще не ответила на мой вопрос. Чего ты хочешь?

Она села и закурила сигарету.

– Чем старше становишься, тем больше начинаешь понимать: твои желания все время меняются. Вот почему на твой вопрос нет однозначного ответа. И еще вот почему: только по-настоящему упертые, с ограниченным кругозором, говорят, что знают, чего хотят. Мы же, остальные, говорим: «Я хочу этого, я хочу того, я хочу тебя». Правда в том, что мы сами не знаем, чего хотим.

– Так… ты хочешь меня?

– Очень.

– И между тем ты не хочешь меня.

– О, я хочу тебя. Но не ценой той жизни, которую создала для себя… какой бы ущербной она ни была в том или ином смысле.

– Значит, ты хочешь такую жизнь и не хочешь такой жизни.

– В точку. Именно поэтому жизнь – не что иное, как фарс… и все же совершенно потрясающий. Потому что единственный, другого никогда не будет.

***

Часом позже, ровно в пять пополудни, мы вышли из квартиры. Изабель хотела быть дома через двадцать минут, чтобы сесть в машину с мужем и дочерью до шести вечера. При удачном раскладе она бы отперла дверь своего замка в Нормандии около девяти.

– И что ты будешь делать сегодня вечером, любовь моя? – спросила она, когда мы на мгновение задержались в узком коридоре между внутренним двором и парадной дверью.

Я просто пожал плечами и поборол искушение сказать: «Определенно не разгуливать по замку, как ты». Но раздражительность всегда оставляет ужасное послевкусие и стирает лоск достоинства. Лучше играть роль мужчины, которому хватает выдержки отправить свою страстную любовницу обратно к ее супругу и ребенку.

Я потянулся к ее руке. Мне хотелось заключить ее в объятия и проглотить всю целиком, прямо здесь, у почтовых ящиков в коридоре. Но, когда я попытался притянуть ее к себе, она напряглась.

– Мы попрощались наверху, – сказала она. – Здесь может пройти кто-то из моих знакомых из Les Editions de Minuit и увидеть нас…

– И марку надо держать любой ценой.

Она отбросила мою руку.

– Ты же знаешь, что именно так обстоят дела.

– Да, знаю и принимаю это.

Я снова взял ее за руку. Она крепко сжала мою ладонь.

– Мне не хочется прощаться с тобой, – сказала она.

– Но это то, что мы делаем.

– Ты вернешься этим летом?

– После окончания стажировки в Нью-Йорке… да, я смогу выкроить свободную недельку или две перед началом нового учебного года. Я полагаю, тебя не будет весь август.

– Да, здесь это время отпусков.

– Ну, что ж… on verra[83].

– Ты должен вернуться, – прошептала она.

– On verra.

– Прекрати философствовать.

– Просто реалистично смотрю на вещи. Я хочу вернуться. Но… on verra.

Она наклонилась и легонько поцеловала меня в губы. Когда она повернулась к двери, я последовал за ней.

– Позволь мне уйти первой.

– На случай, если у Шарля шпионы за дверью?

– На случай, если я встречу кого-нибудь из знакомых. И нам не следует говорить сейчас об этом. Тем более когда я знаю, что, как только выйду за дверь, сердце начнет разрываться от боли за тебя.

– Потому что ты решила, что не можешь быть со мной.

– Потому что я решила, что нельзя обойти судьбу.

– А какова, скажи на милость, твоя судьба?

– Отправить тебя обратно в твою американскую жизнь, в твою американскую реальность и в то же время знать, что я буду тосковать по тебе каждый день… и бояться, что ты станешь мудрее, найдешь другую и бросишь меня.

– Это то, что известно как противоречие, – заметил я.

– Мы все сотканы из противоречий. Вот почему любовь так невозможна… и так необходима.

– Чтобы попытаться усмирить внутренние противоречия?

Еще один легкий поцелуй в губы.

– Именно, любовь моя, – сказала она и добавила: – Но эти внутренние противоречия… они все равно не усмиряются, не так ли?

Быстрый взгляд на часы.

– Время вышло, – сказала она. – На сегодня.

– On verra.

– Je t’aime.

И, не дожидаясь услышать ответное признание в любви, она ушла.

***

Спустя три недели после моего возвращения я получил открытку от Изабель:

Сегодня я переводила стихотворение Пабло Неруды о неземной природе плотских материй, и это навеяло самые глубокие эротические мысли о тебе. Могу я заманить тебя на недельку этим летом? Я думаю о тебе, о нас и вздыхаю с тоской. Je t’embrasse très très fort – Ton Isabelle.

Ton Isabelle. Твоя Изабель.

Я ответил:

Разделяю твои эротические мысли. Я наткнулся на цитату из Ницше: «Удивительно, как маленькая идея может завладеть всею жизнью». В самом деле. Этим летом я стажируюсь в Нью-Йорке. Работаю до 20 августа и могу быть в Париже на следующее утро. Я должен вернуться в Кембридж 29 августа, за два дня до начала занятий. Может, ты придумаешь, как вырваться в Париж на последнюю августовскую неделю? Я так надеюсь на это. И тоже тоскую по тебе.

Две недели спустя еще одна открытка от Изабель:

Бронируй билет. Я буду в Париже 21 августа, mon jeune homme que j’adore[84].

Я отправил ответ:

Буду на рю Бернар Палисси, 9, 21 августа в 17:00.

Это было в середине июля. Четыре недели спустя, за несколько дней до вылета в Париж, мне ничего не оставалось, кроме как послать следующую телеграмму:

С сожалением вынужден отменить свой приезд. Произошло нечто важное. Люблю.

Глава третья

Любовь.

Реальная любовь.

Настоящая любовь.

Взаимная.

Разделенная.

Без всяких обязательств… по крайней мере пока.

Любовь.

Искал ли я ее?

Разве не все мы ищем ее?

Любовь.

Я закончил свою телеграмму Изабель одним словом: люблю. Зная, что это может быть воспринято двояко. Как подпись, но за ней не следует мое имя. Как преднамеренное упущение. Потому что я тоже делал признание. Давая понять: я больше не буду тосковать по жизни с тобой… потому что нашел жизнь в другом месте.

Любовь.

На следующий день в адвокатскую контору, где я проходил стажировку в Нью-Йорке, пришла ответная телеграмма из Парижа:

Загадки всегда содержат подсказку. Я предполагаю, ты отменяешь приезд, потому что серьезно влюбился в кого-то. Но не хочешь открыто сказать мне об этом. Если ты нашел любовь, я искренне рада за тебя. Так же, как надеюсь, что ты не навсегда захлопнешь дверь. Ты знаешь, где меня найти. Je t’embrasse…

Я не ответил. Ни к чему. И да, признаю, какая-то небольшая часть меня радовалась тому, что загадка получилась слегка пассивно-агрессивной. Вернувшись в Штаты после тех сложных дней в Париже, я углубился в программу стажировки, пытаясь заглушить беспокойство… И хотя время от времени мы обменивались открытками или письмами и строили планы нашего рандеву в конце августа, в голове занозой сидела мысль: это билет в один конец, билет в никуда. А я хочу и заслуживаю большего.

Я хочу большего.

Вы задумывались когда-нибудь о том, насколько траектория вашей интимной жизни подчинена потребности в чем-то большем? Каждым из нас движет вера в то, что должна быть лучшая версия любви, которую мы ищем; оплот против всех неопределенностей жизни.

Так что да… я хотел большего. И да… втайне злился на Изабель за то, что она не могла дать мне больше. Я люблю тебя, а теперь возвращаюсь домой к своему мужу, отцу моего столь желанного ребенка. Разве это утешение для любовника, оставленного бродить по ночным улицам? И все же, с другой стороны, можно с полным правом утверждать, что я сам полез в эту романтическую ловушку, так зачем же бунтовать против правил, которые я принял, пусть даже они мне не нравились?

С момента своего возвращения из Парижа я боролся с дилеммой: несмотря на щепетильный подтекст наших отношений и остродраматические вспышки, ощущение абсолютной страсти никогда не покидало маленькую студию Изабель. Но в той студии мы бывали в течение пары часов в конце рабочего дня… и в наших встречах не было календарной регулярности.

Я набросал множество писем, скомканные, они летели в мусорную корзину, потому что получались разные версии все того же ворчливого недовольства. Я пытался сказать, что, хотя для меня весь мир заключен в ней, и мы, возможно, на каком-то безумном уровне переплетены, она остается недостижимой. По правде говоря, это ранило слишком глубоко. Но, рассуждал я, отстукивая на пишущей машинке каждый новый текст, она и сама это знала. И то, что об этом напишу я, не изменит ее жизненных установок, ее тщательно аргументированных причин оставаться в той домашней среде, которую она создала для себя. Так что я предпочел отправлять милые сообщения с новостями о своей жизни, всегда с выражением эротической тоски и припиской, что до конца августа осталось всего пять/четыре/три/два месяца. Письма Изабель тоже были теплыми, непринужденными, многоречивыми и давали понять, что ее жизнь вошла в норму; что больше не повторялось эпизодов того, что она все еще называла «послеродовой депрессией»; что Эмили восхитительна, а Шарль «в полном порядке». А еще она писала:

И да, я не перестаю думать о тебе, представляя, что ты во мне, и ловлю себя на том, что мне хочется прыгнуть в самолет до Бостона или Нью-Йорка, но знаю, что это невозможно, когда Эмили еще такая кроха. Как жаль, что не могу убедить тебя приехать сюда на несколько дней сразу после экзаменов.

Но я принял предложение пройти стажировку в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». С выходом в понедельник, сразу после выпускных экзаменов – и дата не подлежала обсуждению. Эта работа считалась верхом престижности – еще бы, ведущая юридическая фирма. Да и оплачивалась очень щедро: семьсот пятьдесят долларов в неделю. Я подыскал себе комнату в квартире на Морнингсайд-Хайтс, где проживала еще пара студентов юридического факультета Колумбийского университета. Мои соседи тоже работали по двенадцать часов в день. Парень, чью комнату я арендовал, проводил следующие три месяца в Верховном суде. В «Ларссон, Стейнхардт и Шульман» меня прикомандировали к Мелу Шульману, старшему из партнеров, любителю «хороших спорных контрактов». Он специализировался на судебных тяжбах, осложненных «отвратительными междоусобными спорами по доверительному управлению имуществом». В Меле Шульмане было что-то решительно олдскульное, некрикливое. Мне отвели каморку рядом с его кабинетом. Я обнаружил, что мне нравится выискивать слабые места, ошибочную конструкцию в, казалось бы, безупречном документе… или тот скрытый компонент завещания, который давал нашему клиенту некоторое пространство для маневра, когда дело доходило до оспаривания того, что мистер Шульман называл «манипуляциями с наследством». Работа была скрупулезной и напряженной. Я привык к этой суровости и даже находил в ней удовольствие. Готовил для мистера Шульмана подробные памятки по всем вопросам, которые он поручал мне расследовать. Он поощрял во мне легалиста-детектива «с требовательным, но творческим подходом к судебной экспертизе». Похоже, он был доволен моей работой.

– Когда ты окончишь Гарвард, здесь тебя примут как дома, – сказал он мне после первых недель стажировки.

Я поблагодарил его и без проблем отдавался работе по десять-двенадцать часов в день. Точно так же я взял себе за правило возвращаться домой к девяти вечера – скидывал костюм, переодевался в шорты и простецкую рубашку и отправлялся исследовать окрестности Верхнего Вест-Сайда, заглядывая в джаз-клубы, небольшие кинотеатры и дайв-бары[85].

Примерно на третьей неделе моей работы я просматривал The Village Voice[86] за одиноким японским ужином в забегаловке на 116-й улице, и мое внимание привлек двойной сеанс фильмов Рэймонда Чандлера в кинотеатре The New Yorker на углу 88-й улицы и Бродвея. Был вечер пятницы. Впереди выходные, и в тот вечер я покинул офис в разумное время, в шесть вечера, так что успевал к началу первого фильма в 19:45. В сумке на плече валялись толстовка как защита от кондиционера и пачка сигарет «Голуаз» из картонной коробки, что я купил в модном табачном магазине на Мэдисон-авеню в районе 50-х улиц. Я управился с темпурой, нырнул в сабвей и вернулся на юг, на 86-ю улицу. Кинотеатр The New Yorker располагался в шикарном старинном дворце с маркизой в стиле ар-деко, роскошным интерьером и балконом, где разрешалось курить. Двойной сеанс всегда стоил три доллара. Тем вечером показывали «Это убийство, моя милочка» с Диком Пауэллом и «Стеклянный ключ»: два кинематографических раритета по сценариям Чандлера. Зал был полупустым. Я занял место в первом ряду на балконе. Закурил «Голуаз» и развернул свежий номер газеты «Нью-Йорк таймс». У меня за спиной раздался голос:

– Мужчина, который курит «Голуаз» и не носит темные очки в помещении.

Я обернулся и оказался лицом к лицу с женщиной примерно моего возраста. Каштановые волосы, карие глаза, умная улыбка, красивая в спокойной сдержанной манере. Я улыбнулся в ответ.

– Не хотите угоститься моей «френчи»? – предложил я.

– По словам моего отца – гордого душевнобольного ветерана морской пехоты Соединенных Штатов, – у солдат слово «френчи» обозначало презерватив.

– Мой отец тоже был подбитым морпехом, но как строгий баптист из Индианы он никогда не занимался сексом во время войны.

– Но хотя бы один-то раз после войны это явно случилось.

– Может быть, и два.

– Уверен?

– Ну, я единственный ребенок в семье.

– Становится все интереснее.

Свет погас.

– Спасибо за «френчи», – сказала она, легонько коснувшись моего плеча.

«Это убийство, моя милочка» казался дико устаревшим; второсортный фильм-нуар с ужасающей актерской игрой. Я следил за сюжетом, но меня больше занимала словесная дуэль с соседкой.

– Ну, это определенно не «Глубокий сон», – объявила она, когда пошли титры.

– Да уж, сходства маловато, – сказал я, когда зажегся свет.

– Значит, такой же киноман? – спросила она.

– Когда позволяет время.

– А когда не позволяет?

– Зарыт в книги по юриспруденции.

– Есть вещи и похуже, где можно быть зарытым.

– Например?

– Бальзамирование. Предпринимательство. Учет затрат. Актуарный анализ. Проктология. Не возражаешь, если я украду еще одну твою «френчи»?

– Только если скажешь свое имя.

– Ребекка. А твое?

– Сэм.

– Сэм с шикарными французскими сигаретами. Попробую угадать: ты покупаешь их в Париже, где жил несколько месяцев, прежде чем вернуться домой, чтобы по-американски заняться делом.

– Спасибо, что свела меня к культурному клише.

– Разве не Джордж Оруэлл заметил, что все клише в основе своей истинны?

– Хорошая цитата. И позволь мне угадать: ты училась в Саре Лоуренс, или в Хэмпшире, или еще в каком-то крутом колледже искусств, а теперь работаешь в очень литературном и слишком умном журнале вроде «Парижского обозрения» или «Нью-Йоркского книжного обозрения».

В зале приглушили свет перед началом следующего фильма.

– Я юрист.

И это оказалось истинной правдой, как я узнал позже в дайв-баре Tap-A-Keg на углу Бродвея и 83-й улицы, куда она привела меня после кино. Ребекка Уилкинсон выросла в Небраске, дочь профессора литературы, которого сослали из Новой Англии в университет штата. Ее мать была уважаемой местной поэтессой, но десять лет назад (когда Ребекке было десять) у нее случился серьезный нервный срыв, и с тех пор она стала завсегдатаем психиатрических клиник.

– Отец пьет, у мамы срывы, я единственный ребенок. Все кончилось тем, что я сбежала.

Нью-Йорк всегда был ее мечтой. Выходом из провинции и семейного отчаяния. Ее маяком. Она получила стипендию в Барнард-колледже, где на редкость преуспела. И добилась стипендии на юридический факультет Колумбийского университета. По окончании учебы ей предложили пять разных должностей в ведущих юридических фирмах. Она выбрала «Миллбанк, Риттер и Кейдж», где наряду с обслуживанием корпоративных клиентов высокого уровня занимались социально ориентированной работой на общественных началах.

– Поскольку я работаю там только первый год, пока еще ни одно интересное дело о смертной казни или судебном преследовании кракеров за институциональный расизм в Алабаме не попало на мой стол. Изучаю корпоративные правила и все такое. И получаю деньги. Ты же знаешь, как это бывает: играешь в их игру как коллега в течение восьми лет, создаешь свою клиентскую базу, накапливаешь рабочие часы, выставляя себя трудоголиком, к тридцати пяти годам становишься партнером и начинаешь мозговать, что хочешь сделать со своей жизнью.

– И что ты хочешь сделать со своей жизнью?

– Стать великим адвокатом-крестоносцем своего времени. Освободить осужденных мужчин и женщин от судебных ошибок. Раскрыть крупные корпоративные преступления. Утереть всем нос. Встретить мужчину своей жизни и завести пару детей, но все равно продолжать полноценную и головокружительную карьеру. Может быть, взять творческий отпуск на полгода и пожить в Париже, как ты это сделал. И прежде чем подписаться на партнерство, как это сделала я. Если я вдруг объявлю своим работодателям, что хочу сбежать с тобой в Париж на полгода… au revoir, моя должность партнера. Но, возможно, мне следует отказаться от нее. И жить на рю… назови какую-нибудь улицу в Париже.

– Рю Бернар Палисси.

– Опиши мне ее: внешний вид, размеры, здания и магазины, окрестности…

Я постарался сделать это, не намекая ни на что личное, связанное с этим местом. На что она заметила:

– Значит, женщина, в которую ты был влюблен, живет там?

– Я разве что-нибудь говорил о любви?

– Тебе и не нужно говорить.

– Я настолько прозрачен?

Легкое пожатие плечами, еще одна ироническая улыбка.

– Насколько это серьезно?

– Это было притяжение. Страстное.

– Было? Значит, все кончено?

– Все кончено, – ответил я и тотчас подумал: неужели я только что сказал полуправду, ложь? Или, возможно, это стремление обойти тихую боль, которой окутаны мысли об Изабель? Мило болтая с Ребеккой вот уже около тридцати минут, неужели я строил эмоциональный маршрут побега? Не часто ли мы влюбляемся, потому что пришло время… и потому что хотим залечить раны страсти, которая обернулась не так, как хотелось… Впрочем, как подсказывал мой недавно приобретенный опыт, в делах сердечных повествование всегда отклонялось от желаемого курса.

– По-настоящему кончено? – спросила Ребекка.

– Когда такое заканчивается по-настоящему?

– И то верно.

Мы выпивали в том баре до двух часов ночи, разговор шел легко, и мы были на одной волне, что одновременно бодрило и возбуждало. Никогда не стоит недооценивать эротический заряд умной беседы с кем-то, кто вам сразу приглянулся и отвечает вам взаимностью. Она намекнула, что совсем недавно у нее закончились какие-то серьезные отношения.

– Я прошла той же дорогой, что и ты. Для меня это билет в один конец, к сильной изжоге. Но, как и ты, я не стану ничего говорить… во всяком случае пока. За исключением того, что все это в недавнем прошлом… и я не собираюсь туда снова.

Я узнал, что она живет в Верхнем Ист-Сайде – «ванильно-сливочной части города… Но у меня потрясающе выгодная аренда, и на самом деле в этом районе все еще витает дух старого Нью-Йорка. Может, я приглашу тебя когда-нибудь… в смысле, если ты захочешь продолжить разговор. Посмотрим, куда он нас заведет».

– Да, мне бы очень этого хотелось.

– Ты не сочтешь это глубоко неромантичным, если по японскому обычаю я дам тебе свою визитку?

– Kampai[87], – ввернул я единственное японское слово, которое знал.

Она достала авторучку и написала на обороте номер.

– Вот мой домашний телефон. У меня есть необходимый нью-йоркский реквизит – автоответчик на случай, если меня нет дома. И на работе у нас один секретарь на пятерых сотрудников.

– Без сомнения, если я тебя не застану, мое сообщение к тебе пробьется.

– Если, конечно, ты соизволишь позвонить.

– Я чем-то намекнул на то, что этого не сделаю?

– Ты еще не предложил мне свой номер телефона.

– Потому что ждал, когда ты запишешь все свои номера.

– Так я тебе и поверила.

– Почему столько сомнений в голосе?

– Слишком много разочарований.

– Я постараюсь не разочаровать тебя.

– Так все говорят.

– Я не «все».

– Как по-французски «посмотрим»?

– On verra.

– Мне нравится, как звучит. Твоя подруга с рю Бернар – или как там она называется? – часто употребляла это выражение?

– Да, часто. – Я мог бы добавить: это было ее предпочтительное высказывание, ее мировоззрение, и потому она использовала его постоянно.

– On verra, – повторила Ребекка, смакуя слова. – В нем какая-то удивительная музыкальность. И это так по-французски. Ты свозишь меня в Париж?

– Тебе не кажется, что сначала нам следовало бы поужинать?

– Touché. Я все еще жду твоего номера телефона.

Я записал номер главного коммутатора в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». И объяснил, что секретарь у нас старой закалки и не любит принимать звонки или сообщения для летних стажеров. А в квартире, где я снимал комнату в субаренду, не было автоответчика.

– Я разберусь со сталинисткой в твоей юридической фирме. А теперь посади меня в такси. И, поскольку завтра субботний вечер и я не думаю, что нам нужно играть в эту игру «нужно подождать сорок восемь часов, чтобы не выказывать слишком большого интереса», почему бы тебе не сказать мне, где мы встречаемся за ужином… а потом я предложу сходить на джаз-сессию в одиннадцать вечера в клубе The Village Vanguard. Ты знаешь Билла Эванса[88]?

– Не совсем.

– Огромный пробел в твоем образовании. Называй ресторан. Где дешево и весело.

Я упомянул Asti’s, небольшое заведение на 12-й улице, недалеко от Vanguard.

– Завтра в восемь вечера?

– Мне нравится парень со Среднего Запада, который отвергает идею ужина как мероприятия в 5:30 вечера. Это свидание. А теперь посади меня в такси. Мне нужно поспать.

Выйдя из бара, я остановил мчащееся желтое такси. Шофер затормозил в характерной манере «остановлюсь меньше чем за секунду», которая кажется второй натурой камикадзе, иначе говоря, всех нью-йоркских водителей.

Ребекка притянула меня к себе и легонько поцеловала прямо в губы.

– Позволь мне выразиться на очень плохом французском, – сказала она, обнимая меня за шею.

– Валяй. – Я ответил на ее поцелуй.

– Je suis ton destin.

И, поцеловав меня на прощание, она ушла.

Я прошел тридцать кварталов до своего дома, прокручивая в голове все, что произошло только что.

Я – твоя судьба.

Шагая на север по Бродвею, я все думал: вот как бывает. В последнюю минуту ты решаешь пойти на двойной сеанс фильмов-нуар, выбираешь определенное место в первом ряду на балконе, закуриваешь претенциозную французскую сигарету и обнаруживаешь позади себя самую болтливую, забавную женщину. Тоже одинокую. К тому же, как выясняется, свободную…

Не это ли называется случайностью: непредвиденная, внезапная, редкая музыка обстоятельств и совпадений, которая может направить все в твоей жизни по совершенно новому пути?

И почему всю дорогу я ловил себя на мысли: она – та женщина, которую я так долго искал? Потому что это было правдой? Потому что я хотел, чтобы это было правдой? Хотя я по-прежнему абсолютно ничего о ней не знал…

На следующий вечер мы поужинали. За столом опять говорили без остановки. В одиннадцать вечера мы отправились слушать Билла Эванса в The Vanguard, и я был настолько сражен его игрой, что мы остались и на следующую сессию, в час ночи. Когда мы вышли на улицу почти в половине третьего ночи, Ребекка потянула меня за рубашку и сказала:

– Если не считать тех двух восхитительных часов фортепиано, мы с тобой болтали без умолку с восьми вечера. И все, что произошло между нами, было не чем иным, как чертовски чудесным. Может, теперь мы исчезнем, chez moi?[89]

В тот момент я многое мог бы сказать о более чем откровенном стиле общения Ребекки; о том, что ей явно нравилось контролировать ситуацию. Но я был покорен, как это бывает с мужчинами, когда они чувствуют, что желанны. Лестью можно лепить из парня что угодно. Добавьте к этому умный разговор с женщиной – яркой, милой и смешливой, – и как тут не влюбиться? Тем более что она была моей ровесницей, доступной и так же, как и я, жаждала серьезных отношений.

– Давай исчезнем. – Я заключил ее в объятия и подарил наш первый глубокий поцелуй.

Ее квартира находилась в доме без лифта на Восточной 85-й улице, между Лексингтон и Третьей. Маленькая. С безликим декором. Почти стерильная. Но строго организованная. Аккуратная. Ребекка заметила, как я все оглядываю, оцениваю.

– Не суди о книге по обложке, – сказала она, притягивая меня к себе.

– Неужели я настолько прозрачен?

– Абсолютно. Я все вижу.

И мы упали в постель.

Если учесть, что до этого мы выпивали около шести часов подряд, наш первый секс получился довольно-таки небрежным; и угадывалось решительное отсутствие тепла между нами. Взрывная страсть длилась несколько минут, прежде чем Ребекка свалилась с меня, издавая двусмысленный полустон. Когда я очнулся, было уже позднее утро. Я учуял запах кофе. Ребекка вышла из крошечного алькова кухни нагишом, с кофейником в одной руке и двумя чашками в другой.

– Доброе утро. – В ее голосе звучало замешательство, как бывает наутро после бурной ночи. – Я чувствую, что нам нужен итальянский кофеин.

– Я тоже это чувствую.

Она села рядом со мной на кровать. Мы выпили весь кофейник, а потом я затащил ее обратно в постель. Это был секс с похмелья. Утомленный, но взбодренный необходимостью что-то доказать друг другу. Не помню, кто однажды сказал, что история всех интимных отношений пишется в первую неделю; что все признаки грядущих событий появляются в эти первые дни… но из-за головокружительного желания любви мы склонны обходить некоторые самоочевидные истины и окунаться в любовную горячку.

Не то чтобы занятие любовью с Ребеккой было катастрофой. Или, вдаваясь в другую крайность, банальным. И не сказать, чтобы ему не хватало глубины. Ребекка обмолвилась за ужином прошлым вечером, что в свое время была капитаном команды Барнарда по лакроссу; что любит спорт за «соревновательную жесткость».

Соревновательная жесткость.

Пожалуй, так можно описать секс с Ребеккой. Он был бурным, неистовым, иногда диким, иногда просто грубым и на грани. Но, в отличие от плотоядной Шивон, в Ребекке я чувствовал глубокую потребность и столь же сильное одиночество, поэтому с такой готовностью откликнулся на ее свирепость. Потому что в этом отражалось и мое одиночество.

И если занятиям любовью с Изабель была присуща долгая чувственная прелюдия, сдержанная, исследовательская, подводящая к чему-то экстатическому, – здесь это был рок-н-ролл… но с легким привкусом грусти, когда Ребекка уткнулась лицом мне в плечо и дала волю чувствам, тихонько всхлипывая.

Когда я прошептал: «Я могу чем-то помочь?», ее ответ (если смотреть в ретроспективе) был самым красноречивым:

– Никогда не отпускай меня… даже если я слечу с катушек.

– Зачем тебе слетать с катушек?

– Потому что я злейший враг самой себе.

– Звучит зловеще.

Она погладила меня по лицу.

– Нет, если ты поймешь, как со мной обращаться.

Это тоже было очень похоже на Ребекку: никаких попыток скрыть свои темные стороны. Бери или уходи.

Такая прямота опьяняла. Какая-то моя часть хотела совместить наши общие потребности; убеждала меня в том, что мы могли бы как-то вместе подавить отчужденность. Вся эта сумасшедшая уверенность пришла так быстро. Но это тоже была любовь. Порыв к абсолютной вере в то, что эта женщина – воплощение всего, что я искал; что всего за несколько часов, проведенных вместе, мы вместе наткнулись на что-то необыкновенное.

В последующие недели мы проводили почти каждую ночь у нее, так что в конце июня я подал уведомление о прекращении субаренды и перевез свой нехитрый скарб в ее крошечную квартиру.

Вот что я очень скоро узнал о Ребекке.

Она любила утренний секс и, даже если я допоздна работал, будила меня и требовала мгновенного наслаждения. С таким же рвением она занималась любовью по меньшей мере три ранних вечера в неделю, когда приходила домой из офиса и нуждалась в «сексуальном противоядии от банальности рабочего дня».

В ее жизни царил такой же строгий распорядок, как и в сексе. Она одобряла то, как я приспособился к ее мании и следил за тем, чтобы все было на своих местах: полотенца в ванной каждое на своем крючке; бокалы для вина выстроены в ряд по размеру; журналы разложены веером на кофейном столике в определенной последовательности.

Несмотря на перфекционизм в быту, что она с легкостью высмеивала в себе, у нее была восхитительно декадентская сторона: «Давай сходим на четыре фильма в эти выходные… Давай послушаем три джазовые сессии до четырех утра… Давай рванем по барам Нижнего Ист-Сайда». Не меньше она любила бродить по книжным магазинам и водила меня с собой по музыкальным точкам возле Колумбийского университета и на Вэйверли Плейс в поисках джаза на виниле.

Что еще мгновенно привлекало в ней: она с огромным удовольствием приняла свой статус продвинутого жителя Нью-Йорка. И все же считала себя богемой, презирая все, что связано с восхождением по карьерной лестнице. Она была одержима всеми аспектами социальной справедливости и уже пыталась приобщиться к делу о правах гомосексуалов, которое оспаривало бы закон штата Нью-Йорк о налоге на наследство для однополых пар, состоящих в гражданском браке. Точно так же, потрясенная решением Верховного суда поддержать смертную казнь, она со всей страстью вознамерилась возглавить легальную борьбу против несправедливого решения.

Страсть. Ее любимое слово. У нее была огромная страсть ко многому. Особенно, как она говорила мне почти каждый день, ко мне.

Я был лучшим, что когда-либо случалось с ней; именно такого мужчину она всегда мечтала встретить. Мы говорили о том, как обойти очевидные соблазны партнерства; как со временем, возможно, создадим собственную альтернативную фирму: молодую, блистательную, прогрессивную, дальновидную, выигрывающую безнадежные дела. Ох, какие планы мы строили уже после нескольких недель совместной жизни. Ребекка говорила, что всегда хотела иметь детей, но растить мы их будем, поселившись ниже 14-й улицы[90], минуя искушение пригородом, куда все еще стремится так много пар. Но мы подождем три или четыре года, пока Ребекке не исполнится тридцать, прежде чем завести детей… К тому времени у нас будет своя юридическая контора, не привязанная ни к какой корпоративной структуре. Мы были полны решимости строить свою профессиональную и личную жизнь совершенно оригинальным и независимым образом.

Планы, планы.

Ребекка любила планы.

Потому что Ребекка нуждалась в порядке. Потому что все в ее жизни до приезда в Нью-Йорк было сплошным беспорядком: оба ученых родителя предпочитали «жить в вечной коммуне», когда дело касалось быта и воспитания детей.

– Мои родители обожали хаос. Мама работала на чердаке; ее крошечный кабинет выглядел так, будто там не убирались лет пять. Она отказывалась от посудомоечной машины; говорила мне с семи лет, что, если я хочу ходить в чистой, отутюженной одежде, мне следует научиться стирать и гладить самой. Отец еще хуже, еще более безалаберный. Мне кажется, они за десять лет не купили ни одной новой шмотки. «Носи, пока не развалится» – таково их кредо. Выращивай овощи в саду и кормись этим. Озаботься созданием собственной компостной кучи. Используй старые газеты вместо туалетной бумаги – зачем вредить деревьям, подтирая ими задницу? Одурманенные ашрамом, они воротили нос от всего, что пахнет деньгами…

– Но очевидно, – заметил я, – что их тяга к социальной справедливости передалась тебе.

– Совершенно верно. Но также и потребность жить организованно и любить красивые вещи. Эту квартиру я беру в субаренду. И ненавижу ее стерильность. Но в прошлом году я отложила семь тысяч долларов. Хочу, чтобы к Новому году на моем счете было еще десять. И у меня пятнадцать тысяч в банке в Омахе – мое наследство от дедушки. Если все сложить, я могу купить половину двухкомнатной квартиры в Вест-Виллидж. Я уже присмотрела местечко. Сразу за Университетской площадью и 11-й улицей. Пятьдесят процентов первый взнос, ипотека и коммунальные платежи составляют около 524 долларов в месяц. Но в следующем году у меня будет доход в 80 тысяч. Мои родители всегда говорили своим друзьям-альтернативщикам: «Ребекка восстает против нас, посвящая себя корпоративному праву с его щедрыми финансовыми подачками». Ты, наверное, думаешь, что я слишком много говорю о деньгах и о том, как они могут работать на меня?

Я невольно рассмеялся, отвечая Ребекке:

– Поскольку я вырос в самой строгой и скучной семье в Индиане – а за это положен приз, – буду очень счастлив разделить хорошую жизнь с тобой.

Планы, планы.

Два месяца нашего романа, а мы уже смотрели в будущее. Как мы курсируем каждые выходные между Нью-Йорком и Бостоном. Как я принимаю приглашение на работу от «Ларссон, Стейнхардт и Шульман» и переезжаю на постоянное жительство в Нью-Йорк и в кооператив Ребекки, купленный через год, считая с июня, и как в краткосрочной перспективе отменяю свою предполагаемую поездку в Париж в конце месяца.

Любовь.

Мы договорились, что между нами не должно быть никаких секретов; во всем предельная ясность и абсолютная честность. Вот почему Ребекка рассказала мне всю правду о пятидесятилетнем Стивене Мейдстоуне, партнере из другой юридической фирмы, с которым у нее был бурный роман на протяжении около года… пока жена не узнала.

Сказать, что Ребекка была слишком увлечена этим великовозрастным парнем – значит ничего не сказать (как она сама призналась).

– Стив говорил мне, что я – любовь всей его жизни.

– Ты думала о нем то же самое?

– Тебе интересно, потому что я сказала тебе, что ты – любовь всей моей жизни?

– Возможно…

– Стив был удивительным. На публике – в высшей степени респектабельный и консервативный тип. Но совершенно отвязный в интимной обстановке.

«Хочется ли мне это слышать?» – тайком размышлял я, когда она пустилась в лирику, рассказывая о члене правления элитного гольф-клуба «Скарсдейл», человеке с ограниченным набором культурных интересов, который редко читал что-либо, кроме юридических документов, но становился (в глазах Ребекки) Генри Миллером[91], как только скидывал костюм и галстук от «Брукс Бразерс» на пол в той самой квартире, где мы сейчас лежали, раздетые, на узкой двуспальной кровати.

– Я знаю, все это звучит абсурдно: так привязаться к мужчине, для которого эротическая литература подобна актуарной таблице; придумать какое-то глупое помешательство на нем… что, как я теперь вижу, было чертовым феноменом переноса. Выплескивала злость на безучастного отца-хиппи, полностью вкладываясь в чувака, застегнутого на все пуговицы.

Я уклонился от откровений о своем недавнем прошлом. Говорить о той жизни в Париже – значило бы разворошить многое из того, что мне не хотелось осквернять. Особенно если обнажать настоящую грусть, которую я испытывал в самые знаковые моменты.

И да, меня мучил вопрос, как я мог любить Ребекку, когда мысленно был поглощен Изабель… Хотя и знал, что Ребекка – именно та женщина, в которую мне следовало влюбиться. Потому что по всем очевидным параметрам она была лучшим выбором… Если вдруг кто-то думает, что мы выбираем момент, чтобы влюбиться. Тут во мне снова просыпался юрист/аналитик, но все равно я говорил себе: это женщина, с которой мне суждено было встретиться… и с кем на самом деле возможно будущее.

Перечитывая про себя эти последние строки, я не могу не поражаться собственной безграничной уверенности. Подумать только, всего через несколько недель знакомства я решил, что мне следует поучаствовать в романтической программе, которую Ребекка строила для нас, хотя (по правде говоря) тоже был замешан в строительстве. Да, какой-то голосок внутри мог бы шепнуть: все происходит слишком быстро. И да, я помогаю и содействую этой grandе vitesse[92]. Потому что убедил себя, что так хочу этого; что это абсолютно правильная судьба для меня.

Неужели я намеренно закрывал глаза на все, что открывалось передо мной? Но, если не считать «пунктиков» Ребекки насчет порядка и контроля, к чему она относилась с юмором, я действительно не видел ничего, что посылало бы предупреждающие сигналы в духе: «Оставь надежду всяк сюда входящий». Да, не стану отрицать, что секс, хотя и бурный, никогда не переходил в чувственный, однако он ей нравился и она хотела его регулярно. Во всем остальном нам как будто бы повезло: мы подбадривали друг друга и, казалось, понимали, где так отчаянно нужна поддержка. Мы неплохо уживались в маленьком пространстве ее квартирки и при этом знали, что ни один из нас не терпит скученности. Мы говорили бесконечно. И, видит Бог, как мы оба хотели, чтобы эта связь увенчалась успехом; чувствовали, что она успокоит и даже снимет множество сомнений и страхов, что жили в нас.

Точно так же, на волне полной открытости, я наконец рассказал ей все про Изабель. К чести Ребекки, она не стала осуждать меня. И не опустилась до откровенной ревности. Но пыталась выяснить, насколько глубокие чувства я испытываю к «этой полудоступной парижанке моей мечты». В то время как я не требовал от нее практически никаких подробностей об ее любовнике, Ребекка хотела знать все: как это началось, как проходили наши тайные свидания, месяцы тоски, мое омраченное возвращение в разгар ее послеродовой депрессии. И даже дала понять, что, если я захочу поехать в Париж и повидаться с Изабель, она не станет мне мешать… Но не могла обещать, что будет все еще ждать меня, когда я вернусь.

– Это не значит, что я непременно брошу тебя… Просто не могу сказать, что почувствую, если ты решишь, что она – та судьба, за которой ты готов гнаться. Но я с уважением приму твой выбор.

После этого я отменил поездку; отправил Изабель ту телеграмму, убеждая себя в том, что принял правильное решение, нашел потрясающую женщину, и хватит уже гоняться за той, которая никогда не будет по-настоящему предана мне и для которой любое будущее географически невозможно. Я почти не сомневался: все к лучшему. И в ответной телеграмме она желала мне добра… и делала это с элегантностью и отстраненностью, столь свойственными ее взгляду на мир.

Я не смог вернуть деньги за билет в Париж. Ребекка посочувствовала мне и попыталась найти для нас альтернативный вариант отпуска. В течение суток мы договорились провести время в северной части штата Нью-Йорк, арендовав домик в глубине Адирондакских гор. Мы привезли с собой книги, вино, ботинки для пеших прогулок, купальные костюмы для ныряния в прохладные воды ледниковых озер. Мы закрылись от мира на целых десять дней. Хижина была простой, без изысков, уединенной. Дважды в течение полутора недель мы садились в арендованную машину и полчаса ехали в ближайший деревенский магазин, где запасались продуктами. Два раза в день мы занимались любовью. Мы отоспались на сто лет вперед. Мы читали. Случалось, что за долгие часы мы едва обменивались парой слов, и никогда не возникало ощущения, будто молчание нам в тягость. Просто нам вдвоем было достаточно комфортно и без разговоров. Точно так же бывали моменты, когда мы не могли наговориться; и я восхищался тем, насколько мы интересны друг другу; какие насыщенные у нас разговоры; какое между нами взаимопонимание.

Сожалел ли я об утраченной неделе в Париже? Конечно. Я тосковал по жизни вдали от американской предсказуемости. Мне хотелось позавтракать в Le Select, побродить по маленьким кинотеатрам, подняться по сорока восьми ступенькам к убежищу Изабель «под крышей» и увидеть ее на пороге, с сигаретой в пальцах, с желанием отдаться мне, столь очевидным и нескрываемым.

Но всем нам свойственно редактировать такие манящие картинки, удаляя колючие моменты, подрывающие идеальную версию событий, которую мы проецируем в сознании. Вспомнить хотя бы, как каждый вечер в семь я уходил из ее квартиры, бродил по городу, одинокий и потерянный, безуспешно пытаясь не представлять себе Изабель дома с мужем и дочерью. Я цеплялся за этот образ всякий раз, когда чувствовал укол тоски по Парижу.

И вот теперь я любовался райской красотой Адирондакских гор, Ребеккой в гамаке под деревьями, погруженной в новый роман Джона Апдайка, и ловил себя на мысли: это хорошо.

Через десять дней Ребекка повезла меня по проселочным дорогам штата Нью-Йорк дальше на север Новой Англии, а затем обратно в Кембридж. Я снова открыл свою комнату в общежитии, и моя девушка сразу сказала, что мне необходимо приобрести достойную двуспальную кровать… если, конечно, мы собираемся поддерживать наши челночные отношения в ближайшие девятнадцать месяцев.

На следующий день мы отправились в мебельный магазин на Портер-сквер и выбрали довольно солидную кровать с изголовьем из красного дерева и прочным матрасом.

– Наша первая настоящая кровать, – сказала Ребекка после того, как я вручил ей чек на 335 долларов.

На протяжении следующих девяти месяцев, каждый второй уикэнд, Ребекка делила со мной эту кровать. Точно так же, как я бывал в ее постели в Йорквилле в другие выходные. Я научился маниакально отслеживать расписание междугородных автобусов «Грейхаунд», куда запрыгивал в 3:35 пополудни после окончания пятничных занятий и втискивался на обратный рейс в 6:46 вечера по воскресеньям. Ребекка прибывала на поезде «Амтрак» на Южный вокзал Бостона в первые минуты субботы, чтобы мы могли провести две ночи вместе, прежде чем отправлялась обратно в свой профессиональный мир в 5:15 вечера в воскресенье. Нас вполне устраивало то, что рабочую неделю мы проводим порознь. Удовольствие видеть друг друга после пяти дней разлуки компенсировало все неудобства. В наших отношениях выработался ритм. Два дня страсти и совместных радостей, а затем обратно, каждый в свой мир. Поскольку междугородные звонки между Нью-Йорком и Бостоном все еще были дорогостоящими, мы договорились о том, что каждый день Ребекка будет звонить мне из своего офиса на коммунальный телефон на этаже моего общежития. Второй курс юридической школы оказался еще более интенсивным. У меня не было никакой жизни, кроме лекций, самостоятельной учебы и выходных с Ребеккой. Она, в свою очередь, возмущалась возрастающим объемом работы, но, как только внесла первый взнос на кооператив прямо перед Рождеством, заметила с высокой долей иронии и смирения, что «обменяла профессиональную свободу на собственный небольшой сегмент нью-йоркского рынка недвижимости» (замечательную квартиру с двумя спальнями на восьмом этаже многоквартирного дома рядом с Вашингтон-сквер-парком).

В том году мы провели большую часть рождественских каникул в переезде на новое место и покупая мебель на ее рождественский бонус… Хотя именно Ребекка была одержима дизайном, решив, что ей нужен приглушенный стиль датского модерна. У нее был наметанный глаз в сочетании с потребностью в том, чтобы все детали интерьера были точно подобраны. В новогодние выходные я согласился полететь с ней в Омаху. Арктический холод, плоская пустынная местность, город в постиндустриальном упадке и оба родителя, стареющие хиппи, вполне довольные своей жизнью и отстраненно-приветливые. В их доме действительно царил общинный хаос, как будто любое ощущение порядка приравнивалось к конформистскому преступлению. Я пытался понять, они все еще близки как пара или просто притерлись друг к другу и тянут лямку совместного существования. Тем не менее мероприятие «знакомство с родителями» прошло вполне сносно.

Быть в паре, особенно в первые годы этого путешествия, – значит убедить себя в том, что вместе вам будет лучше; и вы станете исключением из обычных романтических правил, которые вступают в игру всякий раз, когда повседневность начинает заявлять о себе.

В течение следующих полутора лет, несмотря на то, что у Ребекки появилось куда более роскошное гнездышко, она настояла на том, чтобы приезжать в Бостон два раза в месяц… потому что, опять же, мы пара и оба должны проявлять приверженность, курсируя туда и обратно.

Восемнадцать месяцев. Экзамены по окончании второго курса. Еще одна летняя стажировка в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». Двухнедельные туристические каникулы в Монтане. Мой последний год в юридической школе. Диплом. Работа в «Ларссон, Стейнхардт и Шульман». Я переехал в квартиру Ребекки. И когда она завела разговор о свадьбе – назначить дату и все такое, но организовать что-то нетрадиционное, – я конечно же сказал «да». Почему? На ум пришло слово «определенность», хотя оно одинаково дразнило и бесило меня.

Мы назначили дату нашей свадьбы на 21 декабря 1980 года, через полгода.

Теперь я погружался в жизнь. Расставив все галочки. И убеждая себя: ты счастлив.

И все еще не теряя связи с Изабель.

***

Я все-таки ответил на ее телеграмму после того, как отменил августовскую неделю:

Спасибо тебе за великодушие и нежность. Ты всегда будешь в моих мыслях. Je t’embrasse. Сэм.

Шли месяцы. И вдруг в октябре пришло письмо.

Мой дорогой Сэм,

поздняя осень в Париже. Надвигающаяся тьма. И я скучаю по тебе.

Мои новости скупы. Эмили спит по ночам. Постоянно улыбается. Все говорят мне, что у нее очень счастливое лицо. Я согласна. Но в самые мрачные моменты задаюсь вопросом: надолго ли она сохранит эту вечную улыбку, когда в ее жизнь постучится реальность? И уже в школе она узнает, какими злыми бывают другие девочки.

Но, как я уже сказала, это мои депрессивные эпизоды. Впрочем, они случаются все реже. По мере того как все больше электричества закачивают мне в мозг. У меня был срыв через несколько недель после твоего отъезда. Ужасные мысли о детоубийстве вернулись. Шарль нашел меня на нашей кухне посреди ночи, я снова билась головой об пол в попытке заглушить безумные патологические голоса внутри. Меня поместили в больницу на четыре недели. Подвергли еще более интенсивной электрошоковой терапии. Я потеряла кратковременную память больше чем на месяц. Мне позволили выздороветь. Я обнаружила, что тоскую по тебе еще сильнее, и отчасти это вызвано последствиями лечения… но и ностальгией по всему, что связано с тобой, с нами.

Вот почему я с таким нетерпением отсчитывала дни до августа, до твоего приезда и возвращения в твои объятия.

А потом пришла твоя телеграмма.

Ревную ли я к той женщине, с которой ты сейчас?

Безусловно.

Чувствую ли я себя так, будто потеряла кого-то, к кому до сих пор испытываю глубокую, искреннюю любовь?

Безусловно.

Не слишком ли я экспрессивна… то, что вы, американцы, называете «душа нараспашку»?

Пожалуй.

Но это так.

Карты на стол… опять же, как говорите вы, янки.

И если уж о картах на столе… Хотя ты толком не рассказал, что происходит – кто она, насколько это серьезно (впрочем, отмена поездки в Париж говорит обо всем), – я была охвачена самым глубоким сожалением, когда прочитала телеграмму и поняла: его сцапали (как знала с самого начала, что это произойдет рано или поздно).

Не знаю, что еще сказать. Разве что, я не виню тебя за то, что ты отказался от меня. Потому что я не дала тебе никакой надежды. Потому что – и я это вижу сейчас – застряла в собственном заточении, скорее в роскошном тупике, чем в тюрьме. И да, я пишу это поздним вечером в своем кабинете дома, за закрытыми дверями, чтобы Шарль не слышал, как я печатаю. И, закончив письмо, я положу его в конверт, не читая, надпишу твой адрес, надену пальто и поспешу к ближайшему почтовому ящику, чтобы отправить письмо, прежде чем у меня будет возможность перечитать его и передумать.

Je t’aime… и, пожалуйста, не говори мне ничего о ней в ответном письме. Даже при том, что я хочу знать все.

А если ты передумаешь и все-таки сможешь приехать в Париж…

Можно ли сказать, что меня несколько ошарашило это письмо?

Если повторить вслед за ней:

Безусловно.

Задавался ли я вопросом: теперь, когда я столкнулся с любовью, Изабель испытывает что-то вроде запоздалого сожаления, упустив меня?

Будь я все еще одинок и пылал бы страстью к ней, баланс сил был бы другим? Держала бы она меня по-прежнему на удобном расстоянии, готового примчаться по первому зову? Или мои изменившиеся обстоятельства внезапно высветили проблему ее собственных обстоятельств, ее собственного выбора?

А еще письмо Изабель заставило меня задуматься о моих отношениях с Ребеккой. Я знал, что абсурдно рассуждать об этом упрощенно: «или – или». Но впервые Изабель намекала на то, что хочет чего-то большего, чем наши предвечерние часы. Но и это, я чувствовал, было связано с тем, что я стал недоступен. И, хотя какая-то моя часть по-прежнему страдала и тосковала по ней, более рациональная половина предупреждала: ты тоже реагируешь на то, что недоступно, и так было всегда.

Разумеется, я ничего не сказал Ребекке об этом письме. И, когда спустя несколько дней она приехала навестить меня, и мы тотчас рухнули в постель, и секс был таким же бурным и быстрым, как всегда, я поймал себя на том, что вижу перед собой Изабель и вспоминаю, как занятия любовью с ней, будь то томные или в спешке, всегда имели эротический заряд и насыщенность, чего попросту не было с Ребеккой.

Но зато с Ребеккой было ощущение соучастия. Удовольствие от сознания того, что мы можем построить здание совместной жизни, и наши общие устремления не требовали перевода.

Мы жаждем получить то, что нам недоступно… и одновременно задаемся вопросом, не слишком ли прогадали с тем, что имеем и что приносит нам так много из того, чего мы всегда хотели.

Следуйте по этой траектории извращенной логики, залу кривых зеркал – и окажетесь обделенными по всем фронтам. Вот к чему приводит погоня за любовью как за неуловимой мечтой, а не за чем-то серьезным и стабильным.

Конечно же Ребекка спросила меня, получал ли я ответ от Изабель после того, как отменил поездку в Париж.

Я рассказал ей о телеграмме, в которой Изабель выразила сожаление, но пожелала мне всего хорошего.

– Тебе стало грустно, когда ты прочитал ее? – спросила она.

– Наверное, все мы испытываем некоторую грусть в конце чего-то… даже если в глубине души знаем, что это пагубно для нашего эмоционального здоровья. Но все уже позади.

Я лгал.

Разве можно оставить позади то, что когда было сокровенным, значительным, лишало сна?

***

Я ни словом не обмолвился Ребекке о том необычном письме, полученном из Парижа в начале осени. Поскольку она больше никогда не спрашивала, нет ли вестей от Изабель, я не чувствовал себя обманщиком. Точно так же я ничего не сказал, когда недели через две после получения письма решил, что ответ запоздал, но необходим.

Я написал:

Дорогая Изабель,

Ты, конечно, дала мне много поводов для размышлений… как всегда.

Но прежде позволь сказать, как мне жаль, что тебе пришлось пройти через еще один круг ада. Не могу себе представить ужас всего этого, не говоря уже о том, чтобы терпеть назначенное лечение. Я с огромным облегчением читаю, что худшее, кажется, позади – и я никогда бы не послал такую короткую телеграмму, если бы знал, что с тобой происходит. И должен сказать: из всего, что ты описывала, совершенно ясно, что Шарль проявляет себя с лучшей стороны. Он не только добрый и благородный человек, но еще и глубоко понимающий. И ты, судя по тому, что ты рассказывала мне на протяжении этих лет, тоже всегда его поддерживала. Надеюсь, это не прозвучит неискренне с моей стороны, если я скажу: вам обоим повезло друг с другом.

Что подводит меня к твоему письму со словами любви. Когда в прошлом я делал такие заявления, ты говорила мне, чтобы я не губил себя признаниями, которые не встретят взаимности… хотя я был самонадеян, думая, что наша любовь взаимна и глубока.

А теперь карты на столе… и я несколько сбит с толку. Ее зовут Ребекка. Она очень умная, веселая и красивая женщина. На девять месяцев старше меня, высококвалифицированный юрист. Она живет в Нью-Йорке. Говорит мне, что я – все, чего она когда-либо хотела. И, по правде сказать, я не могу сделать такого оглушительного заявления. Потому что ты – это все, чего я когда-либо хотел. Но ты остаешься, даже сейчас, недосягаемой. Неужели ты действительно бросишь все, заберешь Эмили и начнешь новую жизнь здесь, со мной? Мы уже обсуждали это раньше. Ты сама заметила в письме, что живешь в роскошном тупике. Я бы вряд ли назвал это так. И да, несколько месяцев назад был момент, когда, предложи ты то, что предлагаешь сейчас, я бы полностью отдался тебе. Но… что я знаю из своего относительно ограниченного жизненного опыта и последних нескольких месяцев с Ребеккой, так это то, что мы понятия не имеем, какой в реальности окажется совместная жизнь с кем-то, пока не проживем ее. Я не смог по многим причинам познать это с тобой. И это не упрек – просто голая правда. С Ребеккой мы пока в разных городах. Но видимся каждые выходные. Так мы начали строить совместную жизнь.

Перечитывая все это, я невольно задаюсь вопросом: неужели многое в жизни зависит от момента? Мы говорим о судьбе, о настоящей любви. Я прочувствовал это с тобой. Всецело. Как и несовпадение во времени.

И теперь…

Я прошу прощения за прямоту в отношении Ребекки. Ты просила не говорить о ней. Но тебе лучше знать: она – мое будущее. Хотел ли я такого будущего с тобой? Bien sûr[93]. Но…

Несовпадение во времени.

И да: je t’aime… но не в future proche[94].

Я твой друг навсегда.

Жестокое получилось письмо? Угадывалась в нем некая расплата за то, что когда-то меня поставили на место, сказав, что мои мечты о будущем с Изабель попросту недостижимы? Позволил ли я себе некоторую долю превосходства? Теперь в моей жизни появился кто-то важный… тот, кто действительно хочет меня… и кто не оттолкнул меня ради прежней жизни. И, наконец, она увидела именно то, чего избегала. Как бы сильно я ее ни желал… слишком большой багаж она несла с собой. В то время как с Ребеккой дорога открыта, чиста, не усыпана таким количеством мусора.

Или, по крайней мере, это то, что я говорил себе.

После этого письма из Парижа последовало долгое молчание. Месяцы молчания. Ни слова. Я был погружен в работу, в уикэнды с Ребеккой. Интересно, как после решительного объяснения мы хотим получить какое-то подтверждение того, что дверь все еще открыта; что нет ничего непоправимого, даже если сами наломали дров.

Я твой друг навсегда.

Задним умом понимаешь, что самое обидное для бывшего возлюбленного – услышать то, что теперь вы просто хотите быть друзьями; что вы отбрасываете все сексуальное между вами, убивая это под разными предлогами самооправдания. Вы ощущаете свою власть, когда делаете такое заявление; когда устраняете возможность возвращения к близости. Даже убеждая себя в том, что это решение к лучшему, вы ловите себя на том, что сожалеете о захлопнутой двери. И вам придется взять на себя ответственность за это, даже если будете бесконечно твердить себе, что другая сторона сыграла определенную роль в вашем громком уходе… что вы совершили этот экстремальный поступок потому, что вам не предложили иного, или вы действительно уверены в том, что такие решительные действия в ваших интересах.

Но, если только другая сторона не страдает психическим расстройством – или не оказывает такого пагубного влияния на вашу жизнь, что разрушает вашу психику, – понижение любовной связи до дружбы всегда окрашено сожалением. И неизбежно встает вопрос: почему мы тратим большую часть жизни, сжигая романтические мосты? В то время как Изабель говорила мне: не нужно ставить точку в таких вещах, действуя по принципу «дело закрыто». Куда лучше исповедовать более открытую философию: on verra. Посмотрим.

Поэтому, хоть я не удивился тому, что ответа не последовало, привкус разочарования остался. Только однажды Ребекка поинтересовалась, поддерживаю ли я связь с «парижской возлюбленной». Я рассказал ей, что написал Изабель о своей новой жизни и дал понять, что между нами все кончено. Ребекка улыбнулась, поцеловала меня и прошептала на ухо: «Спасибо». Конкуренция устранена. Теперь она полностью завладела мной – и именно этого хотел и я.

Где-то на вершине горы в Монтане тем летом, проснувшись до рассвета в маленькой хижине в северо-западной части хребта Биттерут, я познал момент тревожного откровения. Ребекка все еще крепко спала. Я тихо оделся и вышел на улицу посмотреть, как просыпается ночь. Светящаяся дымка затмевала небесный фейерверк звезд над головой. Затем точка, зажегшись в эпицентре неба, начала расширяться, как нарисованная на карте белая линия, разграничивающая бесконечный горизонт. Мгновение спустя линия пришла в движение, словно поднялся двусторонний занавес. Эпическое величие головокружительных Скалистых гор окутало меня; открылся горизонт такой первозданной красоты, что я заморгал и почувствовал слезы.

Я любовался разворачивающейся передо мной панорамой. Доисторический пейзаж. Заснеженные вершины (даже в конце августа). Необъятные дали, изрезанные очертаниями скал. Потом я подумал о своей возлюбленной в постели прошлой ночью – как она работала над сложным судебным решением, усердно строчила в блокноте, разложенном на коленях, и говорила мне, что мы займемся любовью утром. Ко мне вернулась та цитата из Ницше о маленькой идее, которая захватывает всю жизнь. Но пришло и осознание: когда дело доходило до выбора между великими удовольствиями плоти и тяжким бременем закона… в ней, скажем так, наступал разлад.

Но несколько часов спустя после десяти минут страсти поздним утром мы отправились на долгую прогулку по бескрайним просторам, и тропа сужалась, поднимаясь на головокружительную высоту. Стоя на краю скалы, обозревая всю эту первозданную необъятность, Ребекка взяла меня за руку и воскликнула:

В нашей огромной земле,

Среди безмерной грязи и шлака,

В самом сердце земли, в тепле и покое

Гнездится зерно совершенства.

После чего объяснила, что процитировала Уолта Уитмена.

Ребекка очень начитанная. Очень хорошо информированная. Очень культурная. Но в то же время непреклонная в своем желании подчинить жизнь собственному сценарию, а потому немного навязчивая, когда траектория событий не соответствовала ее генеральному плану. И когда в дело вмешивалось слишком много алкоголя. Я начинал замечать некоторую склонность к упрямству, которая в двух недавних случаях переросла в приступ гнева.

– Ты хочешь сказать, что я была резка с той официанткой? – спросила она меня однажды по дороге домой с позднего концерта в джаз-клубе The Vanguard.

– Просто ты становишься немного задиристой после третьего «Манхэттена».

– Я легко справляюсь с тремя коктейлями. А вот чего не выношу, так это грубости.

– Она всего лишь сказала: «Вы, похоже, ужасно спешите сегодня», когда ты неистово размахивала руками, пытаясь получить чек.

– Ты согласен с ней в том, что я Мисс Нетерпение?

– Милая…

– Не заигрывай со мной…

Она вырвалась из моих объятий и сердито помчалась по улице. Одна моя половина хотела погнаться за ней. Другая была полностью сбита с толку этой вспышкой. Но уже в следующее мгновение она прибежала ко мне, само раскаяние. Обвила меня руками. В ее глазах плескался стыд.

– Я поступила дерьмово, – сказала она.

И заверила меня, что такое больше не повторится. То, что она назвала «In vino stupidus»[95]. Я, в свою очередь, заверил ее: инцидент исчерпан.

Шли недели, месяцы. Больше никаких пьяных вспышек от Ребекки. Ось Нью-Йорк – Бостон оставалась моей постоянной траекторией. Из Парижа по-прежнему тишина, и я постепенно смирился с мыслью, что мое письмо действительно положило конец всему; что я убил наши отношения. Это осознание было горько-сладким. Печаль от того, что связь оборвалась, что я так решительно покончил со всем этим. Облегчение от того, что теперь я свободен от многих сомнений и могу закончить свой конфликтный танец между женщиной, которая так хочет меня, и женщиной, которая держит меня в подвешенном состоянии. Тем более что стремление к недосягаемому – неотъемлемая часть человеческой природы.

А потом, откуда ни возьмись, пришла телеграмма. В мою дверь постучал комендант нашего общежития.

– «Вестерн Юнион» для тебя, – крикнул парень. – Ты здесь?

– Здесь.

Вжик. Просунутый под дверь конверт скользнул по паркету прямо к моим ногам. Телеграмма в 7:46 утра никогда не предвещает ничего хорошего. Я решил, что мой отец ушел из жизни, и одна из его сварливых сестер (их было четверо, и все мегеры) отправила мне извещение о его «кончине» (слово, которое я уже начинал ненавидеть, поскольку оно обходило реальность смерти). Я сделал глубокий вдох и открыл желтый конверт, читая короткое сообщение, набранное заглавными буквами:

В БОСТОНЕ НА ТРИ ДНЯ. МОЖЕШЬ ВСТРЕТИТЬСЯ СО МНОЙ В ОТЕЛЕ «РИТЦ КАРЛТОН». ЗАВТРА В ЧАС ПОПОЛУДНИ? ДУМАЮ О ТЕБЕ. ТЫСЯЧИ ПОЦЕЛУЕВ – ИЗАБЕЛЬ.

Первое реакцией было полное неверие. Неверие и потрясение.

Изабель в Бостоне? Абсурд. Она никогда не покидала Францию, разве что время от времени отдыхала не в Нормандии, а где-нибудь в Италии.

Изабель в Бостоне?

Я много раз перечитывал телеграмму, пытаясь найти смысл в каждой ее интонации, в построении каждой фразы, решив, что она разыгрывает гамбит. Но в одном ее намерения были ясны – рандеву в отеле, тысячи поцелуев, – она точно знала, какой развязки хочет. Точно так же она предлагала мне шанс избежать этой встречи; навсегда захлопнуть дверь, отказавшись пересечь реку Чарльз, чтобы прийти на свидание. И в то же время она бросала мне вызов. Призывала не устоять перед искушением. Выйти на ту же арену, на которой играла она со мной в Париже: арену тайны. Она знала, что я в отношениях с другой женщиной. Знала, что это серьезно. И знала, что я порвал с ней именно по этим причинам. И все же она была здесь, в этом городе, в моем городе, давая мне понять, что между нами еще не все кончено… если, конечно, я встречусь с ней завтра в час пополудни в самом крутом отеле Бостона.

Меня разрывали противоречивые желания. Хотелось немедленно ответить: НЕТ, СПАСИБО.

Хотелось ничего не делать и упустить возможность.

Хотелось посвятить во все это Ребекку, тем самым продемонстрировав безмерную верность ей и выдержку. Но самый громкий внутренний голос сразу же отверг эту идею как движимую страхом и чувством вины… хотя мне не в чем было себя винить… во всяком случае пока. Но, как бы я ни любил Ребекку и ни нуждался в ней, в глубине души я знал, что, если расскажу ей об этой телеграмме, об этом приглашении к возобновлению связи, в игру вступит эффект ящика Пандоры.

Я знал, что это вызовет шквал эмоций и стресса… и зачем нагружать ее всем этим? Бывшая – если вообще можно отнести Изабель к этой категории, поскольку мы никогда не были официальной парой, – связалась со мной, желая встречи, желая большего. Поделиться этим… значит окунуть в собственные противоречивые мысли женщину, которую я люблю. Словом, молчание представлялось мне самым разумным вариантом.

И большая часть меня помнила великую истину, сформулированную профессором права: «Как я обычно говорю клиентам: секрет, которым делятся, уже не является секретом».

Я рад бы сказать, что душа моя долго блуждала в потемках, гадая, надо или не надо мне видеться с Изабель. На самом деле решение пришло быстро и без посторонних… когда я совершал раннюю зимнюю пробежку вдоль берега реки Чарльз.

Было бы неправильно с моей стороны не повидаться с Изабель, пока она здесь, в Бостоне. Когда-то у нас была серьезная интимная связь. Теперь все позади. Не явиться – значит проявить незрелость и оскорбить то удовольствие, что мы дарили друг другу; страсть и душевную близость, что мы разделяли. Но я бы пошел на свидание, ясно осознавая, что не пересеку интимную черту. Я не собирался предавать то, что у меня было с Ребеккой, ради возрождения послеполуденной фантазии, у которой никогда не было будущего. Теперь у меня появилось будущее с другой женщиной. И я больше не был одинок в этом мире. Я бы ни за что не стал рисковать своим счастьем.

Так что я отправился в офис «Вестерн Юнион» на Гарвард-сквер и заплатил один доллар девяносто пять центов, чтобы отправить на другой берег реки следующее послание:

БУДУ РАД ВСТРЕТИТЬСЯ С ТОБОЙ ЗАВТРА ЗА ОБЕДОМ В «РИТЦ» В ЧАС ПОПОЛУДНИ. С НАИЛУЧШИМИ ПОЖЕЛАНИЯМИ – СЭМЮЭЛЬ.

Такое же формальное, вежливое и холодное, как ответ на приглашение на деловой обед. Она выложила карты на стол. Я только что раскрыл свои.

В тот вечер, около одиннадцати, когда я уже собирался спать, зазвонил телефон. Ребекка. В одном из своих пакостных настроений, когда ее бесило все, начиная с профессиональных проблем, и она изливала желчь на коллег по работе и клиента, который оказался полным ничтожеством. «И я выпила на два бокала вина больше, чем нужно, и у меня сейчас дикие боли от месячных, и я чертовски сыта по горло всем этим, и почему, черт возьми, ты терпишь такую дрянь, как я, и…»

Я заверил ее, что у нас все хорошо; что мы будем вместе в конце недели; но, возможно, четыре бокала вина за вечер – не лучшее противоядие от тяжелого дня…

– Ты обвиняешь меня в том, что я заливаю вином свое отчаяние?

– Ты в отчаянии?

– Я не знаю.

– Ты так думаешь только потому, что сегодня немного устала от жизни. И еще одно: ты вовсе не дрянь.

– Почему ты меня обзываешь?

– Ты сама только что так себя назвала.

– Серьезно?

О боже…

– Все будет хорошо, любовь моя.

– Почему у меня всегда такое чувство, будто тебе приходится меня вразумлять, черт возьми? – За ее словами таился гнев, подогретый алкоголем. Я был немного сбит с толку ее тоном и горячностью.

– Дорогая, думаю, будет лучше, если мы поговорим завтра, когда ты будешь в лучшем настроении.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? – Теперь гнев выплеснулся наружу.

– Спокойной ночи, – сказал я и повесил трубку.

Телефон тут же зазвонил снова. Инстинкт подсказал мне не отвечать. Я проследовал за телефонным шнуром к розетке и быстро выдернул его. Сел на кровать и обхватил голову руками. Я поймал себя на мысли: это было действительно ужасно… и не признак ли это каких-то скрытых проблем; ее темной стороны, ускользавшей от моего взгляда… до сих пор?

Я плохо спал. Проснувшись вскоре после восхода солнца – моя первая лекция начиналась в восемь, – я снова включил телефон. Пока я готовил себе чашку растворимого кофе на маленькой электрической плитке, которую установил в комнате, снова затрезвонил телефон. Я посмотрел на часы: 6:47 утра. На этот раз я ответил.

– Я не спала… потому что сидела на телефоне с того момента, как ты повесил трубку, пыталась дозвониться тебе.

Голос Ребекки звучал приглушенно, встревоженно.

– Я отключил телефон, – сказал я, добавляя: – И тоже плохо спал.

На другом конце провода послышался всхлип.

– Я не стану винить тебя, если ты захочешь положить конец нашим отношениям после моей ужасной выходки.

– Что на тебя нашло?

– Это все бутылка вина. Я выпила лишнего, потому что день был таким дерьмовым.

– Но я видел тебя после бутылки вина и раньше… и никаких отвратительных сцен ты не закатывала.

– Я знаю, знаю. – Снова всхлип. – Если ты бросишь меня, я умру.

– Не впадай в крайности, Бекка.

Придуманное мною ласковое прозвище сейчас пригодилось как форма утешения.

Еще один всхлип.

– Я так виновата, так виновата.

– Ладно, проехали.

– Ты слишком хороший. Я тебя не заслуживаю. Я люблю тебя, Сэм.

– И я тебя.

Но я все равно собирался встретиться с Изабель в час пополудни.

Я решил одеться подобающе для «Ритца». Прошлым летом Ребекка водила меня на шопинг в «Брукс Бразерс» за всесезонным костюмом. Мы выбрали темно-синий. В тонкую полоску, с широкими лацканами. Она также настояла, чтобы я купил три бледно-голубые рубашки и полосатый галстук, сказав, что, если я хочу играть в корпоративной юридической команде, мне придется облачиться в униформу.

Почему я надел это сейчас? Отчасти потому, что в то время в баре и ресторане отеля «Ритц» существовал строгий дресс-код: галстук и пиджак. Но мой выбор определяла и другая причина. Я хотел, чтобы Изабель знала: забудь тот фальшиво-богемный образ, в котором я щеголял в Париже… Теперь я юрист (или без пяти минут юрист). Если что, я бы добавил, что эту одежду выбирала для меня моя невеста, и в таком прикиде я чувствую себя очень уютно (что, положа руку на сердце, было полуправдой).

Было холодное декабрьское утро. Я доехал по красной линии сабвея через реку до станции Парк-стрит. В запасе у меня оставалось не так много времени, и я пошел пешком через парк Бостон-Коммон, когда с неба посыпался легкий снег. Но это никак не повлияло на досаду и тревогу, что поселились во мне.

Я прибыл на пять минут раньше условленного времени. Но она уже была там. В угловой кабинке. С зажженной сигаретой. На столе перед ней лежали блокнот, авторучка и несколько страниц рукописи. Одета она была в простую черную водолазку и черную кожаную юбку. Я заметил, что она уже не выглядит изможденной, как после депрессии. Распущенные рыжие волосы ниспадали на плечи. Она не видела, как я вошел, что позволило мне остановиться шагах в десяти от нее и впитать ее образ. Осанку, сдержанную красоту. Необыкновенное сияние, которое привлекло мое внимание в том книжном магазине на бульваре Сен-Жермен, где мы познакомились. Я почувствовал, как во мне поднимается что-то такое же невероятное, как и тревожное: любовь. Ощущение, что это и есть та судьба, о которой я так мечтал. Даже если догадывался, что уже слишком опоздал с ее осуществлением. Из-за множества очевидных смягчающих обстоятельств.

Она оторвала взгляд от своих бумаг. Увидела, как я рассматриваю ее. Я подошел к ней. Она протянула мне обе руки. Я взял их в ладони.

Она крепче сжала мои руки, когда я привлек ее к себе и поцеловал в обе щеки – á la française[96]. Я переплел наши пальцы.

– Я так рада тебя видеть, – прошептала она.

Мы сели за столик. Она снова потянулась к моей руке. Я взял ее ладонь. На мгновение воцарилось молчание, когда мы просто смотрели друг на друга. Но я быстро пришел в себя.

– Что привело тебя в Бостон?

– Мой муж. Он выступает на межбанковской конференции, которая проходит здесь в течение двух дней. Мы всего на четыре ночи в Бостоне. Я не люблю надолго оставлять Эмили…

– А как Эмили?

– Ей уже второй год. Любовь всей моей жизни.

– Я рад за тебя. И рад видеть, что ты, кажется, в лучшей форме.

Она потянулась к пачке сигарет. Предложила мне, я не отказался.

– Настоящая французская сигарета. – Я почувствовал, как зашумело в голове.

– Я пытаюсь сократить курение, – сказала она. – Но все без толку.

– У каждого из нас свои способы пережить ночь.

– И какой у тебя, Сэмюэль?

– Работа.

– Как твоя учеба?

– Даже не верится, что все закончится через несколько месяцев. И тогда я стану дипломированным специалистом.

– А скажи мне, как поживает твоя возлюбленная? – Ее тон был сама любезность. Ни намека на злость.

– У Ребекки все в полном порядке. Она должна быть здесь в пятницу.

– Тогда нам повезло, что мы уезжаем завтра вечером.

– Почему ты связалась со мной вчера?

– Ты имеешь в виду, почему я этого не сделала, когда приехала в воскресенье днем? Потому что твое последнее письмо было довольно определенным, и я боялась, что, если объявлюсь, ты прогонишь меня… или вообще не ответишь.

– Но потом…

– Но потом… вчера утром я долго бродила по Гарвард-сквер. Прошла через прекрасный кампус. Мимо юридической школы. Надеясь вопреки всему, что наши пути пересекутся. Знаю, мечта абсурдная. Но она так перекликалась со многими желаниями. Именно тогда я увидела офис «Вестерн Юнион» и решила попытать удачи с телеграммой. – Она взяла меня за руку. – Сэмюэль. Что, если бы я была готова рискнуть и жить с тобой здесь, в Штатах?

– Ты серьезно?

– Я бы не говорила о таких вещах, если бы не была настроена серьезно.

– И что ты предлагаешь? Приехать сюда с Эмили, в мою комнату в общежитии… на все про все двести квадратных футов…[97]

– Я подумывала о Нью-Йорке. Когда ты закончишь учебу через несколько месяцев. Мы могли бы снять квартиру. И да, Эмили будет со мной. Но ты начнешь работать. И у меня в Нью-Йорке есть друзья, которые работают на «Альянс Франсез»[98], они сказали мне, что я могла бы преподавать неполный рабочий день. Говорю тебе: я готова попробовать жить с тобой.

– И что же вдруг повлияло на твое решение «попробовать» совершенно новую жизнь со мной?

Она встретилась со мной взглядом.

– Страх.

– Что за страх?

– Не рискнуть. Продолжать осторожничать. Проснуться через десять лет, когда мне стукнет пятьдесят, и поймать себя на мысли: почему я не поступила так, как мне всегда подсказывало мое сердце?

Долгое молчание. Вон оно, чего так хотела какая-то часть меня. И все же другая моя часть пришла в ужас. Потому что я попытался представить себе, потяну ли я такую жизнь. Жизнь с этой женщиной, внезапно вырванной из ее роскошной парижской зоны комфорта. Совместная жизнь в маленькой квартирке. Переезд с ребенком. И потом – да, теперь я соображал быстро, – если бы я захотел ребенка от Изабель… да, мне хотелось иметь детей, теоретически, во всяком случае… но не сразу… но, если бы я действительно захотел ребенка… Изабель сейчас тридцать восемь… с ребенком пришлось бы поторопиться. Неужели я действительно хотел вот так сразу взвалить на себя столь огромную ответственность? Загнать себя в угол, откуда нелегко выбраться?

Она крепче сжала мою руку. Я не отстранился. Я смотрел на нее. Снова думая: она за гранью красоты. И вот теперь она говорит мне все, что я так долго мечтал услышать… и как часто такое случается в жизни? Я думал и о Ребекке. О предсказуемости нашего с ней будущего. О том, как много у нас общего. Как все, что я услышал от Изабель, кажется слишком внезапным, слишком стремительным. Но каково же искушение!

– Ты дала мне много поводов для размышлений, – сказал я.

– Не думай. Действуй. Начиная прямо сейчас. Комната наверху свободна.

Я зажмурился, убеждая себя: не стоит пересекать эту черту. Если ты сейчас уйдешь, то унесешь с собой груз сожалений. Но пожалеешь не меньше, если поднимешься с ней наверх.

Что такое верность? Может ли она дать трещину в одно мгновение? И что станет с моей верностью после того, как я выберусь из постели Изабель, облачусь в костюм и всего через два дня предстану перед женщиной, которую заверял в своей любви, и делал это искренне.

А может, я слишком много всего надумывал. Выискивал аргументы с обеих сторон. Пытаясь найти рациональное объяснение тому, что хотел сделать, и в то же время сталкиваясь с доводами здравого смысла.

– Я хочу тебя, Сэмюэль. Теперь я это знаю. Но это решение для будущего. А мы с тобой здесь и сейчас. Пойдем со мной наверх.

В религиозном трактате это было бы моментом искушения дьяволом. Или, наоборот, обращением Павла по дороге в Дамаск. Судьбоносным моральным решением. Изначальным выбором.

Все ищут подтекст в такие критические моменты. Я ступил на этот темный путь предательства отношений, потому что… (вставляйте любые самооправдания). Или: Я остановил себя, отвергнув столь желанный секс на стороне, потому что знал… (далее следуют очевидные банальности бойскаутских панегириков).

Правда в том, что любой выбор несет с собой определенную степень сожаления и даже горя. Нам говорят, что мы должны посвятить себя и хранить верность одному-единственному человеку. Точно так же мы ждем ответной преданности от того, с кем решили строить свою жизнь. Но, если быть честными с самими собой, все мы раздираемы противоречиями… особенно когда речь заходит о делах интимных.

И в тот момент созрело решение: если я захлопну дверь перед Изабель, что получу взамен… кроме нескончаемого сожаления о том, что пропустил столь важный миг страсти?

Она знала, о чем я думаю. Потому что наклонилась ко мне и прошептала:

– Свобода – это самая тяжелая ноша.

Она быстро достала из сумки ключ и подтолкнула его ко мне по поверхности столика между нами.

– Номер 706, – только и вымолвила она. А я смотрел, как покачиваются ее узкие бедра под обтягивающей кожаной юбкой, когда она пересекла бар и прошла в лобби отеля.

Я бросил взгляд на часы. За окном уже вовсю кружил снег. В голове пронеслось: она хочет связать свою жизнь со мной. Все, чего я желал… теперь осуществимо. Хотя я знал и другое: нарисованная ею картинка пугает меня до чертиков. Как возможно такое, что, получив вожделенное, мы начинаем бояться того, что на самом деле придется проживать жизнь, которая сопровождает предполагаемое исполнение мечты?

Я встал.

Лифтер был одет в синюю униформу образца 1930-х годов с маленькой жесткой фуражкой, что делало его похожим на албанского беженца из военных моряков. Он заметил у меня в руке ключ от номера и без вопросов сопроводил меня на седьмой этаж. Комната 706 находилась в конце коридора. Я постучал в дверь.

– Сэмюэль. Входи.

Я зашел. Тяжелые красные бархатные шторы опущены. Все лампы погашены. Только пламя свечи освещало комнату. Массивная кровать. Красное бархатное покрывало. Наполовину откинутое. Изабель. Обнаженная. В облаке разметанных волос.

– Скорее, – сказала она.

Я уже сбрасывал пиджак на пол, скидывал тяжелые черные ботинки, на ходу теряя брюки в тонкую полоску, накрахмаленную рубашку и галстук, боксерские трусы. Падая в объятия Изабель. Утопая в ее теплом теле. Она тут же обхватила меня ногами. Толкнула на матрас. Ее губы впились в мой рот. Надо мной раскинулись ее ноги. Рукой направляя меня внутрь, она прошептала:

– Я хочу тебя немедленно.

И она сразу же овладела мной, ее тело взорвалось дрожью, наваливаясь на меня. Я проскальзывал глубоко в нее. Она застонала, когда я схватил ее за ноги и толкнулся вверх. Остановился, пока она раскачивалась взад и вперед, и ее стоны становились все громче. Я приподнялся для поцелуя, погружаясь пальцами в бездну ее роскошных волос. Теперь двигаясь вверх и вниз в унисон с ней. Ее возбуждение нарастало. Как же хорошо мы чувствовали друг друга в такие интимные моменты. Какое невероятное взаимопонимание. Заниматься любовью, настолько сплетаясь телами и душами, – это и есть высшая форма единения.

Когда оргазм сотряс ее тело, она оторвала мою руку от клитора и укусила меня за указательный палец. После чего перевернула меня, закинула ноги мне на спину, взяла мое лицо в ладони и заглянула в глаза так глубоко, как умела только она.

– Je t’adore[99], – прошептала она.

– Je t’adore, – сказал я в ответ.

Мы не торопились. Я так остро ощущал тепло, окутывающее нас. Ее уютное лоно. Ее направляющие движения. Совпадение наших ритмов. Она позволила закинуть ее ноги мне на плечи, чтобы я мог еще глубже войти в нее.

Я потерял счет времени. Похоронил все мысли о жизни за пределами этой комнаты, этой кровати. Я сдерживался так долго, как только мог. А потом внезапно все взорвалось. Я обнаружил, что рухнул на ее плечо, охваченный дрожью, и рыдание застряло в горле.

Почти сразу же Изабель перевернула нас, ее лицо снова нависало надо мной, и в глазах горел дикий огонь страсти.

– Мы, – произнесла она. – Мы.

Мы сцепились взглядами и застыли, не отпуская друг друга. И я невольно подумал: бывают моменты, когда завесы сомнений и сложностей падают, и открывается эйфория восторга. Когда связь, такая простая, но глубокая, ошеломляет своей эротической мощью.

Потом мы очень долго молчали. Крепко обнимая друг друга, омытые следами нашей близости. И так же беззвучно между нами начала просачиваться печаль. Чудо пережитых вместе мгновений страсти и невысказанное признание того, что ни с кем другим такого не было, омрачалось осознанием: завтра она снова исчезнет по ту сторону Атлантики. С мужем. В своей безмерно цивилизованной жизни в Городе Света. А днем позже Ребекка прикатит ночным поездом из Нью-Йорка, и мы вместе выпьем по бокалу-другому красного вина, ляжем в постель, за несколько минут доставим друг другу удовольствие и заснем до утра; а там проснемся, обсудим, где позавтракать, и вероятность в последнюю минуту получить места для студентов на концерт Бостонского симфонического оркестра. А потом мы сходим куда-нибудь на вкусный бранч. Побродим по книжным магазинам. Посмотрим старый фильм в The Brattle или Orson Welles. Перейдем на другой берег реки Чарльз. Поужинаем в Чайнатауне. И послушаем, как Одзава[100] дирижирует фантастическим Бостонским симфоническим оркестром. После чего вернемся в мою комнату в общаге, на большую кровать, которую покупали вместе, и снова предадимся любви, чтобы заснуть через пятнадцать минут, и я скажу себе: как прелестно и изысканно мы провели день. И какая она прелестная изысканная женщина, и как здорово, что я сделал правильный выбор.

– Я не хочу тебя отпускать, – сказала Изабель.

– Это всегда была моя реприза, – заметил я.

– Теперь и моя тоже.

Указательным пальцем правой руки она очертила контур моего лица.

– Ты можешь провести здесь вторую половину дня?

– У меня семинар в четыре, и именно этот я не могу пропустить, если только не хочу попасть в черный список моего профессора.

– Понимаю, работа есть работа.

– Но я мог бы вернуться сюда завтра в полдень.

– К этому времени мы уже должны освободить номер.

– Тогда приходи ко мне.

– Шарль договорился с кем-то, чтобы нас отвезли в Салем, посмотреть, где судили и сжигали ведьм.

– Отмени и приезжай ко мне.

– Там будет еще и заключительный обед, где мое присутствие обязательно. Поверь мне, как только ты подтвердил, что сможешь встретиться со мной сегодня, я тщательно изучила все возможные лазейки. Но Шарль четко дал знать: я должна быть на этом мероприятии. Он редко просит меня о чем-либо.

– А не могла бы ты прийти сегодня вечером?

– Мы собираемся на симфонический концерт в восемь вечера, это часть программы конференции. Шарль спешит из аэропорта, чтобы успеть туда, а мне нужно играть роль жены на предконцертном приеме.

Долгая пауза, когда на меня обрушилась реальность: другого времени у меня с Изабель не будет.

Как всегда, она все прочитала в моих глазах.

– Я не думала, что ты захочешь снова увидеть меня.

– Одна моя половина не хотела… потому что слишком больно. Знать, что ты недосягаема.

– А теперь все иначе.

– Но ты все равно не свободна ни сегодня вечером, ни завтра.

– И ты еще не принял решения. А я не настолько безумна, чтобы ожидать от тебя скоропалительного ответа. Я знаю, это очень непросто. Для нас обоих. Поэтому… время, размышление, осознание.

Почему я подумал тогда: или все же нарушим правила игры, и к черту осторожность? Давай ухватимся за эту сумасшедшую чудесную возможность совместного будущего.

Но этот кураж сопровождала другая мысль:

Покажи мне свою настоящую решимость, проигнорировав завтра одно из своих супружеских обязательств. Докажи свою новую верность мне…

– Если бы только я смог снова увидеть тебя, пока ты здесь…

Изабель напряглась. Она сразу поняла подтекст.

– А если не сможешь, то подумаешь: на самом деле она не настолько предана нам?

– Я этого не говорил.

– Но это подразумевается.

– Подразумевается вот что: я люблю тебя. И это чувство пришло из пресловутого ниоткуда. Фантастическое и головокружительное. И я хочу тебя больше всего на свете.

– Так я твоя. Просто не сегодня вечером и не завтра. Скажи только слово – и я буду здесь.

Я крепче обнял ее.

– Мир только что перевернулся с ног на голову.

– И как часто это происходит к лучшему?

Часы показывали уже половину третьего. Мне требовался час, чтобы пересечь весь город, добраться до Кембриджа, вернуться к себе, переодеться и пройти пешком десять минут от общежития до места семинара.

– У нас есть полчаса, – объявил я.

– У меня есть идея, как мы их проведем.

Все оставшееся время мы не отрывали друг от друга глаз, за исключением тех моментов, когда удовольствие становилось чрезмерным, и тогда она зажмуривалась и прижималась ко мне с желанием и потребностью, которые я чувствовал и в прошлом, но теперь, после всех ее заявлений, это ощущалось еще острее. Содрогнувшись в оргазме, она уткнулась головой мне в плечо и зарыдала.

– Будет невыносимо лечь в эту постель без тебя сегодня ночью.

– Приходи ко мне после приема. Я живу в десяти минутах езды на такси от концертного зала, прямо через мост.

– У нас с Шарлем правило. Мы никогда не делаем ничего, что могло бы поставить другого в неловкое положение.

– Но, если ты собираешься уйти от него…

– Я слишком уважаю его, чтобы говорить с ним об этом здесь. Когда он в круговерти бизнеса и ему нужно сосредоточиться и показать миру свой безупречный публичный имидж. Все это может подождать до Парижа. К тому же мы никогда не обсуждаем моих любовников.

Любовников. Во множественном числе. Мы никогда еще не сталкивались с этой темой – меня не тянуло в те закоулки, где живет ревность, чудище с зелеными глазами.

Но теперь…

Теперь я услышал собственный голос:

– А за то время, что мы были в разлуке, после того как ты пережила депрессию, у тебя был кто-то еще?

Она потянулась за сигаретами к прикроватной тумбочке. Похоже, я задал неправильный вопрос.

– Почему это имеет значение здесь и сейчас?

– Стало быть, ты с кем-то встречалась.

– Как и ты.

– Но есть разница. Ты замужем, я свободен. Я хотел тебя. И не мог добиться. Потому что у тебя семья. Естественно, я не мог не отреагировать на романтический интерес ко мне со стороны кого-то другого.

Она закурила, яростно затягиваясь сигаретой.

– Не разыгрывай из себя наивного мальчишку, Сэмюэль. У всех нас есть потребности. Секс – одна из важнейших, как тебе известно. А секс ради секса отличается от секса как выражения любви. То, что у нас с тобой, – это любовь. Как в очередной раз показал сегодняшний день.

Долгое молчание. Я вдруг почувствовал, как меня захлестнуло странное чувство вины. Чувство вины, усиленное замешательством. Изабель только что призналась, что делила постель с кем-то еще, пока меня не было рядом. Будет ли это всего лишь вопросом времени, когда она найдет мужчину в Нью-Йорке после того, как устроит свою жизнь со мной?

Неужели она хотела сказать мне: все эти клятвы в любви основаны на понимании того, что верность – субстанция подвижная? И страсть к одному-единственному неизбежно улетучится?

– Мне пора, – сказал я, вставая с кровати и собирая свою одежду.

– Теперь ты злишься.

– Просто пытаюсь переварить…

– Переварить! Переварить! Эта твоя ультраамериканская потребность в ответах! Пытаешься разобраться во всем этом – в тайнах плоти, желания, в том, что значит быть парой, какие безграничные возможности это открывает и какие глубокие ограничения накладывает. Ты хочешь ясности посреди человеческих противоречий. Но ты просто найдешь еще больше несоответствий. И чем раньше ты это поймешь, тем быстрее осознаешь, что верность себе означает, что ты вполне можешь дарить любовь другим.

– Верность означает простую вещь: быть честным по отношению к тому, кому ты обещал непоколебимость. Чего я не сумел сегодня.

– Но был ли ты честен с собой?

У кровати зазвонил телефон. Изабель потянулась к трубке, ответила на звонок и, услышав голос на том конце провода, сразу же углубилась в разговор:

– Oui, cherie. Dis-moi. Comment je peux t’aider ?[101]

Он. Шарль.

Я закончил одеваться. Нашел блокнот на другой прикроватной тумбочке и черкнул несколько строк:

Пожалуйста, приходи ко мне вечером. Вот мой адрес. И номер телефона консьержа внизу. Он принимает сообщения. Я буду ждать тебя после концерта. Je t’aime.

Изабель смотрела, как я пишу записку и оставляю блокнот на кровати лицевой стороной вниз. Я посмотрел на часы: 3:05. Время поджимало, мне следовало мчаться во весь опор. Изабель все еще была погружена в разговор с мужем, явно обсуждая какую-то срочную проблему, поскольку делала множество пометок в своем гостиничном блокноте. Я постучал по циферблату часов, намекая на то, что мне пора бежать. Она подняла свободную руку в жесте отчаяния… показывая, что просто не может прервать разговор. Я подошел к ней. Запустил левую руку в ее роскошные рыжие волосы. Притянул ее к себе, заставляя отнять телефон от уха, и накрыл ее рот крепким поцелуем. Она отвечала на мой поцелуй секунд десять, когда услышала в трубке голос своего мужа:

– Chérie, t’es là?[102]

Это заставило ее отстраниться от меня и вернуться к мужчине на другом конце линии.

– Oui, mon amour[103]…

Я стоял столбом. Гадая, что делать дальше, кроме как уходить.

Изабель снова жестом показала: обстоятельства выше меня. Затем одними губами произнесла: je t’aime.

Я подтвердил эти слова кивком. И ушел.

Четыре часа спустя, вернувшись в свою комнату, опустошенный после семинара и событий дня, я обнаружил под дверью телеграмму, ожидавшую меня.

Любовь моя, мне так жаль, что я была занята другими делами, когда тебе пришлось уходить. Я просто не могу прийти сегодня вечером. Это невозможно. Но возможно все то, что я обещала тебе вчера. Пожалуйста, напиши мне в Париж, скажи «да», и мы начнем строить серьезные планы. Je t’aime…

Я увидел, что телеграмма отправлена из офиса «Вестерн Юнион» на Бойлстон-стрит, недалеко от отеля. Изабель заметала следы, не рискуя вести любовную переписку из «Ритца» за деньги своего мужа.

Ночь выдалась зверски холодной, и после некоторого перерыва снова пошел снег. Прежде чем я покинул общежитие, надев парку, чтобы защититься от холода, местная радиостанция NPR на моем транзисторе сообщила о высокой вероятности того, что, в случае усиления снегопада, завтра аэропорт может быть закрыт. Мой счетчик романтических ожиданий зашкалил. Рейс Изабель будет задержан. Концерт отменят. Она позвонит мне или телеграфирует. Придумает предлог, чтобы отлучиться на несколько часов. Завтра мы будем лежать на моей большой кровати. В пятницу, до приезда Ребекки, у меня будет время сменить простыни и попрактиковаться в искусстве наведения порядка в голове. Или, если случится так, что после еще нескольких часов в объятиях Изабель я буду убежден, что это действительно судьба, и мне нужно следовать за ней, я все расскажу Ребекке; выдержу ее гнев и яростные упреки, соглашусь с тем, что я ничтожество, не понимаю, что разрушаю замечательную жизнь с замечательной женщиной, которая всегда будет рядом несмотря ни на что. Она скажет, что я гоняюсь за химерой, возможной лишь на арене двухчасовых вспышек тайной страсти. Она скажет, что я продержусь три недели в быту с моей французской фантазией и ее очень реальным ребенком… и мои попытки построить карьеру в юридической фирме столкнутся с недосыпом из-за ребенка, причем чужого… и «блеск сойдет с вашего романтического дерьма чертовски быстро, Мистер Подросток». Она скажет, что я поворачиваюсь спиной к нью-йоркской жизни, уже сложившейся для меня, и к женщине, которая принимает мои причуды и недостатки так же, как я принимаю ее; пусть эта женщина и не сверхчувственная, но любит секс и отдается мне каждую ночь, хотя и торопливо, но всегда с интересом. Это женщина из моего мира, она говорит со мной на одном языке и понимает меня.

Но имеет ли смысл эта погоня за фантазией о недостижимом; за женщиной, которая держала тебя на расстоянии, а теперь внезапно изменила траекторию… и, возможно, по прихоти. Или, может, с похмелья после той ужасной депрессии, которую только что пережила. И есть ли у тебя хоть малейшее представление о том, во что превратится повседневная жизнь с ней? Другое дело – Ребекка, с кем ты прекрасно уживаешься в вашем квазисоюзе на протяжении уже почти шести месяцев.

Нет, давай-ка, брось все это ради мечты о том, что до сих пор ускользало от тебя. Стреляй себе в ногу из пулемета, дважды останавливаясь для перезарядки…

Все эти грезы смешались, как в водовороте, пока я застегивал молнию на пуховике и обматывал шею шарфом. Момент головокружительной истины. Мне пришлось сесть на кровать и ухватиться за пружинный каркас, как будто этот символ супружества с Ребеккой был балластом для устойчивости в иллюзорном плавании.

Я заставил себя подняться и выйти в ночную морозную ночь Новой Англии, когда вдруг поймал себя на мысли: похоже, долгожданное свидание с Изабель открыло тебе глаза, и ты смог увидеть огромную ценность того, что имеешь с Ребеккой. Да, пожалуй, у меня получится примирить все, что произошло, с осознанием того, что – и тут вступает в игру самооправдание – возвращение в постель к Изабель, в свою очередь, убедило меня в правильности решения отныне полностью посвятить себя исключительно Ребекке.

Как это классически по-американски: добродетель рождается проступком. Искупление, любезно дарованное нечистой совестью.

Тревога – это головокружение от свободы.

Опять эта фраза.

Она преследовала меня на протяжении почти всей ночи.

Вместе с другими мыслями:

В стабильности есть свобода. Уверенность в точном осознании того, во что ты ввязываешься и почему.

Но знаем ли мы когда-нибудь, во что на самом деле ввязываемся? Предвидим ли траекторию истории, в которую вступаем, когда делаем выбор, направляющий нашу жизнь совсем по другому пути. Даже несмотря на то, что сама природа супружества предполагает веру в то, что вы вместе инвестируете в то будущее, где возможно счастье.

В ту ночь я опять плохо спал. Наутро Бостон действительно был полностью закрыт из-за продолжающегося снегопада. Все рейсы были отменены, как и лекции в школе. Я провел день, пересматривая эссе и занимаясь тематическими исследованиями. И все это время ждал телефонного звонка, который мог бы изменить план действий, готовый к запуску. Или телеграммы. Или ее появления на моем пороге, что послужило бы сигналом…

Какой знак мне действительно был нужен?

Я уже убедил себя в том, как лучше поступить. Я все продумал. Как и многие из нас, уверенный в правильности своих мыслей. В то время как в большинстве случаев это просто попытки укротить внутренний страх.

И все же позже я не раз задавался вопросом, как бы все сложилось, если бы Изабель позвонила в тот заснеженный день. Или прошла бы несколько шагов до станции открытого метро Арлингтон, сделала пересадку на Парк-стрит, вышла на Гарвард-сквер и добралась до моего общежития. Действие посылает нас в одну сторону. Бездействие – в другую. Но в конце концов мы сами делаем выбор вслед за выбором, сделанным другими. Точно так же, как они делают выбор, основываясь на сигналах, которые получают от нас. Или не получают.

Так что я прождал весь день. И не получил ни одного сигнала.

Я снова плохо спал.

На следующее утро я купил в местном магазинчике открытку с портретом Т. С. Элиота. Под фотографией великого поэта, сделанной в конце жизни, была помещена цитата из его поэмы «Полые люди»:

Между движением и действием падает тень.

На обороте я написал адрес Изабель в Париже. И это сообщение:

Я женюсь на Ребекке. Je t’aime…

Две противоречивые мысли в одной строчке.

Разве не так мы чаще всего разыгрываем свои карты? Даже если держим их подальше от чужих глаз?

Я купил марку авиапочты. Бросил открытку в почтовый ящик. Я знал, что на этот раз ответа не последует.

Я ошибался.

Весточку от Изабель я все-таки получил.

Семь лет спустя.

Глава четвертая

Семь лет.

Я окончил юридическую школу.

Переехал в Нью-Йорк.

Поселился в квартире Ребекки.

Получил должность в фирме «Ларссон, Стейнхардт и Шульман».

Умер мой отец. Рак поджелудочной железы. Такая же быстрая и безжалостная смерть, как у моей матери. Мы мало общались с отцом в течение многих лет. Он держался на почтительном расстоянии от меня, я уверен, с подачи моей мачехи Дороти. Я принял это нейтральное отчуждение, но все равно сообщал ему новости о себе – письмами два раза в месяц. Он отвечал без промедления, выдерживая тон дружелюбный, информативный, отстраненный. Мы проводили ежегодный уикэнд в его доме в Индиане, когда Дороти уезжала из города. Дороти позвонила мне наутро после того, как рак забрал его жизнь, и сказала, что он ушел быстро. Я не купился на это заявление и мог бы потребовать у мачехи объяснений, почему она не дала мне знать, что дни его сочтены. Но я решил не заводить этот разговор и полетел в Индиану. Я сидел рядом с его холодным телом, лежащим в открытом гробу в местном похоронном бюро. Я пошел на похороны и сохранял самообладание, когда баптистский священник рассказывал о том, каким образцовым он был отцом и как гордился моими достижениями. Я сильно закусил губу, наблюдая, как гроб опускают в землю Среднего Запада. На полпути обратно в Индианаполис и аэропорт в арендованной машине я съехал на обочину пустынного двухполосного шоссе, вышел в кукурузные поля, прислонился к капоту хэтчбека «форд» и несколько минут плакал, как потерянный ребенок, которым и вправду себя чувствовал. Затем я снова сел за руль и уехал. Думая: мы так часто оплакиваем то, чего ожидали, но не получили, и печальную историю, теперь законченную, траекторию которой уже нельзя изменить.

Через два месяца после того, как мой отец ушел в вечность, мы с Ребеккой поженились.

Она хотела традиционную свадьбу, хотя и скромную. У нас была именно такая свадьба с сотней гостей. Мы отправились в свадебное путешествие на Амальфитанское побережье Италии. Эпический мир. Древность. Захватывающие виды. Настоящий отрыв от мира. Занятия любовью два раза в день. Прекрасная легкость вместе. Три последних дня в Риме. Я тотчас захотел переехать туда.

– Он напоминает тебе Париж? – спросила Ребекка, когда мы шли рука об руку по Трастевере.

– Я бы с удовольствием показал тебе Париж, – ответил я.

– Давай подождем несколько лет, – заявила Ребекка.

Я стал нью-йоркцем. Мне очень нравилось быть жителем Нью-Йорка. Маниакальные ритмы города, его нерв, сосуществование богатства и бедности в кварталах по соседству, восхитительно высокомерная вера в собственную исключительность как города-государства, несколько выходящего за рамки эстетических представлений остальной части страны, – я принимал все и купался в этом. Как и Ребекку, меня мало интересовала нью-йоркская социальная игра «Как важно быть крутым». Когда наступали выходные, мы посещали маленькие кинотеатры, камерные театры, джаз-клубы, книжные магазины. У нас расширялся круг друзей, куда входили в основном молодые пары профессионалов вроде нас, многие из них рожали детей и сопротивлялись искушению «бегства белых»[104] в пригороды. Мы с Ребеккой снова говорили о том, что, когда у нас наконец появятся дети, мы тоже останемся на грязных улицах Манхэттена. Ухоженный, белый мир Вестчестера и Коннектикута никогда не станет нашей семейной судьбой.

Наш брак складывался просто замечательно, потому что мы оба были настолько занятыми и разносторонне активными, что будни казались классическим примером вечного движения. Мы были предельно сосредоточенными и целеустремленными, что соответствовало не только нашим юридическим мирам, но и духу гиперконкурентных времен. Секс между понедельником и пятницей стал редким событием. В выходные мы посвящали интимной близости по крайней мере одно утро и один вечер, правда, сколько я ни пытался замедлить темп и растянуть удовольствие, секс никогда не длился дольше, чем обычные четверть часа.

– Ты хочешь слишком много излишеств, – жаловалась Ребекка, когда я пробовал возразить, что не нужно экономить время на занятиях любовью. – Мне нравится, когда все коротко и жестко, и ты же не станешь отрицать, что со мной ты доходишь до оргазма, как скоростной поезд. И, кстати, дважды на прошлой неделе, будучи совершенно измотанной, я все равно согласилась трахнуть тебя во вторник вечером и в пятницу утром… и этот утренний трах был после четырех часов сна.

Я говорил себе: не обращай внимания на такие упреки. Когда нам удавалось вырваться из Sturm und Drang[105] юридической жизни, с ее потогонной системой сверхурочных, вечным поиском новых клиентов, постоянным общением, необходимостью побеждать любой ценой, мы находили утешение в культуре и друг в друге. Ребекка уже около года знала, что ее звезда в фирме закатывается. Особенно после того, как судебный процесс по коллективному иску прошел для нее крайне неудачно. Открытое и закрытое дело о преступной халатности в отношении какого-то школьника, который убил свою подружку, находясь за рулем в нетрезвом состоянии. Родители погибшей судились с его супербогатой семьей на миллионы. Но адвокат парнишки раскопал тот факт, что девушка, восемнадцатилетняя Саманта, сама была арестована за вождение в наркотическом опьянении за десять дней до той смертельной аварии. Похоже, ее отец, крупная шишка с Уолл-стрит, снял обвинения, провернув тайную сделку с копами, задержавшими девушку в Маунт-Киско (очень крутом пригородном анклаве менее чем в часе езды к северу от города). Адвокат обвиняемого безжалостно использовал эту информацию во время слушания, утверждая, что девушка сама нарывалась на неприятности… включая то, что села в машину пьяного бойфренда. Судья закрыл дело. Хотя отец девушки был виноват в том, что не рассказал Ребекке об этом инциденте, старейшины адвокатской конторы все равно обвинили ее в некомпетентности. Они указывали на то, что она уделила недостаточно внимания расследованию дела и теперь выставила их практику в плохом свете. Ребекке дали понять, что отныне ее шансы стать партнером в фирме даже не рассматриваются.

Я был (надеюсь) примерным мужем, опорой и поддержкой, когда Ребекка вошла в штопор после такого удара. Всего полтора года назад она была абсолютно уверена в скором назначении партнером и теперь погрузилась в то, что можно описать как семь стадий переживания горя по модели Кюблер-Росс[106] – с начальной стадией отрицания, затмевающей все остальное. Когда реальность ужалила по-настоящему и она обнаружила, что после тридцати ох как непросто получить новую работу в ультраконкурентном нью-йоркском юридическом мире, где прошлая неудача ложится несмываемым пятном в послужном списке, Ребекка начала входить в стадию «ярости». Поскольку я был самым близким ей человеком и к тому же быстро стал партнером в своей фирме, последовал период (он длился около восьми месяцев), когда у нее все чаще случались эти вспышки. Не то чтобы она выливала на меня ушаты дерьма. Но всем остальным доставалось по полной. Припоминались все разочарования ее жизни. Мол, она тоже блестящий юрист, и просто чертовски несправедливо, что я получил повышение, а ей показали кукиш. Конечно, я полностью с ней соглашался. Точно так же, как осторожно навел справки, потянул за несколько закулисных ниточек и порекомендовал ее в другую фирму, не такую крупную и престижную, но все же весьма уважаемую, с солидным багажом дел в сфере социальной справедливости. Из того, что я знал о партнерах фирмы, мне казалось, они найдут Ребекку подходящей кандидатурой. Была только одна проблема: должность не предполагала продвижения в партнеры. Ребекке это совсем не понравилось – она рассчитывала, что фирма как нельзя лучше подходит ее прогрессивным взглядам. Когда я посоветовал ей согласиться на эту работу и дальше посмотреть, как сложится, она взорвалась. Посыпались обвинения в том, что я, как выяснилось, хлопотал за нее, и какого черта я выступаю в роли ее гребаного отца, хотя тот был неисправимым хиппи, и…

Вечером после этого скандала я задержался допоздна в офисе, занимаясь делом пожилой женщины, выведенной из списка наследников ее сына за несколько недель до его смерти от лимфомы (в возрасте пятидесяти пяти лет). За этим стояла его жена, и я все еще пытался найти зацепку в измененном завещании (и переписке между женой и адвокатом ее покойного мужа – все эти документы я передал в суд). Мне нужно было найти такой юридический рычаг, который заставил бы эту Леди Макбет обеспечить моей клиентке справедливое содержание (особенно учитывая, что старушке было девяносто и она нуждалась в деньгах, чтобы дожить свои последние годы). Время близилось к полуночи, и я решил, что действительно пора домой. Я встал из-за стола и прошел в просторную туалетную комнату рядом с моим кабинетом. Там я облегчился и ополоснул лицо холодной водой. И вдруг поймал свое отражение в зеркале. Тридцатичетырехлетний адвокат в костюме. Все еще молодой. Немного усталых морщинок вокруг глаз. Ни намека на седину. Никаких серьезных жировых отложений в области живота… но приходилось посещать спортзал пять раз в неделю. Что означало подъем в 5:30 утра, учитывая напряженный график работы по двенадцать – шестнадцать часов в сутки – неизбежная «привилегия» партнера. Я почувствовал мгновенный укол жгучего сожаления. Изабель. Париж. То, что могло бы быть. И жизнь, которую я построил для себя.

Как я однажды сказал Ребекке, «что мне нравится в моей работе, помимо всего прочего, так это возможность изо дня в день наблюдать, как человеческое поведение превосходит в своей причудливости любой вымысел».

– Нравится работа, – бесцветно ответила Ребекка, измученная после очередного трудного дня в ее безнадежном деле. – Какая роскошь. Мне сейчас мало что нравится.

– Эта точка зрения изменится, – сказал я. – И надеюсь, ты знаешь, как тебя любят.

– Ага, любит тот, кто, в отличие от меня, только что стал партнером. Гений Трастов и Имущества. Юридический гуру в чужой неразберихе.

Тем вечером я застал неразбериху в собственном доме. Остатки китайской еды из ресторана на вынос, разбросанные не только на нашем обеденном столе, но и по беленым стенам. В сочетании с большим красным пятном – последствием обрушенного на ту же поверхность бокала с вином. Среди прилипших к стене ошметков чего-то жареного виднелась увесистая малиновая капля в стиле Джексона Поллока. Из FM-тюнера нашей стереосистемы доносился громкий рок-н-ролл. И на полу без сознания Ребекка. Пустая бутылка очень хорошего «Шато Марго» валялась рядом с еще одной, полупустой бутылкой «Пойяка». Ребекка лежала с открытым ртом, мокрым от вина и рвоты, и небольшие лужицы того и другого застыли около головы. Она так и не переоделась после работы, и юбка была высоко задрана, а белая блузка и жакет покрыты всем, что она отрыгнула. Я бросился к ней, убедился, что она все еще дышит, все еще жива. Она застонала, когда я чуть ли не отхлестал ее по щекам, и ее глаза распахнулись в пьяном, токсическом шоке.

Я начал действовать. Поднял Ребекку на ноги. Перетащил ее в ванную. Усадил на унитаз так, чтобы она не могла соскользнуть с сиденья. Раздел ее. Пустил воду в заткнутый пробкой умывальник. Подвел ее ближе, объясняя: «Сейчас я окуну твое лицо в раковину… не паникуй». Она все еще сопротивлялась и рычала, пока я проделывал это, но слова не выходили из ее пьяного рта. Я тщательно умыл ее. Вытер лицо полотенцем, перенес ее в спальню, переодел в пижаму и укрыл одеялом. Следующий час я провел, подметая осколки стекла и отмывая горячей мыльной водой стены и полы; наводил порядок в этом хаосе. Мне вспомнился тот поздний вечер в квартире Изабель, когда я так же убирал за ней. Стараясь не слишком пугаться крайностей ее послеродовой депрессии. Желая творить добро. Опасаясь возможности неминуемой потери. Используя тщательную уборку тогда и сейчас как способ подавить свою тревогу.

Винное пятно на стене нашей гостиной никак не поддавалось. Оно требовало «усиленной полировки», но я как одержимый бросился его оттирать, раздевшись до футболки и боксерских трусов, чтобы не испортить костюм. Когда все снова приобрело более или менее приличный вид, я принял очень горячий душ и налил себе оставшиеся бокал или два из бутылки вина «Пойяк» 1979 года, которую не добила Ребекка. Обмякший, я сидел в кресле и думал: это одно из плохих предзнаменований грядущих событий.

В гостиной стоял раскладной диван, и, приготовив себе спальное место, я отрубился на четыре часа, затем встал и вернулся в нашу спальню. Ребекка все еще лежала бревном поперек нашей кровати, тяжело дышала, но не проявляла никаких признаков возможных медицинских проблем. Я принял душ, оделся на работу, выпил много кофе и оставил записку: Позвони мне… я люблю тебя. Однако по дороге в офис ужасная мысль овладела мной: неужели мы обречены как пара?

Звонок раздался около полудня. В голосе Ребекки звучало не только похмелье, но и глубокое потрясение.

– Я совершила какую-то глупость?

– Ты имеешь в виду, что не помнишь, как швырнула что-то сычуаньское и бокал вина в стену, прежде чем тебя вырвало и ты отключилась на полу?

Долгий всхлип на другом конце провода.

– Я такая дрянь.

– Ты просто сама себе злейший враг. Что случилось?

– Один из партнеров вызвал меня в свой кабинет в конце рабочего дня и сказал, что моя воинственность в отношении сотрудников фирмы выбивает всех из колеи. И на совещании в тот же день было принято решение отпустить меня немедленно с сохранением полного оклада до конца года… когда мне все равно пришлось бы уйти.

– И это была причина, чтобы напиться до одури и расписать стены квартиры чудесным вином и едой из ресторана «Счастливая долина»?

– Я обращусь за помощью к специалисту.

– Тебе решать.

– Ты ведь не бросишь меня, правда?

– Мы можем поговорить об этом позже? – предложил я.

– Мне нечего сказать. За исключением одного: я глубоко сожалею.

В тот вечер, когда я вернулся домой, Ребекка едва не швырнула меня в постель. Я отдался этому варварскому сексу. Потом она уткнулась лицом в мое голое плечо и сказала:

– Это больше никогда не повторится.

Ребекка выполняла свое обещание… еще несколько лет. Не давая мне повода подумать о том, чтобы направиться к двери с табличкой «Выход»… во всяком случае, не из-за такой сумасшедшей выходки. Поскольку это был разовый инцидент, я не собирался применять к ней методику «12 шагов»[107]. Или запугивать лицемерными угрозами. Когда Ребекка не впадала в хандру и токсический стресс, неизменно сопровождавший это состояние (как опасный попутчик), не обрушивался на нее, она оставалась на редкость деловой, смышленой, умной женщиной. К ее чести, она начала посещать психотерапевта. Бегала по три мили каждое утро. Ограничила потребление алкоголя двумя бокалами вина в день. Она получила новую работу, согласившись с тем, что это еще одна позиция, не связанная с партнерством, но та, на которой можно держаться бесконечно, если только не наделать глупостей. Я посоветовал ей продолжать поиски других вакансий, которые могли бы привести ее к статусной должности, о которой она когда-то так мечтала. Но теперь, после увольнения и того нервного срыва, подогретого «Шато Марго», она уже не стремилась как одержимая к заветной цели «П», партнерству. Тем более она решила, что пришло время забеременеть.

Какая-то моя часть всегда мечтала об отцовстве. Если бы Изабель позволила, я бы с радостью имел от нее ребенка… потому что в моих романтических представлениях ребенок – это высшее выражение любви между мужчиной и женщиной. А еще надо мной всегда нависала тень отца, который из-за печальных сложностей характера просто не участвовал в жизни сына. Так что да, в моем желании стать отцом более чем явственно присутствовало стремление сделать лучше, чем он; молчаливо показать человеку, который почти всю жизнь вежливо сторонился меня, что, в отличие от него, я могу быть по-настоящему вовлеченным и любящим отцом. Хотя родительская ответственность немного пугала другую часть меня – юриста. Того, кто ищет способы устранения беспорядка, который мы создаем; кто все еще верит в возможность искупления после несчастья и личного хаоса. Я чувствовал, что рождение ребенка может пробудить настоящую любовь, что мы с Ребеккой когда-то разделяли… в последнее время потускневшую под давлением карьеры и подспудного соперничества между нами.

Я выиграл дело в пользу пожилой женщины, отсудив для нее более трех миллионов долларов из наследства ее покойного сына. Помимо этого, мне удалось отбить упреждающий налет дяди и тети на трастовый фонд в размере 30 миллионов долларов, открытый на двоих детей, осиротевших после гибели их родителей в авиакатастрофе над островом Нантакет. Наша фирма действительно очень хорошо справилась с обоими делами. Я был на коне, но следовал совету моего наставника, Мела Шульмана, и не задирал нос на работе или где-либо еще.

– Хотя я чувствую, что тебе это не свойственно, – сказал мне мистер Шульман после того, как я добился отвода иска по трастовому фонду, – всегда помни ключевое правило жизни: никогда не влюбляйся в аромат собственных духов. Успех – хрупкая субстанция.

Это был конец 1980-х годов: эпоха абсурдного демонстративного потребления и наивысшего материального успеха. Теперь я зарабатывал серьезные деньги и видел, как многие коллеги и некоторые из наших друзей становились чрезмерно расточительными на денежном фронте. Я предпочел другой путь. Мистер Благоразумие. Мистер Осмотрительность. Мистер Спокойствие и тот, кто нарабатывал больше часов, чем все остальные сотрудники фирмы.

– Зачем мне работать? – объявила Ребекка однажды вечером на званом ужине со своими друзьями из Колумбийского университета. – Когда Гений зарабатывает 400 тысяч в год… и все еще довольствуется жизнью в нашем скромном кооперативе… даже если погасил ипотеку своим большим рождественским бонусом в прошлом году.

– Тысяча двести квадратных футов в престижном районе Вест-Виллидж вряд ли можно назвать скромным жильем, – возразил я.

– Но все равно мы можем позволить себе что-то более солидное, – сказала Ребекка, нарушив в тот вечер свое правило двух бокалов вина и внезапно вынося вечную напряженность в семье на публичную арену.

– Сейчас не время и не место говорить об этом.

– Упс, я говорю как разочарованный младший партнер в этом браке, извини, наемный юрист… партнер ведь у нас ты?

– Не сейчас, милая. – Я довольно крепко сжал ее руку под столом, весьма многозначительно поглядывая на ее уже пустой четвертый бокал.

В такси по дороге домой она замолчала, когда я сказал ей:

– Все это выглядело не очень хорошо. И виноват «твой злейший враг».

– Может, тебе действительно стоит жениться на ком-то другом. Может, нам следует оставить попытки завести ребенка. Может, я уже не твой уровень.

– Может быть, тебе стоит подумать о том, чтобы поговорить со своим психотерапевтом о твоем пьянстве.

– О, я тебя умоляю. Всего-то один или два бокала вина сверх нормы. И я же не управляю тяжелой сельхозтехникой. И не сажусь за руль, чтобы отвезти детей в школу. И это первый раз, когда я выпила чуть больше, чем нужно, с момента последнего срыва… который был полгода назад, верно?

– Мне не нравится полоскать на публике наше грязное белье.

– О, у нас есть грязное белье?

– У каждой пары есть грязное белье.

– И ты хочешь сказать, я только что показала всем наше, в пятнах дерьма?

Молчание. Я не верил своим ушам. Таксист, похоже, тоже обалдел и медленно покачал головой. Ребекка заметила, и ей это не понравилось.

– С каких это пор у тебя появилось собственное мнение? – спросила она у него.

– Не обращай на нее внимания, – сказал я парню.

– Так же, как он не обращает внимания на меня.

– Чушь собачья, и ты это знаешь. – Мой голос подскочил на октаву или две… и, поскольку я из тех, кто никогда не выражает гнев так громко, Ребекка съежилась и поутихла.

Разговор закончился.

На следующий день в офисе мой секретарь вручила мне письмо, доставленное тем утром. Увидев почтовый штемпель – Париж, Шестой округ, и такие узнаваемые буквы, выведенные черными чернилами, я почувствовал прилив тоски и глубокой тревоги.

Мой дорогой Сэмюэль,

сто лет мы с тобой не общались. Я чувствую, что нам нужно возобновить контакт, снова открыть линии связи. Ты слишком много для меня значишь, чтобы исчезнуть за стеной молчания.

Мои новости с момента нашей последней встречи в Бостоне семь лет назад. Я все еще с Шарлем. Мы, как всегда, разумны. Эмили теперь совсем юная леди, читает запоем, держится с апломбом, даже когда имеет дело с маленькими монстрами в своей школе, которые причиняют ей немало страданий (маленькие девчонки ужасно вредные и злые, я это слишком хорошо помню). Я так восхищаюсь ее духом и оптимизмом и сделаю все возможное, чтобы сохранить ее жизнерадостный взгляд на мир. Но, как мы оба знаем, жизнь имеет свойство разочаровывать и пугать старших, шествующих ее странным парадом.

На этой ноте… я поступлю совсем не по-французски и скажу прямо: после того, как ты отверг мое романтическое предложение в Бостоне, я впала в депрессию примерно на год. Мое состояние усугублялось тем, что я понимала, какую роковую ошибку совершила, не встретившись с тобой chez toi[108]. В жизни бывают такие моменты, когда другие посылают нам сигнал, призывая раскрыть наши истинные намерения. Ты сделал это после нашего свидания в «Ритце». Я знала, что ты разрываешься. Знала, что у тебя есть fiancée[109]. Я чувствовала, что ты мечешься, не зная, в какую сторону повернуть. Мне так хотелось сбежать после концерта и оказаться с тобой в твоей постели. Была ли у меня возможность так поступить? Да, приподнялась бы одна из довольно кустистых бровей Шарля. Но я, вероятно, могла бы это сделать без особого риска для себя. Почему я этого не сделала? Трудный вопрос, на который я до сих пор не могу до конца ответить. Разве самая большая загадка в жизни – не мы сами? Мы хотим того, но делаем это… зная, что это, вероятно, обернется потерей. Возможно, я не могла намекнуть мужу, что в моей жизни есть кто-то важный для меня, хотя он был очень откровенен со мной, признаваясь в своем романе. Возможно, какая-то моя часть пришла в ужас от того, что я действительно пересеку эту границу с тобой, безвозвратно. На самом деле я была готова приехать в Нью-Йорк с Эмили, но, когда ты попросил (подсознательно, я это почувствовала) показать тебе серьезность моего намерения сделать этот огромный (для меня) шаг и оставить Шарля и свою богатую и безопасную жизнь… конечно, я заколебалась. Если бы ты настоял на том, чтобы я осуществила заявленное желание начать жизнь с тобой на Манхэттене, могла бы я броситься к тебе? Честно говоря, не знаю. Я хочу верить, что так бы и было… но я не такая храбрая, как хотелось бы.

Так что да, после этого у меня наступил период отчаяния. Я знала, что ты женишься. Знала, что будешь верен своей жене, тем более что изменил ей в тот единственный раз со мной. Знала я и то, что география теперь уж по-настоящему разлучит нас. Я потеряла тебя, а могла поступить иначе. Потом я долго задавалась вопросом: изменила бы поездка на такси через реку Чарльз после концерта траекторию моей жизни? Неужели я упустила возможность, зная, что такую возможность я должна была принять тотчас же? Неужели я ошиблась в своем выборе? Хотя несколько месяцев спустя меня по-настоящему тронула твоя рождественская открытка, я решила не отвечать, в основном потому, что было больно… хотя понимала, что сама причинила себе боль. И что это расплата за все те годы, когда было ясно, что я никогда не оставлю Шарля, а ты жил надеждой. Абсурд, не правда ли? Мы оба хотим одного и того же – друг друга. И дело не столько в том, что мы не совпали во времени… просто мне не хватило смелости. А теперь ты женат. А я?..

Последние два года я встречалась с мужчиной. Он журналист, мой ровесник. Между нами договоренность, очень похожая на ту, что была у нас с тобой. Интересный человек, но тоже женат. И ужасный собственник. Была ли это любовь? Не совсем. Просто заполнила пробел в моей жизни. Но это был не ты. И не та страсть, что разделяли мы; не то единение. Я покончила с этими отношениями, потому что он хотел слишком многого и не мог принять мои границы.

В чем смысл этого письма? Извинение за то, что не приехала к тебе той снежной ночью и не убедила тебя в серьезности намерений строить с тобой жизнь. Запоздалые наилучшие пожелания твоему браку с искренней надеждой, что ты счастлив. И, полагаю, попытка снова открыть дверь.

Я думаю о тебе и надеюсь, что жизнь разумна. Я обнаружила для себя, что «разумность» на самом деле является хорошим стремлением.

Je t’embrasse,

Ton Isabelle

Я перечитал письмо несколько раз. Никаких упоминаний о депрессии, которая, должно быть, осталась далеко позади. Ни слова о работе. Ни намека на что-либо, связанное с ее браком (как всегда). Явный восторг от дочери. Тихая, скрытая тоска, пронизывающая все в Изабель. Я знал, что меланхолия была частью ее внутреннего равновесия. Но эта сторона души никогда не кричала о себе. В прошлом, в те редкие моменты, когда Изабель признавала, что живет в своем замкнутом мрачном пространстве, она отмечала, что это особенность métier[110]. Ее профессиональная жизнь проходит в одиночестве, наедине с собственными мыслями и текстами, ожидающими перевода на французский язык.

Перечитав письмо Изабель в четвертый раз, я взял со стола чистый лист бумаги и заправил его в каретку стоящей рядом с моим столом пишущей машинки IBM со сферической головкой. Я нажал кнопку включения и застучал по клавишам указательными пальцами:

Дорогая Изабель,

Читая твое письмо, я поймал себя на мысли: мы разделяем схожую веру в ущербную природу жизни. Это не значит, что мы несчастные или пессимисты. Просто реалисты. И когда у тебя реалистичный взгляд на природу всего… ну разве это не отправная точка для меланхолии? Тем, кому она неведома, не понять, что это вовсе не недуг, связанный с унынием, упадком духа, страданием, угнетенностью (заглянем в тезаурус). И это не выбор. Скорее, состояние души, где-то между ощущением и склонностью… и основанное на вере: прими безнадежность и не думай, что существует некий Святой Грааль счастья, который ты найдешь в конце темного туннеля. Все это путаница. И нужно барахтаться в этой путанице. Но не ждите, что я буду делать это с улыбкой.

Твое письмо очень растрогало меня. И твои слова о том, что дверь все еще открыта… для меня это настоящее потрясение. По понятным причинам. Брак и все такое. И еще одна новость: Ребекка беременна и должна родить чуть меньше чем через восемь месяцев.

И куда нам деваться, моя прекрасная Изабель?

Да, ребенок – над его зачатием мы трудились с огромным усердием и постоянством, – теперь уже был в пути. Ребекка сияла от восторга. Она хотела материнства. И когда месяц за месяцем попытки забеременеть проваливались, ощущение личной неудачи усиливалось страхом: возможно, нам не удастся сделать это естественным путем. Может быть, у кого-то из нас проблемы. И нас ожидает мрачная череда тестов на фертильность и процедур ЭКО. И самое пугающее – что Ребекка, возможно, бесплодна.

Для нее это стало самым чудовищным кошмаром, который подогревал чувство неполноценности, источник главных проблем ее психики. В тот день, когда она вернулась домой от гинеколога и показала два больших пальца вверх – да, у нее определенно будет ребенок, – облегчение сменилось триумфом. Несмотря на случающиеся стычки и стрессы соперничества и даже те два эпизода отвратительного пьянства, наш брак был замечателен общностью цели. Или, по крайней мере, так я говорил себе всякий раз, когда посреди ночи начинали закрадываться сомнения. Точно так же я почувствовал огромный прилив любви к Ребекке, когда вернулся домой с работы, и она бросилась в мои объятия; слезы струились по ее лицу, когда она сообщила мне важную новость: это случилось. Мы станем родителями. Я испытал облегчение, ликование и был слегка ошеломлен мыслью: быть отцом – значит взять на себя огромную ответственность на всю жизнь. И мне так хотелось проявить себя в этом наилучшим образом.

Ребекка не была бы Ребеккой, если бы не стала непревзойденным экспертом во всем, что касалось пренатального периода. Она твердо решила, что беременность и роды пройдут без сучка и задоринки. Что, несомненно, и произошло. Ни капли алкоголя – даже когда в последнем триместре врач сказал ей, что бокал красного вина время от времени может принести желанную разрядку в условиях жесткой диеты, на которую она себя обрекла. Она прочитала, должно быть, два десятка книг на тему беременности, посещала занятия пренатальной йогой, которые, по ее словам, «стабилизировали работу чакр» и позволяли «найти освобождение от всех неизбежных катастрофических сценариев, которые прокручиваются в голове». Хотя не наблюдалось никаких признаков проблемной беременности или потенциальных будущих осложнений, она отказалась от секса на все время, пока носила нашего ребенка. Я пытался терпеливо убедить ее, что нет необходимости прибегать к таким крайностям. Но Ребекка была непреклонна и приводила множество оправданий – что не хочет рисковать, помнит о наших проблемах с зачатием, да и потерпеть-то осталось всего восемь месяцев.

Стиснув зубы, я принял обет целомудрия. Не желая никаких лишних волнений и поклявшись себе никогда больше не преступать границы дозволенного, как это случилось с Изабель в Бостоне, я сопротивлялся всем очевидным возможностям, которые Нью-Йорк предлагал на каждом углу. Точно так же я отказался от деловой поездки в Париж, потому что искушение увидеть Изабель было бы слишком велико. Единственным ответом, который я получил от нее, стала простая белая открытка с надписью в одну строчку: «Желаю тебе и твоей жене большого счастья в связи с предстоящим рождением вашего первого ребенка», и это говорило о том, что она больше не хочет никаких контактов. Я понял намек. И не высовывался. Дома я был надежным супругом и будущим отцом. А вне дома… была работа: лучшее убежище от непростых вопросов, пробуждающихся в четыре утра, которые следовало бы задать себе, но разум подсказывает, что лучше уклониться… по крайней мере, на данный момент.

***

Наш сын, Итан Калеб, родился в нью-йоркской больнице 15 января 1998 года. Его мать рожала без анестезии. Поверьте, это был ее выбор, не мой. Я пытался отговорить ее от такого экстремального, в духе XVIII века, подхода к родам, приводя доводы о том, что если бы она собиралась пломбировать корневой канал, то наверняка приняла бы укол новокаина в десны. Но Ребекка была непреклонна в том, что эпидуралка или какая-либо другая форма обезболивания не только «снизит чувственность опыта», но и поставит под угрозу жизнь и здоровье ребенка. Наблюдающий акушер сказал ей, что с медицинской точки зрения это нелогично, для ребенка безопаснее появиться на свет из утробы матери, не страдающей от невыносимой боли (неизбежной). Ребекка на то и Ребекка: она отказалась от всякого облегчения агонии. Я, разумеется, присутствовал при родах и был в ужасе от звуковых эффектов, производимых Ребеккой в родовых муках. В ужасе, потому что боль была эпической, чудовищной и совершенно ненужной. Итан появился на свет в сопровождении страданий. И завыл так же громко, как и его мать. Ребекка была так травмирована всем, что пришлось пережить, что поначалу была слишком слаба, чтобы держать ребенка. Я взял его на руки почти сразу после того, как перерезали пуповину и медсестра завернула его в белое махровое одеяло, сразу же пропитавшееся кровью плода. Итан был безутешен. На мой вопрос, не причиняю ли я ему боль, поскольку неправильно держу или еще что, она перевела взгляд на Ребекку, убедилась, что та нас не слышит (впала в измученный полусон), и прошептала мне:

– Так всегда бывает, когда мать отказывается от укола. Ребенок появляется расстроенным, потому что мать настрадалась. Но он успокоится и забудет, что все это когда-то было с ним.

Впервые прижав сына к себе, я был одновременно ошеломлен и напуган. Справлюсь ли я? Необъятность задачи, стоявшей передо мной, сводила с ума. Как и всепоглощающая любовь, которой я тотчас проникся к нему. Думая об этом, я хотел сказать ему: «Прости за трудный приход в жизнь. Я обещаю, что с этого момента она станет лучше».

Сама Ребекка тоже забыла травмирующий опыт родов, когда с чрезмерным усердием погрузилась в материнство. Она и слышать не хотела о посторонней помощи. Она переехала во вторую спальню, которую конечно же мы превратили в детскую, чтобы избавить меня от бессонных ночей. Я предложил свою помощь по выходным – когда мог себе позволить усталость и разделить бремя nuit blanche[111]. Но она была полна решимости сражаться в одиночку, даже если валилась с ног от недосыпа и была на грани истощения. Через шесть недель, когда пришло время возвращаться на работу в юридическую фирму, она объявила, что хочет взять еще один отпуск, чтобы провести «более важный этап раннего развития ребенка» дома с Итаном. Работодатели пошли ей навстречу – тем более что отпуск не оплачивался. Я поддержал ее решение, но в глубине души задавался вопросом, не является ли такое погружение в режиме 24/7 в жизнь нашего новорожденного сына опасным превышением родительских обязательств. Я знал, что, следуя этой логике рассуждений, ступаю на сложную территорию. Не получалось ли так, что я бросал вызов ее огромному материнскому инстинкту. Но в то же время я наблюдал, как в ней все заметнее проступает отклонение от нормы – она буквально день и ночь проводила с Итаном, спала в его комнате на раскладушке, которую притащила для себя. И, когда я попытался заговорить с ней об этом, намекнуть с подобающей мягкостью, что не нужно быть мамочкой нон-стоп, она отреагировала обвинительным гневом.

– Ты хочешь сказать, что я не должна безупречно исполнять эту роль?

Я возразил, что не стоит стремиться к идеалу в деле материнства; и, насколько я мог судить (по тем редким случаям, когда Ребекка разрешала мне проводить время с нашим сыном), первый родительский опыт – это грандиозная импровизация, и всему можно научиться на практике.

– Я с радостью готов взять на себя бессонные ночи по выходным, – повторял я в который раз. – Мне в радость побыть дома и посидеть с ребенком, если ты хочешь встретиться с друзьями, сходить в кино или театр. И нам действительно стоит нанять няню и как-нибудь вечером самим пойти куда-нибудь.

– И оставить его наедине с чужим человеком? Что за бредовая идея. Скажи мне, что ты просто несешь чушь.

Ее голос взвился от ярости. Я отступил.

Секс наконец-то вернулся в семейную рутину. Недель через десять после рождения Итана, до этого продержав меня на голодном пайке, она снова допустила меня к своему телу. Я чувствовал, что она отдается страсти лишь наполовину, а другая половина витает где-то еще. Я промолчал. Просто был счастлив снова заниматься любовью с Ребеккой. Это стало нормированным опытом – может, пару раз в неделю и еще более ускоренным. «Давай доставим друг другу удовольствие и покончим с этим». Мне следовало бы настоять на том, чтобы мы поговорили о странности нашей новой искрометной близости и о том, что для Ребекки существовал только Итан, Итан, Итан, что приобретало какой-то нездоровый оттенок. Но я опять промолчал. И еще глубже погрузился в работу. Могло показаться, что я принимаю idée fixe[112] Ребекки. Я уклонился от любой возможности выразить свою озабоченность, потому что, исходя из недавнего опыта, знал, что такие комментарии приведут к нежелательной конфронтации. И я просто не хотел грузить себя этим.

Почти через девять месяцев после появления Итана в нашей жизни Ребекка встретилась с партнерами в своей фирме. Они согласились принять ее обратно. Она откликнулась на мое предложение найти дневную няню для Итана и проводила собеседования с той же строгостью, с какой ЦРУ, вероятно, отбирает тайных агентов в Восточной Европе. Ребекка вернулась к работе. Прежде чем она сделала этот большой шаг, мы побеседовали с несколькими потенциальными нянями и договорились нанять Розу – общительную, явно способную доминиканку лет тридцати пяти. Она нам как-то сразу приглянулась, и лично мне понравилось, что она тотчас оценила беспокойство Ребекки по поводу возвращения на работу и знала, как его приглушить. Снова в статусе адвоката, Ребекка все равно звонила Розе каждый час. К ее чести, Роза была фантастически терпелива со своим главным работодателем и частенько бросала мне шепотом: «Ваша жена не должна так волноваться насчет Итана… Чем спокойнее будет она, тем спокойнее будет ребенок». Судя по всему, теперь и она находила Ребекку чрезмерно властной. И все же между ними установился рабочий контакт. В свою очередь, в нашей личной жизни появилась упорядоченность. Ребекка стала спать по ночам в нашей постели. Раз в неделю, вечером, она выходила из дома. Один вечер в неделю мы устраивали то, что Ребекка называла нашим «свиданием», и ходили куда-нибудь поужинать или развлечься культурно, с последующим сексом. Я начал брать уроки французского три раза в неделю. Даниэлла, молодая женщина из Лиона, около тридцати, преподававшая в Нью-Йорке. Мы сработались. Я был (по ее словам) внимательным и скрупулезным учеником. Точно так же, как она – строгим учителем. Мы встречались по понедельникам, средам и четвергам в шесть вечера в моем офисе – хотя, если возникали неотложные дела по работе, она была очень гибкой в отношении переноса занятий. С самого начала я рассказал ей о том, что жил в Париже и на самом деле хочу довести свой французский до разумного уровня беглости. Я упорно трудился. Выполнял домашние задания. И ни словом не обмолвился Ребекке о том, что интенсивно изучаю французский язык. Я чувствовал, что она может подумать: «Он все еще не забыл ту женщину в Париже и хочет хотя бы так оставаться с ней на связи». Что в некотором смысле могло быть правдой. Поэтому я предпочитал помалкивать и держать учебники по французскому в офисе, а после урока мчаться домой и нянчиться с Итаном.

Я проводил пять вечеров в неделю дома с сыном. Каждую пятницу вечером я выходил в город со своим новым другом – Дэвидом Кенникотом, журналистом «Уолл-стрит джорнал», недавно разведенным и тяжело раненным этим процессом. Мой тайм-аут с Дэвидом стал своего рода предохранительным клапаном. Он тоже был отцом – семилетней дочери по имени Полли, которая теперь жила в таунхаусе в районе Восточных 70-х улиц с мамой и ее новым приятелем. Дэвид встречался с женщинами, попадал в безумные переплеты и задавался вопросом, не про него ли это сказано: «Неприятности – моя профессия». Дэвид был суперпроницательным, веселым, очень уважал виски и сигареты (курил без остановки) и тенор-саксофонистов (в свободное время он играл в группе на полставки… и совсем неплохо). Он высоко ценил наши еженедельные тусовки. Мы ходили по джаз-клубам города. Между нами сложилось взаимное доверие, и я мог поговорить с ним о трудностях моего брака, признаться в том, что не решаюсь обсудить эти проблемы напрямую с женой, поскольку мы нашли некое разумное равновесие, но я знал, что оно может пошатнуться в одно мгновение. Однажды Дэвид пришел к нам домой на воскресный бранч, и Ребекка ему искренне понравилась, хотя, когда позже я подтолкнул его к откровенности, он признался, что разглядел ее беспокойство в стремлении быть идеальной матерью. Он посоветовал мне сохранить пока статус-кво и довольствоваться тем, что между нами все относительно стабильно.

– Ребенок создает совершенно новую динамику в жизни пары. И это может превратиться в огромную болевую точку. Радуйся, что на данный момент ее мания немного поутихла и вы вернули элементы супружества – секс, еженедельные вечерние выходы, – не ссоритесь по поводу того, что «ты не несешь свою долю ответственности» и прочего предсказуемого дерьма. Просто надейся, что не произойдет ничего критического, что спутает все карты. Кризис может опасным образом обнажить все трещины.

Прямые слова – но Дэвид был прямолинеен в таких вопросах.

И пророческие слова тоже. Те, что вернулись ко мне шестнадцать месяцев спустя, когда Ребекка позвонила мне в офис, чтобы сказать, что допоздна задерживается на работе и что попросила Розу посидеть с Итаном. Я собирался на традиционный вечер джаза и бурбона с Дэвидом. Предложил отменить эту встречу. У меня выдался чрезвычайно напряженный период – две недели подряд без выходных, два огромных дела, с которыми нужно было разобраться. Ребекка настояла, чтобы я развеялся и немного отдохнул. Роза останется до десяти вечера, а поскольку впереди выходные, ей не придется приходить рано следующим утром.

– Я знаю, что ей не помешает сверхурочная работа, – добавила она.

Так что я отправился на вечерние посиделки с Дэвидом. Он привел с собой подругу – молодого драматурга по имени Фиби Россант. Я нашел ее резкой, остроумной, еще более уязвимой, чем Дэвид, и поначалу довольно высокомерной по отношению ко мне… особенно когда я появился прямо из суда в своем обычном скучном костюме от «Брукс Бразерс». Узнав, что я занимаюсь наследственными и имущественными тяжбами, она отпустила несколько колкостей по поводу моей работы в «похоронном» сегменте права. Но я перевел разговор на обсуждение того, что назвал нашим новым Позолоченным веком[113], и заставил ее погрузиться в близкие ей проблемы, связанные с попытками создания острых и забавных семейных драм с решительным феминистским уклоном в мире, где только и говорят, что о покупке большого лофта в Трайбеке. И как среди нашего поколения молодых городских профессионалов все разговоры сводятся к одному: «Вы проводите лето в Хэмптонс? Сколько стоит ваш портфель акций? Сколько костюмов от „Армани“ в вашем гардеробе?»

– Сколько их у тебя? – спросила она лукавым тоном.

– Ни одного, – ответил я. – Вообще никаких дизайнерских шмоток. Костюмы прет-а-порте. У меня их три.

– И он переодевается в кожаную куртку и черные джинсы, когда выходит послушать джаз, – добавил Дэвид.

– Противоречивая личность.

Я пожал плечами.

– Как и ты, я занимаюсь сюжетами. Как и ты, изучаю бесконечную способность людей усложнять жизнь себе и другим. Как и ты, я сочиняю истории. И, как и ты, хорошо знаю, что деньги и секс – это не просто две тектонические плиты в нашей культуре, а на самом деле, почти во всех культурах, – но главные мотивы большинства личных мелодрам.

Фиби повернулась к Дэвиду и сказала:

– Почему все это время ты скрывал от меня этого парня?

Я не знал, что сказать в ответ. Но подумал: она удивительная… и между нами протянулась связующая нить.

Не в тот ли момент накопившиеся сомнения по поводу брака – послеродовые навязчивые идеи и драмы с помешательством на контроле – достали меня, вынудили заинтересоваться кем-то другим впервые с тех пор, как более десяти лет назад я покинул бостонский «Ритц» в разгар снегопада, терзаясь вопросом, насколько мудрым шагом станет мой предстоящий брак? Тогда я поклялся больше не пересекать черту неверности. Теперь я был отцом. Отношения с Ребеккой давно утратили романтику, но они были стабильными. А стабильность имела решающее значение для Итана и его будущего. Нам всем говорят, что брак – это работа. Но брак – это и адов компромисс. Я прожил с Ребеккой почти десять лет. За исключением одного эпизода, еще до обмена супружескими клятвами, я хранил ей верность. Я был постоянен. Терпелив. Поддерживал, как мог, даже когда закрадывалась мысль: я очень одинок во всем этом. Потому что моя жена жила с демоном в душе с того момента, как ее карьера зашла в тупик. И я ушел в отрицание растущей хрупкости нашей пары, зарываясь в работу, смиряясь с расстройствами Ребекки, вечно делая то, что получается у меня лучше всего, когда дело доходит до личной конфронтации: уклонялся от спора, избегал надвигающегося кризиса, испытывал облегчение, переживая еще один день без серьезной мелодрамы. Все, что мне оставалось, – это карьера. И я не мог не спросить себя: неужели я был так одержим победами на юридическом фронте, потому что чувствовал себя настолько потерянным дома?

Я видел, как Фиби бросила взгляд на обручальное кольцо на пальце моей левой руки. Когда она сделала это еще раз, я инстинктивно сжал кулак, словно пытаясь отрицать существование кольца. Она заметила это и улыбнулась. Потом полезла в рюкзак, достала блокнот и ручку и нацарапала на листке номер телефона и свое имя.

– Что ж, мне пора. Но я хочу, чтобы ты позвонил мне. – Она вырвала листок и подтолкнула его ко мне. – Если захочешь посетить съемочную площадку нашего шоу «Преступление и наказание», могу организовать. Но я бы предпочла, чтобы ты угостил меня пивом.

– С удовольствием продолжу наш разговор, – ответил я, наполовину желая этого, наполовину зная: ни при каких обстоятельствах ты не должен усложнять свою жизнь… В то время как голос плохого мальчика в моей голове шептал: конечно, ты должен усложнить свою жизнь.

Фиби наклонилась и легонько поцеловала меня прямо в губы, шепча мне на ухо:

– Я буду ждать этого звонка.

Когда она ушла, Дэвид по-дружески ткнул меня в плечо.

– Ах ты, собака. Влетаешь сюда и немедленно завоевываешь вечно отчужденную Фиби.

– У меня и в мыслях этого не было.

– Вот почему и сработало.

– Но я не пытался никого «обрабатывать».

– Как ни крути, а от тебя исходили тревожные вибрации.

– О, я тебя умоляю.

– Она видела, как ты прикрывал обручальное кольцо. Я тоже заметил. Она сразу почувствовала: интересный мужчина в несчастливой семейной ситуации.

– Я польщен… и ничего не собираюсь предпринимать. Моя домашняя жизнь вовсе не так уж плоха.

– Но хороша ли на самом деле?

Я уклонился от ответа, сказав, что уже поздно и мне нужно быть дома. Когда я добрался туда, то обнаружил, что жена не спит и выглядит страшно испуганной. Тем более что у нее на руках был наш сын.

– Я вернулась домой около десяти, и Роза сказала мне, что Итана несколько раз за вечер вырвало и он вялый. Она думает, он просто подцепил какую-то заразу. Что меня беспокоит, так это то, что рвота и вялость – явные признаки менингита.

– Но есть ли у него сыпь, судороги или что-то в этом роде? Дай-ка я посмотрю. Могу я его подержать?

Итана действительно лихорадило. При этом он как будто пребывал в глубоком сне. Когда я попытался разбудить его, он никак не отреагировал ни на мой голос, ни на мои все более ощутимые похлопывания по телу.

– Ты уверена, что нигде нет сыпи? – спросил я.

– Я осмотрела его всего.

В этот момент я приподнял его крошечную ножку и проверил ступню. Ребекка стояла рядом со мной и, когда увидела то, что увидел я, истошно вскрикнула:

– О черт, нет… – Потому что подошва была усеяна красно-коричневыми точками, похожими на следы от уколов булавкой; и сыпь уже начинала покрываться волдырями.

– Ты видела это раньше? – спросил я Ребекку, пытаясь сдержать волнение.

– Конечно нет, черт возьми. Неужели ты думаешь, что я бы спокойно сидела здесь, зная, что у моего сына менингит?

– Я тебя ни в чем не обвиняю. Но сейчас мы должны ехать в отделение «скорой помощи».

В кризисные моменты, как я обнаружил с годами, мой голос всегда становился спокойным. Сверхъестественно спокойным. С Итаном на руках я двинулся к двери нашей квартиры.

– Я понесу его! – закричала Ребекка, хватая одеяло, чтобы защитить ребенка от прохлады кондиционеров, разливающейся повсюду, кроме летних улиц.

Я не стал спорить… молча передал ей нашего сына. Я вывел нас за дверь, посадил в лифт и в первое же такси, которое смог поймать на улице. Ближайшая к нам больница Святого Винсента имела репутацию городского зоопарка. Лучше проехать на такси через весь город в Нью-йоркскую больницу, где родился Итан, слывшую оазисом спокойствия Верхнего Ист-Сайда. В тамошнем отделении «скорой помощи» вовсю кипела работа, хотя и в одиннадцать вечера пятницы. Но, как только я сообщил администратору приемного отделения, что у нашего девятимесячного сына подозрение на менингит, она сняла трубку, сделала быстрый звонок и в считанные минуты провела нас к педиатру и двум медсестрам. Врач подтвердил, что у Итана действительно все признаки бактериального или вирусного менингита и что он немедленно заказывает посевы крови и спинномозговую пункцию. Ребекка выглядела так, словно вот-вот рухнет в обморок.

– Если бы я только увидела это… – простонала она.

– Когда вы впервые обнаружили сыпь? – спросил доктор Хатхизинг.

– Полчаса назад, – ответил я.

– Я была с ним за час до того, как мой муж вернулся домой. Там ничего не было. Поверьте, я осматривала его везде.

– О, я верю вам, мэм, – сказал доктор Хатхизинг. – Сыпь может появиться из ниоткуда. Вы правильно сделали, что сразу же привезли его сюда. Не вините себя.

– Ты должен был запретить мне работать допоздна, – громко произнесла Ребекка, но в основном обращаясь к самой себе.

Хатхизинг положил руку на плечо Ребекки.

– Вы ничего не могли сделать, чтобы остановить это. Как и почему менингит поражает ребенка…

– Я могла бы остановить!

Это прозвучало как вой. Хатхизинг обменялся со мной взглядом. От Ребекки это не ускользнуло.

– Вот! Вот! Вы оба обвиняете меня!

Хатхизинг прошептал что-то на ухо одной из медсестер, затем повернулся к Ребекке и сказал:

– Мэм, моя коллега проводит вас в комнату, где вы сможете прилечь. И если вам нужно что-то, что поможет вам успокоиться…

– Не смейте, черт возьми, относиться ко мне снисходительно.

– Ребекка, не стоит так…

– Вы все знаете, что это моя вина, не так ли?

– Вам следует соблюдать спокойствие, мэм. – Медсестра обняла мою жену за плечи, не столько утешая, сколько сдерживая. – А теперь давайте устроим вас где-нибудь, где вы сможете немного отдохнуть…

– Я не оставлю вас с моим ребенком. Я не…

Она попыталась вырваться из хватки. Вторая медсестра – женщина, менее внушительная физически, но, несомненно, такая же сильная, как ее коллега, – теперь держала Ребекку с другой стороны. Она была окружена, поймана в ловушку. Но все равно боролась, выкрикивая оскорбления, непристойности, совершенно неуправляемая. Хатхизинг посмотрел на меня, и в его глазах читался вопрос: «Вы не возражаете, если мы усмирим ее?» Я кивнул в знак согласия. Зажатая со всех сторон, Ребекка сопротивлялась еще более отчаянно. Ее буйство вызывало серьезную тревогу. Хатхизинг спокойно подошел к лотку с лекарствами, отыскал пузырек с какой-то жидкостью и иглу для подкожных инъекций, после чего велел одной из медсестер закатать рукав на рубашке Ребекки. От этого моя жена взвилась еще пуще.

– Ты не собираешься спасти меня, черт возьми? – крикнула она мне.

– Сейчас главное – Итан. – Я склонился над маленькой каталкой, куда его положили, вне себя от страха при одной лишь мысли: мой сын может не пережить всего этого.

– Держите ее крепче, – сказал Хатхизинг коллегам, когда игла вошла внутрь.

Спустя мгновения конвульсии Ребекки утихли. Хатхизинг еще что-то шепнул одной из медсестер. Ее помощница отпустила Ребекку, которая теперь находилась как будто в состоянии лунатизма. Вскоре сестра вернулась с инвалидной коляской. Ребекку усадили в кресло и увезли, а Хатхизинг объяснил мне, что отправляет ее в психиатрическое отделение для «наблюдения». Он спросил, проявлялись ли у нее в прошлом «признаки обсессивно-компульсивного расстройства». Я кивнул.

– Ей явно нужна помощь. Но еще больше в этом нуждается ваш сын.

Затем, подав знак другой медсестре, он сообщил мне, что Итана немедленно отправят в детское отделение интенсивной терапии; что он заказывает люмбальную пункцию для сбора спинномозговой жидкости (СМЖ), объясняя, что при менингите в СМЖ часто наблюдается резкое снижение уровня глюкозы наряду с увеличением количества лейкоцитов и опасно повышенным уровнем белка.

– Возможны ли долгосрочные последствия? – спросил я.

– Я не стану подслащивать горькую пилюлю и говорить, что вам сейчас не стоит беспокоиться о таких вещах. Но правда в том, что да, в будущем определенно могут возникнуть осложнения. Однако тот факт, что вы сразу же доставили Итана к нам и что ваша жена не заметила сыпь за час до того, как вы это сделали, может только помочь делу. В любом случае, пройдет несколько часов, прежде чем мы что-нибудь узнаем. Я бы на вашем месте поехал домой и немного отдохнул. Оставьте администратору свой номер телефона, и мы вам позвоним, как только…

– Я бы предпочел остаться здесь.

– Я в этом не сомневаюсь. Но никакой ясности не будет до завтрашнего утра. Зачем спать всю ночь, сидя на пластиковом стуле, особенно когда ваше присутствие здесь ничего не изменит? У вашей жены кризис. Вашему сыну нужен один родитель в адекватном состоянии. Пожалуйста, идите домой, сэр. Могу я предложить вам что-нибудь, что поможет уснуть?

Я отрицательно покачал головой. Спросил у доктора, могу ли я остаться рядом с Итаном, пока он проходит все эти ужасные процедуры. Хатхизинг замотал головой.

– Идите домой, сэр. Оставьте нам свой номер телефона. Мы позвоним вам, как только появятся новости.

Я не хотел уходить, но доктор чуть ли не приказывал мне уйти. Возможно, он был прав – мне нужен отдых, чтобы справиться с тем, что ждет впереди.

– Он выкарабкается? – спросил я.

Доктор поколебался, прежде чем ответить:

– Следующие сорок восемь часов критические.

В комнате ожидания я обнаружил телефон-автомат. Позвонил Дэвиду. Автоответчик бодро доложил, что Дэвид уехал из города на несколько дней по заданию редакции и будет лишь время от времени прослушивать сообщения. Я оставил ему короткое голосовое послание с просьбой срочно перезвонить и отправился домой. Часа два я просидел у телефона, потягивая виски. Позвонил в больницу. Поговорил с медсестрой детского отделения интенсивной терапии. Никаких изменений в состоянии Итана. Я разделся. Забрался в постель. Попытался уснуть. Невозможно. Я снова позвонил в отделение интенсивной терапии. Никаких новостей об Итане, и медсестра сказала, что, если я оставлю ей свой номер телефона, она попросит доктора Лонергана позвонить мне, как только он приедет в 8:30 утра. Я поблагодарил ее и все-таки завел будильник. Теперь, когда я знал, что доктор позвонит, можно было отключиться на несколько часов. Будильник разбудил меня в 8:30 утра. Доктор Лонерган позвонил в 8:36 утра. Он сообщил, что у него хорошие новости: состояние Итана стабилизировалось, и его жизни ничего не угрожает; но он все-таки обеспокоен «одной или двумя долгосрочными проблемами». Когда я поднажал, выпытывая подробности, он сказал, что не хочет ничего обсуждать по телефону, только при личной встрече. Я спросил о Ребекке. Она тоже была «стабильна», но, когда проснулась, устроила сцену, настаивая на том, чтобы навестить Итана в отделении интенсивной терапии, и на просьбу медсестры подождать прихода лечащего педиатра взорвалась и попыталась сбежать из психиатрической палаты («Нелегкая задача, учитывая, что дверь постоянно заблокирована»), так что ее снова пришлось сдерживать и вкалывать успокоительное. Я обхватил голову руками и сказал, что буду в больнице в течение часа.

Итан оставался в педиатрическом отделении интенсивной терапии почти десять дней. В течение этого времени доктор Кларк, дежурный ординатор, подтвердил обеспокоенность тем, что, хотя бактериальное заражение снято, последствия менингита могут повлиять на слух Итана, вестибулярный аппарат, работу почек и печени.

– Поскольку он младенец, мы не можем сказать наверняка, является ли повреждение серьезным, постоянным, незначительным или даже несуществующим. Мы провели несколько основных тестов, и меня больше всего беспокоит его слух. Но время покажет. Мне жаль, что не могу сказать ничего более определенного. По крайней мере, он выкарабкался. Менингит зачастую оборачивается гораздо хуже.

Эту новость скрывали от Ребекки, пока она не вернулась домой. Я как одержимый читал все, что мог найти о менингите; использовал свои контакты, чтобы связаться с двумя ведущими экспертами по этой болезни. Я выяснил все ужасные возможные побочные эффекты вируса. Эксперты подтвердили то, что говорил мне доктор Кларк: учитывая очень юный возраст Итана, еще слишком рано оценивать серьезность повреждения. Ребекку отпустили в тот же день, когда врачи разрешили мне забрать Итана домой. Роза вернулась к нам на полный рабочий день, а моя жена все винила себя в болезни сына; если бы она не работала допоздна в тот вечер…

Я пытался убедить ее, что это бредовые мысли; что вирус есть вирус, и, что бы она ни сделала, это не помешало бы ему поразить нашего прекрасного сына. Тогда она набрасывалась на меня… мол, если бы я тоже был дома в тот вечер… и да, это действительно вызывало у меня приступ огромной вины. Потому что я порядком изводил себя из-за болезни Итана, говорил себе, что если бы не флиртовал с другой женщиной, появился бы дома на критические час или два раньше…

Тут вмешивалась Роза, давая Ребекке понять, что ни один из нас не несет ответственности за то, что произошло, и напрасно она себя корит. В ответ Ребекка грозилась уволить Розу. Я вступался за Розу, просил ее не обращать внимания на неуместные выпады Ребекки. Однако когда через неделю мы привезли Итана к нашему педиатру – доктор Эллингем был подробно информирован командой из Нью-йоркской больницы, – Ребекка опять впала в истерику, после того как он сказал нам, что хочет провести тщательное обследование слуха и вестибулярного аппарата Итана, поскольку опасается возможной глухоты. Эллингем также сообщил моей жене, что ей самой срочно нужна клиническая помощь, тем более что, как он узнал, она отказалась от седативных препаратов, которые ей прописали в больнице.

В такси по дороге домой я спросил Ребекку, почему она прекратила принимать валиум, который поддерживал ее в стабильном состоянии в течение последних десяти дней.

– Потому что я не заслуживаю стабильности. Потому что я не заслуживаю облегчения душевной боли.

По моему настоянию она начала посещать нового психотерапевта, и тот, в свою очередь, также попросил ее обратиться к психиатру, поскольку было ясно, что ей нужна фармакологическая помощь. Так она вернулась к валиуму, и на несколько месяцев ее состояние действительно стабилизировалось. И это было весьма кстати, поскольку за это время нам сообщили очень неприятную новость: в результате менингита Итан оглох на 75 %. Сказать, что для нас обоих это стало ударом, значит не сказать ничего. Мы были опустошены. Обратились к трем ведущим ЛОР-специалистам. Из них троих наибольшее доверие вызвала у нас деловая немка, доктор Хельга Серф – она провела всевозможные исследования и тщательно проанализировала все, что случилось со слухом Итана.

– По моей оценке, ситуация сложная. Какая-то незначительная функция барабанной перепонки еще осталась. Во внутреннем ухе пока ощущается некоторый эффект реверберации. Увы, менингит поражает нервную систему, что приводит к нейросенсорной потере слуха. Поскольку Итану еще нет и года и мы пока не можем в полной мере оценить, как он реагирует на слуховую стимуляцию, на данный момент можно определить, что, как вам уже говорили, он, вероятно, потерял три четверти нормальной способности слышать. Будет ли это означать, что мы сможем компенсировать это с помощью современных слуховых аппаратов? Нужно ли будет в конечном итоге обучать его языку жестов как форме общения? Сможет ли он овладеть речью и общаться обычным вербальным способом? Мне бы так хотелось дать вам определенные ответы, но… Я собираюсь рекомендовать, с вашего разрешения, даже на этой ранней стадии развития имплантировать в уши очень маленькие слуховые устройства, чтобы посмотреть, окажут ли они какое-то воздействие, позволят ли ему поглощать звуки и голоса, что критически важно для нормального развития ребенка. Мы продолжим очень внимательно следить за его состоянием и предпримем все необходимые шаги, чтобы Итан преодолел инвалидность.

Когда мы вернулись домой в тот день, Ребекка уложила Итана спать в его кроватке, пошла в ванную, заперла дверь и зашлась в крике на добрых полчаса. Она не впустила меня. Не откликалась на мои отчаянные попытки заставить ее выйти. В конце концов я решил позволить ей избавиться от скопившегося внутри горя и крикнул, перекрывая ее агонию, что собираюсь прогуляться.

Я направился в местный бар «У Чамли». Заказал пиво и шот ирландского виски. Закурил сигарету. Я закрыл лицо руками, стараясь не разрыдаться на публике, но чувствовал, что нахожусь на грани. Вот уже несколько дней я пытался держать в узде ужас того, что случилось с Итаном, с нами, как и навязчивую мысль о том, что не сумел защитить сына. Теперь я открывал для себя, что значит столкнуться лицом к лицу с трагической изнанкой жизни. Если не считать того, что я потерял мать и не знал отцовской любви, мне на самом деле выпало не так уж много трудностей в жизни. Никаких катаклизмов. Никаких страшных потрясений. Никаких чудовищных травм, полученных кем-либо из близких мне людей.

До сих пор.

Неужели трагедия – это цена, которую мы платим за то, что живем? Правда в том, что в жизни случаются катастрофы не без нашего участия. Взять хотя бы разводы: разве они происходят по вине только одной стороны? Разве вы не услышите разные версии одних и тех же событий, объясняющие каждая по-своему, что пошло не так и почему? Но существуют и злые ветры случайностей; когда огромное несчастье приземляется прямо в эпицентре вашей жизни. И для родителя нет большего горя или ужаса, чем беда с его ребенком. Теперь я стал отцом ребенка-инвалида. И я знал, что этот суровый, безысходный факт будет отныне определять всю траекторию моей жизни.

Ребекка посещала психотерапевта три раза в неделю. Мы могли себе позволить такие траты, и, похоже, эти сеансы на какое-то время стабилизировали ее состояние. Она объявила, что хочет бросить работу и целиком посвятить себя Итану. Я убедил ее оставить Розу как вторую пару рук (и, хоть я бы не сказал этого вслух, в качестве предохранительного клапана, если она снова войдет в штопор). Мы могли себе позволить оплачивать и услуги Розы. Так же, как и лучшее медицинское лечение для Итана. Хирургическим путем ему все-таки установили в уши микрослуховые аппараты. Ребекка уверяла, что они сильно изменили картину. Я не спорил с ней, но, судя по моим собственным попыткам говорить с ним громко, хлопать в ладоши у самого уха, было ясно, что Итан практически не реагирует на шум. Роза втайне согласилась со мной: мой сын, казалось, был заперт в безмолвном мире. Мы регулярно посещали с ним доктора Серф. Она советовала набраться терпения, посмотреть, улучшат ли со временем ситуацию слуховые аппараты в сочетании с его физическим развитием. Она не уставала повторять, что после тяжелого менингита еще слишком рано полностью оценивать степень и непоправимость повреждения слуха. Ребекка купила односпальную кровать, которая помещалась в углу детской, и именно там спала теперь каждую ночь. Наша сексуальная жизнь прекратилась. Хотя и не осуждая потребность моей жены находиться рядом с Итаном, я не раз намекал, что отсутствие близости не приносит нам никакой пользы; что брак без секса ведет в мутные воды.

– Наш ребенок неизлечимо болен, и все, о чем ты можешь думать, так это о том, чтобы кончить?

– Дело не в том, чтобы «кончить». Тут я могу обойтись своими силами. Речь идет о важном компоненте супружеской жизни…

– Я знаю много функциональных браков, где секс давно остался в прошлом.

– И это в основном пожилые пары, где презрение кипит под маской благополучия.

– Ты будешь удивлен, но нет.

– Почему мы не можем найти время хотя бы раз в неделю, чтобы провести вместе интимный момент?

– Потому, что теперь у меня есть более серьезные проблемы, и потому, что я чувствую себя такой же сексуальной, как сиденье унитаза.

– Хорошая метафора.

– Смирись.

– Нам нужна эта связь, Ребекка.

– Ничего не поделаешь, – решительно сказала она, закрывая тему.

Отчаяние – это арена, где большинство из нас оказывается в какой-то момент повествования, называемого жизнью. Как и трагедия, для меня это была новая территория. Меланхолия, как когда-то говорила Изабель, – внутреннее состояние души, которое я никогда не являл миру, все еще оставалось определяющей частью моей натуры. Но отчаяние стало для меня новым контекстом. Я старался проводить с сыном хотя бы час в день в течение рабочей недели и практически не отходил от него все выходные. Итан начинал делать первые шаги. Он редко улыбался и, казалось, был заперт в себе, едва реагировал на звук моего голоса. Я цеплялся за те моменты, когда крик как будто привлекал его внимание. Но только если очень громкий крик – и даже тогда я чувствовал, что он слышит лишь отдаленную вибрацию, несмотря на то, что сидел рядом. Доктор Серф советовала нам говорить с Итаном как можно громче, хотя и не переусердствовать, чтобы не подавлять его. Но проблески надежды были весьма условными. И я чувствовал растущее влияние хандры на мою психику: ощущение, что я погружаюсь в ползучую безнадежность, которая до сих пор была анафемой для меня, человека дела с жизненным девизом: «Я могу… все решаемо».

Дэвид, долгое время боровшийся с серьезной депрессией после развода, видел все признаки моего нарастающего отчаяния. Он настоял, чтобы я поговорил с его психотерапевтом – бывшим иезуитом Патриком Кифом, который имел свой кабинет в районе 50-х улиц и был одинаково строгим и гуманным. Он заставил меня выложить всю подноготную: о холодном воспитании, о теперь уже токсичном браке, о тоске по любви. Естественно, я рассказал ему все про Изабель, признался, что как будто потерял в себе что-то фундаментальное, когда оттолкнул ее. На что он ответил:

– Но если кто-то все время выражает двойственное отношение к тому, чтобы быть с тобой, а потом внезапно делает volte face[114], – неудивительно, что ты остаешься в сомнениях и смятении. Перестань корить себя и думать, что ты был причиной этого разрыва. Изабель тоже потеряла тебя.

Что же до Ребекки, он предупредил меня, что она демонстрирует явные симптомы биполярного поведения, и мне нужно защитить себя и Итана, если она выйдет из-под контроля. Судя по той картине, что я описал, мне придется либо смириться с ее безумными перепадами настроения и отклонениями, либо двигаться дальше… прихватив с собой Итана.

Через несколько месяцев наших еженедельных сеансов, всего за двенадцать дней до грандиозного тревожного обряда посвящения, известного как сорокалетие, я пришел в кабинет Патрика, расположился на его диване середины века и признался, что у меня начался роман. Патрик расспросил меня о ней. Я рассказал, что она драматург, блистательная и страстная женщина.

– Ты влюблен? – спросил он.

– Возможно, – ответил я. – Она говорит, что влюблена. И еще, что боится получить душевную травму; что связь с женатым мужчиной – обычно билет в один конец к несчастью.

– Если только любовь не взаимна и вы не хотите построить совместное будущее.

– Еще слишком рано об этом говорить.

– Конечно. И как ты справляешься со сложностями всего этого, если, конечно, это сложно для тебя?

– Теперь ты лучше, чем кто-либо, знаешь о моих отношениях с чувством вины. Я всегда винил себя за то, что родители держали со мной дистанцию. Я всегда чувствовал, что делаю что-то такое, что удерживает Изабель на расстоянии. И да, какая-то моя часть чувствует себя ужасно из-за предательства по отношению к Ребекке. Но она, в свою очередь, сообщила мне, что в обозримом будущем наша сексуальная жизнь не возродится. Мне было трудно это вынести.

Роман начался осторожно. Однажды вечером, когда мне не спалось, я послал Фиби длинное письмо, в котором сказал, что да, это неожиданное послание спустя многие месяцы после нашей первой встречи, и с тех пор многое изменилось. Затем я описал все, что произошло с Итаном и с моим браком. Я извинился за прямоту, за то, что вывалил на нее кучу своих проблем. И в последней строчке добавил, что, если она когда-нибудь захочет встретиться со мной и выпить, я был бы очень рад угостить ее бокалом-другим мартини.

Как я себя чувствовал, набирая это письмо на своем новом компьютере Apple в три часа ночи, когда моя жена и ребенок спали в соседней комнате? Да, было какое-то беспокойство, ощущение, что я балуюсь с чем-то потенциально горючим. Но было еще и острое возбуждение. И, осмелюсь признаться, любопытный подводный поток надежды.

Я не стал сразу распечатывать письмо и отсылать его по факсу, а сделал это только на следующий день, когда пришел в офис. Если бы я отправил его из дома, Ребекка, возможно, обнаружила бы номер телефона в обычной еженедельной распечатке всех отправленных факсов, которую, я видел, она с интересом изучает. Я всегда знал, что в ней бьется ревнивая жилка. И хотя в прошлом неизменно уверял ее, что не нарушу седьмую заповедь, чувствовал, что после своего отказа от секса она с обостренным вниманием следит за моими передвижениями: с кем я встречаюсь и где, какие факсы уходят с нашего домашнего аппарата. Однажды я совершил ошибку, указав ей на странный контрапункт ее растущего подозрения в отношении моей верности, как раз в тот момент, когда она в очередной раз отказалась заниматься со мной любовью. И вот ее ответ:

– Тогда иди спать с кем-нибудь другим.

– Ты это серьезно? – удивился я.

– Ты свободный человек.

Я был почти уверен, что в ней говорит гнев, а не разум. Тем не менее эта ярость дала удивительные всходы – ее грохочущий голос заставил Итана слегка вздрогнуть.

– Ты это видела? – воскликнул я, взволнованный тем, что наш сын реагирует на звук… даже если и благодаря ожесточенной перепалке между родителями.

– Когда я ору на тебя, наш мальчик дает нам понять, что чувствует плохие вибрации между нами.

– В плохих вибрациях нет никакой необходимости.

– Значит, нам следует отпраздновать нашу замечательную гребаную жизнь?

– У Итана лучшая медицинская помощь. Он получит лучшее домашнее образование. Выучит язык жестов. Научится говорить по-своему и со временем, возможно, заговорит нормально. Точно так же, как постепенно, усилиями медицины, возможно, частично восстановится слух.

– Ну, разве не Мистер Долбаная Поллианна? Это катастрофа. Мы – катастрофа. И ты иди, трахай кого хочешь, потому что больше никогда не будешь трахать меня, потому что я тебя ненавижу, черт возьми! А ненавижу потому, что в тот вечер, когда он подхватил вирус, ты разрешил мне работать допоздна. Будь я здесь…

– Ты прекратишь этот психоз?

– Психоз, психоз? Я живу в аду, а ты называешь это психозом…

– Ты опять напилась, да?

– О, отвали.

– Водка. Это твой яд. «Столичная». Никакого запаха изо рта, а бутылки ты держишь на карнизе за окном ванной комнаты.

– Гребаный фантазер.

Тут она выскочила из комнаты и бросилась в ванную. Я погнался за ней, но она захлопнула дверь и заперла ее на засов. Я внезапно пришел в ярость. Кричал Ребекке, чтобы она открыла дверь. Дергал за ручку. Потом начал ломать дверь.

– Давай, вышиби ее к чертовой матери, – выкрикнула она изнутри.

Всей своей тяжестью я навалился на дверь.

– Слишком поздно, придурок, – рявкнула она, распахивая дверь как раз в тот момент, когда я начал вторую атаку. Я влетел прямо в нее, и нас обоих отбросило на раковину. В этот момент она накинулась на меня и вцепилась ногтями мне в шею.

– Черт! – завопил я.

Она снова сделала выпад, но мне удалось схватить ее за руку.

– Давай, черт возьми, сломай ее, – визжала она, – и позволь получить с тебя миллион при разводе.

Я оттолкнул ее и схватил полотенце, чтобы остановить кровь. Я увидел распахнутое окно ванной. Пошатываясь, я подошел и осмотрел подоконник. Пусто. Я выглянул во двор с высоты нашего третьего этажа, уверенный в том, что там валяется разбитая бутылка, но ничего не увидел. Я повернулся и пронесся мимо жены в нашу спальню, побросал в дорожную сумку кое-какую одежду, туалетные принадлежности и зашагал к двери. Уже в коридоре за порогом квартиры, ожидая лифта, чтобы спуститься вниз, к освобождению, я подумал: что за абсурдное безумие. Домашний хаос. И я оставляю своего сына с сумасшедшей.

Я повернулся кругом. Достал из кармана ключи и зашел обратно в квартиру. Сказал жене: «Давай забудем все, что произошло». Она просто пожала плечами, с нашим сыном на руках, совершенно опустошенная. Я забрал у нее Итана. Поначалу она не отпускала его. Но я спокойно сказал, что сейчас ей больше всего на свете нужен сон. Наконец она позволила мне взять сына на руки и поплелась к своей кровати в детской, где теперь спала. Полчаса спустя, убедившись, что она отключилась, я прокрался в детскую и уложил Итана. После чего пошел в нашу спальню и принял таблетку снотворного, которое прописал мой врач. В тот вечер пришлось ждать дольше обычного, пока оно подействует; я смотрел в потолок спальни, представляя себе, что это космос, готовый поглотить меня. Наконец меня вырубило на несколько часов. Очнувшись, я увидел, что моя жена лежит рядом со мной в постели, одетая в пижаму, но обвивает меня руками, рыдает мне в плечо, говорит, как сильно меня любит, как сожалеет о том, что набросилась на меня. Я обнял ее и заверил, что все в порядке (что было чем угодно, только не правдой – но бывают такие хрупкие моменты с хрупкими людьми, когда правда неуместна). Она проникновенно поцеловала меня. Но, когда я ответил ей тем же, оттолкнула меня.

– Я не готова.

В то утро, когда я пришел в офис, меня ждал факс от Фиби:

Дорогой Сэм,

твое письмо вызвало головокружительное чувство, как бывает, когда чужая беда ранит и в то же время заставляет задуматься: неужели оболочка жизни настолько хрупка? Вот и меня это заставило задуматься о многом, прежде всего о твоей очевидной стойкости и выдержке. Хотя у меня нет детей – мой первый и (на сегодняшний день) единственный муж никогда не хотел их, – зато есть племянницы и племянники (всего пятеро – я неудачница в семье, когда дело доходит до плодовитости), и у одного из них синдром Дауна… из-за чего распался брак моего брата… Так что я не понаслышке знаю, что делает с парой инвалидность ребенка. Как я чувствую из твоего письма, ты тоже столкнулся с некоторыми очень серьезными проблемами в ваших отношениях… извини за прямоту. И да, конечно, я бы очень хотела выпить с тобой в ближайшее время.

Держись.

С наилучшими пожеланиями,

Фиби

Я предупредил Ребекку, что вечером встречаюсь с группой коллег-юристов. У нее опять выдалось хмурое утро – Итан не спал полночи. Услышав его сдавленные крики в четыре утра, я проснулся один в своей постели и поспешил в детскую, предлагая Ребекке свою помощь, чтобы позволить ей рухнуть в супружескую постель (из которой она себя изгнала), но она была непреклонна и заявила, что сама со всем справится.

– Разве у тебя сегодня не важный день в суде и ужин с адвокатом?

– Но нельзя же все вешать на тебя, это несправедливо.

– Перестань строить из себя альтруиста и Мистера Человечность. Я знаю, что тебе все это надоело…

– Давай не будем об этом.

– Иначе что, порвешь мне задницу?

Она приблизилась ко мне почти вплотную, когда произносила эти мерзкие слова. Хотя водка – выбор многих серьезных алкоголиков, потому что почти не пахнет, я все равно мог различить ее дистиллированные картофельные пары в дыхании моей жены… тем более что Ребекка впадала в ярость всякий раз, когда напивалась. И я был почти уверен, что сейчас она пьяна. Я отошел от нее, закончил завязывать галстук, схватил пиджак и направился в ванную. Оказавшись внутри, я запер дверь и, распахнув окно, ощупал карниз, пока моя рука не наткнулась на бутылку. Я вытащил ее. Литровая бутылка «Столичной», опустошенная на две трети. Следователь во мне задался вопросом, почему, после того как я еще раньше раскрыл ее тайник с выпивкой (где водка прекрасно охлаждалась), она решила не перепрятывать бутылки, а хранить их там же? Было ли это актом неповиновения, невербальным способом послать меня к черту? И признанием того, что да, она пьет, и все настолько запущено, что приходится держать это в секрете.

Я вернулся в гостиную. Ребекка валялась на диване, в отключке. Я посмотрел на часы: 7:48 утра. Роза должна прийти через сорок пять минут. Я заглянул в кроватку Итана. Он еще спал. Я приготовил себе вторую чашку кофе. Решил, что позвоню своему секретарю, когда она придет в 8:30 утра, и передам через нее, чтобы мой помощник принес все необходимые документы в суд, где мы с ним и встретимся. Я потягивал кофе и смотрел, как моя жена-алкоголичка громко храпит на нашем диване. Приехала Роза. Оценив обстановку, она сразу догадалась, что сон Ребекки вызван отнюдь не усталостью. Я жестом пригласил ее проследовать за мной на кухню. Но прежде мы вернулись в детскую, чтобы проверить, не проснулся ли Итан. Убедившись, что он все еще спит, мы пришли на кухню, закрывая за собой дверь. Я налил Розе кофе в кружку и сразу перешел к делу:

– Ты знала, что у моей жены серьезные проблемы с алкоголем?

Роза отрицательно покачала головой.

Тогда-то я и рассказал ей о пьянстве Ребекки, о припадках ярости, вызванных алкоголем, о бутылках водки за окном ванной. Роза была потрясена; по ее словам, она никогда не видела Ребекку пьяной, хотя та часто выходила из ванной с большим стаканом с виду как будто бы воды, и уходила в хозяйскую спальню вздремнуть после обеда. Возможно, в том стакане с прозрачной жидкостью была водка.

– Честно говоря, я бы знала, если бы она выпивала. Может, она просто пытается поддерживать себя в тонусе, но иногда выходит за рамки. С вашего разрешения я попробую в течение дня проверять бутылку водки за окном, смотреть, сколько выпито… и не заменила ли она ее новой.

– Она всегда дремлет после обеда?

– Вообще-то да.

– Не могла бы ты потом проверить стакан – не полон ли он водки? И я полагаю, что она выходит на прогулку или на прием к своему терапевту или психиатру. Пока ее нет дома, ты могла бы обыскать квартиру, нет ли где еще припрятанных бутылок?

– Все это меня очень смущает, сэр. Но, с другой стороны, я понимаю, что речь идет о благополучии и безопасности Итана.

– Так оно и есть. И я компенсирую все твои неудобства, Роза. Приятным бонусом.

– В этом нет необходимости, сэр.

– Даже не спорь. И ты сможешь посидеть с ребенком сегодня вечером… даже если Ребекка дома?

– Конечно, сэр.

Весь этот разговор и отвратительная сцена с Ребеккой, которая ему предшествовала, крутились у меня в голове, когда Фиби переплела наши пальцы. Воспользовался ли я утренним инцидентом (и прочими событиями последнего времени) как формой самооправдания, собираясь пересечь запретную линию? Безусловно. Точно так же, как я сказал себе: когда кто-то прекращает заниматься с тобой сексом – прежде всего, тот, с кем ты согласился строить жизнь, быть в горе и в радости, хранить верность, бла-бла-бла, – остаются два варианта: тихо страдать и заниматься онанизмом (как это делают многие). Или искать страстного утешения в другом месте.

– Тебе ведь не нужно торопиться домой, правда? – спросила Фиби.

– Она будет спать в детской, когда я вернусь… Но я договорился, няня присмотрит за ребенком.

Так я давал Фиби понять прямо: мой брак находится в плачевном состоянии. Ее пальцы крепче сомкнулись на моей руке.

– Давай уйдем отсюда, – прошептала она.

Что меня особенно поразило в нашей первой близости с Фиби, так это то, насколько уязвима она была, насколько отчаянно нуждалась в эмоциональной поддержке и страстной связи. Она отдавала так много, но в то же время испытывала от этого неловкость, потому что оставалась незащищенной от новых душевных травм. Не так ли бывает, когда жизнь сбивает с ног, когда любовники приносят разочарование, и вы оцениваете свои романтические неудачи и потери и ловите себя на мысли: я несу ответственность за то, как сложился весь этот сценарий? Не тогда ли вы разрываетесь между желанием и осторожностью? И не то чтобы Фиби осторожничала в постели. Ее пыл был свирепым, всеохватывающим, с оттенком жизни и смерти. Это действовало опьяняюще – и я отвечал тем же. Но звучал и другой сигнал: это будет не просто cinq á sept, «с пяти до семи». Перед нами открывалось нечто большее… если мы позволим.

Когда вы чувствуете себя потерянным среди ядовитого облака отчаяния – особенно вызванного отношениями, к которым приходится возвращаться каждый вечер, хотя и зная, что они наносят вам психический вред, – мысль о том, что вас нашли, кружит голову и возбуждает. Кому-то я нужен, кто-то заботится обо мне, и все такое. Фиби, как я узнал позже, отчаянно стремилась жить вместе. Я отчаянно нуждался в убежище от бесконечной психодрамы домашней жизни. И я с самого начала почувствовал, но так и не сформулировал, что эти две несопоставимые потребности могут привести к тяжелой расплате в будущем.

Ну а пока мы были поглощены чудом единения, сознанием того, что не одиноки, хотя и ограничены параметрами любовного романа, в котором одна из сторон юридически связана с кем-то другим.

И все же в течение многих месяцев мы просто наслаждались временем, проведенным вместе. Вскоре у меня появился ключ от ее квартиры: компактной, с одной спальней, в Челси. Я держал там смену одежды. Два вечера в течение рабочей недели я приходил туда к шести вечера. Предварительно я договаривался с Розой, чтобы посидела с ребенком, а Ребекке предлагал встретиться с друзьями, когда мне приходится работать допоздна (тем самым гарантируя, что Итан не останется наедине со своей матерью, пока я развлекаюсь). Как только я переступал порог квартиры Фиби, мы сразу падали в постель. Наши занятия любовью никогда не были порывистыми, торопливыми, но всегда несли оттенок ненасытного желания, подогреваемого тем, что мы не могли быть вместе каждый день; вынуждены встречаться тайно, не светиться на публике. И это, в свою очередь, придавало нашим отношениям невероятную жадность, пьянящую неистовость. А когда спустя час мы вываливались из постели, я надевал так называемую «городскую маскировку», и мы отправлялись в нью-йоркскую ночь. Мы наполняли это время самыми яркими событиями. Когда вы проводите вместе всего пять часов два раза в неделю, в этом окне возможностей загорается волшебство. Фиби с самого начала заявила, что такое расписание ее вполне устраивает. Она часто засиживалась допоздна за своими сценариями. У нее был договор на четыре эпизода телесериала в год, и этих гонораров ей вполне хватало на жизнь и даже на одну-две поездки в отпуск. Все ее по-настоящему серьезные пьесы ставились в маленьких театрах. Престижно, но не прибыльно. Фиби беспокоилась, что, если продюсеры сериала решат затеять «писательскую чистку» и найдут новый талант, как бывает почти каждые пару лет, она потеряет основной источник дохода.

С Фиби я забыл, что такое скука и обыденность. Когда Ребекка надумала погостить недельку у студенческой подруги Барбары в Санта-Барбаре, взяв с собой Итана, я настаивал на том, чтобы их сопровождала Роза, и организовал все перелеты, убеждая Ребекку, что это позволит ей проводить время с Барбарой, не беспокоясь о постоянном присмотре за Итаном. Ребекка знала, что Розу я подсовываю для подстраховки, чтобы быть уверенным в безопасности Итана, если его мать снова уйдет в запой.

С отъездом Ребекки мы с Фиби провели вместе полноценные семь дней. По вечерам я звонил на наш домашний автоответчик каждые несколько часов, проверяя, не оставила ли Ребекка сообщение. Они поступали, и всегда можно было перезвонить от Фиби, используя код на ее сенсорном телефоне, чтобы скрыть номер. Однажды Ребекка спросила меня, почему наш домашний номер не отображается на телефоне ее подруги. И почему, когда она нажимает код для обратного вызова, не высвечивается номер. У меня был готов ответ на этот вопрос – мол, я решил отключить эту функцию на нашем телефоне, поскольку приходилось иметь дело с потенциальным новым клиентом на Западном побережье, который часто работал допоздна, и я не хотел, чтобы у него появился наш домашний номер.

– Ты умеешь заметать следы, не так ли? – усмехнулась Ребекка.

Теперь спокойно. Не выказывай ни тревоги, ни страха, что она может тебя раскусить.

– Ты хочешь этим сказать?.. – спросил я.

– Ты мне скажи.

– Сказать что?

– Ее имя.

– Чье имя?

– Женщины, с которой ты встречаешься.

– Я с кем-то встречаюсь?

– Предполагаю.

– Неверное предположение.

– Это мы еще посмотрим, – сказала она.

– Почему бы тебе не беспокоиться о чем-то более серьезном – скажем, о следующей встрече с доктором Серф? Вчера я целый час разговаривал с ней по телефону. У нее много идей по поводу домашнего обучения, которыми мы можем воспользоваться…

– Поздравляю, ты выиграл премию «Отец года». Но это я сижу с нашим сыном изо дня в день. Ты думаешь, я не в курсе прогресса в его развитии? Ты, кто проводит с ним не более часа по вечерам.

– Я с ним почти все время, кроме двух вечеров в неделю. Так же, как и ты.

– Но эти два вечера ты проводишь со своей любовницей.

– Я работаю допоздна в те вечера.

– Да, верно. Ты ненавидишь меня, потому что я больше не трахаю тебя.

– Ты опять пьешь?

Щелчок. Ребекка бросила трубку.

Я ответил на этот звонок со второго телефона на кухне Фиби. Сама она в гостиной, за рабочим столом, просматривала черновик сценария нового эпизода телесериала. Я старался говорить не так громко, но знал, что, если мой голос будет звучать слишком тихо или шепотом, это лишь усилит подозрения Ребекки. В то же время, если бы я говорил обычным тоном, Фиби могла услышать перепалку несчастливых супругов. Так оно и случилось.

– Выпьешь что-нибудь?

– Я не хотел, чтобы ты все это слышала.

– Но я слышала. Что тебе налить?

– Лучше виски.

– Цитируя великий джазовый стандарт: «Как долго это продолжается?»[115]

– Ты имеешь в виду у нас с тобой?

– Именно это.

– Ты знаешь ответ на этот вопрос.

– И ты тоже.

– Четыре месяца.

– Четыре необыкновенных месяца. В моей жизни не было времени счастливее.

– В моей тоже.

– Даже в Париже?

– Я вроде бы не так много рассказывал об этом.

– Что наводит меня на мысль, что там все очень серьезно.

– Жизнь состоит из глав. Та глава закрыта.

Но правда в том, что, хотя мои последние слова в письме к Изабель указывали на то, что между нами нет будущего, острое чувство потери навсегда поселилось во мне… пусть и тщательно скрытое от чужих глаз.

– А эта глава? – спросила Фиби.

– Ей всего четыре месяца.

– Но если я спрошу тебя сейчас: Ребекка или я?

Пауза. Было совершенно ясно: что бы я ни сказал, это могло быть использовано против меня.

– Непременно должно быть или – или? – спросил я.

– Ты отвечаешь вопросом на вопрос.

– Потому что твой вопрос больше смахивает на гордиев узел.

– И все же попробуй ответить.

Я зажмурился, потом открыл глаза и потянулся к ее пачке сигарет.

– Если бы я мог оставить ее, я бы ушел. Но есть Итан. Как ты знаешь, у него инвалидность. И, как я уже говорил, его мать – алкоголичка. Тот факт, что рядом с ней постоянно находится няня и до сих пор у меня нет прямых доказательств того, что жена ведет себя неадекватно, угрожая безопасности сына, не дает мне возможности предпринять законные шаги, чтобы забрать у нее Итана. Но, предположим, это происходит. Допустим, я выигрываю опеку над сыном. Ребенок, который проведет годы в реабилитационном уходе на дому и в специальных школах здесь, в городе. Ты действительно хочешь заменить ему мать?

Фиби замолчала, явно ошарашенная вопросом.

Наконец она ответила:

– Я хочу собственного ребенка. Ребенка, зачатого мною, предпочтительно с тобой. Ребенка, которого я буду чувствовать – как он двигается, брыкается, растет внутри меня; а потом рожать его в муках, даже несмотря на современные анестетики, и он подарит мне бессонные ночи и вечное беспокойство, а я буду дарить ему бесконечную любовь. И, карты на стол, я хочу этого ребенка сейчас. Мне тридцать семь. Биологические часы тикают. Если ждать еще год или два, вероятность того, что я смогу забеременеть, устремится к нулю. Так что я нахожусь на территории «сейчас или никогда». И я влюблена в тебя. Я понимаю, что своими заявлениями оказываю на тебя огромное давление. Но думаю, что у нас могло бы все получиться самым чудесным образом. Такой шанс выпадает нечасто. И…

Она замолчала, потянувшись за сигаретами. Я обнял ее.

– Я должен забрать Итана у моей жены. Это первое и самое главное. Если ты думаешь, что справишься с тем, чтобы он жил с нами…

Я чувствовал ее нерешительность, когда она закурила «Мальборо Лайт» и долго молчала, подыскивая ответ. Наконец он последовал:

– Могу я с ним встретиться?

– Думаю, это можно устроить.

– Но если я соглашусь, чтобы Итан жил с нами…

– Да, я сделаю тебе ребенка, о котором ты мечтаешь.

Она крепко сжала мою руку, ее глаза подернулись влажной дымкой. Но в этом моменте не чувствовалось праздника; скорее, сквозил намек на меланхолию. По вполне очевидным причинам. Мы только что заключили что-то вроде фаустовской сделки друг с другом – компромисс, в котором разменной монетой стало материнство. И я сознавал, что это станет источником большого напряжения в будущем. Я поцеловал ее в голову.

– Я знаю, что прихожу с серьезным багажом.

– Думаю, я справлюсь с этим.

Ребекка вернулась домой через два дня. Итан выглядел бледным и усталым. Это меня беспокоило. Равно как и явная изможденность Ребекки. Она сказала, что у него были сумасшедшие бессонные ночи. «Воет на луну, не в силах остановиться». Она звонила из Калифорнии доктору Серф, и та объяснила, что, поскольку ему уже больше восемнадцати месяцев и он гораздо лучше осведомлен об окружающей его жизни, теперь наш сын, вероятно, реагирует на безмолвный мир, в котором живет.

– Почему ты не позвонила мне и не рассказала об этом и о консультации с доктором Серф?

– Потому что всю неделю ты провел в другом месте.

– Чушь собачья, я был дома.

– Чушь собачью адресуй себе. Рамон, вечерний консьерж, сказал мне вчера, когда я вернулась, что не видел тебя всю неделю.

– Что, прямо вот так и объявил с порога?

– Ну, не то чтобы. Я спросила, не видел ли он тебя. Он ответил: «Я думал, ваш муж уехал с вами. Он не был здесь ни в одну из ночей, когда я дежурил».

– Он ошибается.

– Опять чушь собачья. Я позвонила Джуниате. Попросила ее поменять постельное белье к моему приезду. Вчера она приходила в квартиру, а потом позвонила мне и сказала, что кровать выглядит так, будто на ней никто не спал.

– Я сам поменял простыни после того, как ночью пропотел.

– И с чего же ты потел?

– С того, что я женат на злобной алкоголичке. Что немного напрягает, даже когда ты за три тысячи миль отсюда. И еще потому, что я нашел твою заначку с водкой.

– Как можно было всю неделю искать водку, когда ты где-то трахался со своей подружкой?

– Я был здесь, и, поскольку выдалось свободное время, порылся в твоей гардеробной и нашел тот чемодан в дальнем углу, где ты хранила полдюжины бутылок «Столичной».

На самом деле это Роза нашла тайник и показала мне его, когда встретила меня в квартире днем после того, как Ребекка уехала с Итаном на Западное побережье. Ей было немного стыдно рыться в шкафах хозяйки. Она ничего не сказала, когда я достал фотоаппарат и сфотографировал чемодан, тайник с водкой, его расположение в шкафу, даже зашел в ванную и забрался на закрытое сиденье унитаза, чтобы распахнуть окно и сфотографировать полупустую бутылку «Столичной» на карнизе. Я обещал Розе не говорить Ребекке, что она помогла мне найти доказательства ее тяжелого алкоголизма. Точно так же я пообещал, что оставлю ее няней Итана, когда получу единоличную опеку над сыном и перевезу нас из квартиры, которую Ребекка купила более десяти лет назад и имела право оставить ее себе при разводе.

– Ты блефуешь, – сказала Ребекка, когда я прижал ее тайником с водкой.

– У меня есть фотографии.

– Ты блефуешь.

– Фотографии являются доказательством.

– Ты мог подбросить все эти улики, пытаясь…

– Думай, что хочешь.

– Ты разводишься со мной, не так ли?

– Это отвратительная ситуация.

– Если ты думаешь, что сможешь получить опеку над Итаном…

– Это решит суд.

– И суд также узнает кое-что о тебе.

– Например?

– Увидишь. И не думай, что тебе удастся выставить меня буйнопомешанной. Потому что в Калифорнии у меня многое изменилось. Я кое-кого встретила.

Мне потребовалось мгновение, чтобы переварить эту новость.

– Кого именно?

– Иисуса.

– О, я тебя умоляю…

– Это правда.

– И где же ты познакомилась с Иисусом?

– В ИМКА[116] в Санта-Барбаре.

– Иисус там ошивается?

– Я была на собрании анонимных алкоголиков.

– И что же тебя к этому подтолкнуло?

– Моя подруга Барбара убедила меня пойти.

– Потому что ты опять напилась.

– Потому что мне нужна была помощь.

– Теперь ты знаешь, почему я настаивал на том, чтобы Роза поехала с тобой. Я боялся, что ты снова будешь напиваться, пока ухаживаешь за Итаном.

– Хватит заниматься сбором улик. Потому что у меня есть собственные доказательства. Фиби Россант. Живет в доме 333 по Западной 26-й улице, квартира 2Б. Ты встречаешься с ней уже шестнадцать недель и два дня. Вы познакомились через твоего друга, журналиста Дэвида из «Джорнал». Вам обоим нравится выпивать в баре «У Чамли» и покупать книги в «Стрэнде».

– И как ты все это узнала? – Я пытался сдерживать тревогу и ярость.

– По старинке: наняла частного детектива.

– Господи, неужели это было необходимо?

– Безусловно, поскольку эти доказательства нужны мне, чтобы подать на развод и отсудить опеку над Итаном.

– Супружеская измена больше не является основанием для развода в штате Нью-Йорк. И когда дело дойдет до твоего алкоголизма…

– Какие у тебя доказательства, кроме непочатых бутылок водки и моей новообретенной трезвости благодаря собраниям анонимных алкоголиков?

– Ты думаешь, что сможешь выиграть, продержавшись несколько дней без «Столичной» за разговорами о христианском всепрощении?

– Увидимся в суде, адвокат… и я хочу, чтобы твоя жульническая задница убралась из этой квартиры сегодня же вечером.

– Пошла к черту, – огрызнулся я.

– Ты не будешь здесь спать.

– Это мы еще посмотрим.

Я ушел в спальню. Нашу спальню. Где я спал один вот уже многие месяцы. Сел на кровать. Ту самую кровать, где мы зачали Итана. Где обменялись клятвами любви. Где дарили друг другу быстрые всплески удовольствия. Где обычно болтали до поздней ночи, обвиваясь телами, с ощущением соучастия и общего будущего как оберега. Настал ли тот момент, когда пройдена точка невозврата? Мой мозг адвоката пошел кругом. Я потянулся за записной книжкой в кармане пиджака. Позвонил Гордону Коллинзу – эксперту по разводам в нашей фирме. Всегда в приподнятом настроении, как и подобает парню, который предпочитает, чтобы его называли Горди, и ежедневно варится в безумном котле, известном как распад брака. Горди был дома и конечно же с радостью приготовился выслушать меня. Когда я рассказал ему, в чем дело, он громко присвистнул и сказал:

– Не переживай, мы ограничим ущерб. Как ты относишься к тому, чтобы оставить своего сына с ней? Я знаю, что она говорит о собраниях анонимных алкоголиков и возрождении, но ты не уловил запах алкоголя от нее?

– Боюсь, она показалась мне по-настоящему трезвой и очень разумной.

– Бывшие алкаши все такие, особенно когда знакомятся со своим Господом и Спасителем. Как думаешь, твоя подруга примет тебя сегодня вечером?

– Я понятия не имею, дома ли она.

– Если дома и пустит тебя, тогда иди. Если нет – найди гостиницу. Теперь вот еще что – настаивай на том, чтобы провести время с сыном в эти выходные. Я и без того знаю, что ты – суперответственный отец, но теперь, когда мы находимся в ситуации развода, нам нужно немедленно начать демонстрировать желание разделить обязанности по уходу за ребенком. Особенно в свете его инвалидности. Без сомнения, если Ребекка на восьмом дне программы «12 шагов», завтра она захочет сходить на собрание анонимных алкоголиков, чтобы поддержать Хорошие Вибрации Трезвости. Скажи ей, что возьмешь Итана на два часа, пока ее не будет. Еще два основных правила. Как бы ты ни злился на нее сейчас, будь предельно вежлив, но также и тверд, если она покажет себя высокомерной и властной. Знай, что она будет угрожать тебе всевозможными ужасными развязками. Первые гамбиты при разводе – это всегда игры запугивания. Не пасуй перед этими нелепостями. Моя работа состоит в том, чтобы отбить их чрезмерные требования и заставить включить здравый смысл. Еще одно золотое правило: ничего не писать, не оставлять возмущенных сообщений на автоответчике, вообще никаких угроз. Позвони своей подруге. Или в отель. Собери сумку. Настаивай на том, чтобы завтра провести время с малышом, пока она будет заниматься детоксикацией свыше. Потом убирайся оттуда к черту… и позвони мне завтра.

Прежде чем повесить трубку, я поблагодарил Горди за остроумное напутствие в столь мрачный момент.

– Мы не позволим мадам разорить тебя. Но и тебе не позволим вешать нос.

Закончив разговор, я сразу же позвонил Фиби. Удача была на моей стороне. Фиби сняла трубку после третьего гудка. Я в красках обрисовал ей последние события. И спросил, стерпит ли она мой временный переезд к ней.

– Приезжай немедленно.

Я нашел чемодан. И портплед для костюма. За пятнадцать минут я собрал одежду на неделю. Затем схватил свое пальто и сложил все у двери. После чего прошел в детскую. Итан продолжал безудержно плакать.

– Он не в настроении, – сказал я.

– Он всю неделю не в настроении. Но сегодня ему особенно плохо. Он явно чувствует волны жестокости между нами.

– Перестань отрабатывать на мне новую психологию поведения.

– Дети чувствуют вибрации взрослых. Тем более глухой ребенок. И он слышит всю злость между нами.

– Но при чем тут жестокость?

– Эмоциональная жестокость. Например, обвинять меня в том, что я прячу водку.

– Хорошо, те фотографии твоего тайника с бутылками были подставой. И причина, по которой ты теперь новообращенный член общества анонимных алкоголиков, не имеет ничего общего с проблемой пьянства. Ты просто проводишь исследование городских пороков для моноспектакля по роману Дороти Паркер.

– Ты путаешь меня со своей дамой-драматургом. В чьи объятия, полагаю, сейчас и бежишь.

– Потому что ты меня выгоняешь.

– Тогда останься.

– Ты это серьезно?

– Нет.

– Прекрасно. Тогда с этим все выяснили. Ты планируешь пойти на свое сборище в эти выходные?

– Какое тебе до этого дело?

– Когда ты уйдешь, я хотел бы побыть с Итаном.

– И исчезнуть с ним куда-нибудь? Ни за что.

– Ты же знаешь, что этого не произойдет.

– Ты юрист, Сэм. Тот, кому всегда нужно побеждать, всегда нужно быть правым. И теперь я знаю, что ты не остановишься, пока не получишь полную опеку над Итаном.

– Это не входит в мои намерения.

– Так я тебе и поверила.

– Я имею право видеться с сыном.

– Это ты так считаешь.

– Таков закон. Если только нет опасности для жизни ребенка. Как в том случае, когда родитель злоупотребляет психоактивными веществами.

– Увидимся в суде, адвокат.

– Могу я узнать имя и номер телефона твоего адвоката?

– Зачем? Чтобы позвонить ему и померяться членами?

Как предупреждал Горди, не поддавайся на провокации. Поэтому я просто достал из кармана и протянул ей блокнот и авторучку.

– Имя и номер телефона твоего адвоката, пожалуйста.

Наблюдая, как сжимаются ее губы, я понял, что она прикидывает, уместно ли будет грубо послать меня. Или, может быть, тоже задавалась вопросом, не пересечет ли она красную линию, запрещая мне видеться с Итаном, что со временем сыграет против нее. Я удержался, чтобы не сказать что-нибудь вроде: «Давай вести себя цивилизованно, Ребекка», потому что это могло спровоцировать ее на еще большее неповиновение. Поэтому я просто стоял и молчал… пока она не нацарапала имя и номер телефона.

– Спасибо, – сказал я. И ушел.

Той ночью в постели Фиби спросила меня:

– Мне предохраняться или нет?

– Ты все еще не встретилась с Итаном.

– У меня опасные дни через неделю. Сейчас можно и без диафрагмы.

Я колебался. Она это видела.

– Ты не уверен.

– Я хочу познакомить тебя с Итаном.

– Потому что не уверен.

– Потому что я хочу, чтобы ты познакомилась с Итаном.

– А еще потому, что страдаешь из-за кончины своего брака.

– Ты удивлена?

– К сожалению, нет.

– Поскольку все произошло около трех часов назад и поскольку до этого мы прожили десять лет, и теперь на карту поставлено благополучие ребенка… ребенка с «особенностями развития»… ненавижу это выражение…

– Хорошо, хорошо. Я знаю, что глубоко эгоцентрична. Думаю только о себе, как говорил мне каждый мужчина до тебя.

– Я этого не говорю. Я просто…

– Благоразумен. Потому что не знаешь, хочешь ли ребенка от меня. И кто может винить тебя за это, учитывая все, что на тебя сейчас навалилось. И учитывая то, что я искренне боюсь брать на себя ответственность за глухого ребенка. Не потому, что сомневаюсь, смогу ли с этим справиться. Я знаю, что справлюсь. Но меня пугает то, как много усилий это потребует с моей стороны и как это может повлиять на опыт воспитания моего собственного ребенка. Так что пока я могу обещать только одно: конечно, я встречусь с Итаном, и все, что я сказала тебе на днях о желании иметь с тобой ребенка, остается в силе. Но…

Молчание. Долгое. Затем Фиби встала с кровати, подошла к комоду, открыла верхний ящик и достала пластмассовый футляр, в котором хранила диафрагму и тюбик со спермицидным желе. Она исчезла в ванной и вернулась через пять минут со словами:

– Теперь я в порядке и безопасна для тебя.

На следующий день Горди позвонил на квартиру Фиби поздним утром (с ее разрешения я дал ему номер ее телефона). Она только что ушла на субботний бранч с продюсером. Горди сообщил тревожную новость. По словам адвоката Ребекки, его клиентка всерьез заупрямилась и отказывается предоставить мне доступ к сыну.

– Она, с позволения сказать, чокнутая на грани шизофрении. Даже ее собственный адвокат, которого я знаю по предыдущему делу, пытался ее вразумить. Но она убеждена, что если допустит тебя к Итану, ты украдешь его и сбежишь.

– Куда? В Гватемалу?

– Да, что-то вроде этого. Дай мне несколько дней, чтобы закончить этот раунд кулачных боев, и мы добьемся для тебя встреч с сыном.

Сейчас мне определенно нужен был дружеский совет. Я позвонил Дэвиду. Он был дома, фоном в трубке гремел фри-джаз. Я объяснил, что у меня небольшой кризис.

Он назвал место на Юнион-сквер, где мы могли бы встретиться за поздним завтраком через тридцать минут.

Дэвид всегда был великолепным слушателем. И к тому же быстро соображал и все просчитывал. Он сразу сказал, что готов поставить на то, что Ребекка встретила такого же алкаша в своем анонимном кружке. «Парня, скорее всего, не такого образованного и классного, как она, но смекнувшего, что ей нужен гуру и защитник, потому и подсуетился с романтикой, чтобы помочь ей ободрать тебя как липку и поиметь выгоду из вашего развода». А насчет Фиби он заметил: «Да, она чудо как хороша, но биологический императив в ней сидит. Другое дело, хочешь ли ты его выполнить и увязнуть еще глубже? Может, да, может, и нет. Может, ты пойдешь двумя дорогами. Но знай, как только ты подпишешься на это, будешь привязан к двум детям с двумя разными женщинами на десятилетия вперед. За Итаном ты будешь ухаживать до конца своих дней. Если у тебя появится ребенок от Фиби, ты оплатишь последний чек алиментов, когда тебе исполнится шестьдесят один год. Вам решать, сэр. Фиби, конечно, прикольная. Но лет через пять ты вдруг подумаешь: я нахожусь в самом глухом тупике, какой только можно себе представить… и, как все подобные тюрьмы, эта будет построена твоими руками».

Мой клиент Джефф Сворбек оказался в куда более глубоком тупике: в Калифорнии федералы обвиняли его делового партнера Дэна Монтгомери в использовании незаконно присвоенных средств для создания трастового фонда в пользу своих детей и детей Джеффа. Мой клиент, безусловно, знал о трасте и пополнял его как механизм минимизации налогов, но не догадывался о том, что Монтгомери использовал незаконно собранные средства для учреждения фонда. Теперь было возбуждено уголовное дело, и окружной прокурор Калифорнии был уверен, что Джефф участвовал в растрате, и угрожал ему тюремным заключением. Мне ничего не оставалось, кроме как отправиться в Лос-Анджелес. Мой секретарь организовала все перелеты и размещение в гостинице. В течение двух долгих дней в Городе ангелов я встречался с прокурорами, которые предложили моему клиенту сделку: признание вины и тюремный срок всего в десять лет. Я предоставил им целую кавалькаду доказательств того, что Джефф – невиновная сторона. Окружной прокурор настаивал на том, что, учреждая траст совместно со своим деловым партнером, он должен был знать, откуда приходят деньги. Рука руку моет. В ходе двух раундов жестких переговоров я добился от окружного прокурора согласия на то, что в обмен на выступление Джеффа государственным свидетелем против его делового партнера с моего клиента будут сняты все обвинения.

Дело было закрыто. Я вернулся в отель. Позвонил клиенту и сообщил, что, пока он проявляет благоразумие и сотрудничает с властями, тюрьма ему не грозит. Джефф согласился сделать все, о чем просит окружной прокурор, и горячо поблагодарил меня. Я подошел к минибару и открыл бутылку красного вина. Выпил до дна. Мельком увидел себя в огромном зеркале пятизвездочного гостиничного номера. И тут же мысленно перенесся в тот полузвездочный отель в Париже, где двадцатидвухлетний парень разглядывал свое слегка небритое лицо в треснувшем зеркале и думал: добро пожаловать в la vie de bohème[117]. В то время как теперь я существовал в конкретных, зачастую грязных, скупых реалиях взрослой жизни. И в ней не было ни толики поэзии.

Позже тем вечером я рассказал Фиби об этом моменте самоанализа. С дальнего конца трансконтинентальной телефонной линии донесся ответ:

– Так брось все и махни в Париж, возвращайся к своей Изабель, продай костюмы и найди ту комнату под крышей, где ты сможешь писать верлибром и развивать вкус к абсенту.

– Ладно, ладно, я знаю, что впадаю в романтическое клише.

– Что всем нам так необходимо. Посмотри на меня: вымучиваю драму преступления и наказания для массового рынка. Мне повезло, что я этим занимаюсь. Повезло, что зарабатываю на жизнь своим пером. Но я хочу быть великим драматургом, а не каким-то мелким халтурщиком по найму. Может, моя мечта сбудется, а может, и нет. Может, через двадцать лет, ближе к шестидесяти, я примирюсь с тем, что разочарование является частью уравнения жизни. Потому что все мы в какой-то степени разочарованы. Не так ли?

– Возможно, это одна из причин, почему большинство из нас имеет сильное желание размножаться. Мы втайне надеемся, что следующее поколение все сделает лучше, превзойдет нас. На этой ноте…

– Давай об этом не сегодня, милый. Как и у тебя, у меня был долгий-долгий день, и мне нужно упасть в постель и отключиться от мыслей о жизни в будущем времени.

– Тогда поговорим завтра.

– Нет, мы поговорим в понедельник, поскольку я приняла приглашение от подруги по колледжу провести с ней выходные на побережье Род-Айленда. Джейн только что развелась с мужем, она – директор неплохой школы-интерната для девочек в Баррингтоне. Я собираюсь отправиться туда на поезде завтра днем и провести несколько дней, гуляя по пляжу и напиваясь шардоне с моей очень сардонической подругой а-ля Джин Броди[118], опустошая голову от всех мыслей.

– Везет тебе.

– Вряд ли это трехмесячный тибетский ретрит, но в понедельник я надеюсь вернуться на Манхэттен умеренно отдохнувшей.

– Я скучаю по тебе.

– Мне приятно это слышать. Трансконтинентальный поцелуй тебе.

Каждый день я разговаривал с Розой, узнавая последние новости об Итане и с удивлением обнаруживая, что Ребекка регулярно посещает собрания анонимных алкоголиков и даже попросила одного из консьержей забрать запасы водки и вина, припрятанные по всему дому. Вскоре после разговора с Розой я позвонил Фиби домой, решив, что, поскольку понедельник уже в разгаре, она, должно быть, вернулась из прибрежной Новой Англии. Но меня приветствовал автоответчик… и я оставил сообщение:

– Любовь моя, ты постоянно в моих мыслях. И да, несколько дней в разлуке многое проясняют. Если ты хочешь ребенка от меня, я хочу ребенка от тебя. Мой адвокат говорит, что в лучшем случае я могу получить совместную опеку над Итаном. А это значит, что тебе не придется, как ты боялась, разрываться между уходом за ним и заботой о нашем общем ребенке. Я всегда буду делать все возможное для Итана, всегда буду рядом с ним. Так же, как всегда буду рядом с тобой и ребенком, которого мы родим вместе. Моя любовь к тебе огромна, безгранична.

Ах, этот низвергающийся каскадом язык любовной нежности, в котором так много устремлений в будущее. Нельзя существовать в загадочной ауре любви без надежды, важнейшей основы всего предприятия.

В конце своего сообщения я напомнил Фиби номер моего телефона/факса в отеле (на случай, если романтическая прихоть вызовет у нее желание написать мне) и добавил, что буду дома и вернусь в ее объятия в четверг.

Потом я позвонил Дэвиду, хотел просто потрепаться. Только мне это не удалось – трубку в редакции снял кто-то из его коллег и сообщил, что мой друг в последнюю минуту сорвался в Рим на выходные и вернется в следующий понедельник.

В половине девятого у меня был деловой ужин, так что ночь выдалась короткой. Утром меня разбудил поданный в номер завтрак, и официант также вручил мне запечатанный конверт, сообщив, что факс прибыл поздно вечером накануне, и его подсунули под дверь, когда я уже спал. Пока он расставлял посуду, столовые приборы и кофейник на маленьком обеденном столике, я открыл конверт и с изумлением увидел написанное от руки письмо на почтовой бумаге из отеля «Рафаэлло», Виа Урбано 3/5 – 00184, Рим.

И тут я узнал почерк.

Дорогой Сэм,

вчера вечером я позвонила домой, чтобы проверить сообщения на автоответчике, и обнаружила твое. Я решила, что необходимо немедленно написать тебе и рассказать начистоту о том, что явилось из ниоткуда на прошлой неделе и изменило для меня все на свете.

Я не собираюсь излагать эту новость на языке самооправдания или чрезмерно вдаваться в объяснения. Только жесткие факты.

Я в Риме с Дэвидом. Мы влюблены друг в друга. Теперь мы пара. Если ты думаешь: все это безумно быстро… тем более что мы дружим уже много лет… ну, как тебе хорошо известно, в делах сердечных мы становимся заложниками случайностей и тайны, которая и есть мы сами.

Прости.

Фиби

Я не стал комкать бумагу. Не позволил этому письму, отправленному по факсу, упасть на пол, пока я впитывал новую суровую реальность. Я не осуждал ее volte face. Я знал причины этого; мотивы, стоящие за ее решением. Какие же все мы чертовски тупые и бестолковые! Никогда не получается по-настоящему узнать друг друга. И потеря серьезной любви, того гипотетического будущего желанного счастья – даже если нет ясного понимания того, что это значит для каждого из нас, – рана, которая никогда не заживает.

Последнее, что мелькнуло в мыслях в тот ужасный момент, когда я действительно чувствовал себя потерянным:

На следующей неделе тебе исполняется сорок.

Середина жизни.

Глава пятая

Развод – драма, которая неизбежно превращается в мелодраму.

Развод – конец любви, начало ненависти (если процесс становится токсичным, что обычно и происходит) и обнажение того, что ненависть есть выражение любви, что пошла не так.

Развод – арена, где деньги становятся основным предметом споров, потому что служат средством наказания за то, что любовь пошла не так; за предполагаемое предательство однажды произнесенных клятв – хотя, по правде говоря, неверность принимает множество форм и коренится не только в физическом.

Развод – где, даже если вы выиграете материально, все равно проиграете. Конечно, если только это законное завершение юридически обязательного семейного контракта не является спасением от хаоса, насилия, злоупотреблений.

– Поскольку между вами не было никаких неприятных инцидентов физического или психологического характера и поскольку у вас ребенок с особенностями развития, чьи интересы должны учитываться в первую очередь, я предлагаю приложить все усилия к тому, чтобы сделать этот процесс как можно более упорядоченным и простым и попытаться достичь соглашения, избегая астрономических затрат.

С этого начал Горди, сидевший напротив Марка Джадсона – нервного тараторящего адвоката-коротышки, который представлял интересы Ребекки. Она сидела рядом с ним. В консервативном темно-синем платье, с зачесанными назад волосами и единственным украшением в виде цепочки с золотым распятием на шее. Спустя шесть месяцев после нашего расставания мы собрались в конференц-зале в офисе Джадсона, и адвокат Ребекки говорил о ее обращении в католицизм и о том, как это «преобразило ее». Равно как и объяснил, что ей необходимы ежемесячные огромные алименты и выплаты на ребенка в дополнение ко всем расходам на специальное образование, которое потребуется Итану. Я намеренно не сводил глаз с Ребекки, пока Горди громко выражал свое возмущение, просматривая представленный ею домашний бюджет, который включал лечебные очищающие массажи два раза в неделю (для поддержания ее трезвости), персонального тренера и три сеанса в неделю с психиатром.

– Этот бюджет за гранью сюрреализма, – объявил Горди другой стороне и добавил, что ни один судья по разводам не одобрит такое финансовое предложение, особенно учитывая безрассудное в прошлом поведение его клиентки и ее новые любовные отношения.

– Моя клиентка добровольно вступила в общество анонимных алкоголиков, что само по себе свидетельствует об огромной потребности изменить траекторию своей жизни. Но до этого она никогда не была замечена в состоянии алкогольного опьянения и недееспособности в процессе ухода за сыном. Моя клиентка начала злоупотреблять алкоголем только после того, как ваш клиент – настолько поглощенный своей карьерой, что мог проводить с собственным сыном всего три-четыре часа в неделю, – завел роман с женщиной, которая хотела создать с ним новую семью.

Я так напрягся, когда в меня бросили это обвинение, что Горди пришлось успокаивающим жестом тронуть меня за плечо, негласно сообщая мне, что любой взрыв в этот момент сыграет им на руку. Поэтому я промолчал и обнаружил, что теперь на меня в упор смотрит Ребекка с нескрываемой торжествующей улыбкой на лице.

Весь этот обвинительный пинг-понг стоил каждой стороне более трехсот долларов в час, и, поскольку у Ребекки не было никакого дохода, судья на предварительном слушании информировал Горди, что ее судебные издержки будут отнесены на счет его клиента.

– Это все равно что покупать пули для моего гребаного убийцы, – сказал я потом Горди.

– Добро пожаловать на развод по-американски образца 1990 года, – ответил он. – Это дает им некоторое преимущество… но у нас тоже кое-что найдется. В любом случае все будет зависеть от того, насколько злобной и мстительной решит выступить твоя бывшая. Сохраняй хладнокровие. Никогда не думай о том, чтобы попытаться выиграть. Для тебя главное – выйти с разумными потерями. Это и будет победой.

Как выяснилось, Ребекка рассердилась не на шутку. По крайней мере, мне удалось добиться права брать сына к себе каждый второй уикэнд и видеться с ним два вечера в течение недели. Я нашел няню, которая имела опыт работы с глухими детьми. Итан приближался к трехлетнему возрасту, когда большинство детей начинает правильно произносить слова. Джессика, двадцатишестилетняя афроамериканка, начала заниматься с ним с азов, обучая его общению знаками. В свое время она училась на педагога по работе с инвалидами, но быстро поняла, что в современном пострейгановском мире, где повсеместно сокращают расходы на образование и учителям серьезно недоплачивают, быть специализированной няней гораздо более прибыльно… «Так я хотя бы могу платить аренду и обеспечивать себе скромный разумный уровень жизни».

После того как все в моей жизни развалилось, я снял квартиру в районе Западных 20-х улиц, безлико обставленную, но с отдельной спальней для моего сына. Поработав с ним несколько недель, Джессика сообщила, что Итан хорошо усваивает начальный курс языка жестов. Она согласилась обучать и меня этой науке, а также предложила свои услуги для продолжения занятий с Итаном, когда он дома с матерью. Я не возражал и позвонил бывшей жене, заявив, что все расходы возьму на себя. В ответ она повесила трубку. Несколько недель спустя, во время очередного раунда бесконечных переговоров между сторонами, Горди все-таки заставил Джадсона увидеть смысл в том, чтобы одаренный учитель ежедневно занимался с нашим сыном, тем более что я все оплачивал.

– Она хочет заставить тебя подчиниться, – сказал Горди, когда Джадсон сообщил ему, что они примут следующие условия: двадцать тысяч в месяц плюс все расходы на образование, пока Итану не исполнится двадцать один год.

Смысл такой тактики состоял в том, чтобы выбить меня из колеи, поскольку Ребекка требовала половину моего годового дохода. Хотя Горди продолжал уверять меня, что сделка рано или поздно состоится, что все это не будет длиться вечно, что мне нужно следовать своим инстинктам адвоката и не поддаваться эмоциям, на самом деле я был сокрушен происходящим. Особенно после того, как Фиби бросила меня ради моего лучшего друга, и я внезапно оказался в некоем эмоциональном свободном падении, на каком-то уровне понимая, что сам был архитектором всего этого хаоса. И как бы все сложилось, последуй я другой части своего инстинкта, приняв предложение Изабель о совместной жизни в Нью-Йорке? Неужели мы тоже сейчас разводились бы? Пришлось бы мне платить за ее переезд в Штаты? Может, я своеобразная зона бедствия, когда дело доходит до романтического выбора? Горди заверил меня, что каждый человек с определенной степенью самосознания, переживая развод, ставит перед собой такой же вопрос. И что я не вправе винить себя за пьянство Ребекки или решение Фиби сбежать с моим лучшим другом.

– Просто карты упали как упали, – сказал он.

Спасибо за хайку, адвокат. Правда заключалась в том, что я с самого начала знал о жесткости Ребекки и ее потребности все контролировать, следить, чтобы все было на своих местах. Почему, когда неизбежные трудности встали на нашем пути (как происходит в любых отношениях), я не задумался о том, что ее непреклонность и ярость могут найти выражение в экстремальном поведении. Точно так же я знал, что Дэвид давно вожделеет Фиби, а сама она очень ясно дала понять, что инвалидность моего сына беспокоит ее не меньше, чем собственные неуклонно замедляющиеся биологические часы. Я никогда не рассказывал Горди о том, в какое отчаяние погрузился, получив ее факс из Рима. Бессонница, безутешность, ощущение неудачи. Я начал терять вес. Терять хватку, проигрывая дела. Старший партнер, Джефф Митчелл, сказал мне, что я был одним из самых ценных активов фирмы, припоминая мою головокружительную десятилетнюю серию юридических побед. Но три громких судебных процесса пошли не так. Все знали, что я переживаю тяжелейший развод. И «чувствовали» (так деликатно они давали понять, что им известны все детали), что меня гнетут и «другие личные проблемы». Поэтому мне хотели предложить отдохнуть от работы в судах; подумать о том, чтобы взять на себя более высокую руководящую роль и даже рассмотреть возможность временного управления одним из наших филиалов в других местах.

– Мы знаем, что ты провел некоторое время в Париже и довольно бегло владеешь языком. Скажем, если бы мы предложили тебе возглавить наш парижский офис?

Этот разговор состоялся на следующий день после того, как Горди сообщил мне, что лучшая сделка, которую мы можем заключить с «другой стороной», составляет пятнадцать тысяч в месяц, с условием, что Ребекка покрывает половину расходов на занятия с Джессикой, и эта сумма будет зафиксирована на следующие пятнадцать лет – до восемнадцатилетия Итана.

– Подумай, всего через пять лет ты сочтешь эту сумму разумной…

– Во всем этом нет ничего разумного.

– Тут ты прав. И я не буду повторять избитую фразу «в аду нет ярости». Мы все платим определенную цену за любовь и ее потерю. Ты расплачиваешься психикой и деньгами. Да будет так. Другая сторона знает, что скоро мы начнем вычитать их судебные издержки из суммы окончательного урегулирования, потому что мадам ведет себя неразумно. И, черт возьми, если это все-таки вернется в суд, не дай Бог, судья увидит, что ее действия излишне деструктивны. Так что это палка о двух концах. У меня сейчас клиент, которого жена бросила ради профессионального теннисиста, на пятнадцать лет моложе его. Так вот, парень одержим жаждой мести. Но как я ему сказал, «месть – это все равно что выпить яд в надежде, что умрет другой».

Но Ребекка все еще горела идеей мести. Ее адвокат посоветовал ей отступить – абсурдно гоняться за мизерной прибавкой к тому, что уже составляет более чем щедрую сумму урегулирования, и такая несговорчивость может выйти ей боком. В конце концов она одобрила Джессику как преподавателя. Итан продолжал делать успехи. Джессика сказала нам, что, если продолжать интенсивные трехчасовые индивидуальные занятия с Итаном, он полностью освоит язык жестов к шестилетнему возрасту.

Конечно, Джессика информировала каждого из нас по отдельности, поскольку между мной и Ребеккой не было никаких контактов. Все общение только через адвокатов. Когда Горди вбросил идею о том, чтобы занятия Итана с Джессикой проходили шесть дней в неделю, адвокат моей бывшей передал нам:

– Моя клиентка интересуется, не спит ли ваш клиент, ныне свободный мужчина, с учительницей своего сына.

Горди вежливо послал Марка Джадсона к черту. Равно как и велел мне не заглатывать наживку, поскольку моя бывшая явно пытается меня провоцировать. Горди нашел простое решение проблемы: он сообщил другой стороне, что, если Ребекка не согласится на шестидневные занятия с Итаном, полностью оплачиваемые мной, мы передаем в суд требование о том, чтобы обязать ее оплачивать половину расходов на частные уроки для Итана и найти преподавателя такого же уровня квалификации, как Джессика.

Ребекка отступила. Мы заключили сделку. Ребекка все равно осталась недовольна, потому что соглашение, хотя и выгодное для нее, не добивало меня. Деньги есть деньги. Те, кто говорит, что ими движут не деньги, почти всегда лгут. Хотя среди нас есть одержимые извращенной сексуальностью денег, остальная часть рода человеческого просто испытывает разную степень мучений, связанных с природой денег и тем, как деньги (на определенном уровне, неудобном, но абсолютно истинном) ведут нас по жизни и становятся эталоном, формирующим наше мировоззрение. Деньги – это еще и орудие мести для тех, кого дразнили в школе, для парня, непопулярного у девчонок, для обиженной супруги, уязвленной изменой мужа и теперь готовой сеять хаос через финансовую боль. Это о Ребекке. Но в итоге были выработаны окончательные условия; согласована сделка, с которой я мог жить дальше. Жизнь стабилизировалась в ритме непрерывной рабочей пятидневки и двух уикэндов в месяц, полностью посвященных Итану. В те уикэнды, что Итан проводил со своей матерью, я опять-таки работал. Умница Джессика занималась с Итаном оговоренные три часа в день. Я брал уроки языка жестов. Ускорил обучение французскому языку. Я погрузился в то, что мне было необходимо для благополучия Итана, моего будущего во Франции, моей работы. Это давало мне некоторую ментальную передышку среди постоянной остаточной боли.

Вскоре после всех этих событий до меня дошли слухи, что Фиби родила сына весом в семь фунтов и две унции[119] и назвала его Генри (кто дает ребенку такое преждевременно состарившееся имя?). Я послал короткую поздравительную записку и получил короткий ответ от Дэвида. Он впервые вышел на связь с тех пор, как они сбежали друг с другом. Дэвид поблагодарил меня за то, что я протянул руку, за трогательное приветствие вступлению Генри в мир и за мое «великодушие во всем. Может, встретимся как-нибудь за стаканчиком-тремя виски?»

Мой ответ – тишина.

В тот день, когда я научился, манипулируя пальцами, говорить Итану: «Я тебя люблю», созрело решение принять предложение о переводе во Францию, с условием, что фирма организует мои перелеты на два уикэнда в месяц, чтобы я мог видеться с сыном. Они согласились. После того как вас сбили с ног, после того как вы, шатаясь, поднялись и дали отпор, после того как наконец прекратили войну, хотя и зная, что впереди еще будут стычки, но большая битва осталась позади, что еще вы можете сделать, кроме как попытаться проголосовать ногами? Двинуться к следующему этапу вашей текущей истории.

Или, в моем случае, подхватить давнюю историю, заброшенную – хотя, когда мне предложили Париж, первое, о чем я подумал:

Только на этот раз без Изабель.

Что на самом деле означало для меня:

Только с Изабель.

***

Я приехал в Париж в начале зимы. У моей фирмы была служебная квартира в Восьмом округе, недалеко от офиса. Скромное жилище с двумя спальнями, безликое, безвкусное, декором очень напоминающее номер в отеле международной гостиничной сети. И в «восьмом» царила деловая атмосфера: офисы, престижные магазины, дорогущие резиденции для глобальной денежной бригады. Ощущение фальшивой роскоши и очевидной мимолетности. Но мне было все равно. Я быстро обжился в квартире, сделал ее своей. Книги. Стереосистема. Джазовые и классические компакт-диски, купленные в причудливых магазинчиках в Пятом и Шестом округах. Несколько киноафиш в рамках на голых бежевых стенах. Приличная кофеварка для эспрессо. Моя пишущая машинка, мои блокноты и ручки на письменном столе. И новообретенная серьезная потребность в сигаретах, чтобы заглушить меланхолию и бесконечную тоску по своему сыну. Работа в нашем парижском офисе, где трудились два младших юриста и административная/секретарская команда из пяти человек, виделась мне довольно простой. Никаких громких дел, подобных тем, что были в Штатах. Кувейтский нефтяник, базирующийся в Париже, борется с экстрадицией в Нью-Йорк по обвинению в налоговом мошенничестве. В остальном клиенты с проблемами проживания в чужой стране. Спорные вопросы по налогообложению компаний. Нарушение авторских прав. Или доверительное управление имуществом, пересекающее международные границы. Или…

Одним словом, рутина. Высококлассная бумажная работа. Ничего захватывающего. Но я не жаловался. Мне платили столько же, сколько на должности партнера в Нью-Йорке, при вдвое меньшей рабочей нагрузке без нервотрепки. Мои коллеги были эффективными, добросовестными, в значительной степени довольными тем, что работают в хорошо отлаженной, но не слишком напряженной среде корпоративного права. Фирма выплачивала мне «надбавку за международный перевод».

Я вернул себе десять фунтов[120], потерянные во время недавнего пира потерь. Я не страдал лишним весом. Но и подтянутым тоже не был. Словом, выглядел слегка расплывшимся мужчиной средних лет. Правда, не утратил шевелюры. Недавний хаос в личной жизни не избороздил, как мог бы, мое лицо, хотя и покрытое морщинками вокруг глаз. В течение моей первой недели в городе меня отправили к местному врачу для обязательного обследования, предусмотренного правилами компании. Меня встретил скучающий, хорошо одетый ливанец по имени Хутва. После первичного осмотра он вынес вердикт: мой вес килограммов на шесть превышает идеальный; мои жалобы на бессонницу вызывают беспокойство (и прописал мне таблетки, которые враз вырубали меня, но их, как он предупредил, следовало принимать только кратковременно, чтобы не развилась серьезная зависимость); и я определенно сошел с ума, выкуривая пачку сигарет в день.

– Мой совет: немедленно прекратите. Бросайте, пока вы на коне, и все такое. Но если это невозможно, назначьте себе дату не позднее чем через двенадцать месяцев, чтобы к этому времени полностью покончить с курением. В остальном вы в неплохой форме. Проблемы со сном можно урегулировать с помощью таблеток. Но нужно стремиться к тому, чтобы соскочить с них. Зависимость – это то, чего у всех нас предостаточно в середине жизни.

Врач из Бейрута в роли короля-философа. Из-за его ауры вечной скуки я почувствовал в докторе Вадже товарища по несчастью. Точно так же, как поймал себя на мысли: зависимость от романтических отношений – вот от чего мне нужно на некоторое время дистанцироваться.

Я принял и профессиональное решение: не растворяться в работе, а по возможности сохранять некоторую отстраненность. Под этим подразумевалось: в офисе, в строгом деловом костюме, я предельно собран и жесток, как всегда. Если мне нужно пригласить клиента на ужин или поехать по делам в Женеву или Лозанну (мы обслуживали нескольких прибыльных налоговых изгнанников в Швейцарии), я сделаю все, что потребуется, и сделаю это хорошо. А потом вернусь в свою квартиру, переоденусь в кожаную куртку и джинсы, переправлюсь на метро на другой берег Сены и… дальше в свободном плавании. Импульс амбиций – пресловутая американская потребность самоаттестации через призму достижений и успеха – покинул мое пространство. На ближайшее будущее он затаился в других уголках психики. Хотя безукоризненно профессиональный и компетентный в офисе, я был внутренне отстраненным. Никто этого не видел, никто не знал о моей безмерной двойственности, кроме меня самого. Как только часы показывали 19:00, меня как ветром сдувало с работы. Пять минут пешком, и я уже дома. Спустя еще несколько минут я выходил оттуда в неформальном прикиде. Вечер в свободном полете. Обычные занятия, заполняющие время: кино, джаз, книжные магазины, кафе. Но в тот момент я так боялся в очередной раз быть отвергнутым, что воздерживался от общения с ней.

Отчаяние накатывало волнами, я скучал по Итану, но у меня была договоренность с фирмой о поездке на два выходных в месяц: мне даже разрешили использовать служебную квартиру в районе Западных 50-х улиц для моих отцовских визитов. Горди и другая сторона договорились, что Джессика присоединится к нам на три дня, пока я буду в городе. Между тем мой секретарь в Париже изучила вопрос и через контакты в посольстве нашла для меня американку-экспатку со слабослышащей дочерью. Женщина свободно владела языком жестов и давала мне уроки по три часа в неделю. Я нашел репетитора по французскому языку и брал ежедневные часовые уроки, оплачиваемые фирмой. Так что самосовершенствованием я занимался по полной программе. А вечера заполнял культурными мероприятиями. Я продолжал выкуривать по пачке «Кэмел» в день. Совершал бесконечные пешие прогулки. Несколько километров каждую ночь, особенно когда таблетки не действовали и сон не настигал меня, и я пытался читать, пытался работать, но вместо этого одевался и бродил по темным улицам, совершенно бесцельно, направляемый бессонницей и необходимостью двигаться.

Прошло три недели после моего переезда, когда однажды я резко проснулся часа в три ночи, и в голову стукнуло: рискни, испытай судьбу. Я схватил листок почтовой бумаги, завалявшийся дома, потянулся за авторучкой. И написал:

Дорогая Изабель,

я живу в Париже. Уже почти месяц. Здесь я как минимум на пять лет. Если тебе не противно видеть меня, могу я пригласить тебя на обед? Если ты считаешь, что это невозможно, не нужно отправлять мне никаких ответных сообщений. C’est entendu[121].

Je t’embrasse.

Сэм.

P. S. Я гуляю допоздна и сам заброшу эту записку в твой почтовый ящик – если, конечно, код двери не изменился.

Я положил письмо в конверт. На лицевой стороне написал «Изабель». Схватил пальто. Через тридцать минут я уже стоял перед домом 9 на рю Бернар Палисси. Пустынные улицы. Редкие пьяные гуляки. Новые романы в витрине Les Editions de Minuit все в тех же единообразных обложках, что и десять лет назад. Входная дверь дома – та же потертая темно-коричневая дверь, перед которой я столько раз останавливался в прошлом. Десять лет спустя я все еще помнил код: А8523. Щелчок. Дверь открылась. Некоторые вещи никогда не меняются. Ее почтовый ящик справа. Я вошел в маленький дворик. Начал накрапывать холодный дождь. Я посмотрел в направлении двух верхних правых окон справа, чуть ниже карниза. Ее окна. Темно. Не то чтобы я ожидал застать ее здесь… хотя, конечно, надежда была. Дождь набирал обороты. Я повернулся кругом. Побежал. Поймал такси на рю де Севр. Через пятнадцать минут я был дома. Я сбросил с себя одежду. Снова упал в постель. На этот раз сон пришел ко мне – возможно, потому, что после всех этих недель я наконец набрался смелости связаться с ней.

Я проснулся через три часа. Собрал сумку. Пробыв здесь четыре недели, в тот вечер я возвращался в Нью-Йорк. В самолете я отрубился и проспал шесть из восьми часов полета, думая: «Сегодня полночи не сомкну глаз». Но это не имело никакого значения. Мне не терпелось увидеться с сыном. Когда я добрался до квартиры на Западной 57-й улице между Восьмой и Девятой авеню – представительских апартаментов моей фирмы, которые должны были стать моей ежемесячной базой в Нью-Йорке на следующие пять лет, – Джессика уже устроилась на новом месте, а Итан спал в гостевой спальне.

Итан был настолько отключен от мира, что, когда я присел на корточки у его кровати и поцеловал его в голову, он слегка застонал и повернулся на другой бок, показывая мне свою спину.

– Вот это приветствие, – сказала Джессика.

Я поймал себя на том, что улыбаюсь, и прошептал:

– Он знает, что я приезжаю?

– Да. И я сказала ему перед тем, как уложила, что он сможет найти вас на большой кровати в соседней комнате, когда проснется. Так что не удивляйтесь, если вас разбудят рано утром.

– Ты объяснила ему все это жестами?

– Вам не нужно шептать.

Реальность ударила больно. Хотя я жил в этой реальности с тех пор, как менингит закрыл для моего сына мир звуков. Но меня пронзила сама мысль о том, что в своем усталом состоянии джетлага я совсем забыл, что нет необходимости шептаться возле его кровати из-за страха разбудить. От Джессики это не ускользнуло, и она сказала:

– Он действительно умный парнишка и делает большие успехи.

Я поцеловал сына в голову и посмотрел на Джессику.

– Привет, Джессика! – объяснился я жестами. – Ты блестяще работаешь с моим сыном.

Она ответила на том же языке:

– Это потому, что он такой умный мальчик. И он начал составлять руками полные предложения. Еще вчера, когда я показала ему вашу фотографию, он тут же ответил мне: «Папа!»

Может, сказывался поздний час – почти пять утра по моим биологическим часам. Может, сказывались недели бессонницы и тот факт, что я все еще страдал от потери семейной жизни с Итаном и от предательства Фиби. Что бы ни стало триггером, я почувствовал, как по моему лицу струятся слезы. Боль разлуки была невыносимой.

Я еще пару раз заглянул к сыну, прежде чем рухнуть в постель. Четыре часа спустя я почувствовал, как кто-то дергает меня за волосы. Мои глаза распахнулись и встретились с глазами Итана. Все еще полусонный, он пытался произнести слова, но они выходили лишь нестройными звуками. Тогда он взмахнул руками и жестами воскликнул: «Папа!» А затем: «Добро пожаловать!» Я заключил его в объятия и крепко прижал к себе. Он обнял меня за шею и изобразил, как я обнимаю его. После чего схватил себя за уши обеими ручонками и захихикал.

– Я так скучал по тебе, – написал я в воздухе.

Он улыбнулся в ответ. Понял ли он, что я сказал? Я продолжил жестами:

– Ты голоден?

Теперь он кивнул и потащил меня за руку из кровати на кухню, показывая на полку, где стояла коробка хлопьев Coco Pops. Это я привез их сюда. Итан дал понять, что хочет взять коробку. Я передал ему. Он открыл и начал уминать хлопья, загребая их рукой. Я просигналил: «Позволь мне насыпать их в миску». Озадаченный, он вцепился в коробку и даже тихонько взвыл, когда я указал ему, что он должен с ней расстаться. Я сделал ему знак, чтобы он перестал плакать. И объяснил жестами, что просто покажу ему, как насыпать хлопья в миску; потом достал из холодильника пакет молока и показал, как заливать хлопья (остановив его, прежде чем он утопил их). Но, когда он потянулся в миску пальцами, наступил неловкий момент, и я подал знак, чтобы он подошел к ящику рядом с кухонной раковиной. Итан достал ложку, сел за стол и принялся за хлопья.

Занимаясь со своим сыном, я почувствовал укол вины; мне так не хватало этого счастья – наблюдать изо дня в день, как он растет и развивается. И я видел, как он хочет, чтобы его отец был рядом, как нуждается в этом. Меня радовало то, что Ребекка приучила его к горшку и прогулкам, и что Джессика проделала потрясающую работу по его обучению языку жестов. Конечно, его словарный запас был ограничен. Но он мог сообщать некоторые базовые вещи. В тот уикэнд, когда мы ходили в зоопарк Центрального парка, в зал динозавров в Музее естественной истории (тираннозавр поразил его и привел в восхищение), за игрушками в магазин FAO Schwarz (это просто улет), меня накрыло волной восторга, какого не было в моей жизни на протяжении многих месяцев и даже лет. Мои недавние важные отношения с женщиной могли быть разорваны в клочья, я мог смотреть на себя в зеркало и видеть перед собой корпоративную «шишку», кем поклялся никогда не становиться, и карьерный путь, который я прокладывал с удвоенной силой. Я мог вслух удивляться всем компромиссам и решениям, принятым в ущерб себе; мог задаться вопросом, почему не провел шесть месяцев, странствуя по Юго-Восточной Азии с рюкзаком. И не исчез в Патагонии. И не совершил тот поход по пересеченной местности через мою собственную страну, который много лет обещал себе в подарок на сорокалетие. Развод помешал этому. Я мог найти оправдания всем остальным упущенным возможностям. И что же теперь? Я, человек, зарабатывающий больше денег, чем 99 % жителей этой планеты, обнаруживаю, что после уплаты налогов, алиментов жене и ребенку, обеспечения всех образовательных потребностей Итана у меня остается достаточно средств, чтобы жить в свое удовольствие. Но у меня по-прежнему не было никакой собственности, и Ребекке после развода досталась квартира, которую она купила еще до брака (хотя ипотеку выплатил я). На поверхности я, человек успеха столичного масштаба, не имел ничего, что демонстрировало бы мой статус, и не мог так запросто уйти и начать жизнь с чистого листа, связанный узами развода.

Выходные пролетели слишком быстро. Когда Джессика пришла в воскресенье днем, чтобы отвезти Итана к матери, я поймал себя на том, что так крепко вцепился в сына, что он попытался вырваться из моей хватки и посмотрел на меня с недоумением. Пока не увидел слезы на моем лице. Тогда он схватил меня за уши своими маленькими ручками и подергал, хихикая, явно желая, чтобы я перестал плакать и рассмеялся вместе с ним. Что я и сделал. Но мне пришлось отпустить его. Он взял Джессику за руку, и она повела его к коляске. Когда они выходили из квартиры, его рука взметнулась вверх, и он начертил в воздухе: «Папа!»

Потом я очень долго сидел на диване. Думая: мой сын – единственное противоядие от всепроникающей меланхолии, омрачающей мои дни. И, в отличие от всех остальных, к кому я обращался за любовью, и кто отступал в критические моменты, моя любовь к Итану, без сомнения, навсегда останется безусловной. Бесконечной. Беспредельной. Недвусмысленной.

Через полчаса прибыла машина, чтобы отвезти меня в аэропорт Кеннеди на обратный рейс через Атлантику. Я добрался до аэропорта за полтора часа до вылета. Самолет «Эйр Франс» прибыл вовремя: событие планетарной важности. Обратный трансатлантический рейс всегда сопровождается попутным ветром, так что полет проходит на час быстрее. К десяти утра я был у себя дома, принял душ, облачился в деловой костюм и через тридцать минут уже сидел в своем кабинете. Мой секретарь Моник принесла мне кофе и накопившуюся за последние четыре дня почту. Она смотрела, как тщательно я перебираю груду корреспонденции, будто что-то выискиваю. И натянуто улыбнулась, когда я выудил квадратный белый конверт с моим именем и адресом, аккуратно выведенными такими знакомыми черными чернилами. Моник извинилась и вышла, предоставляя мне личное пространство, чтобы я мог открыть конверт и достать оттуда простую белую карточку, с которой столько раз встречался в прошлом.

Мой взгляд уперся в ровные строчки.

Мой дорогой Сэмюэль,

я всегда чувствовала, что ты приедешь в Париж и останешься дольше, чем на несколько недель. Я рада. Прошлое есть прошлое. А настоящее… теперь мы вращаемся в пространстве одного города. Поэтому «нет» приглашению на обед. «Да» приглашению ко мне. Как насчет этого вторника? 17:00? Адрес ты знаешь. Код тоже.

Je t’embrasse très très fort.

Изабель

***

Изабель ничего не знала о моих многолетних частных уроках французского. Потому что мы не общались с того момента безумия в Бостоне. Она ничего не знала о моей жизни. Так же, как и я – об ее жизни. Я написал ей по-английски, потому что мы всегда общались на этом языке, и мне не хотелось, чтобы она сразу задалась вопросом, с чего вдруг я так далеко продвинулся в ее языке. Возможно, ей даже пришла бы в голову мысль: не появилась ли в моей жизни другая француженка, с тех пор как мы в последний раз были вместе.

Я ушел из офиса в 16:45. Парижский трафик, хлещущий дождь, такси тащилось еле-еле. Я попросил водителя высадить меня на углу Палисси и рю де Ренн. И бросился вниз по улице, плотно закутавшись в плащ, не успевая даже раскрыть зонт. Я набрал код на двери, помчался по коридору, через внутренний двор, к подъезду «С». Нажал кнопку домофона. Волосы уже промокли насквозь. Раздалось жужжание. Я толкнул дверь. Голос сверху:

– Привет…

Я быстро поднялся по ступенькам. Вспоминая, как взлетал по ним двадцать лет назад, и теперь не то чтобы запыхался, но слегка подустал. Изабель ждала меня в дверях. Она изменилась. И в то же время не изменилась. Все та же прозрачность кожи. Тонкие морщинки вокруг глаз. Рыжие волосы, все еще пылающие, хотя и слегка тронутые сединой. На ней, как и прежде, длинная струящаяся юбка и черная водолазка, защищающая от зимнего холода. Изабель всегда была очень худой. Теперь немного округлилась, отчего выглядела не такой хрупкой. И появились большие круглые очки в роговой оправе. Она потянулась ко мне.

– Mon jeune homme.

– Tu es si belle[122]. – Я заключил ее в объятия.

Она приложила палец к моим губам.

– Не говори больше ничего, – прошептала она, а затем окутала меня глубоким, страстным поцелуем.

Через несколько мгновений мы были без одежды.

– Я такая толстая, – прошептала она, когда мы упали на ее кровать, и она раздвинула ноги, обвивая их вокруг меня.

– Tu n’es pas gros. Tu es magnifique[123].

– Обманщик. Мой удивительный, красивый обманщик.

– Я старый.

– Ты намного моложе меня.

– Обманщица.

Она поменяла позу, устраиваясь верхом на мне, призывая глубже проникнуть в нее. Испуская протяжный стон. Мы двигались медленно, с величайшей продуманностью. Наши глаза ни на мгновение не отрывались друг от друга, как будто пропасть всех этих лет заставляла нас удерживать этот взаимный взгляд из страха потерять его снова. Похоже, ее огорчали собственные изменившиеся формы – признак неизбежного хода времени и утраты нашими телами упругости молодости. Но мне нравилось чувствовать эту менее угловатую, более сладострастную Изабель в сочетании с ее пронизывающим взглядом. Мы не торопились. Никакой спешки. Никто не стремился поскорее пересечь финишную черту. Никакого неистового эротизма наших первых свиданий. Ему на смену пришло спокойное преднамеренное слияние. И ощущение, когда она потом прижалась ко мне, что долгое отсутствие было для нас обоих невысказанной агонией… той, что проявлялась тупой болью, природу которой никто из нас (в наших очень разрозненных жизнях по обе стороны Атлантики) не мог распознать за все эти годы разлуки.

– Как я скучала по нам, – сказала она, прижимаясь головой к моему плечу.

– Moi aussi. Tu as était avec moi tout le temps… même si[124]…

Она снова приложила палец к моим губам.

– Похоже, mon jeune homme совершенствовал свой французский в мое отсутствие.

– Parce que je voudrais parler avec toi dans ta lange maternelle[125].

– И я глубоко впечатлена твоими успехами. Полагаю, за этим стояла и мысль о том, что ты можешь вернуться…

– Je n’ai jamais prevu le fait que je vais vraiment revenir á Paris pour vivre ici[126]…

– Твой французский превосходен. И учитель сотворил чудеса с твоим акцентом. В нем звучит гораздо меньше американского, чем раньше. Но ты же знаешь, я женщина с определенными привычками, со своими правилами. Поэтому мы встречаемся здесь во второй половине дня. И наш язык общения – английский.

– Но почему мы не можем сделать mélange[127]?

– Потому что я влюбилась в тебя по-английски. И по-прежнему люблю тебя по-английски.

– Стало быть… никакой гибкости ни в языке, ни в чем-либо еще?

– Теперь, когда ты живешь в Париже и мои личные обстоятельства несколько изменились, наверное, можно будет проявить гибкость в графике наших встреч.

– Ты больше не замужем за Шарлем?

– Я всегда буду замужем за Шарлем, пока один из нас не умрет. Но сейчас ему семьдесят четыре. Не древний старик, но в последние три или четыре года у него возникли серьезные проблемы со здоровьем. Диабет. Гипертония. Побочные эффекты взрослой жизни, серьезных игр с большими деньгами и пренебрежения физическими упражнениями. Если хочешь знать, в последнее время мне удавалось оставаться стройной только благодаря пресловутой диете парижанки: сигареты и красное вино.

– Я люблю твое тело таким, какое оно сейчас. Я тоже потяжелел.

– Вот! Ты это признал. Я толстая.

– О, я тебя умоляю. Ты вовсе не…

– Какая? С формами? Округлившаяся? Пышка? Все эти мужские синонимы призваны смягчить тот факт, что вы, мадам, крупнее, чем были когда-то.

– Ты забыла рубенсовские…

Она легонько шлепнула меня по руке, как учительница, наказывающая за непослушание.

– T’es atroce[128].

– Donc, on parle en francais![129]

– Ни в коем случае. Но мы откроем вино, что ты принес. И выкурим сигарету. Если, конечно, ты не отказался от них.

– Было дело, пока жил в браке. После развода я вернулся к ним с удвоенной силой.

– Браво. Одобряю. Даже если после сорока лет курения задаюсь вопросом, когда же Боги решат: тебе это слишком долго сходило с рук. День расплаты уже близок.

– Моя бабушка выкуривала по две пачки в день и дожила почти до девяноста лет. Правда, она с гордостью называла себя подлой баптистской сукой.

– Не то чтобы я в этом разбираюсь, но полагаю, что быть баптисткой и сукой не обязательно синонимично.

– Бабуля и ее церковные подружки были именно такими.

– И все-таки мне следовало бы бросить курить, – сказала она.

– Так бросай.

– Но я не могу представить себе жизнь без сигарет. Они – мой балласт среди нестабильности всего остального.

– Неужели все так плохо?

– Неси вино и сигареты, любовь моя, и мы обменяемся байками из жизни. Кстати, в шкафу есть вешалка, если ты не хочешь, чтобы твой очень красивый костюм валялся на полу и тебе пришлось идти на следующую встречу хорошенько помятым.

– У меня нет следующей встречи, но я приму твое предложение воспользоваться вешалкой.

Я встал с кровати, открыл шкаф, отметив, как мало одежды Изабель по-прежнему хранила здесь. Я нашел свободную вешалку. Положил ее на стул, поднял с пола брюки, тщательно выровнял обе брючины, перекинул их через деревянную перекладину вешалки, затем повесил на плечики рубашку и пиджак. Галстук я аккуратно сложил и поместил во внутренний нагрудный карман. После чего убрал свою адвокатскую форму в шкаф.

– Весьма впечатляет, – сказала Изабель. – Если все остальное не заладится, тебя ждет блестящая карьера камердинера.

– Очень смешно. Штопор на том же месте?

– Здесь ничего не меняется, кроме того, что с возрастом я становлюсь все большей неряхой.

– Я не заметил.

– Обманщик.

На самом деле я сказал правду. Сразу с порога мы упали в объятия друг друга. В постель. Отдались во власть тихой глубокой страсти. Так что только сейчас я смог оценить, насколько продвинулась Изабель в своей неряшливости. Она никогда не отличалась любовью к порядку. Но теперь повсюду была разбросана одежда, три пепельницы ломились от окурков, альпийские горы бумаг, рукописей и новых поступлений в ее библиотеку высились на письменном столе, посуда и кофейник в раковине нуждались в мыльной ванне.

– Я помню, как один раз, фактически единственный раз, когда ты спал здесь, настолько разъярилась и отчитала тебя за то, что ты осмелился навести порядок в моем хаосе. Я была очень несправедлива и знала, что именно тогда и там ты решил для себя, почему невозможен domicile conjugal[130] со мной.

– Это не было причиной, почему я не принял твое предложение о переезде в Нью-Йорк вместе с Эмили.

Я вернулся к кровати с вином, бокалами, сигаретами.

– Что же стало причиной? Любовь к будущей жене-адвокату?

– Отчасти. И еще страх.

Изабель спокойно восприняла это признание.

– Я понимаю. Мы так часто отворачиваемся от потенциально замечательных возможностей из-за страха получить травму. Я тоже была виновата не меньше, чем ты. На самом деле я первая сделала неверный шаг.

– Оглядываясь назад, я уже тогда знал, что совершаю ошибку.

– «Жизнь можно проживать, только глядя вперед, но понять ее можно, только оглянувшись назад», – Кьеркегор. Неужели между вами все было так плохо?

Я вытащил пробку из бутылки. Наполнил два бокала.

– Если я начну рассказывать тебе обо всем, это может занять много времени.

– Я хочу знать столько, сколько ты хочешь мне рассказать.

Мы закурили. Я заговорил. Она прервала меня, только когда я дошел до самого страшного в этой истории – менингита Итана, последующей глухоты и сползания Ребекки в алкоголизм, что ее совершенно потрясло, но сделала это очень деликатно, в стиле Изабель. Когда я закончил, она обняла меня и очень долго смотрела мне в глаза.

Я избегал ее взгляда.

– Сэмюэль, пожалуйста…

Я посмотрел на нее.

– Когда ты вошел сюда этим вечером, моей первой мыслью было: красивый костюм, аура успеха и человек, поглощенный печалью. Мой Сэмюэль, подавленный. Даже в том, как мы занимались любовью, и это было прекрасно, я чувствовала, что ты так одинок, так отчаянно нуждаешься в утешении. И теперь я знаю почему. И скажу только одно: с какой ужасной чередой невзгод тебе пришлось столкнуться.

– Спасибо, что не используешь этот отвратительный американизм: «вызовы».

– Вот уж действительно идиотское слово. Но то, что выпало на твою долю… настоящая трагедия.

– Итан – не трагедия. Правда в том, что я никогда до конца не знал, чего хочу. За исключением тебя.

– Я бы не была в этом так уверена, иначе ты увез бы нас с Эмили в Нью-Йорк.

– Но меня больше всего беспокоило, не получится ли так, что ты не приедешь, даже если я скажу твердое «да», даже если брошу Ребекку ради тебя.

Долгое молчание. Изабель потягивала вино. Наконец она сказала:

– Я не знаю ответа на этот вопрос. Но была ли хоть какая-то двойственность в моих письмах к тебе, где я говорила об этом?

– Возможно, страх перед тем, что ты передумаешь, исходил из того, какие жесткие правила ты с самого начала установила для наших отношений. При том, что я понимаю их и уважаю.

– Возможно, ты понимаешь меня лучше, чем я сама. Возможно, я бы и отказалась от идеи переехать с Эмили в Нью-Йорк, учитывая, что я француженка до мозга костей, и мне, конечно, очень хотелось, чтобы Эмили воспитывалась в здешней среде.

– А как Эмили? – спросил я, отметив про себя, что за весь вечер она лишь мимоходом упомянула о ней.

– У моей четырнадцатилетней дочери бывают свои темные моменты.

– Насколько темные?

– Это история для другого раза. Одной эпопеи ужасов достаточно для нашего первого вечера вместе. Сейчас Эмили идет своим путем без особых драм, учится в отличном лицее. Что просто замечательно. Но у нее хрупкая душа. И я боюсь, что одна небольшая, но показательная проблема может затянуть ее обратно в воронку депрессии.

Теперь настала моя очередь взять ее за руку. И ее очередь отвернуться.

Она прошептала:

– Я пока не хочу возвращаться к этой теме. Да, я расскажу про Эмили. Самые простые обычные вещи: что происходит у нее в школе, кто ее немногочисленные друзья, что она читает и смотрит в кино. Но темные закоулки ее мании… если я снова заговорю об этом, то только потому, что боль снова подняла голову и стала невыносимой.

– Мне очень жаль.

– Как и мне тебя.

– Когда я видел тебя в последний раз, ты впервые сказала, что любишь меня.

– Да, действительно, – ответила она. – И до сих пор люблю.

– Как и я тебя.

Мы встретились взглядами на краткий миг соучастия и тут же отвели глаза, О, как мы знали… и как боялись этого знания. Я притянул ее к себе. Накрыл ее рот глубоким поцелуем.

– Я так рад, что я здесь. Сейчас. С тобой.

– Как и я с тобой. А теперь… мне нужно одеться и идти домой.

***

Мы стали видеться три раза в неделю. В обычные часы: cinq á sept. Я не давил на нее. Не просил о большей гибкости. Потому что, как она уже намекнула, со временем это станет возможным. В течение нескольких месяцев мы встречались по понедельникам, средам и четвергам, если только я не уезжал из города или дела в офисе не мешали нам проводить время вместе. Поскольку теперь мой профессиональный график диктовал так много, это внесло некоторые изменения в динамику наших отношений. Эмили почти каждый день была в лицее до пяти вечера, и у нее было много занятий после школы; домработница встречала ее, готовила еду и исполняла роль старшей сестры, пока Изабель не вернется домой.

– Эмили в том возрасте, когда считает maman каким-то моральным надзирателем или, в лучшем случае, досадной помехой. Тем более что она страдает клинической депрессией, которую лечат мягкой фармакологией и регулярными сеансами с очень хорошим психотерапевтом. Поэтому она счастлива, что я не жду ее дома три дня в неделю. Точно так же, как начала бы жаловаться на невнимание и пренебрежение, если бы меня не было дома сразу после семи вечера. И она в высшей степени папина дочка – обожает своего отца и пока предпочитает его компанию моей. То, что Шарль сейчас несколько прикован к дому, устраивает ее как нельзя лучше. Не то чтобы она хотела неотлучно находиться при нем. Но сознание того, что он рядом, в соседней комнате… это ее успокаивает. И мы оба рады сделать все в разумных пределах, чтобы создать Эмили комфортную обстановку.

Изабель хотела знать все о прогрессе в развитии Итана – как он расширяет свой репертуар языка жестов, как строит отношения с другими, осмелимся ли мы найти ему детский сад с «обычными», не глухими детьми, и когда он приедет в Париж. Я почти каждый день разговаривал с Джессикой по телефону. Горди не был бы Горди, если бы не сотворил невозможное: он выбил для меня дополнительные четыре дня ежемесячной опеки и убедил младших партнеров (в смысле, тех, кто моложе пятидесяти пяти) проявить человечность и позволить мне проводить в Нью-Йорке с моим сыном два уикэнда и одну полную неделю из четырех… и чтобы мне оплачивали авиабилеты и проживание за счет фирмы. Это был, конечно, компромисс: от меня ожидали, что я буду консультантом высокого уровня и активным участником всех крупных трастовых и имущественных дел, которые фирма вела в рекордных количествах.

Между тем эти два ежемесячных уикэнда с Итаном были самым долгожданным событием в моем календаре. По словам Джессики, он считал дни до моего следующего приезда. «Папа здесь!» – так он приветствовал меня, когда раз в месяц просыпался ранним субботним утром в служебной квартире моей фирмы и, войдя в спальню, обнаруживал, что я приехал поздно ночью, пока он спал. В Париже я по-прежнему два раза в неделю брал уроки языка жестов, так что и сам совершенствовался в общении с Итаном. Как сказала мне Джессика:

– Я стремлюсь к тому, чтобы он развивался как обычный ребенок. Он начнет учиться читать в пять лет, как все дети, а за этим последует математика. Большой проблемой будет социализация. Приобщение его к играм с другими детьми. Я уже говорила об этом Ребекке. Надо найти его ровесников, с кем он мог бы играть. Он же не посещает дошкольное учреждение, а у Ребекки очень крепкие связи с обществом анонимных алкоголиков и церковью Богоматери Святой Помпеи, при которой имеется своя начальная школа, где преподают и монахини, и миряне. Как говорит ваша бывшая супруга, монахини с удовольствием приняли бы Итана, но они не уверены, насколько хорошо он адаптируется в коллективе. Я попросила ее узнать, можно ли договориться о встрече с сеньором Морено – настоятелем этого заведения.

– Конечно, есть и другие начальные школы, где он мог бы учиться в твоем сопровождении.

– Я, конечно, начну с ним как постоянный спутник, но обучу кого-то другого, кто меня сменит. И я по-прежнему буду заниматься с ним после школы и один вечер пятницы в месяц, когда вы приезжаете из Парижа.

Я пытался поговорить с Ребеккой насчет школы. Отправил ей факс, предлагая, чтобы мы сели и спокойно обо всем поговорили, вместе изучили вопрос и решили, какие варианты для Итана лучшие в городе. Тем более что мы оба хотели как можно быстрее интегрировать Итана в мир других детей, не глухих.

Ответом Ребекки на мое письмо было молчание.

В Париже Изабель была возмущена тем, что моя бывшая отказывается от диалога со мной по поводу образовательного будущего нашего сына.

– Вы, американцы, доходите до абсурда, когда дело касается развода. Ах, боже мой, нарушена супружеская верность! А то, что твоя бывшая напивалась до чертиков, не имеет никакого значения. Ты спал с кем-то, и тебя заставляют до конца дней платить ей за твой проступок. А теперь, когда она обрела свою веру, когда она вся такая набожная католичка, со своим альфонсом – который, поверь мне, скоро изменит ей с молоденькой, – она разыгрывает перед тобой праведницу. Даже несмотря на то, что ты несешь основное бремя расходов и являешься более ответственным и преданным родителем.

Этот разговор состоялся за ужином – да, мы ужинали вместе (!) – в маленьком японском ресторанчике branché[131] напротив дома 9 по улице Бернара Палисси. Я только что вернулся из Нью-Йорка. Как и обещал, я привез фотографии Итана (сделанные в круглосуточной аптеке прямо перед моим отъездом), поскольку Изабель теперь настаивала, чтобы я фотографировал сына в каждый свой приезд и она могла следить за его развитием. Изабель хотела точно знать, какие дошкольные учебники использует Джессика, и даже съездила на бульвар Сен-Жермен в Американский университет в Париже и воспользовалась их библиотекой, чтобы провести исследование начальных школ Нью-Йорка. Она подготовила для меня пять предложений, указав контактные данные и имена директоров школ. Она пришла в бешенство, когда Ребекка категорически отвергла идею о том, чтобы Итан провел со мной месяц в Париже тем летом, и сказала, что это самая злобная месть с ее стороны.

– Она потеряла тебя. Потеряла свою карьеру. Она несчастлива. И обращает всю свою ярость на тебя, потому что именно так ведут себя посредственности. И она использует вашего сына и деньги как единственное оружие против тебя. Жалкое зрелище.

Это был один из тех моментов – за ужином, с прикосновениями ее пальцев, которые усиливали мысль, ободряли, – когда я ловил себя на мысли: мы действительно пара. Ее стремление оберегать меня, интерес к Итану, желание научиться у меня основам жестикуляции, чтобы она могла общаться с моим сыном, когда он наконец приедет в Париж… все это восхищало. Но существовали препятствия, которые воздвигала и она. Еще раньше я не раз спрашивал у нее, когда мне можно встретиться с Эмили. Изабель была непреклонна в том, что из-за душевной хрупкости дочери и ее привязанности к отцу наше знакомство невозможно.

– Даже если я скажу ей, что ты просто мой друг… она заподозрит неладное. И может разозлиться, уйти в себя. Лучше пока оставить все, как есть.

Точно так же я неоднократно предлагал Изабель поехать вместе со мной на уикэнд в Нью-Йорк. Но ей очень не хотелось покидать Париж даже на несколько дней из-за страха, что в ее отсутствие Эмили может перейти на темную сторону. Я мягко пытался возразить, что за те полгода, что мы снова вместе, ее дочь не проявляла никаких тревожных признаков. И это была бы фантастическая возможность для нее встретиться с Итаном и начать налаживать с ним отношения. Но она была неумолима.

– Я знаю, это прозвучит неубедительно, жалко и почти провинциально… но я не из тех, кто любит путешествовать. У меня клаустрофобия в самолетах. Я могу выдержать лишь около часа, запертая в этой герметичной трубе. Не больше. И я чувствую, что теряю контроль. Что так и есть. Единственной причиной, по которой я согласилась на поездку в Бостон, была фантастическая идея встретиться с тобой. Но мне пришлось принять слишком много валиума, чтобы пересечь Атлантику туда и обратно. И с тех пор я не так часто летаю куда-нибудь.

– Но, если мы полетим вместе… и я буду сидеть рядом с тобой…

– Это не спасет положение. Пять лет назад я еще раз попыталась полететь с Шарлем на каникулы в Кейптаун. Когда мы приехали в аэропорт здесь, в Париже, у меня случился приступ панической атаки. И было так плохо, что Шарлю пришлось обратиться за медицинской помощью для меня. Я оказалась в лазарете в аэропорту. Конечно, Шарль – а у него была деловая встреча в Кейптауне – хотел отменить всю поездку. Но я настояла, чтобы он поехал… и провел оставшиеся десять дней нашего запланированного отдыха в том роскошном отеле, что он забронировал, недалеко от мыса Доброй Надежды. Конечно, я знала, что он полетел туда через два дня со своей любовницей. Но могла ли я винить его? Так что, если ты захочешь взять свою любовницу в Нью-Йорк вместо меня…

– Я больше не женат, поэтому у меня нет любовницы. И в моей жизни нет другой женщины, потому что я с тобой.

– Тебе следовало бы завести кого-нибудь, потому что я так ненадежна в плане психики.

– Потому что не можешь решиться на трансатлантический…

– Потому что я женщина, которой осталось всего несколько лет до ужаса шестидесятилетия; которая в течение последних двадцати пяти лет каждый день приходит в одну и ту же квартиру-студию и тихо работает над своими переводами; и замужем за одним и тем же тихим, порядочным человеком; проводит тихие, степенные выходные в одном и том же семейном поместье в Нормандии, месяц в году – на ферме шурина в Варе, а обычные вечера – в кино, концертном зале и опере. Я никогда ни в чем не нуждалась материально. У меня замечательная дочь, которая, я боюсь, сойдет с ума и разрушит нашу жизнь в процессе. У меня есть ты, и это делает меня глубоко счастливой. Так почему же я никогда не могу избавиться от мысли, что обманула себя в жизни? Что я стояла на месте, когда мне следовало бы вести гораздо более авантюрную жизнь. Слишком много тихого отчаяния… и я сама – его архитектор.

Я переплел наши пальцы.

– Меня самого регулярно посещают такие мысли. Но, пока Итану не исполнится двадцать один год, я финансово привязан к его матери. Не то чтобы я жалуюсь. Но если бы я предложил тебе: давай вырвем все с корнем и махнем на Таити…

– Я бы сказала «нет». Не только потому, что я уверена, что тропики бесконечно скучны, особенно франкоязычные тропики, – но и из-за Эмили. И, даже будь Эмили абсолютно стабильной, самостоятельной, полностью независимой, я бы все равно сказала «нет».

– Почему?

– Потому что в моем преклонном возрасте я наконец-то кое-что знаю о себе. Я трусиха…

– О, я тебя умоляю…

– Это чистая правда. Я все время осторожничаю. Я окружила себя кучей запретов. Несчастлива ли я из-за этого? К своим годам я уже должна была побывать в шестидесяти странах, как несколько бесстрашных душ из числа моих знакомых. Честно говорю, я ограниченна. Я принимаю это. Моя жизнь сложилась именно так, и это мой выбор. Я кажусь меланхоличной? Конечно. Я меланхолик по собственному выбору? Я это чувствую. Эта меланхолия коренится в моей ограниченности? Без сомнения. Собираюсь ли я что-нибудь сделать, чтобы изменить это? Кроме моей любви к тебе… нет.

Но теперь она высказала вслух то, что я втайне знал все это время: моя любовь к ней сопровождалась мыслью о том, что она никогда не покинет Париж. Одно то, что она не могла решиться на дальний перелет, служило красноречивым подтверждением. Если мне придется вернуться в Нью-Йорк, что тогда? И все же… и все же… пока мы были вместе три вечера в неделю. Наша страсть друг к другу не угасала. Мы не знали ни минуты скуки вместе. Она приучила меня к книгам. И фильмам. Так же, как я пробудил в ней интерес к джазу.

А после этих волшебных часов, проведенных вместе, она возвращалась домой, к своему немощному мужу и хрупкой дочери. Даже если бы завтра Шарля не стало, я сомневался, что она вдруг согласилась бы жить со мной. Потому что такова была реальность, которую мы создали друг для друга. Несмотря на то, что именно Изабель изначально ввела правила, я был таким же соучастником, как и она. Помимо того, что я послушно следовал обозначенным маршрутом, до меня только теперь дошло, что я видел в наших отношениях странный идеал: любовь, которая не была браком или другой формой совместного проживания. Связь столь же глубокую и проникновенную, сколь и… преходящую. Да, теперь мы были в каком-то смысле парой: два немолодых человека, которые, как и все в нашем возрасте, уже хлебнули немало в этой жизни и были на «ты» с богами разочарования и душевной боли. Да, это добавляло остроты нашей страсти – той отчаянной потребности соединиться и раствориться друг в друге, что и составляет настоящую любовь. И все же нам не следовало отчаиваться. Теперь наконец наши пути сошлись в одном городе. У нас бывали не только вечера, но и несколько ночей. Мы обрели выстраданную стабильность.

Время летело вперед, а стабильность сохранялась. Зима перешла в лето. Я съездил к Итану в Штаты, сняв на месяц дом на побережье штата Мэн. И вернулся в Париж сразу после того, как мой сын пошел в первый класс Маленькой красной школы в Гринвич-Виллидж (его мать отказалась от своей идеи церковно-приходской школы, когда настоятельница церкви Богоматери Помпеи в конце концов сообщила ей, что «они вряд ли смогут удовлетворить особые потребности маленького Итана»). У него появилась постоянная сопровождающая Клара Флаутон, аспирантка педагогического факультета Колумбийского университета. Итану нелегко далось погружение в традиционную образовательную среду. В первую неделю у него случилась истерика. Он со злости сокрушил строительные кубики одноклассника. Завуч дважды предупреждала нас (меня, Клару и его мать), что, как бы ни было важно для школы иметь такого ученика, как Итан, если он будет продолжать в том же духе, вряд ли его оставят надолго.

Ребекка позвонила мне и предложила встречу за круглым столом у нее в квартире с участием Джессики (та все еще занималась с Итаном после школы) и Клары. Ребекка сильно похудела – не то чтобы она когда-либо была коренастой, и в волосах прибавилось седины. Одета она была в серую шерстяную блузку и темно-серую шерстяную юбку. Во всем ее облике проступала измученная суровость преждевременной вдовы из самого холодного уголка Новой Англии. Но она провела встречу достойно, и под конец было решено, что Итан присоединится к нам. Он оглядел четверых взрослых, которые отвечали за его будущее, подбежал и уткнулся головой мне в колени, одновременно хватая руку своей матери. Я держал его, пока Джессика и Клара быстро объясняли ему на своем языке, что, если он хочет остаться в этой школе, ему нужно быть очень хорошим мальчиком. Итан всхлипнул. Я обнял его, потом подхватил на руки и передал матери, давая понять жестами, что мы оба любим его и всегда будем едины ради него. Он прильнул к матери. Разрыв между нами вряд ли мог быть восстановлен в один из таких искупительных моментов (изобилующих непременными объятиями и слезами раскаяния), столь любимых Голливудом. Когда встреча закончилась, Итан настоял на том, чтобы я уложил его в постель. Он достал свою любимую в ту пору книгу, «Там, где живут чудовища», и под строгим критическим взглядом Джессики, оценивающей мою технику, я, как мог, импровизировал, жестами передавая текст Мориса Сендака, что вызывало у Итана восторг. Ребекка заглянула в комнату, когда я читал вслух последние страницы, которые Итан переворачивал всякий раз, когда я постукивал по книге.

– Отличная работа, – сказала она, когда я закончил. Ее тон не был ни резким, ни примирительным.

– Спасибо, – ответил я.

Она лишь кивнула и вышла из комнаты. Явно намекая на то, что мне пора уходить.

В Париже жизнь текла своим чередом. Я работал. У Изабель была своя работа. Без всяких лишних слов и объяснений Моник взяла на себя ответственность за мое расписание и следила за тем, чтобы окошко cinq á sept, по возможности, оставалось свободным. После семи вечера у меня часто бывали деловые ужины. Изабель уклонялась от предложений стать ma compagne[132] на этих мероприятиях, справедливо замечая, что мир юриспруденции и финансов слишком тесный, и из уважения к Шарлю ей негоже выступать в роли моей жены. Другое дело – пойти в оперу или на концерт в театре на Елисейских полях, хотя и там мы частенько сталкивались с ее друзьями и знакомыми. Меня она всегда представляла как своего «американского друга, адвоката Сэмюэля» – сама формулировка должна была указывать на «amitié»[133] между нами и поддерживать видимость приличия… хотя, как заметила Изабель, все понимали, что нас наверняка связывает какая-то другая история.

– Позволь все-таки прояснить все эти светские тонкости, – сказал я. – Тебя можно видеть с любовником на представлении «Нормы». Но ты не можешь сопровождать его на деловом ужине, потому что это указывает на серьезные отношения между нами.

– Проблема в том, что на ужине я бы оказалась вместе с женами твоих коллег. И тоже выступала бы в роли супруги. Это невозможно, учитывая положение Шарля в обществе… даже когда он отошел от дел.

Время двигалось вперед. Эмили усердно готовилась к Le Bac[134]. От результата этих экзаменов зависело дальнейшее поступление (или не поступление) в университет, и в этом смысле БАК был конструктором будущего курса образовательной жизни любого лицеиста. Я так еще и не познакомился с ней и не настаивал на этом. Каждую третью неделю я продолжал мотаться через Атлантику. Итан начинал понемногу привыкать к школе. У него даже появилась подружка – одноклассница Пэм Каспер, которая, ничего не зная о языке жестов (да и как она могла в пять лет?), научилась общаться с ним, показывая и заставляя его читать по губам (новый навык, который Клара и Джессика добавляли к жестикуляции). Три вечера в неделю я по-прежнему проводил с Изабель. Я расширил клиентскую базу парижского офиса, и мои партнеры в Нью-Йорке, одержимые прибылью, были довольны ростом корпоративного бизнеса. В тот год я получил солидный бонус. Я положил его в банк, решив, что, поскольку все равно не плачу аренду, нет смысла покупать что-то в Париже… Тем более что от судьбы Итана во многом зависело, куда меня занесет в следующий раз.

В жизни бывают моменты – правда, редкие, – когда вы чувствуете, что свободны от высокой драмы. Или серьезных огорчений. Или ужасного свинства со стороны других. Следующие три года или около того стали для меня фартовыми, когда все карты, что шли в руки, оказывались в масть. Изабель тоже везло. Конец девяностых. Холодная война закончилась восемь лет назад. Клинтон в Белом доме. Если отбросить его глупые сексуальные шалости – «почему он не нашел себе более зрелую любовницу вместо какого-то неопытного подростка?» – как едко высказалась Изабель, когда против него была начата безумная процедура импичмента, – наступила эпоха мира и изобилия.

В понедельник утром я пришел на работу и обнаружил присланную по факсу директиву от начальника отдела коммуникаций нашей фирмы в Нью-Йорке, предписывающую «перейти» на отправку большей части «необязательной» корреспонденции по электронной почте. Помимо того, что нас обязывали адаптироваться к новомодному «онлайн» миру, все партнеры и штатные юристы должны были к концу года обзавестись мобильными телефонами. Я выполнил это требование, хотя сотовый телефон все еще был диковинкой в Париже. Изабель пренебрежительно относилась ко всем электронным коммуникациям, полагая, что эта причуда пройдет мимо нас; что бумажное письмо никогда не исчезнет, а сама мысль о том, что мы можем носить с собой аппарат, позволяющий круглосуточно быть на связи, повергала ее в ужас. Но уже через год она тоже была в Сети и обзавелась простым черным телефоном-раскладушкой, хотя бы потому, что этого хотела Эмили. А Эмили, взяв два года отпуска, чтобы объехать весь мир на папины деньги и попытаться написать роман о своих приключениях в Непале, Таиланде, Камбодже, Лаосе, Вьетнаме и девяти месяцах работы в качестве джиллару[135] на скотоводческой станции в Северном Квинсленде, теперь училась на последнем курсе университета. Несколько лет назад она очень хорошо справилась с БАК, поэтому изучала политологию в Science Po[136]. Мы наконец-то познакомились – всего через шесть лет после моего переезда в Париж. Изабель организовала нам билеты на выступление знаменитой танцевальной труппы Пины Бауш из Германии в театре Шатле. Меня собирались представить просто как «друга maman». За эти годы я видел много фотографий Эмили.

Но испытал потрясение, когда увидел перед собой двадцатипятилетнюю Изабель – те же огненно-рыжие волосы, пронзительный взгляд и обезоруживающая красота, которая никогда не кричала о себе. Мы договорились встретиться в кафе перед спектаклем, а после театра поужинать. Изабель задерживалась из-за пробок. Эмили внимательно оглядела меня, когда я подошел к ней в café, и сначала обратилась ко мне по-английски. Когда я подтвердил свое свободное владение французским, она уже болтала без умолку – подробно расспрашивала меня, каковы, по моему мнению, шансы республиканцев вернуться в Белый дом в 2000 году, останется Саддам Хусейн кастрированным автократом в Ираке или его территориальные амбиции снова возрастут? Она сказала, что этим летом собирается начать интенсивный курс арабского языка и серьезно думает о будущем на дипломатическом поприще… «Хотя papa[137] сказал мне, что, если я захочу заняться международными финансами, он поможет с карьерой. Раз вы „друг“ maman, то должны знать papa».

– Вовсе нет. Мы вращаемся в разных кругах.

Эмили натянуто улыбнулась. И сменила тему. Приехала Изабель. Я наблюдал динамику отношений «дочки-матери» между ними. Изабель выглядела гиперопекающей мамочкой, чрезмерно волновалась из-за того, что Эмили так легко оделась в холодный вечер, спрашивала, починили ли отопление в ее квартире-студии на улице Муфтар.

– Я уверена, месье предпочел бы, чтобы мы не занимались сейчас такими банальностями.

– Месье Сэм тоже родитель, – сказала Изабель. – И, как ты узнаешь, когда сама станешь…

– Я никогда не буду родителем, – решительно заявила Эмили, явно недовольная репликой матери.

– Я тоже когда-то так говорила… когда мои волосы не были такими седыми и я была такой же тростинкой, как ты.

Моя юридическая подготовка – «всегда оценивай любое публичное заявление с точки зрения его скрытого смысла» – помешала мне сказать что-то по-супружески утешительное вроде: «Ты до сих пор тростинка…», хотя это неправда. Как и я, Изабель стала полнее. Не толстой, но и не «тростинка». Волосы поседели. Четче обозначились морщины. Она по-прежнему выкуривала по две сигареты в час. В постели она дразнила меня из-за появившегося у меня «животика», хотя я кое-как пытался поддерживать сердечно-сосудистую систему и спортивную форму утренними тренировками пять дней в неделю. Изабель высмеивала мой новый режим фитнеса.

– Снова вылезает твоя американская натура: вера в то, что вы можете сдержать la forza del destino. Натиск времени.

– Разве ты еще не поняла, – сказал я, проводя указательным пальцем по ее спине, поднимаясь вверх от поясницы, в то время как мои губы ласкали ее загривок, – что мы, американцы, обожаем иллюзию контроля, веру в то, что «можем победить даже смерть».

– Это один из самых утомительных аспектов вашей культуры: вы думаете, что вам многое подвластно.

– И во мне это сидит?

– Разве только тень. В остальном Франция развратила тебя.

Я запустил руки в ее вечно пышные волосы, покусывая кожу головы, на что она всегда реагировала с особенным удовольствием.

– Ты развратила меня.

– Я тоже когда-то так говорила… когда мои волосы не были такими седыми и я была такой же тростинкой, как ты.

Заметила ли Эмили, как я на мгновение закатил глаза, когда Изабель произнесла эти слова, тем самым недвусмысленно показывая, что не впервые слышу стенания о расплывшейся фигуре и серебристых прядях в некогда огненно-рыжих волосах, и чертовски очевидно, что я был «другом» со знанием самых интимных сторон ее матери. К чести Эмили, она ничего не сказала, а Изабель, увидев мой забавный жест после ее комментария, вероятно, почувствовала, что пресловутое шило вырвалось из пресловутого мешка. Я сменил тему, развивая мысль о том, что Ширак может проявить себя как гораздо более опытный мастер французского центризма и стабильности, чем предполагалось ранее. Эмили тут же атаковала мою точку зрения:

– Никогда не знала, что моя мать встречается с американским консерватором.

– Я признаю американскую часть этой фразы, но не консервативную.

После этого у нас состоялся умный, острый политический дискурс – ни в коем случае не сердитый или сильно доктринальный, но тем не менее напористый и компетентный. Я был впечатлен. Много часов спустя, после суперсовременных танцев и довольно классического ужина, усаживая Изабель и ее дочь в такси, я поцеловал Эмили, как положено, в обе щеки. И она успела шепнуть мне:

– Я одобряю ее выбор.

Когда я рассказал об этом ее матери два дня спустя, в постели, настала очередь Изабель закатить глаза:

– Года три или четыре года назад она догадалась, что и у меня, и у Шарля есть свои тайные увлечения на стороне. Сейчас она в том возрасте, когда начинает понимать: интимная жизнь всегда сложна, если не сказать больше.

Я продлил свое пребывание в парижском офисе без особых возражений со стороны моих коллег-партнеров. И продолжал наращивать прибыльность нашего единственного европейского форпоста. Я не вел расточительную политику, хотя и настоял на разумном повышении заработной платы для наших девяти сотрудников раз в два года. Каждый декабрь мои успехи и благоразумие руководителя вознаграждались солидным бонусом, который пополнял мой банковский счет в Нью-Йорке. Во время моего очередного ежемесячного визита в город мой банкир позвонил мне и спросил, что я планирую делать со всеми накопленными средствами.

– Купить дом для себя и Итана, чтобы жить там, когда наступит тот момент.

Да, я всегда замышлял его побег от матери, хотя и старался быть максимально деликатным в разговорах с Итаном о Ребекке. Но он уже приближался к десятилетнему возрасту и сам время от времени робко упоминал о сложностях жизни с мамой. Как и об ее суровом католическом благочестии (не то чтобы он объяснил мне это жестами). И о том, как она заставляет его ходить с ней в церковь каждое воскресенье – эти пытки он описывал как нечто похожее на Седьмой круг ада (и не то чтобы ссылался на Данте). Ему нравилась мама, когда она сбрасывала с себя эту жесткость и становилась веселой и счастливой рядом с ним; когда ею не правили демоны.

Или, по крайней мере, такое мнение сложилось у меня из рассказов Итана.

Как и полагалось в эту зарождающуюся эру цифровых коммуникаций, у Итана теперь тоже был лэптоп, и Джессика показала ему, как подключить телефонный шнур к розетке на стене и набрать номер, а затем написать электронное письмо папе в Париж, на которое его отец мог ответить, как только окажется в Сети. Итан теперь был высоким, стройным мальчиком, свободно владел языком жестов, хорошо читал по губам и становился все более уверенным в письме. Когда я находился по ту сторону Атлантики, он писал мне по одному электронному письму каждое утро (ко мне они приходили сразу после полудня), еще одно вечером (и оно поджидало меня, когда я просыпался на следующий день). Прошлым летом, после долгих лет юридических споров, Ребекка наконец смягчилась и согласилась на то, чтобы он провел со мной в Париже время с середины июля до середины августа. Я пригласил Клару в качестве его няни на первые две недели, пока работал до закрытия нашего офиса (как и большинства других в Париже) на каникулярный последний месяц лета.

Я обнаружил, среди прочих, еще одну поразительную особенность глухоты: она делала Итана сверхчувствительным на многих других уровнях. Скажем, хотя он не мог слышать ничьих голосов, и его мир оставался безмолвным, в Париже его совершенно не сбило с толку то, что все вокруг было на другом языке (правда, его неспособность читать по «французским» губам огорчала). Во время своего первого приезда в Париж он смотрел на все широко распахнутыми глазами. Я видел, как он привыкает к эпической природе этого города, его размаху и величию, его расстояниям и уютным кварталам. Он узнавал булочную, где мы каждое утро покупали его любимый pain au chocolat[138]. Он был очарован метро. Пока я работал, он совершил вместе с Изабель прогулку на кораблике по Сене, и после этого доложил мне, что «Изабель очень милая». Но кого он обожал, так это Эмили, – она водила его на представление в театре марионеток в Люксембургском саду, на Эйфелеву башню и в зоопарк в Булонском лесу – словом, показывала все туристические парижские штучки, которые я всегда обходил стороной… но для моего девятилетнего сына они значили целый мир.

– Можно мне жить здесь? – спросил он, когда в конце лета пришло время возвращаться в Нью-Йорк.

– Тебе бы этого хотелось?

– Я бы хотел, чтобы мы все жили вместе… с мамой.

Это заявление не удивило и не обескуражило меня. Просто опечалило. Потому что я знал, что разочарую своего сына, сообщив ему, что это невозможно; что, хотя у него всегда будут мать и отец, которым он бесконечно дорог, его родители больше никогда не будут вместе. Когда я наконец объяснил ему, что, увы, у нас нет никаких шансов на примирение, он ответил:

– Может быть, вы с мамой снова полюбите друг друга.

Я тщательно подбирал следующие слова.

– Это прекрасная идея, Итан, но обычно так не бывает, когда люди решают, что им лучше жить отдельно. И все же сейчас у нас все хорошо. И посмотри, как блестяще ты учишься в школе. Клара и Джессика считают тебя асом.

– Но мама иногда грустит.

– Ты в этом не виноват, Итан. Если кому-то грустно, это его обязанность – изменить все к лучшему для себя. Даже если ситуация сложная.

– Но я хочу хэппи-энда, папа.

На что я мог только подумать: «Разве не все мы этого хотим?»

Но ирония была неуместна в тот момент. И я сказал:

– Мы с тобой счастливы вместе, Итан.

– Это когда-нибудь изменится? Уйдет ли счастье?

– Между тобой и мной? Никогда.

– Но ведь счастье может уйти, разве не так?

Я решил не подслащивать пилюлю.

– Да, может, – ответил я.

И спустя несколько дней счастье подтвердило мои слова.

Глава шестая

Когда все рассыпается, сердцевина не держит. Жизнь может создавать абсолютную видимость относительной стабильности. Спокойной уверенности. Легкого плавания и всего прочего. А потом где-то возникает серьезный перекос и обнаруживается, что облицовка-то хрупкая, как яичная скорлупа, и все рушится на глазах, так что становится ясно: в жизни нет никакой определенности. Только отчаянная музыка случайности.

Две тысячи первый год вступил в Париж легкой снежной пылью. Итан вернулся в Нью-Йорк двумя днями раньше, а до этого провел со мной Рождество. Он впервые совершал перелет в одиночку, хотя я договорился с «Эйр Франс», что его будет сопровождать на борту и после посадки кто-то из их персонала. Итану было уже двенадцать, и он сообщил мне, что хочет отправиться в самостоятельное трансатлантическое путешествие. Я спросил совета у Клары и Джессики. Они обе чувствовали, что он вполне готов. И его мать по электронной почте тоже не выразила никаких возражений. Я встретил его в аэропорту Шарль де Голль 22 декабря, а провожал обратно восемь дней спустя, наблюдая, как сотрудник авиакомпании (проинформированный о глухоте Итана) надевает ему на шею специальную сумочку с сопроводительными документами и надписью «несовершеннолетний без сопровождения» после того, как проверили его ручную кладь. Затем мы все проследовали к пропускному пункту проверки безопасности. Итан крепко сжимал мою руку.

– Две недели? – бегло жестикулируя, спросил он.

Этот язык стал таким привычным для него. Равно как и чтение по губам. Но, несмотря на множество медицинских консультаций и хирургическое вмешательство три года назад, когда ЛОР-хирург предположил небольшую вероятность того, что имплантация новомодного слухового аппарата в канал внутреннего уха может позволить ему различать звуки (процедура оказалась на редкость неудачной), не оставалось никакой надежды на то, что у Итана появится шанс окунуться в мир звуков. После операции мне пришлось объяснить сыну, что процедура не дала того результата, на который все мы надеялись; что его положение никогда не изменится; но тем не менее он блестяще справляется и будет и дальше жить замечательной жизнью.

– Но я закрыт от многого, – написал он мне позже по электронной почте. – Никакой музыки. Ни слов, ни звуков в фильме, ни от тебя, ни от мамы, ни от всех остальных. И все говорят мне, какой я смелый и удивительный, но я так одинок во всем этом. И я знаю, что мне будет еще более одиноко, когда я стану старше.

– Я всегда буду с тобой.

– Не всегда.

– Ну, во всяком случае, еще очень долго.

– Мама говорит, что все в мире хрупко.

– У мамы мрачный взгляд на вещи.

– Вот почему она так счастлива быть католичкой.

Я поймал себя на том, что смеюсь и одновременно восхищаюсь тем, как хорошо мой сын разбирается в нюансах характеров самых близких ему людей. Точно так же на Рождество Изабель настояла на том, чтобы сводить его на «Щелкунчика» в театр на Елисейских полях, и, когда Итан попросил меня узнать у нее, как он поймет балет без музыки, Изабель заговорила с ним по-английски:

– Я постараюсь отбивать ритм Чайковского по твоей руке, когда мы будем смотреть.

Так она и сделала. Когда она привела его в мою квартиру поздно вечером – Изабель решила, что на балет они пойдут вдвоем с Итаном, – мой сын сказал мне:

– Я прекрасно следил за музыкой благодаря Изабель.

Эмили провела сочельник и Рождество со своими родителями в Нормандии. Ей дважды отказывали в приеме на работу в дипломатический корпус. После окончания Science Po у нее завязались отношения с начинающим писателем по имени Эрик де Сен-Бри, и она была без ума от него. Депрессивная уязвимость Эмили много раз давала о себе знать, и Эрик оказался не тем бриллиантом, за который она его принимала. По настоянию матери и психотерапевта она наконец-то порвала с этим бродягой за несколько дней до Рождества – после того, как на рождественской вечеринке он обрушился на нее в припадке ярости, подогретой алкоголем и кокаином, осыпал ее самыми грязными оскорблениями и даже пытался ударить. К счастью, за нее вступились, Эмили прибежала в родительскую квартиру, разбудила Изабель и Шарля и несколько дней отсиживалась у них. Родители советовали ей остаться с papa в семейном гнезде и оправиться от кошмара, пережитого с этим гнилым писакой. Но она заверила их, что несколько дней в заснеженных горах Таллуара в компании близких университетских друзей станут для нее идеальным началом Нового года. Родители скрепя сердце наблюдали, как 27 декабря она отправилась обратно в Париж, а оттуда – в высокогорную провинцию Восточной Франции.

Эмили так и не добралась туда, поскольку Эрик снова связался с ней, когда она проезжала через Париж. Он умолял дать ему еще один шанс. Говорил, что она – любовь всей его жизни, что он искренне раскаивается в своих гнусных прошлых поступках. Как натура ранимая, внутренне одинокая и склонная к депрессии, она купилась на эту чушь. И в новогоднее утро, сразу после рассвета, в моей квартире раздался телефонный звонок. Голос Изабель звучал так, словно она была в бреду. Прошлой ночью, во время пьяной ссоры с ее токсичным приятелем, когда они шли по мосту Пон-Неф, этот говнюк опять обрушился на Эмили. Она впала в такую истерику, что побежала от него и бросилась с моста. Падение составило двадцать метров. Уровень воды был низким. Она приземлилась с глухим стуком, а затем ее понесло вниз по течению. Боги не оставили ее. Неподалеку был пришвартован полицейский катер, патрулировавший реку в эту самую безумную из ночей. Один из копов нырнул в Сену и сумел подхватить девушку, прежде чем ее затянуло под воду стремительным течением. Его коллеги подняли их обоих на борт и помчались к берегу, где уже вызванная «скорая помощь» увезла ее в ближайшую больницу, а храброму полицейскому оказали первую помощь от переохлаждения.

Я слушал все это с ужасом, усиленным ранним пробуждением. Особенно когда Изабель сообщила мне, что Эмили упала на спину, раздробив два позвонка в позвоночнике, и набрала в легкие много воды.

– Она может быть парализована… у нее может быть повреждение мозга, – визжала она в трубку.

Я спросил название больницы.

– Нет, нет, нет… тебя нельзя видеть здесь со мной.

– К черту это… я еду.

– Шарль здесь. И он разваливается на части.

– Изабель, пожалуйста, позволь мне как-нибудь помочь…

Щелчок. Связь оборвалась.

И хотя я звонил и писал ей почти каждый час, так ничего и не услышал от нее на протяжении более чем тридцати шести часов. По молчанию Изабель я понял, что, сообщив мне о чудовищном происшествии, случившемся с ее дочерью, она дала мне понять: не дави на меня, пока я разбираюсь со всем этим кошмаром. Но на третье утро тишины я начал задаваться вопросом: что же мы за пара, если она закрывается от меня в такой критический момент?

Вскоре я получил текстовое сообщение:

Все идет от плохого к дьявольскому. Объясню позже.

Больше никаких сообщений.

Я совершил ошибку: сразу же перезвонил. Попал на голосовую почту. Сказал Изабель, что нам необходимо поговорить; что я отчаянно хочу знать, что происходит; что я готов помочь… и умолял позволить мне быть рядом с ней в эту минуту.

Я был угнетен. Мне было страшно. Я не спал. Я был зол на то, что меня вычеркнули из ее жизни. Мне следовало бы отступить, сосчитать до десяти. Но я чувствовал, что меня отталкивают. Выпихивают на обочину. Нехорошо признаваться в таких чувствах. Мы все хотим быть супер-альтруистами в трагический момент для того, с кем делим жизнь. Но разве я когда-нибудь делил жизнь с Изабель? Не было ли это лишь иллюзией, за которую я цеплялся? Не давала ли она мне понять: когда дело доходит до семьи, моей семьи, ты остаешься за периметром.

Вслед за тем отчаянным сообщением я отправил следующее:

Мои извинения. Просто беспокоился за тебя, за Эмили. Люблю тебя.

Ее ответ – тишина.

И наконец, спустя девять дней, 10 января 2001 года, текст:

Теперь я могу тебя увидеть. БП завтра? 17:00?

Я ответил:

Буду. Люблю тебя.

Ее ответ – молчание.

Я пришел в ее студию вовремя. Ни минуты опоздания. Код двери. Быстрым шагом через двор. Ее звонок. Жужжание электронного замка на открытие двери. Мне вдруг стукнуло в голову: вот уже много лет, как я живу в Париже. Мой французский чертовски беглый, хотя и с американским акцентом. А Изабель по-прежнему говорила со мной только по-английски. И она так и не дала мне ключ от этой квартиры. Точно так же, как никогда не спала у меня и упорно отказывалась от всех предложений провести вместе отпуск вдали от Парижа, с тех пор как я стал называть этот город своим домом.

Мы видим в жизни то, что хотим видеть. Особенно в отношениях с теми, с кем якобы создаем будущее. До тех пор, пока будущее не перестает быть надежной конструкцией. И тогда мы вынуждены признать, что жили в мире за пределами реальности. В том вечно мучительном мире, что зовется надеждой.

Я поднялся по серпантину лестницы, ведущей под крышу. Почему у меня было такое чувство, будто я поднимаюсь на эшафот, откуда есть только один, прощальный выход? Когда я добрался до верхнего этажа, дверь была распахнута. Но Изабель не встречала меня на пороге с явным желанием, как бывало. Она сидела за своим столом, с дымящейся сигаретой, уставившись взглядом в грязное окно перед собой, всем своим видом выражая безутешность.

Я подошел к ней. Когда я попытался положить руку ей на плечо, она дернулась, как будто ее ткнули электрошокером.

– Пожалуйста, сядь на диван, Сэмюэль. Это не займет много времени.

Но я все равно пытался установить физический контакт. Хотя бы переплести наши пальцы. Она отстранилась.

– Ты серьезно? – спросила она, не скрывая гнева.

– Ты думаешь, я пришел за сексом?

– Я думаю, ты не понимаешь, насколько серьезно разочаровал меня.

– Как Эмили?

– Она пробудет в инвалидном кресле не меньше года. Но, по крайней мере, неврологи считают, что она избежала паралича – все решили какие-то сантиметры, – и после многолетней физиотерапии она, возможно, начнет ходить.

– Хорошо хоть, не паралич.

– Спасибо за такую американскую двусмысленность. Нескончаемая катастрофа, низведенная до обычной катастрофы – и, по-твоему, повод для празднования. «Не так плохо, как мы думали. И не абсолютная трагедия, потому что у нас не принято верить в трагедию. Мы просто говорим: что-то пошло не так».

Последнее заявление она произнесла с фальшивым американским акцентом. Я схватил один из хромированных стульев, сел, сунул руку в карман куртки и достал пачку сигарет и зажигалку «Зиппо». В подобных ситуациях без сигарет не обойтись.

– А вода в ее легких?

– Повреждения мозга нет, но ее держали в медикаментозной коме в течение пяти дней после того, как очистили легкие от воды из Сены.

– Мне очень жаль.

– О, и у Шарля на фоне того, что сделала с собой его обожаемая дочь, два дня назад случился сердечный приступ. Не самый страшный. Он, вероятно, выйдет из больницы уже через несколько дней. Тем не менее это тот случай, который служит напоминанием: смерть моего мужа близка. К счастью, это произойдет не завтра, но, вероятно, в течение ближайших лет пяти или десяти. Представь, каково это чувствовать… каково сознавать, что впереди еще пять – десять рождественских праздников. Теперь Шарлю потребуется постоянное внимание. Как и моей дочери. Мы с Шарлем говорили прошлым вечером. Ментально он здесь. Потрясен. Ошарашен. Немного напуган… но понимает, что на этот раз обошлось и ему подарено еще немного времени, чтобы побыть с нами. И он выступил с предложением. Которое я приняла. Мы все покидаем Париж. У нас дом в Нормандии. Большой и просторный. Достаточно места для нас троих, чтобы у каждого было свое пространство, но все же мы могли быть вместе под одной крышей. Эмили понадобятся круглосуточная сиделка на какое-то время и команда специалистов, чтобы в буквальном смысле поставить ее на ноги. Там поблизости есть довольно хороший реабилитационный центр. Мы сможем нанять врачей-специалистов и физиотерапевтов, чтобы помочь ей. И Шарль поживет в спокойной обстановке, избавленный от необходимости охотиться на мамонта и гоняться за каждой юбкой.

– А ты? – спросил я.

– Я буду матерью-настоятельницей, ответственной за эту богадельню.

– Все время?

Она кивнула. И добавила:

– Я слышу неодобрение в твоем молчании. «Выбрасываю на ветер свою столичную жизнь. Становлюсь элитной сиделкой. И, что хуже всего, бросаю своего американского любовника, которого обожала, пока он не стал ревновать меня к недавним несчастьям моей семьи».

– Я не сказал ни слова, черт возьми.

– Да тебе и не нужно было. Твое молчаливое возмущение говорит за тебя. Тебе непременно надо было бомбардировать меня сообщениями, после того как я позвонила и сказала, что моя замечательная Эмили сломала позвоночник и чуть не утонула.

– Я это делал только потому, что искренне переживал за Эмили.

– И боялся, что произойдет то, что должно произойти… что я предпочту тебе мужа и дочь. Именно это я и делаю.

– Теперь ты несправедливо сваливаешь все на меня.

– Твое сообщение…

– Я немедленно извинился за то, что перегнул палку.

– Это меня крайне огорчило. Это давление… быть рядом с тобой…

– Это неправда. Сначала я звонил много раз, потому что хотел помочь, быть рядом, чтобы помочь тебе…

– Потому что тебе не давала покоя мысль: «Я – ее вторая половина».

– Я и есть твоя вторая половина.

– По касательной. И ты всегда это знал. И я всегда ясно давала это понять. В течение многих лет. Десятилетий. Моя любовь к тебе… она всегда со мной. Но когда ты вторгаешься…

– Вряд ли это можно назвать вторжением. Я знаю, что ты переживала чудовищный момент. Я просто хотел помочь…

– А теперь ты думаешь, что я придираюсь к тебе.

– Да, думаю. Но ты злишься, ты полна горя и печали, а любовь часто сводится к тому, что ты срываешься на того, кто рядом с тобой… как бы несправедливо это ни было.

– Как благородно с твоей стороны. Как по-рыцарски.

– Тебе не следует все это рушить, Изабель. Не нужно отказываться…

– Если я уезжаю из Парижа…

– Ты продаешь эту студию и apartеment familiale[139]?

Пауза. Она потянулась за пачкой сигарет, закурила.

– Пока нет.

– Стало быть, поистине ты можешь осесть в Нормандии, но…

– Истина – гибкая конструкция. В обозримом будущем я буду заботиться о своей дочери и муже в Нормандии. В обозримом будущем… я прекращаю все это.

– С полным основанием?

– Если бы в той ситуации ты проявил себя лучше…

– Я не так уж плохо проявил себя. Ты просто ищешь оправдание.

Пауза.

– Может, и так. Возможно, я очень несправедлива к тебе. Возможно, использую тебя как мальчика для битья. Или, может, вся эта ужасная цепочка событий показала мне, где мои приоритеты.

– Когда ты говоришь «в обозримом будущем»…

– Вот! Вот! Ты питаешь надежду…

– Конечно, тебе непременно нужно уехать с дочерью и мужем. Сосредоточить на них все свое внимание. Но ты ведь не хочешь обрывать наши отношения. Что не мешает…

– Ты думаешь, это не мешает? Ты думаешь, меня не угнетает сознание того, что я люблю тебя, но у меня есть и эта жизнь, которую я не могу потерять.

– Никто не просит тебя терять ту жизнь. Отступи, пожалуйста…

– Чудовищный «несчастный случай» с Эмили, сердечный приступ Шарля… они оба говорят мне: я слишком далеко отступила от всего.

– Не принимай опрометчивых решений. Подожди, пока весь ужас уляжется…

– Рассудительный адвокат. Ты не понимаешь, для меня это должно закончиться. Больше никакой разделенной верности, никакого разделенного сердца.

– Все, о чем я прошу, это…

– Я знаю, о чем ты просишь. И я говорю тебе нет. Нас больше нет. Ты можешь не согласиться с моей логикой, но тебе придется принять ее. Потому что все так, как оно есть. А теперь ты должен уйти.

Почему я всегда носил в себе печальное предчувствие: однажды все закончится именно так? Неужели в этом была наша история – в сознании того, что она правильная, потому что неполная? И, поскольку неполная, не могла быть до конца правильной. Но что является правильным и что является полным, когда речь идет о хаосе в человеческом сердце? У меня не было ответов на эти вопросы. Точно так же я не мог противостоять гневу Изабель в тот вечер. Для нее решение было принято; манихейский выбор сделан ради ее собственной нынешней стабильности. Стал ли для нее суровый приговор нашим отношениям способом смягчить вину, которую она испытывала в тот момент? Я это чувствовал, но не мог бросить ей это в лицо, чтобы не напрашиваться на еще более глубокий и болезненный разрыв. Одно я знал наверняка об Изабель: любые попытки сказать ей, о чем, по вашему мнению, она думает, встретят яростный отпор с ее стороны, не говоря уже о заметном недовольстве тем, что кто-то читает ее мысли.

Поэтому я встал. Потушил сигарету. Подошел, чтобы поцеловать ее на прощание. Она приняла прикосновения моих губ к ее щекам. Давая мне понять: между нами все кончено. Я ушел. Но прежде сказал:

– Дверь всегда открыта.

Тишина.

Еще одна попытка.

– Моя любовь к тебе не исчезнет.

Теперь она крутанулась на стуле, поворачиваясь ко мне спиной. Говорить больше не о чем.

Так оно и оставалось на долгие годы.

***

Плохие новости как грязная приливная волна. Накатывает, но, уходя обратно в море, оставляет за собой ошметки водорослей и всякой дряни. Так, постепенно все больше липкого ила откладывается на берегах.

Я держал этот разрыв в себе. Пока снова не приехал с родительским визитом в Нью-Йорк и Итан не спросил меня, когда он снова увидит Изабель. Тогда я и объяснил, что Эмили заболела, и мы с Изабель решили пока расстаться, и скорее всего больше никогда не будем вместе. Итан широко распахнул глаза.

– Я больше никогда ее не увижу?

– Не знаю.

– Вы с мамой расстались. А теперь и с Изабель.

Я хотел объяснить, что не моя вина в этом расставании. Но мне не хотелось выглядеть оправдывающимся. Или сваливать всю вину на нее. Если в отношениях нет насилия или вопиющего психологического давления, в разрыве никогда не бывает виноватой только одна сторона. Да и предательская случайность может сбить пару с курса.

Спустя несколько месяцев после того, как Изабель объявила мне о том, что между нами все кончено, и действительно исчезла из города, в моей парижской квартире раздался очень поздний телефонный звонок. Звонила Джессика, в девять вечера по нью-йоркскому времени. Итан написал ей часом ранее, умоляя приехать к нему как можно скорее. Он нашел свою мать лежащей на полу, лицом вниз, в луже собственной рвоты, а рядом валялась бутылка водки. Как выяснилось, она снова начала пить с тех пор, как Итан стал сам приходить домой из школы. Ему уже было пятнадцать, он учился в Далтоне в Верхнем Ист-Сайде и каждый день ездил на метро в школу и обратно. В тот день после уроков друг пригласил его к себе в квартиру, и мать одноклассника позаботилась о том, чтобы отправить Итана домой около восьми вечера на заранее оплаченном такси. Тогда-то он и обнаружил Ребекку в таком состоянии. Мальчик смышленый, он побежал вниз и нашел консьержа, и тот уже позвонил в службу 911, а также (по настоянию Итана) Джессике. «Скорая помощь» прибыла раньше его наставницы. Ребекку отвезли в больницу Бельвью, где ей сделали промывание желудка и перевели в психиатрическое отделение для дальнейшего наблюдения. Джессика согласилась остаться с Итаном на ту ночь. Следующим утром я уже летел в Нью-Йорк. Итан был очень травмирован инцидентом с его матерью.

– Не заставляй меня снова жить с ней, – взмолился он.

По словам врачей в Бельвью, у Ребекки начинался цирроз печени. О смертельной угрозе речи пока не было; повреждения, хотя и тревожные, еще не достигли необратимой стадии. Но все говорило о том, что Ребекка уже довольно давно злоупотребляет алкоголем. Тут же подключились социальные службы. Ребекку сочли опасной для нее самой и, главное, для ее сына. Я вмешался в дело и заверил всех, что Итан отныне будет жить со мной. Я встретился с управляющим партнером нашей фирмы и объяснил ситуацию. Надо отдать должное Ребекке, она проявила благоразумие и попросила меня о встрече. Я договорился о свидании в специально оборудованной комнате для посетителей в психиатрическом отделении больницы. Охранник неотлучно находился с нами в течение всего тридцатиминутного разговора.

– Это необходимо? – спросил я, когда он появился в комнате, прежде чем привезли Ребекку. Парень – коренастый латиноамериканец с характерным куинсовским[140] акцентом, ответил:

– Если вы имеете в виду, должен ли я быть здесь, пока вы встречаетесь с одним из наших пациентов?..

– Со своей бывшей женой.

– Она все равно одна из наших пациенток. И да, я должен здесь находиться. Не переживайте, все, что вы ей скажете, – ваше личное дело, и я никому не передам эту информацию. Но вы не можете оставаться с ней наедине – на случай, если она поведет себя неподобающе. Таковы правила.

Ребекка появилась через несколько минут в сопровождении очень крупной, внушительного вида медсестры, которая крепко держала ее за предплечье. Женщина кивнула охраннику и передала Ребекку на его попечение. Моя бывшая жена была одета в желтый комбинезон – насколько я себе представлял, такие носят заключенные в городских тюрьмах.

– У вас тридцать минут, сэр, – сообщила мне медсестра, после того как похлопывающими движениями обыскала Ребекку и убедилась в отсутствии у той чего-либо запрещенного.

– Они думают, что я прячу пушку, – сказала мне Ребекка. Я улыбнулся: у моей бывшей жены все еще случались вспышки остроумия, что мне когда-то так нравилось в ней.

– Такие шутки здесь не работают, мэм, – сказал охранник, указывая ей на металлический стул напротив моего.

– Я так понимаю, он будет здесь все время, – объяснил я ей. – Но он ничего не записывает. Как у тебя дела?

– О, ты же знаешь: лучше не бывает.

– Мне очень жаль.

– Почему? Я здесь, черт возьми. Считай, что вручила тебе самую большую дубину, какой можно окончательно добить меня.

– Я не собираюсь этого делать.

– Но ты планируешь забрать у меня Итана.

– Я этого не говорил.

– После того, что я натворила, мне ли не знать, какое решение примет любой суд.

– Никто не намерен подавать на тебя в суд. Врачи говорят, что твоей печени угрожает цирроз.

– Мне тоже так сказали. И да, я посещаю собрания анонимных алкоголиков здесь, в больнице.

– Удобно.

– Такой цинизм.

– Ирония.

– Я знаю, что нахожусь в заведомо проигрышном положении. Теперь у тебя на руках все карты.

– Мы просто хотим сделать то, что лучше для Итана. Я поговорил со своими партнерами в фирме. Я могу вернуться в Нью-Йорк. В течение месяца. Сегодня утром мы разговаривали с Джессикой. Она может что-нибудь придумать со своим мужем, пусть они переедут в твою квартиру на несколько недель, пока я не вернусь.

Молчание. Она потянулась к пластиковому кувшину с водой на столе и налила в бумажный стаканчик тепловатую жидкость, осушив его одним глотком.

– Вчера социальный работник провел со мной час, рассказывал об этой программе поселения на севере штата, недалеко от Олбани. Шесть месяцев сушки, терапии и простой коммунальной жизни. Это стоит прилично… но тех денег, что я получаю от тебя каждый месяц, мне вполне хватит, чтобы оплатить участие в программе. Что я и хочу сделать. А ты мог бы забрать мою квартиру. Выкупить у меня. Заселяйся. Сделай так, чтобы у Итана не было стресса от переезда на новое место в середине учебного года. К тому времени, как я закончу свои шесть месяцев реабилитации, наступит лето, и мы сможем обсудить, что делать дальше. Где я буду жить потом.

– Замечательное предложение.

– Практическое. И лучшее на данный момент для Итана, ты согласен?

– Целиком и полностью, – сказал я.

В течение четырех недель я подыскал себе замену, нового управляющего французским офисом. К ее чести, Ребекка попросила о встрече с Итаном под присмотром Джессики и принесла извинения за тот ужасный срыв, когда напилась почти до комы. До моего приезда она убрала из спальни все свои вещи и сдала их на хранение.

И вот так я прощался с Парижем.

Я приехал в Нью-Йорк в конце весны. За десять дней до отъезда я отправил Изабель электронное письмо, в котором сообщил, что возвращаюсь в Нью-Йорк, и объяснил причины. Я поинтересовался здоровьем Эмили и Шарля и добавил, что, если спустя месяцы после нашего разрыва она готова снова увидеть меня (тем более что я покидаю город), мне бы очень этого хотелось… если, конечно, она будет в Париже.

Через четыре дня я получил такой ответ:

Дорогой Сэмюэль,

ты замечательный отец, как хорошо, что ты возвращаешься в Нью-Йорк и спасаешь Итана из очень плохой ситуации. Эмили делает успехи. Шарль стабилен. Я не смогу увидеться с тобой до твоего отъезда.

Je t’embrasse.

Изабель

Я не настаивал. Собрал свою сумку. Полетел через Атлантику. Переехал к Итану. Продолжил работу в нью-йоркской фирме. Я вел кучу новых дел. Если не считать электронного письма, в котором она спрашивала, не затронули ли непосредственно нас невыразимо ужасные события 11 сентября 2001 года (Итан был в школе, а я направлялся на встречу в центре города, когда самолеты врезались в башни и мир вздрогнул), Изабель ничем не напоминала о себе. Я ответил ей по электронной почте довольно длинным описанием безумия того поистине рокового дня; рассказал, что потерял двух юристов, которые находились на встрече во второй башне; и как в течение нескольких месяцев после трагедии мой сын просыпался по ночам в слезах, спрашивал меня, не врежутся ли самолеты в наш дом или в здание, где я работал. Ответ Изабель на одной из ее белых карточек был вежливым, но обезличенным:

Как ужасно. Я мысленно со всеми вами. Держитесь…

Я понял намек. Я погрузился в работу. Я был рядом с Итаном. У него появилось много друзей. Он уверенно рассекал по Манхэттену. Сосредоточился на учебе и дал мне понять, что планирует поступать в обычный колледж. Его оценки в школе позволяли стремиться довольно высоко. Желание Итана преодолеть инвалидность не переставало восхищать меня – хотя, если я когда-нибудь упоминал о том, каким смелым и отчаянным нахожу его, он реагировал в типично подростковой манере: «Прекрати нахваливать, папа».

Время, время, время. Оно неумолимо. Я не чурался отношений с женщинами. Правда, старательно избегал дамочек в возрасте от тридцати до сорока, которые отчаянно хотели ребенка. Мне казалось, что я влюблен в психоаналитика по имени Натали, пока из нее не поперли всякие навязчивые состояния и неврозы, и их стало трудно выносить. Особенно ее потребность подробно описывать свою сексуальную жизнь со многими мужчинами, которые были у нее до встречи со мной. Однажды я все-таки не выдержал и высказался по поводу ее откровений о романе с семидесятилетним коллегой-психиатром, при том, что ей было всего сорок. Она с придыханием рассказывала, что у этого парня было самое крепкое тело, какое только можно вообразить, и «в постели он был просто диким зверем».

– Разве ты не знаешь, как отталкивают эти истории? – возмутился я.

– Почему… потому что ты ревнуешь?

– Потому что ты говоришь как девочка-подросток, которая наконец-то переспала с отцом.

В журнале New York Magazine работала умная женщина-репортер, с которой я встречался около трех месяцев… пока она не призналась мне, что не может справиться с глухотой Итана. «Я всегда буду чувствовать себя неуютно рядом с ним, и это будет служить постоянным напоминанием о том, что мне самой уже поздно мечтать о детях». В Колумбийском университете преподавала замечательная француженка, которой очень нравились моя двуязычность, моя квартира в Гринвич-Виллидж, наши поздние посиделки в The Vanguard и полное взаимопонимание в постели, но через несколько недель она сказала, что ее бывший во Франции снова попросился в ее жизнь… «И я знаю, что этот человек предназначен мне судьбой». Потом была немка Джулианна, юрист из ООН, – высокая, элегантная, гиперкосмополитичная и очень теплая с Итаном… Пока она не начала проявлять авторитарную жилку, настаивая на том, что моя привычка ходить в кино, театры и джаз-клубы не перекликается с ее предпочтительными домашними вечерами с хорошей книгой.

– А тебе, Сэмюэль, пора перестать думать, что в свои пятьдесят ты можешь мотаться по городу, как двадцатилетний парень, не обремененный заботами и ответственностью.

На что я подумал: как бы не так.

Итана зачислили в один из лучших университетов штата Нью-Йорк – Стоуни-Брук на Лонг-Айленде, где была отличная поддержка для студентов с нарушениями слуха. Когда он подавал документы в колледжи, я сразу сказал ему, что, если он хочет поступать в Нью-Йоркский университет, это очень удобно – мы живем по соседству. Но он решил для себя, что настал момент уехать из дома. И выбор пал на Стоуни-Брук. Так что в последнюю субботу августа я взял напрокат машину и отвез его на кампус, находившийся в двух часах езды от нашего дома. Я познакомился с Фрэнком, его соседом по общежитию – еще одним городским парнем из Бруклина. Он держался с апломбом, но совершенно спокойно относился к тому, что у него глухой сосед по комнате, и с радостью взялся помочь моему сыну освоиться в эти пугающие первые дни студенческой жизни. После того, как я распаковал вещи Итана, помог ему обустроить свой уголок в комнате и высидел утомительный торжественный обед для новоиспеченных студентов и их семей, наступил мучительный момент прощания с сыном. Итан заметил, как я опечален тем, что отпускаю его в свободное плавание, позволяя ему самому заботиться о себе в этот непростой период между подростковым возрастом и взрослой жизнью.

– Со мной все будет в порядке, – жестами показал он мне. – Потому что ты научил меня, как быть в порядке.

– Ты меня тоже научил этому.

– Ты собираешься пригласить маму на ужин?

Ребекка тоже появилась в тот день, приехав на машине из Олбани, где жила теперь со своим новым мужем Фредом – старшим государственным служащим в Департаменте исправительных учреждений штата Нью-Йорк, с кем познакомилась в обществе анонимных алкоголиков. Сама она вернулась в юриспруденцию и работала государственным защитником в службе правовой помощи. Я не имел удовольствия познакомиться с Фредом. Но Итан встречался с ним и назвал его «немного старым и сухим, но мама, кажется, счастлива. И он такой же упертый католик, как и она… так что их союз вроде как работает».

Я не стал цитировать этот комментарий Ребекке, когда мы устроились в закусочной с меню из морепродуктов неподалеку от кампуса. Это была наша первая совместная трапеза за долгие годы. Мы оба держались очень настороженно. Я видел, как сжались ее губы, когда я попросил бокал «Совиньон Блан» к дюжине заказанных устриц, и чувствовал, что, как и многим исправившимся алкоголикам, ей так хотелось сделать хотя бы глоток. Я старался сохранять невозмутимое выражение лица, пока она возносила молитву, прежде чем приступить к еде. Мы поговорили в основном об Итане и о том, какой впечатляющий скачок он совершил, и что мы оба (как отметил я) сыграли ключевую роль в том, чтобы привести его к этому знаменательному этапу его жизни – когда он начинал учебу в обычном колледже и делал это с минимумом посторонней помощи.

– Ты проделал огромную организационную работу, – сказала Ребекка. – Находил репетиторов, исследовал все образовательные и медицинские возможности, чтобы помочь ему…

– И ты растила его…

– Потому что ты сбежал от меня и моего пьянства… И кто может винить тебя?

– Все в прошлом. У тебя сейчас все хорошо?

– То есть не срываюсь ли я?

– То есть ты счастлива?

– Что понимать под «счастьем»?

– Хороший вопрос.

– Теперь у меня разумная жизнь. Фред замечательный человек. Олбани на самом деле интересный город. У нас есть абонемент в оркестр, в местный областной театр. Мы любим ходить в походы. В моей работе есть свои прелести… о боже, это звучит так банально. Но… честно… жизнь прекрасна. Не та, где я видела себя, когда покидала Колумбийский университет более четверти века назад, но вполне достойная. И все-таки я до сих пор часто задаюсь вопросом: если бы менингит не лишил нашего сына слуха…

– Не надо об этом, прошу тебя, – сказал я. – То, что случилось, – случилось. Мы с этим справились…

– Или, в моем случае, не совсем.

– Ты прекрасно с этим справилась.

– Прекрати быть великодушным.

– Прекрати казнить себя.

– Глухота разлучила нас.

– Просто подтолкнула, – сказал я. – Однако…

– Я всегда знала, что твое сердце где-то в другом месте.

Пауза. Я глотнул вина.

– Я ни на мгновение не пожалел о том, что был с тобой. Я любил тебя.

– Но она была той, с кем ты хотел быть… и не мог.

– Все в прошлом.

– Так ли это? Правда? Ты был с ней все эти годы в Париже. А теперь?

– Теперь она с мужем, которого никогда не бросала, и хрупкой, травмированной дочерью, которая зависит от нее.

– Значит, вы поддерживаете связь?

– Не совсем.

– И ты все время оплакиваешь ее отсутствие?

Я отрицательно покачал головой. Ребекка улыбнулась. Но не сардонически. Скорее сопереживая.

– Все в порядке, Сэм. Она всегда была рядом. С того момента, как я обнаружила, что влюбляюсь в тебя, я знала, что ты терзаешься в противоречиях, но все равно пошла за тобой – и получила тебя. Точно так же, как знаю, что был момент, когда ты мог сбежать к ней. Но ты выбрал меня. Что, оглядываясь назад, могло быть ошибкой. И вот мы здесь, спустя все эти годы хаоса, а она все равно рядом. Повезло тебе. Твоей великой страсти, твоей великой истории. Особенно потому, что у вас обоих была другая жизнь в другом месте. Мы хотим того, чего не можем иметь. А имеем то, чего, как вскоре обнаруживаем, нам, может, и не хочется. Так оно и бывает. Любовь. Вечная погоня. Сладкая боль. Великая непрекращающаяся мечта. Ты все еще мечтаешь о любви, не так ли?

Еще глоток вина.

– Конечно.

– Есть какие-нибудь перспективы на горизонте?

Я лишь пожал плечами.

– Значит, есть кто-то, кто привлекает твое внимание?

– Откуда ты это знаешь?

– Потому что ты был моим мужем. И потому что, в отличие от меня, ты все еще романтик.

Я улыбнулся.

– Виновен по всем пунктам.

– Да ладно, ты можешь рассказать мне о ней.

– Пока нет, – ответил я.

Были причины, по которым я все еще относил Лорри Уильямс к категории «пока нет». Мы познакомились, когда стояли в очереди на вход в The Vanguard. Она была с двумя подругами. Я был один. Она заметила, что я читаю DownВeat – самый популярный американский журнал, посвященный джазу. И спросила меня, не музыкант ли я. Мы разговорились.

– Ты всегда один, когда слушаешь джаз? – поинтересовалась она.

Я объяснил, что разведен, что у меня есть сын, который вот-вот поступит в колледж, и что я свободен.

– В смысле только что с кем-то расстался… или я слишком любопытна, или слишком забегаю вперед?

В этом смысле Джулианна отставала на два месяца. Поэтому я сказал:

– Да, с недавних пор свободен… но без всякого похмелья.

– Мне нравится. Хороший оборот. Я разведена и тоже свободна с недавних пор… Хотя развод произошел пять лет назад.

– Дети?

– Не хотела их… или, по крайней мере, не с ним.

– А потом?..

– Биологические часы показали, что уже слишком поздно. И опять не тот парень.

Распахнулись двери, запуская посетителей на ночной сет с началом в 23:00. Она назвала мне свое имя. Я назвал свое. Она представила меня своим подругам – с виду ровесницам. Обе с обручальными кольцами. Они пригласили меня присоединиться к ним за столиком. Я узнал, что одна из женщин – ее звали Джоан – отмечала в тот вечер свой день рождения, и что они вместе учились в колледже много лет назад. Я сказал, что не хочу портить им вечер, но предложил Лорри обменяться телефонами. Она записала свой номер в мой блокнот, а я нацарапал свой в ее блокноте.

Несколько раз во время того концерта – исполняли музыку Томми Флэнагана и его трио – я замечал, что Лорри поглядывает в мою сторону, а затем просто кивнула мне, давая понять, что уловила мой интерес. Я выждал положенные сорок восемь часов, после чего позвонил и договорился о встрече. Она предложила съездить в Ист-Виллидж, посмотреть экспериментальное американское кино 1960-х годов в киноархиве «Антология». Я чувствовал, что это своеобразный тест. Она преподавала киноведение в Новой школе. Я явился в элегантном костюме. Ей понравилось. Понравилось и то, что я знал кое-что о режиссере (Стэн Брэкидж – поисковая система в помощь). Понравилось, что после этого мы пошли в мексиканскую забегаловку и болтали без умолку до полуночи. Я посадил ее в такси до дома, вручил водителю 20 долларов и сказал, что поездка за мой счет. Прежде чем он тронул с места, она быстро поцеловала меня в губы и сказала:

– Классный вечер.

Такими же были и следующие три вечера. Разговоры, разговоры и снова разговоры. Мы многое узнали друг о друге; растущее тихое чувство общности подчеркивалось нерешительностью, которая возникает из-за слишком большого недавнего романтического разочарования и желания обойти боль стороной. И все же, все же… Поздним субботним вечером, на четвертом свидании, когда мы выкатились из бара почти в час ночи, она вплелась пальцами в мои пальцы и сказала:

– А теперь я действительно хочу, чтобы ты пригласил меня к себе.

Секс был осторожным, немного неуверенным. Лорри призналась, что со времени последних неудачных отношений она почти год ни с кем не была.

– Надеюсь, я не разочаровала.

– Не смей так думать, – сказал я. – Это было в первый раз. Мы оба нервничали. И вряд ли это было ужасно. «Завтра будет новый день», и все такое.

На следующее утро мы нащупали хороший ритм. Быстро созревало чувство соучастия. После этого я побежал за воскресной «Нью-Йорк таймс» и провизией. Вернувшись в квартиру, взбил омлет, поджарил рогалики, приготовил две «Кровавые Мэри» и сварил кофе.

– Наш первый совместный завтрак, – сказала она, наклоняясь, чтобы поцеловать меня.

Мне понравилось, что мы просидели за столом два часа, обмениваясь страницами газеты и бесконечно что-то обсуждая. Мне нравилась непринужденность между нами. Ощущение, что я мог видеть нас вместе через пять, десять лет за этим столом, с остатками воскресного позднего завтрака перед нами, за разговорами, разговорами, разговорами, все еще тесно связанных и страстно увлеченных друг другом. Я знал, что во мне опять говорит романтик с его грезами о будущем. Я знал, что мне еще так много нужно узнать о мисс Уильямс, как и ей обо мне. Но… это было приятно. И не возникало никаких сложностей. Из наших разговоров и моих наблюдений в течение четырех вечеров, прежде чем мы провели ночь в постели, вырисовывался образ женщины, которая знала о своих недостатках (она призналась, что борется с тревогой и неуверенностью в себе, когда дело доходит до ее веры в то, что она заслуживает счастья). Равно как и я признался, что вступал в брак, чувствовал, что там кроются очевидные изъяны конструкции. И что проявил нерешительность и увлекся аналитикой, когда единственная женщина, с которой я чувствовал безграничную связь, но с кем никогда не надеялся на будущее, предложила мне это будущее.

– Но это была твоя реакция на ее бесконечное «нет», которое ты слышал в течение многих лет, – заметила Лорри.

– Я реагировал на страх. Страх получить именно то, чего так хотел.

– Но потом, позже, вы были вместе.

– Да, но на прежних условиях. Окно возможностей с ней было открыто. Я оттолкнул ее. Оно снова открылось, и на этот раз мы были друг с другом как будто наполовину…

– Но все равно вместе. Полное владение друг другом, по моему опыту, коварно. Кто знает, как долго все это продлится, не говоря уже о том, сколько проживет любой из нас. Все так преходяще. Вот почему истинная связь, когда и если она появится, настолько драгоценна. И хрупка.

Я согласился с таким взглядом на мир. И после месяца наших встреч начинал думать: все чудесно. Да, теперь она проводила две-три ночи в неделю у меня, тем более что Новая школа находилась в десяти минутах ходьбы от моего дома. Да, нам еще многое предстояло узнать о жизни в тесном контакте. Но мы никуда не торопились. Потому что идеализированное – совсем не то, что повседневное. Мы пока находились на том раннем этапе, когда нашим внутренним сложностям и противоречиям еще предстояло переплестись. Может быть, нам хватило бы ума держать их в узде; уважать неврозы друг друга и учиться интегрировать их во что-то прочное. А может быть, как в предыдущих главах моей жизни, они бы погубили наши отношения. В любом случае, предзнаменования были добрыми. Мы оба согласились без лишних разговоров, что просто позволим событиям развиваться своим чередом.

Итан переживал неровные времена в колледже. Он находил многих своих сверстников поверхностными и слишком ориентированными на тусовки. Ему хотелось подружиться с девушкой.

– Но я чудной глухой ребенок, и кто захочет встречаться с таким? – А после Манхэттена и его регулярных визитов в Париж этот уголок Лонг-Айленда казался ему стерильным пригородом.

– Так переводись в Нью-йоркский университет в следующем семестре, – предложил я.

– Я хочу в Колумбийский.

– Тогда налегай на учебу, поднимай планку.

– А кто твоя новая подружка, папа? – спросил он, меняя тему разговора.

– С чего ты взял, что у меня новая подружка?

– Ты выглядишь счастливым.

– Ты хочешь сказать… что давно не видел меня счастливым?

– После Изабель – никогда.

Изабель.

Я действительно писал ей каждое Рождество – два или три абзаца поздравлений вкупе с пересказом событий своей жизни. Я никогда не упоминал о женщинах, с которыми встречался, о тихом отчаянии, которое все еще испытывал, вспоминая, как она оборвала нашу жизнь. Я сообщал новости об Итане, о своей работе, о Нью-Йорке. Не выкладывая карты на стол, давал понять: я все еще жду тебя. Изабель неизменно отвечала: несколько строк о Шарле, о том, что он тихо стареет и становится все более немощным. Эмили научилась ходить, постепенно возвращалась к душевной стабильности и даже (судя по прошлогоднему рождественскому письму) снова жила в Париже. «Мы возлагаем на нее надежды», – заключила Изабель, прежде чем пожелать мне удачи в наступающем году… и ни разу не раскрыв в этом коротком послании, о чем думает, какой видит свою жизнь. Как будто переписывалась со мной только потому, что считала дурным тоном не отвечать письмом на письмо.

Изабель.

Примерно через месяц после знакомства с Лорри, во время регулярной утренней пробежки, я вдруг поймал себя на мысли, что больше не оплакиваю ее. Потому что встретил ту, с кем видел неуловимые возможности разумного удовлетворения.

А потом, из ниоткуда, Изабель вернулась в мою жизнь. И в пятницу утром я отменяю все дела на ближайшие несколько дней, успеваю на последний вечерний рейс из аэропорта Кеннеди в Париж и прямо с трапа самолета мчусь по адресу, который она указала в своем электронном письме.

Мой дорогой Сэмюэль,

похоже, пришла моя очередь.

Мне осталось несколько дней… возможно, неделя.

Вот мой адрес. Это будет мой последний адрес.

Ты знаешь, где меня найти… если сможешь вынести… после той стены, что я воздвигла между нами. Но, как я уже сказала, время не на нашей стороне.

Изабель

***

Самолет приземлился на рассвете. Я написал Изабель по электронной почте из аэропорта в Нью-Йорке, сообщив, что уже в пути; что приеду с завтрашним солнцем. Ответ пришел через десять минут.

Утренние часы посещения в больнице: 10:00 – 12:00. Но я только что договорилась с ночным медбратом, который уходит в 08:00. Если ты доберешься сюда раньше, он проведет тебя… учитывая, что ты летишь из Нью-Йорка, а время уходит. Но я все еще жду тебя.

Около шести утра я сел в такси и выехал из аэропорта. Через полчаса уже стоял перед Американским госпиталем в Нейи. Из машины я написал Изабель. Она ответила, сообщив, что медбрат – парень по имени Лоик – встретит меня у главного входа в больницу в 6:30 и проводит наверх без лишних вопросов от дежурных администраторов.

– Постарайся скрыть свое потрясение, когда увидишь меня, – добавила она.

Лоик производил впечатление человека, живущего в вечной бессоннице. Я предположил, что это издержки профессии, связанной с ночными дежурствами в больнице. Он с облегчением обнаружил, что я говорю по-французски.

– Мы должны поторопиться, – прошептал он, когда я вошел. – Старший персонал приступает к работе примерно через полчаса, и здесь очень строго относятся к правилам и регламенту.

Он попросил меня показать паспорт охраннику при входе. Меня пропустили. Лоик провел меня по нескольким задним коридорам, а затем мы поднялись на шестой этаж в пустом большом служебном лифте.

– Мадам была так рада, что вы придете. Для нее это очень много значит. Более чем много. Вы сделали доброе дело, добравшись сюда.

Выйдя из служебного лифта, Лоик спешно увлек меня в другой задний коридор, и мы незаметно прошмыгнули мимо всех постов. Затем вернулись в общий коридор.

– Она в палате 242, – сказал Лоик, взглянув на часы. – Смена персонала в восемь. Так что я приду за несколько минут до этого. У нее одноместная палата, и я позабочусь о том, чтобы вам никто не мешал. Но, если возникнет чрезвычайная ситуация, возле кровати есть тревожная кнопка.

Мы подошли к двери. На табличке, вывешенной снаружи, значилось ее имя – де Монсамбер. Я подумал: неужели это и есть общий итог нашей жизни – фамилия, написанная фломастером на белой картонке, которую следует выбросить в мусорное ведро, когда этой жизни больше не будет? На мгновение меня охватила паника. Я не хотел сталкиваться с тем, что ожидало меня за этой дверью… хотя ради этого и летел целую ночь.

Лоик постучался. Тишина. Он открыл дверь. Маленькая комната. Высокая больничная кровать, утопающая в море медицинской аппаратуры и принадлежностей. Капельницы, пакеты с растворами, бесконечные провода, три высокотехнологичных монитора, мешок для сбора мочи, лотки с лекарствами и звуковое сопровождение метронома бип, бип, бип: сердцебиение моей Изабель.

И среди всей этой атрибутики конца жизни лежала она. Изабель заранее попросила меня не впадать в отчаяние при виде того, что с ней стало. Мне это не удалось. Узорчатая больничная сорочка была велика ей как будто на три размера – настолько она усохла. Изможденная, с серым лицом, впалыми щеками, она выглядела трупом. Вокруг головы был повязан элегантный шелковый шарф – что-то дизайнерское, когда-то купленное в дорогущем бутике; теперь единственное напоминание о том моменте в жизни, когда роскошный шелковый аксессуар повязывался вокруг шеи как часть изысканного образа, который она являла миру. Может, это был подарок от мужа, любовника. Теперь же он прикрывал безволосую голову. Изабель дремала. И вот открыла глаза. Ей потребовалось мгновение, чтобы сфокусировать взгляд и различить, кто перед ней. Наконец:

– Если ты скажешь мне, как хорошо я выгляжу, сразу пойдешь вон.

Я подавил смех, готовый перейти в слезы.

– Не скажу.

– Хорошо, – сказала она, указывая на металлический стул возле кровати. Затем кивнула в сторону Лоика – тот все еще стоял в дверях, – давая понять, что мы хотим побыть одни. Я сел на холодный стул. – Возьми меня за руку, – попросила Изабель, протягивая мне пальцы, теперь анатомические, сплошь кости. – Если, конечно, не возражаешь подержаться за руки со скелетом.

– Заткнись. – Я наклонился, чтобы поцеловать ее. Она попыталась просто подставить мне щеку для поцелуя. Я коснулся губами ее губ. Последнее свидание наших губ, когда-то оставлявших следы повсюду на телах друг друга.

– Ты неисправимый романтик, Сэмюэль. Даже если это означает целовать труп.

– Заткнись, – повторил я, выдавливая из себя улыбку. Ей удалось слегка улыбнуться в ответ.

– Я ценю твой дух нормальности… даже если для меня во всем этом нет ничего нормального… хотя для здешнего персонала это comme d’habitude[141]. Сюда, на этот этаж, тебя перемещают, когда конец близок.

– Как давно ты знаешь…?

– Что умру? С тех пор, как в шесть лет впервые узнала о смерти, когда умерла моя двоюродная бабушка Вероник. Поскольку мне сейчас шестьдесят шесть, я прожила с осознанием неизбежности смерти шестьдесят лет.

– Меня радует, что твое остроумие все еще в целости и сохранности.

– У меня сейчас редкий момент ясности, возможно, связанной с твоим приездом. Но… как долго я живу с этим фатальным раком? Полтора года назад у меня обнаружили опухоль в левом легком. Хирургия, химиотерапия, радиация, ремиссия. Обычные танцевальные па рака. А потом обнаружили еще одну опухоль. Только эта оказалась намного опаснее. Она дала метастазы, распространяясь повсюду с особой свирепостью и с такой скоростью, что аж дух захватывало. Два месяца назад мне сказали: возможно, остался еще год, если повезет и я соглашусь на агрессивное воздействие. Но мой онколог предупредил, что меня ждет год агонии, если я пойду по этому пути. Лучше принять паллиативную помощь и максимально использовать оставшееся время. Затем прогноз «на двенадцать месяцев» превратился в три месяца. Потом в шесть недель. И наконец… «У вас в запасе семь дней, в лучшем случае». Именно тогда я и связалась с тобой. Когда ты сказал, что приедешь сегодня утром, я попросила Лоика обойтись пока без морфия. Морфий – это замечательно. Лучший кайф в конце жизни. Но с морфием нет ясности, нет сознания, нет языка.

– Но без него есть боль?

– Конечно. Но я могу справиться с этим какое-то время – для меня важен этот миг просветления с тобой.

– Мне так жаль.

– Но почему? Рак легких – обычный исход, когда выкуриваешь по тридцать – сорок сигарет в день на протяжении пятидесяти лет. Этого следовало ожидать. Тем более что все мне говорили: это глупая привычка.

Пауза. Я почувствовал, как ее пальцы пытаются обхватить мои пальцы, но у нее было слишком мало сил. Я нежно сжал ее ладонь, опасаясь, что ее пальцы, настолько хрупкие, могут просто сломаться.

– Я просила не устраивать никаких похорон, – сказала она. – Никакого погребения. Мой прах будет развеян там, где Шарль и Эмили сочтут нужным… если вообще где-нибудь. Никакой таблички на дереве. Никакой урны для захоронения на кладбище. Ничего, что могло бы отметить мое пребывание здесь. И абсолютно никакой поминальной службы позже. Я просто хочу исчезнуть.

– Понимаю.

– Ты не одобряешь.

– Я – не ты.

– Да, но ты был неотъемлемой частью меня. Той, что я унесу с собой в великое неизвестное.

Я закусил губу, проглатывая рвущиеся наружу рыдания.

– Если ты разрыдаешься, я прикажу тебе уйти. Знаешь, что написал Пуччини на полях партитуры «Богемы» в тот момент, когда Мими умирает? «Чувство, никакой сентиментальности». На днях я сказала то же самое Шарлю и Эмили.

– Как Эмили?

– Давай начнем с Шарля, который спит в соседней палате.

– Серьезно?

– Видел бы ты свое лицо. Как у нашкодившего любовника, ожидающего, что разгневанный муж ворвется и вызовет его на дуэль. Шарль вряд ли это сделает, поскольку он пожилой человек, прикованный к инвалидному креслу… и скоро присоединится ко мне на том свете. Эмили очень тяжело все это переживает. В прошлом году она вышла замуж за своего приятеля. Его зовут Жан-Пьер. Она полностью оправилась от своих травм, и вот самое большое чудо – она беременна. Врачи сказали ей, что, если она будет очень осторожна, ее когда-то переломанное тело сможет выносить ребенка. Она должна родить через четыре месяца.

– Чудесная новость, – сказал я.

– Я всегда хотела быть бабушкой. Море удовольствия без всяких родительских обязательств и тревог. Но и в этом мне отказано.

Волна боли накатила на нее. Ее тело содрогнулось в небольшой конвульсии, агония исказила ее осунувшееся лицо. Я вскочил на ноги, собираясь нажать тревожную кнопку.

– Нет, нет, – прошептала она. – Я могу выдержать еще минуту или две.

Я придвинул свой стул ближе к ее кровати, теперь сжимая обе ее руки.

– На чем я остановилась?

– Не имеет значения.

– Нет, имеет. Так на чем я остановилась?

– Эмили.

Еще один приступ боли пронзил ее. Теперь уж я потянулся к кнопке, одной рукой все еще сжимая ее пальцы. В следующее мгновение появился Лоик. Когда он подошел, Изабель сотрясла третья судорога, и он жестом велел мне отойти в сторону. Он немедленно взялся за дело, проверил пульсометр, что-то прошептал ей на ухо. Изабель едва заметно кивнула ему, и он схватил шприц, отмерил дозу и выжал все до конца.

– Морфий? – спросил я.

Он кивнул. Я наблюдал, как наркотики разливаются по ее телу, обращая ее в покой, оцепенение, умиротворение.

– Мне уйти? – прошептал я ему.

– Останьтесь. – Он указал на стул, и я снова сел.

Изабель теперь смотрела в потолок, ее глаза были стеклянными, как озеро зимой, и боль уже блуждала где-то далеко. Словно из ниоткуда в моем сознании всплыл образ: Изабель рядом со мной в постели, с блаженной посткоитальной улыбкой на лице, с сигаретой во рту. Глядя в потолок, она говорит мне: «Кому нужны наркотики в такой момент, когда на миг или два все в жизни становится идеально?» И позже в тот день, возвращаясь под дождем в свою каморку в полузвездочном отеле, я думал о том, что познал момент чистой любви.

Я потянулся к ней и снова взял ее руки в ладони. Ее губы едва заметно шевельнулись. Улыбка? Трудно различить. Я чувствовал тепло ее рук. Я откинулся на спинку стула, не отпуская ее. И на мгновение закрыл глаза; волна изнеможения захлестнула меня. Когда я снова открыл глаза, наступил неловкий момент полного замешательства. В смысле: где я и что я здесь делаю? Часы над кроватью показывали 06:48. Я отключился всего на несколько минут. И мои руки все так же переплетались с руками Изабель. И она по-прежнему смотрела в потолок, и та небесная улыбка освещала ее лицо. Только теперь она была неподвижна. И больше не дышала.

Я резко выпрямился. Потянулся рукой к той пульсирующей точке на ее шее. Ничего. Я взглянул на монитор электрокардиографа, который теперь издавал тихий монотонный визг, и некогда скачущая импульсная линия на экране тянулась бесконечной прямой. Я в панике нажал тревожную кнопку. Лоик был с нами через несколько секунд. Он оценил, что происходит, только что произошло. И жестом велел мне отойти, принявшись за работу. Спокойно. Методично. Профессионально. Проверил ее жизненные показатели. С помощью стетоскопа в последний раз прослушал сердце, которое перестало биться. Отключил электрокардиограф. Убрал подушку, которая поддерживала ее в приподнятом положении. И теперь она лежала ровно. Вглядываясь в вечность. Пока он не опустил ей веки.

Я стоял, не зная, что делать. Разве что уйти. И сказать:

– Спасибо, что дал возможность побыть с ней, прежде…

– Она хотела вас видеть. Ждала вас. Вы пришли к ней. Она вас увидела. А теперь она покинула нас. Она держалась ради вас. Знайте это.

Я кивнул, поник головой, опираясь рукой о стену. Попытка обрести устойчивость в тот момент, когда я чувствовал, что нахожусь в свободном падении.

– Я должен сообщить ее мужу, – сказал Лоик, тем самым намекая на то, что мое время здесь истекло.

– Конечно, конечно.

Я бросил прощальный взгляд на Изабель. Лоик накрыл ее простыней. Изабель ушла. Ее история закончилась. Моя история еще продолжалась. И в ней все так же жила Изабель. Не покидавшая меня с того момента случайной встречи три десятилетия назад в книжном магазине на бульваре Сен-Жермен. Когда наши взгляды встретились. И вся траектория двух жизней изменилась. Но именно так все и происходит. Музыка случая, переплетенная с вечным поиском страстной связи, над которой не властно время.

Лоик кашлянул – сигнал, что мне действительно пора уходить. Я кивнул. Подхватил свою сумку. Вышел в освещенный больничный коридор. И остолбенел, когда увидел перед собой крупного старика в инвалидном кресле. Его лицо напоминало барельеф, найденный на археологических раскопках, рыхлая кожа на шее обвисла, глаза отражали усталость, но сохранили цепкость и остроту. Он уставился на меня. Я замер. Его взгляд был свирепым: десятилетия скрытой ярости наконец выплеснулись в этот момент его призрачного присутствия в жизни. Другая большая любовь его жены. Я выдержал его взгляд. И тогда Шарль совершил невообразимое. Он заставил себя подняться с инвалидного кресла. Невероятно болезненное усилие, борьба с самим собой, но он был полон решимости сделать это. Как только он встал на ноги, держась за спинку кресла и пытаясь расправить сгорбленные плечи, я увидел, что он все еще высокий статный мужчина. Он протянул правую руку. Схватил мое плечо. И посмотрел мне прямо в глаза. Никаких слов. Никаких обменов соболезнованиями. Никаких слез. Просто молчаливое глубокое горе. Одно на двоих.

Затем он снова опустился в кресло. Дверь открылась, и вышел Лоик. Шарль заглянул в палату и увидел тело на кровати. Простыня скрывала лицо, которое когда-то было Изабель. Он зажмурился. Лоик вкатил его внутрь. Дверь за ними закрылась. Уже уходя, я видел, как санитар с планшетом вытаскивал листок с именем Изабель из окошка возле двери.

***

Я вышел из больницы. Как только мои ноги ощутили под собой мостовую, я принял решение. Никаких ностальгических скитаний по Парижу. Никаких воспоминаний о прошлом. Никаких размышлений о возможных сценариях; вечного поиска альтернативной версии событий. Чувство, а не сентиментальность. И жизнь впереди.

Вдоль тротуара выстроилась вереница такси. Я запрыгнул в первую машину и попросил отвезти меня в аэропорт.

Трафик не напрягал. Я прибыл в аэропорт через тридцать минут. Подошел к билетной кассе. Попросил посадить меня на ближайший рейс до Нью-Йорка. Мне сказали, что есть место на рейс в 11:05. Я протянул через стойку кусок пластика. Транзакция прошла в считанные минуты. Лорри. Вчера я позвонил ей из аэропорта, сообщив, что вылетаю в Париж. Когда я объяснил, почему совершаю это внезапное путешествие через Атлантику, она лишь сказала:

– Ты должен успеть к ней. И звони мне в любое время днем и ночью, если захочется поговорить.

Теперь я отстукивал ей эсэмэску:

Я прибыл в Париж как раз вовремя. Оставались считанные минуты. Все кончено. Возвращаюсь в Нью-Йорк. Рейс «Эйр Франс» 790. Прибытие в 01:15. Позвоню, когда приземлюсь. Очень много думаю о тебе.

Обратный рейс. Размытое пятно. Я натянул маску на глаза. Вставил затычки в уши. И сдался сну после сорока часов без сна. Стюардесса разбудила меня за двадцать минут до посадки в аэропорту Кеннеди. Я выглянул в окошко. Легкий снежок припорошил обширное географическое пространство Нью-Йорка. Мир казался девственным. Выбеленным, очищенным от всех своих несовершенств. Во всяком случае, на мгновение или два.

А потом мы коснулись земли. Я быстро прошел все пограничные формальности. Никаких вопросов на паспортном контроле. Беглый взгляд на мою сумку на таможне. Я покинул мир официоза. И направился в мир Нью-Йорка, открывающийся за его воротами. Электрические двери распахнулись передо мной. Шум и суета аэропорта обрушились на меня. Встречи и проводы. Бесконечные два шага, которые и есть жизнь.

– Сэм!

Кто-то окликнул меня? Но я не ожидал, что меня кто-нибудь встретит.

– Сэм!

Я обернулся. Там, в дальнем левом углу зоны прилета, стояла Лорри. Мое смущение, когда я увидел ее здесь, ожидающую меня, должно быть, сбило ее с толку, поскольку она смотрела на меня с беспокойством и неловкостью. Ее взгляд спрашивал: не перегнула ли я палку?

Мой ответ…

Улыбка. И:

– Ну, здравствуй!

Ее облегчение – ощутимое, бесконечное. Она устремилась ко мне, раскинув руки для объятий. И да, я тоже хотел заключить ее в объятия. С мыслью: я никогда не узнаю тебя по-настоящему. Точно так же, как ты никогда по-настоящему не узнаешь меня. Потому что самая большая тайна в жизни – это не тот, с кем ты ищешь любви. Самая большая тайна – в тебе самом.

И все же она была здесь. Возможное счастливое будущее. Надежда, которой мы все жаждем. Получится ли у нас? Сможем ли мы сделать друг друга счастливыми? И, в свою очередь, напомнить себе: мы не одиноки в темноте.

Это то, чего все мы хотим.

Не так ли?

1

Северный вокзал (франц.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Черно-белое (франц.).

3

Метро (франц.).

4

Линия 5 (франц.) – одна из шестнадцати линий Парижского метрополитена.

5

Сад растений (франц.) – открытый для публики ботанический сад в Пятом округе Парижа.

6

Кафе (франц.).

7

Импортировано из США (франц.).

8

Джек Керуак (1922–1969) – американский писатель, поэт, важнейший представитель литературы «бит-поколения». Автор романов «В дороге», «Бродяги Дхармы» и др.

9

Бифштекс с жареным картофелем (франц.).

10

Крем-карамель (десерт) (франц.).

11

Лимонад, круассан, большой кофе с молоком (франц.).

12

Как обычно? (франц.)

13

Добрый день (франц.).

14

Он приходить когда? (франц., искаж.)

15

Времена французских глаголов: настоящее, прошедшее и ближайшее будущее (франц.).

16

Избранный (франц.).

17

Кальвадос (франц.).

18

Красное вино (франц.).

19

Тажин – блюдо из мяса и овощей, популярное в странах Магриба.

20

Фруктовое бренди (франц.). Здесь – «Старая слива» (Vielle Prune).

21

Снимаю шляпу! (франц.)

22

Симфония в черном (франц.).

23

La Hune – легендарный парижский книжный магазин, расположенный на левом берегу Сены, в квартале Сен-Жермен-де-Пре. На протяжении многих лет магазин был излюбленным местом встреч разношерстной парижской богемы.

24

Ты знаешь, что я отказываюсь говорить по-английски (франц.).

25

Философия (франц.).

26

Вы одержимы философами, чьи имена начинаются на букву «Д»? (франц.)

27

Философ (франц.). Преподаватель Эколь Нормаль (Высшей педагогической школы), одного из лучших государственных учреждений в сфере высшего образования во Франции.

28

Академик (франц.).

29

До скорой встречи (франц.).

30

Крок-месье (франц.) – блюдо французской кухни, представляющее собой горячий бутерброд с ветчиной и сыром; популярная закуска во французских кафе и барах.

31

Дешевое красное вино (франц.).

32

Аэрограмма – вид авиапочтового отправления по сниженному тарифу, тонкий легкий кусок складываемой и склеенной бумаги, одновременно письмо и конверт.

33

Да (франц.).

34

Это я (франц.).

35

Американец (франц.).

36

Дерьмо (франц., груб.).

37

До очень скорой встречи (франц.).

38

Очень (франц.).

39

Популярная песня времен Первой мировой войны.

40

Здесь: мой милый юноша (франц.).

41

Прекрасно. Хороших выходных, Сэмюэль (франц.).

42

Pariscope – еженедельный журнал развлечений, издавался в Париже с 1965 по 2016 годы.

43

Вид на жительство (франц.).

44

J. Walter Thompson – рекламная холдинговая компания, зарегистрированная в 1896 году американским пионером рекламы, Джеймсом Уолтером Томпсоном.

45

Моя любовь (франц.).

46

Северная Африка (франц.).

47

Повседневная жизнь (франц.).

48

После (франц.).

49

Я тебя люблю (франц.).

50

Прекрати (франц.).

51

Поворот кругом (франц.).

52

Пас «Аве Мария» – бросок через все поле на последней минуте матча.

53

Конечно (франц.).

54

Целую (франц.).

55

Крепко целую (франц.).

56

Trans World Airlines (TWA) – крупная американская авиакомпания, работала с 1930 по 2001 год.

57

Лестница «С» (франц.).

58

Париж очень маленький (франц.).

59

Калчи – уничижительный термин для жителей сельской местности Ирландии.

60

Партнер – самая главная должность в юридических фирмах США. Основу структуры юридической фирмы составляют наемные юристы, выполняющие основной объем работы.

61

Горячий шоколад (франц.).

62

Ностальгия по Франции (франц.).

63

Имеется в виду драматический фильм «Голубой ангел» (1959), снятый по мотивам романа Генриха Манна «Учитель Гнус».

64

В переводе с французского – «Полночные издания» – подпольное издательство, основанное в Париже в 1942 году для публикации книг, запрещенных нацистами. В 1950-е годы издательство нашло новую аудиторию благодаря правам на эксклюзивную публикацию мастеров авангарда.

65

«Гибель богов» – музыкальная драма (опера) Рихарда Вагнера.

66

Положение обязывает (франц.).

67

Туше (франц.).

68

Черт, черт, черт (франц.).

69

Ты не можешь со мной так поступить (франц.).

70

Любовь моя (франц.).

71

Это мы (франц.).

72

Я тебя люблю (франц.).

73

Un mirabelle (франц.) – фруктовый бренди, изготовленный из желтой сливы сорта Мирабель.

74

Благородный буржуа (франц.).

75

Дословно (франц.): тайный сад. В переносном смысле – «двойная жизнь».

76

Холостяцкая берлога (франц.).

77

Вечная страсть (франц.).

78

«Париж слишком маленький» (франц.). Борис Виан (1920–1959) – французский прозаик, поэт, джазовый музыкант, певец. Автор модернистских эпатажных произведений.

79

С пяти до семи (франц.).

80

Квипрокво, «услуга за услугу» (лат.).

81

Копус мира – независимое федеральное агентство правительства США. Гуманитарная организация, отправляющая добровольцев в бедствующие страны для оказания помощи.

82

Желаемый (франц.).

83

Посмотрим (франц.).

84

Мой обожаемый мальчик (франц.).

85

Dive bar (англ.) – дешевый бар, забегаловка.

86

The Village Voice – американский еженедельник, освещавший преимущественно события культурной жизни Нью-Йорка (издавался с 1955 по 2018 годы).

87

Кампай! – тост-здравица на все случаи японской жизни, означает «Пей до дна!».

88

Билл Эванс (1929–1980) – американский джазовый пианист и композитор.

89

Ко мне? (франц.)

90

14-я улица – улица в Нью-Йорке длиной 3500 метров, по которой проходит граница Нижнего Манхэттена и Мидтауна.

91

Генри Миллер (1891–1980) – американский писатель и художник, автор скандальных для того времени интеллектуально-эротических романов.

92

Высокая скорость (франц.).

93

Конечно (франц.).

94

Ближайшее будущее (франц.).

95

В вине – тупость ((лат.) перефразированное изречение «in vino veritas» – истина в вине).

96

На французский манер (франц.).

97

Около 19 м^2.

98

«Альянс Франсез» – культурно-просветительская некоммерческая общественная организация, осуществляющая свою деятельность при поддержке посольств Франции.

99

Я тебя обожаю (франц.).

100

Сэйдзи Одзава (р. 1935) – японский дирижер, художественный руководитель Бостонского симфонического оркестра. Первый музыкант восточного происхождения, сделавший блестящую дирижерскую карьеру на Западе.

101

Да, дорогой. Скажи мне. Чем я могу тебе помочь? (франц.)

102

Дорогая, ты там? (франц.)

103

Да, любовь моя… (франц.)

104

Бегство белых – переселение белого населения из районов, в которых начинают селиться афроамериканцы.

105

Буря и натиск (нем.).

106

Описание эмоционального состояния неизлечимо больных людей или людей, потерявших своих близких. Модель предложена психологом Элизабет Кюблер-Росс в 1969 году.

107

Программа 12 шагов в лечении алкоголизма.

108

У тебя (франц.).

109

Невеста (франц.).

110

Профессия (франц.).

111

Бессонная ночь (франц.).

112

Навязчивая идея, идефикс (франц.).

113

Эпоха быстрого роста экономики и населения США после гражданской войны и реконструкции Юга. Название происходит из книги Марка Твена и Чарльза Уорнера «Позолоченный век».

114

Поворот кругом, резкая перемена (франц.).

115

Название песни Джорджа Гершвина, написанной для мюзикла «Забавная мордашка» в 1928 году.

116

YMCA – (англ.) букв. Ассоциация христианской молодежи – молодежная волонтерская организация, основанная в Лондоне в 1844 году.

117

Богемная жизнь (франц.).

118

Героиня романа «Расцвет мисс Джин Броди» Мюриэл Сары Спарк и одноименного фильма 1969 года. Джин Броди – учительница с неформальными методами воспитания в частной школе для девочек.

119

Около 3,7 кг.

120

Около 4,5 кг.

121

Договорились ((франц.) здесь: «Я все пойму»).

122

Ты такая красивая (франц.).

123

Ты не толстая. Ты прекрасна (франц.).

124

Я тоже. Ты была со мной все время… даже если… (франц.)

125

Потому что хотел говорить с тобой на твоем родном языке (франц.).

126

Я никогда не мог предвидеть, что действительно вернусь в Париж, чтобы жить здесь… (франц.)

127

Смесь (франц.).

128

Ты чудовище (франц.).

129

Ага, мы переходим на французский! (франц.)

130

Супружеский дом (франц.).

131

Модный (франц.).

132

Моя спутница (франц.).

133

Дружба (франц.).

134

Во Франции выпускные школьные экзамены (бакалавриат или сокращенно БАК).

135

Молодые временные работники на скотоводческих станциях в Австралии.

136

Институт политических исследований в Париже, кузница политической и дипломатической элиты Франции.

137

Папа (франц.).

138

Шоколадный хлеб (франц.).

139

Семейная квартира (франц.).

140

Куинс – самое большое по территории и второе по населению после Бруклина боро Нью-Йорка.

141

Привычное дело (франц.).

Content

Дуглас Кеннеди
Послеполуденная Изабель

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

1