Мелисса Фергюсон

Встречи на полях

Переводчик: Лайма Комягина

Редактор: Анастасия Маркелова

Издатель: Лана Богомаз

Генеральный продюсер: Сатеник Анастасян

Главный редактор: Анастасия Дьяченко

Заместитель главного редактора: Анастасия Маркелова

Арт-директор: Дарья Щемелинина

Руководитель проекта: Анастасия Маркелова

Дизайн обложки и макета: Дарья Щемелинина

Леттеринг: Владимир Аносов

Верстка: Анна Тарасова

Корректоры: Наталия Шевченко, Диана Коденко

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© 2022 Melissa Ferguson

Published by arrangement with HarperCollins Christian Publishing, Inc.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2024

* * *

Посвящается всем замечательным людям в моем издательстве – и особенно Ким Карлтон и Майку Бзозовски. Спасибо за вашу вдохновляющую историю любви

Пролог

От: Клэр Донован

Получено: 9:17

Кому: Саванне Кейд

Тема: Рукопись?

Саванна, ты продвинулась в работе над книгой, о которой рассказывала мне в прошлом году на конференции? Я только что была на совещании и вспомнила о ней. Хотелось бы посмотреть.

С наилучшими пожеланиями,

Клэр Донован,

главный редактор направления романтической прозы

«Бэйрд Букс Паблишинг»

Черновик

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:21

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая миссис Донован

Черновик

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:22

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая Клэр Донован

Черновик

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:24

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая Клэр, большое спасибо за письмо! Извините, пожалуйста, что не написала сразу после конференции, как обещала. Клянусь, я не из тех начинающих писателей, которые на конференциях выкладывают все подробности своего замысла каждому встречному, а когда редактор просит показать рукопись, им нечего отправить. Честное слово.

Просто после нашего разговора я поняла, что финальной сцене не хватает эффектного завершения, а моя героиня, Сесилия, не очень-то к себе располагает, и, когда я наконец исправила эти проблемы, рукопись получилась на двенадцать тысяч слов больше, чем положено. Весь следующий месяц я промучилась, решая, что сократить. (Знаете, слова Кинга о том, что нужно «убить своих любимых», оказались чистой правдой – я два года без зазрения совести требовала от авторов, чтобы они кромсали свои рукописи, но никогда не понимала, насколько это ДУШЕРАЗДИРАЮЩЕ для писателя. Я полностью избавилась от одного персонажа и до сих пор его оплакиваю.)

Но я уже редактирую текст, и мне нужно прочитать его еще буквально пару раз. Простите, пожалуйста, что заставила вас ждать. Я обязательно пришлю вам рукопись максимум через две недели три недели месяц

Доставлено

От: Саванна Кейд

Сохранено: 9:26

Кому: Клэр Донован

Тема: Re: Рукопись?

Дорогая Клэр, спасибо, что вспомнили про меня. Планирую отправить вам рукопись до конца дня.

С самыми теплыми пожеланиями,

Саванна Кейд,

младший редактор «Пеннингтон Пен»

Глава 1

Стараясь не издавать ни звука, я в чрезвычайно неудобных туфлях на каблуках меряю шагами крошечное пространство в дальнем углу набитой битком переговорной между моим снисходительно посторонившимся коллегой, Клайвом, и ордой скоп, стеклянными глазами уставившихся на меня со старых обоев. Я хмурюсь на жутких трафаретных птиц, как и всегда, когда меня вызывают в переговорную «Магнолия». Миз[1] Пеннингтон делает паузу, я чувствую, что должна кивнуть вместе с остальными, и смотрю на часы. Всего три тысячи шестьсот шагов, а уже почти полдень. Резко развернувшись на тонкой шпильке, делаю более короткий и быстрый шаг по плотному красному ковру, вычеркиваю три слова в конце абзаца. Это преимущество работы редактором в издательстве более винтажном, чем комбинезоны в стиле восьмидесятых, которые снова входят в моду среди подростков. Здешние редакторы ходят с ручкой за ухом, постоянно таскают с собой толстые пачки бумаг и в последнюю минуту с изможденным видом вносят правки в рукописи.

Более того, в «Пеннингтоне» вы будете выглядеть подозрительно, если не принесете как минимум одну рукопись на те шесть совещаний, которые посетите в течение дня. Поэтому никто из собравшихся не обращает внимания на то, что я перелистываю страницы.

К тому же я ростом всего полтора метра. А один из плюсов невысокого роста в издательстве, переговорная которого – переделанная гостиная старого викторианского особняка, где половине сотрудников приходится стоять, – тот факт, что я могу спокойно выполнять сразу несколько задач у них за спинами и никто этого не заметит.

И я правда пытаюсь работать в многозадачном режиме. По крайней мере в хорошие дни, когда чувствую редкий прилив мотивации или когда моя сестра давит на меня, пока я не поддамся. Ведь я Кейд. А именно Саванна Кейд. А Кейды – порода, которую отличают неиссякаемая энергия, выдающийся энтузиазм и чуточка безумия. Нам легко удается превосходить ожидания других людей.

Пусть даже у меня… это получается не так легко.

– «Пеннингтон Паблишинг» более пятидесяти лет является краеугольным камнем рынка нон-фикшн и интеллектуальной прозы, – вцепившись в кафедру, говорит миз Пеннингтон, директор издательства. Ее глаза сверкают под стать лампочкам в виде свечей на антикварной медной люстре в центре комнаты. – И почему? Потому что «Пеннингтон» не прогибается под давлением. Потому что «Пеннингтон» не отказывается от своих высоких стандартов ради того, чтобы набить карманы долларами. Мы в «Пеннингтоне» верим, что книги, которые мы выпускаем, – инструмент развития и совершенствования для наших читателей и для культуры в целом. В отличие от других издательств, спешащих поставить супермаркетам[2]… – она сморщила нос, будто ей было трудно произнести эти слова, – …коммерческую прозу, «Пеннингтон» неустанно выпускает только тщательно отобранные и проверенные рукописи, достойные печати. Только тщательно отобранные и проверенные рукописи, которые, по нашему мнению, необходимы этому миру.

Вычеркивая еще одно слово, я вскидываю бровь.

Мысль хорошая, но не уверена, что весь мир нуждается в недавно отредактированной мной книге «Невероятный мир слов. Гид эпистемофила».

– Вот почему, несмотря на череду прошлогодних кризисов, в нынешнем году «Пеннингтон Паблишинг» останется флагманом, на который будут ориентироваться читатели и книготорговцы. И по этой причине я хочу, чтобы вы тепло поприветствовали нового члена нашей команды.

Дрогнувшей рукой я подчеркиваю слово в распечатке и поднимаю голову. Новый член команды?

Заглянув в просвет между чьими-то локтями, я вижу миз Пеннингтон, которая держится за кафедру сильными руками и смотрит на подчиненных сверху вниз. Она прищуривает ярко-голубые глаза, будто читая наши мысли. «Скажите что-нибудь. Только посмейте».

Наконец по переговорной прокатываются аплодисменты.

Дело в том, что последние несколько лет дались «Пеннингтон Паблишинг» нелегко. Да и многим малым издательствам, которые еще не поглотила большая пятерка[3], – тоже. Несмотря на нашу былую славу (о которой миз Пеннингтон с удовольствием напоминает всем при любом удобном случае), мы не можем тягаться со стабильными показателями более крупных и отлаженных механизмов. «Пеннингтон» – это яхта. Красивое судно «Пен Дьюик», чей владелец горделиво проводит рукой по корпусу из розового, красного, тикового или другого экзотического дерева, наблюдая за тем, как у него над головой от морского бриза развевается белый парус. Мастерское исполнение. Никаких аналогов.

И все же это лишь подпрыгивающая на волнах точка по сравнению с идущим напролом океанским лайнером.

Вот почему все в этой приторно-зеленой комнате со скопами на стенах хлопают, как послушные пингвины в цирковом шоу. Вот почему в присутствии миз Пеннингтон Терри из бухгалтерии каждые пять секунд приглаживает свой галстук с фразой «Вот и она!»[4], отсылающей к «Моби Дику»[5]. Вот почему Лайла убирает эйрподы под стол всякий раз, когда мы слышим нетерпеливое постукивание ногтей миз Пеннингтон по двери соседней комнаты в ходе одного из ее спонтанных «визитов». Вот почему я ношу в сумочке пластыри, мучаясь в этих дьявольских, то есть «профессиональных» на вид, туфлях.

Потому что остались только мы – выжившие после великого кровопролития в «Пеннингтоне».

– Я осознаю, что за минувший календарный год мы потеряли несколько преданных сотрудников. Сокращение штата на двадцать девять процентов – это… – Длинные узкие ноздри миз Пеннингтон слегка раздуваются, и она разбивает слово на слоги: – …Об-ре-ме-ни-тель-но. Нам всем пришлось взять на себя дополнительные обязанности. – Она повышает голос и поднимает палец. – Но именно благодаря этому мы снова вернемся на вершину под экспертным руководством мистера Пеннингтона.

Стоп.

Мистера Пеннингтона? То есть…

– Благодаря этому человеку, который десять лет проработал в одном из самых успешных издательств мира, – продолжает она, – у нас появятся свежие идеи и новые перспективы. – Ее взгляд становится ледяным. – Он будет помогать нам выдергивать сорняки, чтобы в будущем мы расцвели. Мистер Пеннингтон, мы рады приветствовать вас в качестве заместителя директора и издателя нашего самого уважаемого импринта, «Пеннингтон Пен».

На мгновение мы все пораженно замолкаем, сидящие в первых рядах оборачиваются, а столпившиеся позади вытягивают шеи, чтобы рассмотреть мужчину, который только что сливался с толпой, а теперь выпрямился в полный рост. Позабыв о ручке, я провожу ею по бумаге, оставляя длинную черную линию.

– С-с-с-с-супер.

Лайла, которая сидит на широком подоконнике передо мной, закатывает глаза. На веках у нее сверкают вчерашние тени металлик.

Что характерно для многих жителей Нэшвилла, длинные светлые волосы Лайлы составляют половину ее веса, круг друзей, которые знают ее настоящее имя, с каждым годом уменьшается, и по-настоящему она оживает, как Щелкунчик, когда на часах уже ночь. Только вместо того, чтобы сражаться с крысами и водить детей по причудливой сказочной стране, она обычно сидит где-нибудь на заляпанном пивом барном стуле в центре города и надрывно поет. Лайл в Нэшвилле столько же, сколько в Нью-Йорке худых двадцатилетних официанток – вагон и маленькая тележка. Они до самого конца не теряют наивную надежду на то, что нынешняя работа, которая позволяет им покупать еду и одежду, – лишь короткая остановка на пути к свободе. И, хотя по глазам миз Пеннингтон примерно на каждом совещании видно, как она борется с желанием вышвырнуть Лайлу с ее ноутбуком на улицу, ее обложки и идеи в области цифрового маркетинга не имеют себе равных. Серьезно. Не имеют равных. Она буквально работает на двух должностях одновременно.

– Ну, теперь хотя бы можно сказать Гарри, что дело было не в его конфликте с миз Пеннингтон из-за пробных оттисков, – бормочет Лайла достаточно громко, и несколько человек, сидящих рядом, оборачиваются. – Это всего лишь классический блат.

– Тс-с, – шипит Джина Бэнкс (шесть лет в редакции «Пеннингтон Трофи») и снова отворачивается.

Месяц назад Гарри, старый добрый Гарри, который последние двадцать два года каждый день носил на работу одинаковые сэндвичи с салатом и яйцом, получил Письмо. Никому не хочется получить Письмо. Меньше всего на свете сотрудник «Пеннингтона» хочет увидеть адресованный ему имейл, в теме которого значится: «НУЖНО ПОГОВОРИТЬ».

Я упираюсь в стену и поворачиваю обратно, и апатичный взгляд Лайлы, говорящий: «Ненавижу эти совещания», – останавливается на моей рукописи. Ее лицо тут же проясняется. Она приподнимает идеально выгнутую бровь.

– Это?..

– Я пообещала, что сдам ее сегодня, – отвечаю я.

– Да, но… здесь?

Так вот каково это – когда в ответ на мои действия удивленно вскидывают брови.

Всю жизнь у нас было наоборот: я следовала правилам и не нарушала границ, а Лайла любила свободу. В седьмом классе она умудрилась принести в школу свой личный дневник – ярко-розовая обложка и сердечки снаружи, секреты внутри – и на обеде бесстрашно держала его открытым, из-за чего у меня случилась паническая атака. А во время недели духа школы[6] она вместе со старшеклассниками заполнила кабинет директора Питерсона дорожными конусами, пока я стояла на стреме со стучащими коленками.

– Я должна отправить ее сегодня, – быстро повторяю я. – Мне нужно всего несколько минут, чтобы внести последние правки.

Боковым зрением я вижу, как к кафедре подходит мужчина и миз Пеннингтон пожимает ему руку.

Будто они никогда не виделись.

Будто перед ней стоит не тот единственный человек, который получил половину ее хромосом.

Я подавляю ухмылку и продолжаю мерить переговорную шагами.

Просто все знают, что три месяца назад сына миз Пеннингтон уволили из «Стерлинг Хауса». Все напряглись в тот день, когда получили рассылку «Паб Ньюз». В ней сообщалось не только сотрудникам «Пеннингтона», но и каждому авторитетному издателю, литературному агенту, киноагенту и всем имеющим отношение к книжной индустрии, вплоть до подающего надежды автора, стучащего по клавиатуре в каком-нибудь подвале, что новый шеф-редактор «Стерлинг Хауса» – Джим Эрроувуд. Любимый сын миз Пеннингтон не просто был отправлен в неоплачиваемый отпуск во время пандемии 2020-го. Его заменили.

Сына Червонной Дамы вышвырнули из Нью-Йорка, и он снова оказался здесь, в Нэшвилле.

И теперь миз Пеннингтон пыталась поправить его положение.

– Спасибо. – Уильям Пеннингтон берется за края кафедры в точности так же, как его мать. У него такая же идеальная осанка, как будто им обоим привязали палку к спине. Стоя рядом в своих безупречных серых костюмах, элегантных, умопомрачительно скучных и недоступно дорогих для большинства присутствующих, они похожи на пару пингвинов. Он обводит помещение внимательным взглядом эффектных голубых глаз – таких же, как у матери. И, в точности как она, хмурится.

Он смотрит на нас как на малолетних преступников, которые пытаются выпрыгнуть из автобуса, не заплатив.

– Я Уильям Пеннингтон. Некоторые из вас, возможно, помнят меня еще ребенком.

– Малыш Уилли! – Сидящий впереди старый Берни Питерсон (тридцать четыре года в «Пеннингтон Трофи») машет ему, и Уильям коротко кивает, не улыбнувшись.

– Не буду вас надолго задерживать. Сейчас авторы уже едут к нам на конференцию, и мы все знаем, как важно максимально к этому подготовиться. Думаю, что никто не хочет повторить опыт двухлетней давности.

Я застываю.

Отлично. Просто отли-и-и-ично.

У меня сердце уходит в пятки, как и всякий раз, когда кто-то упоминает мою первую конференцию-выставку библиотечной ассоциации, сокращенно – КБА. Я поднимаю рукопись повыше, чтобы ни с кем не встречаться взглядом.

В общем, я допустила небольшую, совершенно безобидную ошибку – потеряла четыреста книг и целый набор промоматериалов автора, который прилетел на автограф-сессию с другого конца страны. Ему пришлось ставить свою подпись на кусочках бумаги для скрапбукинга, закладках, предназначенных для промо других авторов, а в один чрезвычайно неловкий момент – даже на внушительном мужском бицепсе.

На таких крупных мероприятиях нужно о многом помнить. А это нелегко, если ты проработала в компании всего две недели, ясно?

Четыре тысячи двести шагов.

Возможно, миз Пеннингтон не называла имен, убеждаю себя я, отрывая взгляд от часов и переворачивая страницу. Возможно, Уильяму рассказали эту историю как бы между прочим: «Да, одна наша сотрудница, которая вообще-то оказалась весьма смышленой и незаменимой в эти трудные времена, тогда только вышла на работу и, к сожалению, не успела пройти должную подготовку, поэтому бедняжке пришлось…»

Продолжая шагать и слушая вполуха, я ищу опечатки и вопиющие ошибки. Их нет, всего несколько замечаний на десяток страниц, что лишь подогревает во мне желание убежать в свой кабинет и сейчас же отослать рукопись.

Миз Пеннингтон же не уволит меня за то, что я отойду в туалет? То есть да, технически Донна получила Письмо спустя два дня после того, как убежала в туалет из-за отравления. Но это было совпадение. Так ведь? Это наверняка было совпадение.

И сколько раз я уже редактировала свою рукопись? Двадцать пять? Пятьдесят? Сто? В любом случае у меня ощущение, что тысячу.

А если появляется такое ощущение, как я неоднократно говорила своим авторам, это означает, что рукопись готова. Наконец-то готова. Это момент истины.

Ну, ощущение или наступивший дедлайн. Смотря что произойдет раньше.

– Так что давайте постараемся не ударить в грязь лицом, – говорит Уильям Пеннингтон, когда я выполняю разворот на каблуках. Он провел меньше двадцати минут в этой должности, а уже ведет себя как точная копия своей матери: бубнит о мизерных бюджетах и о том, что намерен «сокращать» нас при малейшей ошибке.

Лизнув указательный палец, я перекидываю страницу через зажим для бумаг. Он не обычный. Из четырнадцатикаратного антикварного розового золота отлита замысловатая фигурка воробья. Этот огромный зажим мама подарила мне по случаю первого дня на «настоящей работе». Она сама в течение двадцати лет, пока была заведующей кафедры в университете Белмонт, скрепляла им самые перспективные статьи и проекты. Ей зажим достался от моей бабушки, которая была первой женщиной-хирургом в штате и боролась с неравенством в сфере здравоохранения. А бабушке – от ее матери, которая (я до сих пор плохо знаю детали) в той или иной степени поспособствовала окончанию войны.

Ну, знаете, типичные поступки Кейдов.

И хотя я не разбиваю стеклянные потолки[7], как мои предшественницы, из уважения к наследию этого зажима я скрепляю им только самые перспективные рукописи.

И теперь его золотые крылья крепко сжимают листы, на которых распечатана моя собственная книга.

– Сегодня важный вечер, – продолжает Пеннингтон.

Я переворачиваю еще одну страницу. Я почти добралась до конца истории, и мое сердце начинает колотиться в том же ритме, в котором я хожу по переговорной.

– Те восемь авторов, которые посетят конференцию в выходные, приносят нам сорок шесть процентов от общих продаж. Потерять их доверие означает потенциально лишиться одного из четырех импринтов. Они нужны нам. Но сейчас авторы «Пеннингтона» испытывают беспокойство. Как и большинство авторов. Обстановка напряженная. Конкуренция в издательском мире высока как никогда. Все сомневаются в стабильности своей работы.

– Кому как не ему об этом знать, правда? – бормочет Лайла.

– Все хотят иметь твердую почву под ногами. Так что, оказавшись здесь, они будут пытаться понять, в каком состоянии находится «Пеннингтон Паблишинг». И мы просто обязаны развеять их тревоги. – Уильям Пеннингтон окидывает присутствующих взглядом. – Обязаны. Так что, маркетологи, позаботьтесь о том, чтобы выкладки были идеальными. Ассистенты, проследите за тем, чтобы авторы ни в чем не нуждались. И, редакторы, на этих выходных сделайте все, что потребуется, чтобы они остались довольны. Все. Что. Потребуется. Если автор пожелает потратить двести долларов на ужин в «Стейк-хаусе Флеминга», пользуйтесь карточкой компании так, будто мы печатаем деньги. Если автор захочет встретиться с вами в пять утра в субботу и целый день обсуждать свой следующий проект, в полпятого вы должны ждать его в лобби отеля с двумя стаканами кофе. Мне все равно, что вы будете делать, главное, чтобы после этих выходных, сидя в самолете, авторы вспоминали «Пеннингтон Паблишинг» как самое преданное, заинтересованное и стабильное издательство, которое выкладывается на сто десять процентов и делает все, чтобы их книги продавались лучше любых других на рынке. Я хочу, чтобы этот визит они могли описать лишь одним словом – совершен…

Я дохожу до стены и разворачиваюсь, как вдруг слышу странный звук у себя под ногами.

Он похож на скрип целлофана.

«Не может быть», – думаю я и опускаю взгляд. В конце концов, откуда здесь взяться целлофану? Кто стал бы приносить его в переговорную? И с какой стати ему оказаться у меня под ногами?

Но как только до меня доходит, в чем дело, я чувствую вспышку боли в лодыжке. Слышу хруст костей, которые трутся друг о друга так, как анатомически не должны.

Я смотрю вниз и вижу, как моя нога подгибается, будто в замедленной съемке, а тонкий черный каблук заваливается на плюшевый красный ковер. Я выбрасываю левую ногу вперед, пытаясь обрести равновесие, но из-за этого лишь наступаю на пятку Йосси, стоящего передо мной, а затем и вторая лодыжка подворачивается.

Подвернув обе лодыжки, я падаю вперед, по бокам от меня поднимаются со стульев люди, ко мне навстречу летит ковер – гигантский красный омут. Я выставляю руки перед собой за секунду до того, как мое тело беспорядочной массой валится на пол.

Ковер обжигает мне щеку, предплечья, голени. Я смутно слышу, как моя ручка приземляется и с щелчком отскакивает от ковра в нескольких сантиметрах от моего лица. И, к своему ужасу, ощущаю холодок там, где задралась моя юбка, выставив напоказ неудачное нижнее белье, которое я надела с утра. Разумеется, это не могло произойти в две тысячи девятнадцатом, когда я делала депиляцию зоны бикини. Разумеется, это должно было случиться именно тогда, когда я почти оставила параноидальные мысли о том, что однажды попаду в такую ситуацию. Когда я решила, что никому никогда не понадобится разрезать мою одежду после аварии. Что в моем доме посреди ночи не раздастся пожарная сигнализация и мне не придется болтать с соседями на улице в своих старушечьих трусах.

И у меня уж точно не было повода опасаться, что я подверну ногу во время совещания и впечатаюсь лицом в ковер с задранной юбкой.

Однако именно это и произошло.

Возможно, лучший выход сейчас – притвориться мертвой.

Да, хорошая идея. В конце концов, опоссумы так делают, и им помогает. Это биологический метод выживания. Врожденный. Не пустой звук. К тому же никто не смеется над людьми, которые падают в обморок. Это дает им право на поблажку. За спиной можно сколько угодно дразнить человека, который упал ничком, но попробуйте сделать так в относительно серьезной ситуации – и ваше поведение сочтут ужасно бестактным.

Значит, решено. Я притворюсь опоссумом.

Я уже решила устроиться на ковре поудобнее, как вдруг до меня донесся другой звук. Гораздо, гораздо более чудовищный. Будто шелест крыльев сотни голубей у меня над головой.

О нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Я открываю глаза и вижу, как по воздуху летят все двести тридцать четыре страницы моей рукописи, которые вырвались из золотой хватки зажима, связывавшего их крылья.

Все мысли о предыдущем позоре рассеиваются, я вскакиваю на колени и начинаю хватать парящие вокруг меня листы. Слышу, как в отдалении Уильям Пеннингтон продолжает свою речь, наклоняюсь между ботинок одного из мужчин и крепко хватаю лежащие там страницы. Боковым зрением вижу, что Лайла поднимает те, которые упали к ее ногам.

Именно в этот момент…

У меня начинают пылать щеки, и я вижу, как сотрудники вокруг наклоняются и поднимают листы с пола.

– Спасибо, – говорю я, вставая и забирая страницы у них из рук. – Отлично. Спасибо. Простите. Благодарю, Марта. Спасибо.

Будто жадный дракон, охраняющий сокровище, я как можно быстрее сметаю отовсюду бумагу и, как только кто-то из коллег наклоняется, чтобы поднять лист, меняю направление, чтобы выхватить его.

Я осматриваю помещение.

Половина листов в целости и сохранности.

Проходит полминуты.

Больше половины.

Еще двадцать секунд.

Восемьдесят процентов.

Теперь я бросаю листы Лайле, которая запихивает их в свою гигантскую кожаную сумку. С грустью смотрю на помятые уголки, но расправлять их у меня нет времени. Потом странички будет очень трудно разложить по порядку, но сейчас главное не это.

Я вижу пять улетевших листов и бросаюсь к ним.

В конце туннеля начинает брезжить свет. Я дышу свободнее.

Три страницы.

Две.

Одна.

Я отдаю последний лист Лайле.

Всё. Лайла благополучно запихнула всю мою рукопись к себе в сумку. Готово.

Наконец сажусь на корточки и выдыхаю, как мне кажется, впервые за долгие годы.

Получилось. Я едва не совершила величайшую ошибку в своей карьере, но избежала ее. От облегчения меня так и подмывает истерически хохотнуть.

Вот только…

Краем сознания я замечаю, что в помещении воцарилась тишина. Мне будто постучали по плечу и сказали: «Эй, теперь, когда ты разобралась с этим, оглянись».

Так я и делаю. Поднимаю взгляд и вижу, что на меня все смотрят. Вспоминаю конфуз с юбкой. Ощущаю желание притвориться, что событий последней минуты не было.

– Спасибо всем. – Я упираюсь руками в ковер, глубоко погружая пальцы в ворс, отталкиваюсь от него и встаю.

Взгляд Жуткого Рема (четыре года в «Пеннингтон Скрайб») не отрывается от моей юбки, я хмурюсь и одергиваю ее.

– Сав! – шипит Лайла.

Она указывает мне за плечо. Ее широко распахнутые голубые глаза, в которых застыл ужас, смотрят в одну точку. Я резко оборачиваюсь и слежу за направлением ее пальца.

В трех метрах от меня в центре прохода лежит лист бумаги, и шесть человек впиваются в него взглядом, будто стервятники, перед тем как спикировать на жертву.

Я быстро поднимаюсь.

– Извините, – говорю я, хлопая коллег по плечам и спешно пробираясь сквозь толпу. Мои ноги с каждым шагом все больше превращаются в мягкие макаронины. Ряд забит. Везде люди. Люди, чехлы с ноутбуками, сумки, книги и…

Я перепрыгиваю через очередную термокружку, отбиваюсь от последнего компьютерного чехла, который пытается зацепиться за мои каблуки, и оказываюсь в проходе.

Наконец-то свобода.

Я останавливаюсь.

И застываю.

Потому что передо мной стоит сам Уильям Пеннингтон.

Вблизи он даже выше: его подбородок минимум сантиметров на тридцать возвышается над моей головой. Могу поспорить, он старше меня всего на несколько лет, судя по небольшой, хоть и, должна признать, не совсем несимпатичной морщине на гладком лбу. Морщина-малышка, которая как бы говорит: «Я уже не в том возрасте, чтобы повести тебя на первое свидание в «Соник»[8], но все еще не ложусь спать раньше десяти». Он зрелый – в том смысле, что рядом с каким-нибудь студентом смотрелся бы гораздо солиднее, но не настолько, чтобы проигрывать ему в привлекательности.

Его глаза еще более голубые вблизи, пронзительные и чистые, как лед на замерзших озерах Мичигана. Радужки будто покрыты кристаллами, как ледник, в котором заперты пузырьки воздуха: они образуются по мере превращения снега в лед. (Это, кстати, побочный эффект моей работы – у меня в голове куча беспорядочных фактов, которые я использую, когда мне заблагорассудится.)

Но в настоящий момент мне трудно думать об айсбергах или Йёкюльсаурлоуне, ледниковой лагуне в Исландии. Потому что сейчас Уильям Пеннингтон смотрит на лист, который держит в руках. И я ощущаю лишь всепоглощающий ужас, проходящий волной по моему позвоночнику.

Ужас, от которого волосы встают дыбом, а в голове пустеет.

Я не могу пошевелиться.

Меня уволят. Вот и все. Я, Саванна Кейд, потеряю работу из-за дурацкого, дурацкого листа бумаги.

Почему я в последний момент засомневалась в своей рукописи и притащила ее на работу?

Почему не отправила ее утром и не успокоилась?

Но, пока я в агонии жду, арктически-голубые глаза Уильяма смотрят на страницу так сосредоточенно, будто он не замечает ни меня, ни вопросительных взглядов всех остальных. Его лицо совершенно бесстрастно, если не считать небольшой морщинки между бровями. Он переходит от строки к строке, от слова к слову.

Напрягая все мышцы в теле, я протягиваю руку в немой просьбе вернуть мне лист.

Уильям игнорирует меня. И продолжает читать.

В помещении стоит гробовая тишина.

Все смотрят на нас.

Хотя куда им еще смотреть? Это ведь момент казни.

Сейчас покатится моя голова.

Боковым зрением я отмечаю, как Мэгги (восемь лет в «Пеннингтон Арч») глядит на меня огромными жалостливыми глазами, словно говоря: «Я никогда не забуду, как мы вместе ели тот йогурт».

Я не смогу этого вынести.

– Что происходит? – раздается хриплый голос миз Пеннингтон из другого конца помещения.

Это рассеивает чары, и Уильям Пеннингтон, моргнув, поднимает взгляд и впервые за все время внимательно смотрит на меня. Мое лицо, как и у всех хороших южных девушек, умеет реагировать на прямой зрительный контакт исключительно улыбкой, и, к своему ужасу, я чувствую, что губы начинают растягиваться в стороны.

«Перестаньте», – мысленно приказываю им я. Они останавливаются на полпути и с неимоверным усилием возвращаются в первоначальное положение.

Прекрасно. Теперь я еще и на сумасшедшую похожа.

Уильям снова моргает с неизменным выражением лица.

Решающий момент. Именно он, без преувеличения, определит мое будущее в этой компании. Потому что миз Пеннингтон не просто не нравятся коммерческие книги. Она их ненавидит. А любовные романы, по ее мнению, – низшая форма такой литературы. Она говорит, что их читают вслух в последнем круге ада Данте. Они сродни розовому шампанскому «Москато», девушкам в огромных шарфах с тыквенными латте и музыке кантри.

А я сейчас стою с «литературным кудзу[9]» в руках.

Со слабой, нерешительной улыбкой перед ее сыном-деспотом, незнакомцем из большого города, которого позвали сюда махать топором.

Можно уже начинать думать о том, как я буду собирать вещи.

Уильям протягивает мне лист, сохраняя все то же непроницаемое выражение лица.

Я беру его.

– А. Спасибо.

Секунду мы молчим.

– Ничего, – наконец отвечает он матери и поворачивается на каблуках. – Бумажка упала на пол. Итак, – удаляясь по проходу, он снова повышает голос до позиции начальника, – как я уже говорил…

Я наблюдаю за тем, как Уильям Пеннингтон широкими шагами возвращается в другой конец помещения, холодным властным тоном продолжая предсказывать катастрофические финансовые потери и трагедии, которые нас ожидают, если мы не постараемся как следует. Я прокрадываюсь обратно к Лайле и через несколько секунд опускаю взгляд на лист, который только что был у Уильяма в руках.

В этот же момент всякая надежда на то, что он не опознал жанр рукописи, идет прахом.

Я скольжу глазами по заголовку, напечатанному в центре страницы шрифтом Times Roman: «РАБОЧЕЕ НАЗВАНИЕ: “ТОМЛЮСЬ ПО ТЕБЕ”». А в правом верхнем углу курсивом написано: Холли Рэй.

Инстинктивно сжав челюсти, я читаю абзац, напечатанный ниже: «Время замерло, когда он положил руку ей на плечо, а затем обхватил ее за шею. Они стояли под кленом, слушая шепот проезжающих мимо машин…»

Нет никаких сомнений.

Уильям Пеннингтон все понял.

Глава 2

– Да ничего он не понял.

Я иду по коридору, пошатываясь на каблуках и впервые в жизни опережая Лайлу. Мы поднимаемся на один пролет и оказываемся на втором этаже, где тоже лежит плюшевый ковер, только темно-синий, а на обоях мужчины в шляпах, подталкивающие дам на качелях, чередуются с девушками, кружащими в танце под какую-то наверняка заводную мелодию.

Я сворачиваю за угол.

– Всего одна страница… – говорит Лайла.

– Одной страницы достаточно, – перебиваю я.

– Он едва на нее взглянул. К тому же мы работаем в издательстве, и каждая вторая страница в этом здании из какой-нибудь рукописи. – Лайла сверлит меня взглядом. – Перестань, Сав. Ты даже не засветила свое настоящее имя. Ты использовала псевдоним по назначе…

– Проблема в другом, – не сбавляя темпа, говорю я. – В том, что он прочел достаточно, чтобы понять, что этот материал не для «Пеннингтона». Он понял, что это любовный роман. – Я перехожу на многозначительный шепот: – Любовный роман.

Наверняка именно так себя чувствуют преступники. На моей репутации нет ни единого пятнышка – прямо как на кедах, которые в нижнем ящике стола дожидаются пяти часов вечера. Я никогда не прогуливала уроки. Никогда не списывала. А сейчас я утаиваю… роман? И не простой, а любовный? Который я не просто читала, но и сама написала, да еще и редактировала в рабочее время?

Если бы лист подняла миз Пеннингтон, то все было бы кончено.

Меня бы выставили за дверь, на прощание швырнув в голову «Средневековые лимерики для влюбленных» и «Практическое руководство по домашним растениям».

Мне нужно найти безопасное место, сейчас же.

Мы проходим одну дверь за другой. Далеко внизу слышится гул голосов медленно выходящих на улицу людей. У всех дела – забрать автора из аэропорта или отеля, отправиться в конференц-центр для подготовки.

А в этом коридоре непривычно тихо.

Я шагаю со скоростью двадцать пять километров в час и легко дала бы фору любому олимпийскому чемпиону по спортивной ходьбе, когда Лайла вдруг дергает за лямку сумки, висящей у меня на плече. Мои каблуки вязнут в ковре.

Я останавливаюсь и оборачиваюсь, прикрывая сумку рукой.

– Та-а-а-ак, дорогуша, – произносит Лайла, – я тебя услышала. Ты не хочешь потерять работу у своих деспотичных господ. Понимаю. Но если ты намерена ее сохранить, то тебе придется следовать указаниям. И сейчас это означает идти на улицу.

– Сначала мне нужно где-то это спрятать, – говорю я и, услышав скрип, смотрю сначала Лайле за спину, потом оглядываюсь назад. – Если я избавлюсь от улик и буду вести себя как ни в чем не бывало, возможно, он забудет о том, что увидел. Или я смогу убедить его, что он не видел то, что увидел.

Лайла вскидывает бровь.

– Так… ты хочешь… газлайтить[10]… своего нового босса? Ты себя вообще слышишь?

Я все понимаю по ее глазам. Я знаю. Знаю, что выгляжу как сумасшедшая. Но так на моем месте выглядела бы любая, если бы последние три года каждую свободную минуту разговаривала с воображаемыми персонажами в голове, жила историей, которую сама сочинила, и не спала черт знает сколько ночей, перенося ее на бумагу.

Редактор в «Пеннингтоне» – это моя работа. Писательница – моя мечта, сокровенная мечта.

И я рискую потерять и то и другое, если моя рукопись попадет в руки Уильяма.

Лайла моргает, и ее угольно-черные ресницы опускаются, а затем снова поднимаются к бровям. Похоже, ей потребовалась вся сила воли, чтобы не закатить глаза.

– Ладно. Просто засунь ее к себе в стол – и пойдем. Хорошо? – Она указывает рукой на коридор, будто Ванна Уайт[11], которая демонстрирует яхту за сверкающей шторой. – Пока нас и впрямь не уволили. Ты же слышала нового босса. Мы должны пойти в вестибюль, чтобы поприветствовать новоприбывших.

– Да, но… – Я убираю с лямки ее руку и отхожу подальше. – Я… забыла взять книгу, которую у меня попросил Освальд. Он спрашивал, могу ли я раздобыть для него сигнальный экземпляр февральской новинки Дженни…

– «Расцвет во время менопаузы»? – спрашивает Лайла. – Зачем старику Осси экземпляр «Расцвета во время менопаузы»?

Но прежде, чем она успевает сказать что-либо еще, я разворачиваюсь и бегу в противоположный конец коридора.

– Ты хотя бы вернешь мне сумку?

– Три минуты! – бросаю я через плечо и скрываюсь за углом.

Увеличивая расстояние между мной и Лайлой, я чувствую себя так, будто нахожусь на «Титанике» в последние моменты перед погружением. Обычно в коридорах гудят людские голоса и все ходят туда-сюда, но сейчас здесь никого нет. Обои, вероятно, как раз времен «Титаника», не улучшают моего настроения. Все вокруг вынуждает представлять себя пассажиром, который безрассудно возвращается на нижние ярусы судна, чтобы забрать с собой еще одно сокровище.

Свернув за угол, ступаю на винтовую лестницу. На узеньких вычурных ступеньках едва помещается полстопы. На середине пути у меня начинается одышка, я снова и снова хватаюсь за изогнутые перила. Если бы это место не было моим домом и убежищем, если бы я не поднималась по этой лестнице так много раз за последние шестьсот восемьдесят семь дней, то, несомненно, я потеряла бы опору под ногами.

Наверху меня встречают выцветшие желтые обои. На полу нет ковра, лишь скрипучая древесина, которая при каждом шаге издает звуки расстроенной скрипки. Я предполагаю, что чердак, в отличие от других этажей, не ремонтируют, потому что сюда редко кто-то поднимается. Кому нужно заботиться о половицах, по которым лишь изредка ходят заглянувшие к нам в гости авторы?

Я подхожу к двери в конце коридора и смотрю на часы.

Две минуты и двадцать секунд. Отлично. Если что, скажу, что мне нужно было отойти в туалет на двадцать секунд.

Дверь закрыта. Рядом висит простая черная табличка, какие украшают все кабинеты в «Пеннингтоне». На ней небольшими золотыми буквами написано: «Хранилище». Это официальное название – на самом деле мы зовем его комнатой сигнальных экземпляров или комнатой сигналов.

В ней нет ничего выдающегося. Ничего такого, чего не нашлось бы в любом другом издательстве. Это просто… комната, где хранятся сигнальные экземпляры.

Но, едва взявшись за старую стеклянную ручку двери, я чувствую дрожь.

Волшебство.

Открываясь, дверь скрипит в унисон с половицами. У этого старого викторианского особняка многоскатная крыша, поэтому потолок в комнате сигналов наклонный, местами совсем не высокий. Здесь темно и нет окон, но я уверенно делаю три шага вперед, два вправо, обхожу картонную коробку и вслепую тянусь к цепочке. Загорается лампочка и окрашивает все в винтажный желтый оттенок.

Книги.

Ряды книг.

Коридоры книг. Полка за полкой, ящик за ящиком, куда ни глянь.

Я вдыхаю запах старой сосны, спекшейся теплоизоляции и свеженапечатанных книг и направляюсь к следующему проходу, где тяну еще за одну веревку. Вспыхивает сначала одна лампа, затем другая. Я иду мимо книжных шкафов, скрипя половицами и пытаясь не отвлекаться на новинки в сверкающих твердых и блестящих мягких переплетах.

Это непросто. Находясь в помещении, полном бесплатных книг, я всегда чувствую себя ребенком в кондитерском магазине.

В каждом издательстве есть такая комната – место, где хранятся сигнальные экземпляры книг, которые еще не вышли из печати. Инфлюэнсерам и букстаграмерам они нужны, чтобы вовремя подготовить и выложить свои отзывы. Авторам они нужны, чтобы запрашивать блербы. Журналам и прочим СМИ – чтобы заблаговременно написать статьи, приуроченные к выходу книги. И да, во время редких визитов в редакцию авторы «Пеннингтона» – эти книжные черви – сразу же оживляются при упоминании комнаты сигнальных экземпляров. Более того, мне не раз приходилось вытаскивать отсюда авторов, которые воспринимали слова «Берите что угодно» слишком буквально.

(И нет, как я много раз объясняла, это не значит взять шесть экземпляров книги для «подарков на Рождество».)

Но не мне их судить. Я понимаю.

Бесплатные книги.

Бесплатные образцы еще не изданных книг.

Только истинный книголюб может это понять. Разве не настоящая музыка для ушей – «Не торопитесь. Можете взять что хотите»? После этого паутина по углам книжных полок и под потолком начинает переливаться, будто золото. В комнате внезапно начинает пахнуть как в тюльпановом поле. А скрип половиц напоминает хор, поющий: «Аллилуйя».

Даже если бы здесь не было ничего, кроме книг, эта комната была бы достаточно волшебной.

Но… в ней есть не только книги.

А кое-что еще.

Я останавливаюсь перед тремя одинаковыми шкафами для бумаг под скошенным потолком в дальней части комнаты. Шкафы такие же старые, как само здание. По углам металл потрескался и заржавел. Ручки покрыты паутиной. Они выглядят так, будто их уже сто лет никто не трогал. И меня это устраивает. И я догадываюсь, что предыдущего гостя тоже устраивало.

Быстро оглянувшись и испытывая привычное нарастающее волнение, я берусь за центральную ручку и тяну, выдвигая ящик.

Я до сих пор помню свой шок, когда впервые открыла его. Тогда я была еще птенцом в «Пеннингтоне» и у меня выдался особенно трудный день. Миз Пеннингтон на совещании сделала мне выговор из-за «чрезмерного использования бесполезных картинок с цветочками, отвлекающих от сути» в презентации. А как раз перед этим моя руководительница Жизель толсто намекнула, что я совершила серьезную ошибку, на прошлой неделе сходив на свидание с ее бывшим парнем. Поэтому, когда кто-то попросил унести коробку с книгами, оставшуюся после предыдущего совещания, я ухватилась за шанс побыть одной.

Я помню, как прокралась в эту комнату, стараясь не шуметь и воображая, как при малейшем скрипе из-за мрачных книжных полок выскочит что-то жуткое. Помню, как увидела металлические шкафы в углу и подумала, что книги можно положить туда. Как нерешительно потянула за эту маленькую ручку. И как вместо туго выдвигающегося ящика со стопкой забытых папок, который я ожидала увидеть, распахнулась вся передняя часть шкафа. Я едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть, отскочила назад и споткнулась о коробку старых книг в противоположном углу. Головой задела огромную паутину на стене и до конца дня испытывала приступы паники, представляя, что у меня в волосах ползают пауки.

Но то, что я обнаружила, того стоило.

Прижав сумку Лайлы к себе, я сгибаюсь пополам и осторожно переступаю через порог.

Толкаю заднюю стенку шкафа, и она тоже распахивается.

Мой личный шкаф с проходом в другой мир.

И вот я здесь.

Единственный источник света в комнате – лучи, струящиеся через окно под конусообразной крышей. Я смотрю на воробья на витраже, чьи крылья окрашивают кресло-мешок посередине комнаты в фиолетовый оттенок, нащупываю цепочку и тяну за нее. Загораясь, лампочка покачивается и освещает истоптанный бордовый персидский ковер в центре и полукруглые книжные полки, обрамляющие эту каморку.

Книги. Десятки книг, которые кто-то принес сюда до меня – как и ковер с креслом.

Обложки книг, подписанные авторами, висят на стене в дешевых деревянных рамках. Кипы книг стоят по бокам кресла в качестве самодельных тумбочек. И одна наполовину прочитанная раскрытая книга с треснувшим корешком нетерпеливо дожидается, когда я возьму ее с верха стопки и закончу.

На протяжении двух лет я постепенно пополняла коллекцию хранящихся здесь сокровищ: приносила сюда свои любимые книги. Книги, которые что-то для меня значат.

Мне всегда казалось, что это наш маленький секрет – мой и того загадочного незнакомца, который сделал это место своим убежищем до меня.

Наша воробьиная комнатка.

Наш тайничок.

Я смотрю на часы: три минуты и двадцать секунд. (И четыре тысячи шестьсот семьдесят восемь шагов! Может, к обеду я все-таки доберусь до пяти тысяч.) У меня нет времени даже на то, чтобы привести рукопись в порядок. Я могу только оставить ее тут и уйти.

Я чувствую себя беззащитной, когда, перевернув сумку, вытряхиваю помятые истерзанные листы на ковер. Я еще никогда не оставляла здесь свою рукопись. Да и вообще до сегодняшнего дня не приносила ее на работу.

Но есть ли более подходящее место, чтобы спрятать свои секреты, чем тайник?

Я бросаю последний долгий взгляд на листы бумаги у меня под ногами, мысленно обещаю им как можно скорее вернуться, тяну за цепочку, чтобы выключить свет, и ухожу.

Глава 3

Это все напоминает «Рождественские каникулы»[12].

В просторном вестибюле старого особняка раздаются шумные приветствия, эхом отскакивая от полированных мраморных полов к обложкам бестселлеров «Пеннингтона», висящих в рамках на стенах. Из окон видны силуэты тех, кто общается на широком деревянном крыльце, обрамляющем дом. Старинные медные канделябры, верно стоящие на посту, сияют мягким светом. Триста пятьдесят два хрусталика люстры на потолке сотрясаются от громогласного смеха.

Авторы «Пеннингтона», спасаясь от ледяного дождя, в промокших пальто заходят внутрь, к ним тянут руки, их заключают в объятия. Я слышу вокруг фразы вроде: «Как добрался?», «Я видела твой пост о том, что ты опоздала на перелет, бедняжка» и даже «Прости, Тэбби, но я правда не считаю попытки зачать ребенка уважительной причиной для срыва сроков». Повсюду раскрасневшиеся щеки – отчасти от волнения, отчасти потому, что в вестибюле душно и полно народу.

А я?

Я вся дрожу от предвкушения. Или, по крайней мере, мой желудок.

Потому что сегодня бесплатный день. И не просто бесплатный, а с корпоративной кредиткой. Когда платят мне – буквально за то, чтобы я, создавая иллюзию величия нашего издательства, сводила автора в новый ресторан, на который посматриваю уже несколько месяцев, но куда не могу себе позволить сходить. Я буду разъезжать по городу с автором, делать все для того, чтобы он хорошо провел время, обсуждать с ним его свежие идеи, но еще и есть. И, конечно, смотреть достопримечательности. Но потом опять есть.

Я почти ощущаю, как в большом кармане моего пальто, будто сердце, стучит серебряная корпоративная кредитка. Она готова к действию. Она шепчет: «Бесплатно, бесплатно, бесплатно».

В предвкушении этого события я не ела весь день.

И ощущаю себя ребенком на Рождество.

– Делайла! Я здесь! – Визгливый голос заглушает все остальные, и я чувствую, как кто-то пихает меня локтем в бок.

Я спотыкаюсь, Жизель, полностью игнорируя меня, машет Делайле Рэй и обнимает ее так, как будто она ее возлюбленный-моряк, вернувшийся спустя десять лет.

А прошло всего два дня.

Делайла Рэй, богатая инстаграм[13]-инфлюэнсерша с миллионом подписчиков, которые наблюдают за каждым ее шагом (и, соответственно, покупают ее книгу, в которой все эти шаги описаны), живет в Нэшвилле.

Жизель – мой босс. Вообще-то одна из многих моих боссов, но если конкретнее, то она моя непосредственная начальница. Метр восемьдесят ростом. Прямые платиновые волосы. Проведя всего один семестр за границей десять лет назад, она до сих пор просит всех помолчать, когда разговаривает по «мобильнику», и говорит, что «выжата как лимон»[14] на следующее утро после вечеринки. Ах да. Еще она меня ненавидит.

Но будем честными, откуда мне было знать в ту первую неделю, что Сэм из отдела контрактов временно расстался с Жизель, когда пригласил меня на свидание? (Я тоже тогда была в не слишком постоянных отношениях.) Выражаясь языком Жизель, черт меня побери, если я от этого получила удовольствие. Не очень приятно, когда тебя используют в качестве приманки для ревнивой бывшей, которая случайно оказывается твоей новой и невероятно злопамятной начальницей. Как бы то ни было, по прошествии двух лет, несмотря на то что мы все взрослые, она до сих пор меня не простила.

Жизель и Делайла Рэй сцепились в утомительном приветствии – таком, когда игнорируешь всех вокруг и разговариваешь в полный голос, – и занимают столько места, что мне трудно разглядеть нового гостя, вошедшего с улицы следом за ними. Я оживляюсь при виде красного вязаного свитера и встаю на цыпочки, чтобы подтвердить свою догадку.

И действительно, из-за спин девушек появляется Освальд. Он растерянно оглядывается. Более того… кажется, думает сбежать. О нет.

Я тут же подскакиваю к нему.

– Освальд, я так рада, что ты смог приехать, – говорю я, сокращая дистанцию между нами. Хватаю его за руку и крепко жму ее, отчасти в знак приветствия, отчасти для того, чтобы предотвратить его побег. – Гляньте-ка. – Я рассматриваю толстый красный воротник вокруг его шеи. – Подарок от благоверной?

Его огромные глаза моргают за стеклами круглых очков, пытаясь сосредоточиться на мне. Бедный Освальд. Гений словесности, настоящий знаток своего дела, он безнадежен в том, что касается продаж и общения с людьми.

– Ты про мой свитер? – наконец спрашивает он, с сомнением оглядывая себя. – Ну… да.

Я терпеливо улыбаюсь.

– В отель заселился?

Еще одна длинная пауза. Наконец кивок.

– Чудесно. – Я улыбаюсь шире. – Чудесно. – Очевидно, следующие сутки пройдут как по маслу. Я перевожу тему: – Мне жаль, что твоя жена не смогла приехать. Чем она будет заниматься на выходных? Надеюсь, чем-нибудь интересным?

За этим следует мучительная пауза, почти такая же длинная, как многостраничные описания листопадных деревьев в книгах Освальда.

– Читать.

– И? – Я ободряюще киваю в ожидании большего.

Освальд моргает, и я понимаю, что история подошла к концу.

Ну, хватит болтать. Пришло время развлекаться.

К тому же в этой ситуации есть существенный плюс, напоминаю я себе. Преимущество того, что я работаю с Освальдом, а не, например, с Делайлой Рэй, заключается в том, что он прежде всего послушный. Он настолько пассивен, что мне приходится умолять его выразить свое мнение по поводу маркетинговых стратегий и дизайна обложек. Я всегда осторожно редактирую его книги (в которых поднимаются темы вроде «Действительно ли пестрая лириопе – лучший способ украсить границы вашего лесного сада?»), потому что этот мастер садоводства с удивительно большим количеством подписчиков в соцсетях, которые следят за каждым его растительным движением, принимает всерьез все мои замечания и полностью переворачивает свой мир, лишь бы согласиться со мной (хотя я, чтобы вы знали, могу загубить даже суккуленты).

На самом деле редактор обладает опасной властью. По щелчку моих пальцев Освальд сделает темой своей следующей книги «Бетонные сады, путь будущего».

Но сегодня я собираюсь использовать свою власть по полной.

– Итак, наш план на день, – говорю я, копаясь в сумке в поисках ключей. – Я нашла в центре милое бистро, в котором уже зарезервировала нам столик. Я подумала, мы можем начать с чашечки кофе и бранча, а дальше как пойдет. Ты любишь рыбу? Я слышала, их камбала, фаршированная креветками, – это нечто…

– У меня аллергия, – вклинивается Освальд, и, похоже, его настолько удивляет собственный ответ, что он тут же закрывает рот.

– Аллергия, – растерянно повторяю я и вижу, что Освальд начинает краснеть. Ничего страшного. Я с легкостью перестраиваюсь. – Все в порядке. В полном порядке. У них есть много других блюд. Я уверена…

– Я не смогу там есть, – снова перебивает меня Освальд и опять захлопывает рот.

– А.

Учитывая, что этот мужчина настолько инертен, что однажды попросил меня «не переживать из-за аванса за следующую книгу» (тут немедленно вмешался его агент и стал отрицать все, что Освальд сказал), должна признать, я немного удивлена такой реакцией. Как-то я видела интервью Освальда на утреннем шоу, в ходе которого ведущий по ошибке взял сценарий выпуска следующей недели и полчаса расспрашивал его о книге под названием «Дилемма убийства». Поправил ли его Освальд? Нет. Он продолжил сидеть с пылающими ушами, отзываться на имя Скиппи Джи и едва слышно отвечать, что собирается делать после того, как тридцать лет провел за решеткой.

Да ради всего святого. На удаляющейся линии роста волос Освальда появляются капли пота.

– Не проблема, Освальд, – как можно более успокаивающим тоном говорю я, положив руку ему на плечо. – Мы сходим куда захочешь. Куда угодно. Это же твой день.

У меня урчит в животе.

Куда угодно, Осси. Пока мой живот еще не привлек всеобщее внимание своим бурчанием.

Но, к моему удивлению, он качает головой.

– Ну же. – Я ободряюще киваю. – Просто назови место. Мы пойдем куда угодно.

Наконец он отвечает. Настолько тихо, что мне приходится наклониться, но все же. Я хмурюсь, не понимая, верно ли я расслышала.

– Что, прости?

Я почти прижала ухо к его губам, его дыхание щекочет мне кожу, и он шепчет:

– Я пощусь.

Я отстраняюсь и смотрю ему в глаза.

– У тебя… пост. Ну… – Я начинаю лихорадочно соображать. – Ничего. Вообще-то это отлично, Освальд. Правда отлично. Ты молодец. – Я собираюсь добавить что-то вроде: «Мы можем сходить туда, и ты расскажешь мне о своей новой идее за бокалом воды, пока я буду пробовать шампанское, куриный гамбо[15], корифену и тирамису», – как вдруг ощущаю у себя за спиной чье-то присутствие.

И оборачиваюсь.

За мной, вытянув руки вдоль тела, стоит Уильям Пеннингтон, который явно готов вмешаться в наш разговор. Я не знаю, как давно он здесь, но во время образовавшейся паузы он делает шаг вперед и протягивает руку.

– Мистер Мейкерс, приятно познакомиться. Я Уильям Пеннингтон, новый издатель импринта «Пеннингтон Пен» и заместитель директора.

Освальд озадаченно смотрит на высокого мужчину и неуверенно протягивает ему руку.

– А что… случилось с Гарри? – спрашивает он.

– Вы построили план на день? – интересуется Уильям так, будто не услышал вопроса.

Освальд моргает и смотрит на меня.

– Да, – воодушевленно вклиниваюсь я. – Мы собираемся… – Но мне на ум не приходит ничего, кроме бискотти[16]. И маникотти[17]. И латте с пенкой в форме листка. В ресторане, счет в котором был бы равен моей недельной зарплате. И все бесплатно.

Я вижу, что Уильям выжидающе на меня смотрит. Ну же, Сав. Ты же все спланировала. У тебя, помимо еды, есть много планов. Думай. Что было в списке? Сходить на бранч в «Бутчер энд би». Побродить по «Парнассусу» и «Букшопу» (ради… книг). Пообедать в «Марго». Быстренько выпить в «Аттабое» и послушать Трэйса Грина на открытии КБА.

Вот это меня особенно воодушевляет. Я имею в виду Трэйса Грина. Я обожаю его с колледжа. Более того, именно благодаря ему я начала писать.

Я тогда в очередной раз рассталась с Феррисом и читала одну из книг Грина. И меня затянуло. Затянуло. Я прочла двадцать четыре его романа за два месяца, а следующие три провела в унынии, мечтая о новом. Все думали, что я страдаю из-за Ферриса. Но это было не так. Не в тот раз. То есть расставание, разумеется, далось мне нелегко, но оно разбило мне сердце не так сильно, как осознание того, что у меня не осталось непрочитанных книг Грина. Мне нужно было ждать целых девять месяцев до следующего релиза, и это было невыносимо.

В конце концов что произошло с Кларой в «Женщине в поезде»? Сможет ли она в итоге выбраться из того люка?

Эти романы оказали такое влияние на мою жизнь, что я пошла в секретариат, положила одну из книг Грина на стол перед методистом и заявила, что хочу перевестись на другой факультет. Я больше не собиралась становиться медсестрой. Моя жизнь начала вращаться вокруг слов.

С помощью них совершенно незнакомый человек утешил меня, помог забыть о проблемах – пусть и на время, но ровно столько мне потребовалось, чтобы сделать передышку, – и посредством ненавязчивых воодушевляющих посылов, красной нитью проходящих через его динамичные романы, показал мне, что значит следовать за своей мечтой. Отправляться в приключения. Дерзать.

Слова на бумаге стали моей страстью. И с того момента я знала, что дарить кому-то эти приключения, жизнь, радость, надежду, целый мир – это невероятная честь.

Писать романы – да и вообще играть любую роль в создании книг – значит обладать суперсилой.

– L’écureuil volant[18]! – визжит Жизель в другом конце помещения, победоносно сцепившись с Делайлой костлявыми пальцами. Я не видела ее такой счастливой с тех пор, как Трину из бухгалтерии уволили и на парковке освободилось ее место. – После него в «Парнассусе» хотят обсудить твою воскресную автограф-сессию. А потом, если ты не против, я забронировала фантастический сеанс маникюра и педикюра в «Пейнтбоксе».

– Мистер Мейкерс. – Уильям снова привлекает мое внимание, и, хотя он улыбается Освальду, я вижу в его мельком брошенном взгляде стальной проблеск. – Вы же прилетели из Невады?

Освальд смотрит на Пеннингтона так, будто это вопрос с подвохом.

– Да, – неуверенно отвечает он.

– И собираетесь улететь завтра?

Небольшой второй подбородок Освальда трясется, а взгляд мечется от Уильяма ко мне, будто он пытается понять, где ловушка.

Наконец он едва заметно кивает.

– Ну, мы в «Пеннингтоне» хотели бы, чтобы ваши усилия не прошли даром и вы с пользой провели здесь время, – продолжает Уильям. – Так что, пожалуйста, скажите, чем бы вы хотели заняться перед вечерним банкетом?

Предыдущая долгая пауза выглядит мгновением по сравнению с той, которая наступает сейчас, и мы, кажется, целую вечность наблюдаем за размышлениями Освальда. Его влажные голубые глаза осматривают вестибюль так, будто это самый глубокий вопрос, который ему сегодня задали, и я начинаю беспокоиться. Что он скажет? Я могла бы предсказать ответ любого другого человека. Но Освальд для меня загадка. Никогда не знаешь, что он выдаст.

Ладно… это не страшно. В нашей ситуации все еще остаются плюсы. У меня есть кредитка компании. Я проведу выходной, показывая Освальду город. И, если позволите заметить, выгляжу я довольно стильно: на мне темно-бордовый кардиган, белая блузка, черные колготки и модная серая юбка, чей подол разлетается достаточно, чтобы показать, что я нескучна, но профессиональна. Этот наряд я надела в честь победы, которую одержу, когда отправлю рукопись, и бесплатного выходного. Мне пришлось постараться, чтобы влезть в эти вещи, но даже Оливия утром сделала мне комплимент, а это дорогого стоит.

– Я… Кажется, у вас тут есть флоатинг.

Мои мысли останавливаются. Краем глаза я вижу, как один из темных локонов, которые я так тщательно завила с утра, начинает раскручиваться. Что Освальд сказал?

Уильям хмурится.

– Простите, я не понимаю, о чем вы. Объясните, пожалуйста. Вы хотите поплавать?

– «Флоут спот»? – наконец произносит Освальд и моргает, глядя на меня.

Секунду я смотрю на него, переваривая услышанное. «Флоут спот». Из тысяч прекрасных вещей, которыми мы могли бы заняться, он хочет сходить во «Флоут спот».

Это новейшая в нашем городе камера сенсорной депривации с соленой водой. Там нужно раздеться, втиснуться в крошечную капсулу и, что хуже всего, закрыть дверцу. И все. Несколько месяцев назад, в отпуске, Лайла познакомила меня с этим странным занятием. Она спросила, не хочу ли я пойти с ней, и я согласилась, решив, что мы проведем время в нормальном спа, ну, не знаю, с расслабляющей музыкой, розовым лаком для ногтей и массажем ног. Где же я оказалась вместо этого? В холодной комнате, где в колючем халате ждала своей очереди, чтобы пройти в капсулу для инопланетянских родов. Я отчетливо помню ужасающий плакат на противоположной стене, на котором жирным красным шрифтом было написано:

ДЛИТЕЛЬНАЯ СЕНСОРНАЯ ДЕПРИВАЦИЯ МОЖЕТ ПРИВЕСТИ К ПОВЫШЕННОЙ ТРЕВОЖНОСТИ, ГАЛЛЮЦИНАЦИЯМ, СТРАННЫМ МЫСЛЯМ, ВРЕМЕННОЙ ПОТЕРЕ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТИ И ДЕПРЕССИИ

К вашему сведению, они забыли добавить в список ТОШНОТУ.

Хуже идеи, по-моему, не придумаешь.

– Великолепная идея.

Я поворачиваюсь и вижу, что Уильям Пеннингтон широко улыбается.

– Мало что так расслабляет после долгого перелета. Я уверен, миз Кейд с удовольствием к вам присоединится. Правда, Саванна?

Он выжидающе смотрит на меня. Ждет моего ответа. Ждет, что я скажу: «О, это же мечта!» – пока Жизель с Делайлой Рэй неподалеку от нас оправдывают необходимость купить одинаковые сумочки Тори Берч, чтобы носить в них все свои закладки.

Я не собираюсь это делать. Вот и все. Я отвезу Освальда в его безумную камеру, если он захочет, и, пока он будет три часа наслаждаться тишиной, посижу в вестибюле с хот-догом с заправки. О! Пока он там, я могла бы даже улизнуть обратно в офис, взять рукопись и поработать. Если повезет, отправлю ее Клэр Донован еще до вечернего банкета.

Но под взглядом холодных голубых глаз Уильяма мои планы с пшиком испаряются. Я чувствую себя обнаженной, будто все мои мысли написаны у меня на лбу. Откуда-то он знает, о чем я думаю. Судя по слегка поджатым губам и морщине между бровями, он знает и, как босс, переживает. Я снова слышу у себя в голове: «Редакторы, а вы на этих выходных делайте все что потребуется, чтобы ваши авторы остались довольны. Все. Что. Потребуется».

Меня охватывает холод, и температура воздуха падает на десять градусов в этой нависшей надо мной зловещей тени.

Я не поем.

Не попробую бискотти в «Эйтф энд роуст».

И даже не послушаю Трэйса Грина.

Нет, вместо этого я буду лежать в дурацкой капсуле.

Я поворачиваюсь к Освальду и сдавленным голосом говорю:

– Замечательная идея, Освальд. Мне уже не терпится туда попасть.

– Трэйс Грин? – слышу я голос Жизель, чей обколотый ботоксом лоб тщетно пытается нахмуриться. – Да, наверное, мы сможем пойти его послушать. Но это может совпасть с нашим педикюром… Это он написал «Янтарные воды»?

– «Приливы», – с досадой бормочу я. – «Янтарные приливы».

Что ж. Значит, решено. Пока моя начальница будет полировать свои и без того идеальные ноготки и, листая каталог на сайте «Джей Крю», вполуха слушать, как один из моих любимых авторов делится впечатляющими и еще никому не известными историями, я буду голодать. В едва теплой воде. В темноте. С галлюцинациями.

Я поднимаю взгляд и осознаю, что на меня смотрит Уильям Пеннингтон. Однако теперь это… уже не так страшно.

– Итак, ты поклонница Грина? – спрашивает он.

Я напрягаюсь. Грин пишет не то чтобы… интеллектуальную прозу. Его книги выбирают, когда хотят не спать до утра, игнорировать родных и друзей и взять больничный на пару дней ради лучшего литературного приключения в жизни.

– А, – говорю я, пожимая плечами. – Кажется, что-то читала несколько лет назад. Сейчас я скорее… фанатка Чосера[19].

За этим следует длинная пауза.

– Чосера, – повторяет Уильям.

У него дергаются губы. Он что, пытается не улыбнуться?

– Да, – отвечаю я, на миллиметр приподнимая подбородок. – Я обожаю Чосера. Он… – Я ищу в памяти слово дня, которое недавно выучила как раз для такого случая. – …Фантасмагоричный. – Я взмахиваю рукой. – Я могу часами читать его рассказы.

Можете мне не верить, но губы Уильяма снова дергаются.

– В самом деле? И какой же твой любимый?

Черт, Саванна, смотри, что ты наделала. Но я знаю ответ. Я читала Чосера по английской литературе на первом курсе. Отрывки уж точно. По крайней мере то, что смогла разобрать среди «на орденских пирах он восседал[20]» и «благородных рыцарей». Так, какие рассказы… какие же рассказы…

Наконец, будто благословенная голубка с неба, на меня снисходит название, и я хватаюсь за него.

– Ну, если нужно выбрать, я бы назвала «Рассказ мельника». У него отличный посыл.

Рабочая хмурость Уильяма, видимо, окончательно проиграла битву веселью, потому что его дергающиеся губы растягиваются в улыбке.

– Фаблио[21] пьяного мельника о плотнике и двух мужчинах, которые хотят переспать с его женой. Ты про этот посыл?

Мгновение мы смотрим друг другу в глаза. Он ждет ответа.

– Да, – говорю я, изо всех сил пытаясь не скрипеть зубами. – Да, про этот. Захватывающий рассказ. Разумеется, у меня есть и другие увлечения, например книги о… – мой взгляд устремляется к Освальду, – …ландшафтном дизайне.

– Разумеется. – Уильям, посмотрев на Освальда, выставляет руку в его сторону. – Ландшафтный дизайн. Итак, Чосер и… ландшафтный дизайн. У тебя наверняка внушительных размеров двор. Чтобы заниматься садоводством.

– Сейчас нет, – увиливаю от ответа я. – Но у меня на окне стоит очень даже привлекательный ящик с цветами.

И птицами, которые свили гнездо на умерших в прошлом году фиалках.

– Ах да. Я видел необычные варианты. Это целое искусство. – Но, несмотря на вежливые слова, вокруг глаз Уильяма собираются морщинки и его взгляд становится откровенно веселым. – Хвалю твои старания по саморазвитию. Хотя жаль – я ведь сам, можно сказать, поклонник Грина. Был бы не против встретить единомышленника.

Я вижу вызов в его глазах. Он ждет. Что я сломаюсь.

Теперь моя очередь, подобно Освальду, опасаться ловушек в разговоре.

– Как назывался его прошлогодний роман? – Уильям хмурится, будто размышляя вслух и пытаясь вспомнить название. – «Опасные игры»?

«Ложь». Книга называется «Опасная ложь», и он об этом знает.

Я прищуриваюсь.

Не исключено, что это проверка и Уильям Пеннингтон еще более нетерпим к злодеяниям коммерческой прозы, чем его мать. В конце концов, его наняли в качестве палача. Он должен спасать «Пеннингтон» и принимать трудные решения. Я одна из новеньких, которые проработали в компании меньше всего, – остальных уже сократили. Сначала он увидел, как я тайком принесла на работу любовный роман. Теперь, возможно, собирает последние улики перед казнью. Играет роль хорошего копа, прежде чем захлопнет дверь тюремной камеры.

– Ладно, – громко произношу я. – У нас впереди длинный день, Освальд. Пора выдвигаться.

Секунду Уильям наблюдает за мной, будто пытается понять, продолжать разговор или нет. Но затем моргает – и выражение его лица становится нейтральным. Он переключает свое внимание на Освальда.

– Вечером буду ждать вашего рассказа о том, как все прошло, – говорит он и напоследок жмет руку мистеру Мейкерсу.

Мы с Освальдом успеваем сделать несколько шагов к двери, как вдруг Уильям добавляет:

– Ах да, Саванна.

Я замираю и оборачиваюсь.

– Мне будет особенно любопытно услышать твое мнение по поводу капсулы. Обязательно со мной поделись. Возможно, наше издательство захочет добавить эту процедуру в список оздоровительных услуг.

Ну вот опять. В его деловом взгляде мелькает искорка. Если бы я не знала его, то могла бы подумать, что он берет меня на слабо.

Я натягиваю на лицо улыбку – отчасти потому, что отказываюсь признавать, что мой босс и сын директора может брать меня на слабо, а отчасти потому, что сама мысль о капсулах сенсорной депривации в списке оздоровительных услуг издательства настолько отвратительна, что почти вызывает у меня тошноту.

– Конечно, с радостью поделюсь.

Спустя восемь долгих часов мои волосы в тугом пучке на макушке так и не высохли и не распутались. И это не милый пучок. Не такой, который носят вместе с мешковатым свитером, балетками и стаканчиком кофе в руке. Другой. Из разряда «меня заперли в маленькой мокрой норе, где я целую вечность смотрела в бездну». И, чтобы вы знали: нет, я так и не расслабилась. Ни на долю секунды.

Почти весь сеанс я провела в размышлениях о своей рукописи. И чем напряженнее я о ней думала, тем сильнее мне хотелось забрать ее из тайника. А чем сильнее мне хотелось ее забрать, тем больше я волновалась, успею ли ее отправить.

А если сегодняшний банкет закончится только после полуночи? Что, если все перевозбудятся и будут бесконечно долго болтать, а мне придется играть роль хорошей хозяйки? Что, если после банкета Освальд захочет обсудить свой новый проект – и я окажусь в ловушке с человеком, чья бессонница достигла уровня Владимира Набокова, и до рассвета буду проводить с ним мозговой штурм, пока он лихорадочно стучит по клавиатуре? И самое главное – что, если я никогда не выберусь из этой капсулы?!

Я выбралась оттуда.

Приехала с Освальдом на банкет, еда на котором была вкуснее, чем все, что я когда-либо ела.

Отвезла его в отель и напоследок подбодрила перед завтрашней автограф-сессией, потому что выглядел он так, будто от одной мысли о предстоящем хаосе ему снова требовался сеанс в капсуле сенсорной депривации.

И мне удалось прокрасться обратно в «Пеннингтон» до того, как здание закрыли на ночь.

Пока внизу бряцает фарфор, я преодолеваю последний лестничный пролет и иду по коридору. На этот раз скрываться нет смысла. В издательстве остались только сотрудники кейтеринга, которые убирают то, что осталось от приветственного банкета, и Робби, давний вахтер «Пеннингтона», который пылесосит где-то на втором этаже. Успокоенная гулом внизу, я открываю дверь в комнату сигналов и уверенно захожу внутрь. Там темнее, чем обычно, и я дергаю за цепочки, освещая себе путь, пока не дохожу до металлического шкафа на другом конце комнаты. Нырнув внутрь, открываю дверь.

Через витраж светит месяц, который будто пристроился на остром желтом клюве воробья. Я улыбаюсь и выдыхаю впервые за день. Мой желудок приятно полон. Освальд благополучно сидит у себя в номере. И теперь, в пол-одиннадцатого вечера, у меня осталось полтора часа, чтобы отправить рукопись. Я вымотана, но наконец-то готова ее отпустить.

Я сжимаю пальцы вокруг цепочки, включающей свет, и печально смотрю на пол.

И замираю.

Прищуриваюсь.

Мое сердце начинает колотиться о ребра, и я тяну за цепочку.

Небольшую комнатку заливает свет и подтверждает мое предположение.

В центре персидского ковра лежит моя рукопись, листы которой больше не торчат как попало, и уголки не помяты.

Нет.

Моя рукопись сложена аккуратной стопочкой. Посередине перевязана резинкой. И – что хуже всего – на ней что-то написано жирными черными чернилами. Десятки свежих слов на полях.

Чужих слов.

Глава 4

К тому времени, как я вижу безупречный коврик перед дверью квартиры (Оливия что, опять его почистила?), я чувствую себя совершенно изможденной. От макушки до пальцев ног, намятых, пока я хромала до дома. Из моей кожаной сумки для ноутбука торчат злосчастные туфли на каблуках, которые я засунула туда, как только достала из нижнего ящика стола кеды перед уходом из «Пеннингтона».

Одиннадцать вечера.

После того как я целый день протаскалась с Освальдом, а потом забрала свою спрятанную рукопись, у меня остался какой-то жалкий час на то, чтобы внести в нее последние правки и отправить. И, разумеется, нужно решить, что делать с пометками на полях.

Несмотря на то, как сильно меня подгоняет сердце, я застываю перед дверью. Прижимаю к ней ухо. И прислушиваюсь.

Изнутри раздается жужжание велотренажера. Одного. Не двух. Я выдыхаю.

Но затем проверяю счетчик шагов, вижу цифру 6670, и у меня в груди снова все сжимается.

Отлично.

Надеюсь, она настолько занята, что не заметит меня.

Я вставляю ключ в замок и как можно тише приоткрываю дверь. На другом конце комнаты Оливия с блестящими от пота, по-модельному высокими скулами крутит педали велотренажера, на руле которого стоит настолько толстая книга, что с помощью нее можно было бы удерживать открытым банковский сейф. Оливия погружена в чтение и даже не поднимает глаз. Хорошо.

Я не всегда жила с сестрой. Нет, более шести лет мы с Лайлой делили крошечный жилой гараж. Он достался нам от коллеги моей мамы из Белмонта, искавшей умных молодых студенток, которых уединенность исторических домиков привлекала больше конкурсов по рыганию в коридорах общежития. И мы правда были в восторге. Мы любили то место всей душой. Пока дом не продали, а вместе с ним и наш гараж. У Лайлы все сложилось идеально: спустя три месяца после выселения она вышла замуж за своего парня из колледжа. А вот я осталась не у дел.

Искать жилье после того, как ты шесть лет платила пополам с подругой пятьсот пятьдесят долларов за «все включено», – это, скажу я вам, худший способ вернуться с небес на землю.

Так что, когда несколько потенциальных арендодателей сказали мне: «Не обращайте внимание на запах, мы опять травим тараканов» и «Только не забудьте, что пятнадцатого придут специалисты по уборке биологически опасных веществ, чтобы смыть кровь, оставшуюся от… – (откашливается) – предыдущего владельца», – пришлось позвонить маме, которая заставила Оливию связаться со мной в течение суток и предложить мне свободную комнату. Не сомневайтесь – она плотно сжала губы, когда произносила: «Нет-нет, мне правда не нужна целая комната под домашний спортзал» в ответ на мой вопрос. Но, учитывая, что, кроме нее, я могла переехать только к родителям, я не стала настаивать на честном ответе.

Видите? Ради семьи нужно идти на жертвы.

Так поступают Кейды.

Я крадусь на цыпочках к себе в комнату и только подхожу к книжному шкафу, занимающему всю стену, единственному месту в квартире, которому позволено пребывать в состоянии беспорядка (кулинарные книги и классика, пособия по французскому и испанские словари, толстые тома по юриспруденции, древние трактаты о принципах экономики в твердых обложках и даже несколько глянцевых книжек о фитнесе в нижнем углу сложены в виде пазла: одни горизонтально, другие вертикально), – как вдруг меня зовет Оливия:

– О, Савви!

Я зажмуриваюсь. Поворачиваюсь и вижу, что она достает эйрпод из уха.

Ненавижу, когда меня называют Савви.

– Выполнила сегодня норму шагов? – тяжело дыша, спрашивает Оливия.

На ее руках блестят капельки пота. Она выпрямляется и кладет ладони на бедра. Ноги у нее настолько худые, что в черных легинсах она похожа на паука-сенокосца, который крутится в колесе для хомячка.

Я тяну с ответом, прежде чем соврать:

– Почти.

Оливия вскидывает бровь. Ее тонкие ноги замедляются. Она смотрит на часы.

– У тебя остался час.

– Знаю.

– Ты сможешь дожать дневную квоту? Сколько тебе осталось?

– Немного, – отвечаю я.

Оливия вздыхает.

– Если надо, я могу добрать шаги за тебя, Савви. Только если осталось не слишком много…

– Я справлюсь, – твердо говорю я, при этом ощущая слабую пульсацию в ушах, напоминающую тиканье бомбы. Я инстинктивно сжимаю в руках сумку с ноутбуком, туфлями и рукописью.

– Да, но… ты так уже говорила, – неуверенно произносит Оливия.

Вот что бывает, когда живешь вместе со своей гиперактивной сестрой-перфекционисткой. Оливия на три года младше меня, в двадцать лет с отличием окончила Университет Вандербильта и с августа одновременно пишет две диссертации – по юриспруденции и экономике. Ведь зачем получать одну степень, когда можно получить две?

А вся эта история с подсчетом шагов – ее детище. Каждый февраль Оливия устраивает пеший марафон «Шаги на всю жизнь». В течение месяца участники каждый день должны вести учет своих шагов, чтобы достичь определенной цели. И, что хуже всего, соврать не получится. Часы синхронизируются с приложением, и ты попадаешь в ловушку. Приходится быть честной с человеком, который обсессивно-компульсивно контролирует все детали. Живет с тобой. И в буквальном смысле мониторит каждый твой шаг.

Все началось три года назад, когда Оливия слегла с гриппом на пять дней. Чем она занималась? Лежала в постели и пересматривала «Фрейзера»?[22] Делала бессмысленные покупки онлайн в час ночи, а когда просыпалась, находила на пороге посылки, происхождение которых не могла вспомнить? Спала?

Нет. Оливия использовала это время для мозгового штурма: она обдумала логистику, нашла деньги, создала приложение и оформила концепцию «Шагов на всю жизнь» – некоммерческой организации, которая ставила своей целью побороть сезонную депрессию с помощью общения, здорового похудения и работы над самооценкой. По мнению моей сестры, любую проблему можно решить физической активностью. И, поскольку ее первая идея, «Ультрамарафоны на всю жизнь», не то чтобы привлекла толпы желающих, Оливия в итоге скорректировала свои ожидания, чтобы «приблизиться к людям уровнем ниже» (то есть к нормальным), и остановилась на шагах.

За три года «Шаги на всю жизнь» собрали более трех миллионов долларов и стали ежегодной традицией в тридцати шести штатах Америки.

Я тоже три года назад заболела гриппом. Я купила увлажнитель воздуха в форме слона, три рубашки от «Эйри» и ящик темного шоколада от организации, занимающейся справедливой торговлей в Гане.

– Я не хочу тебя доставать по этому поводу, Савви, – продолжает Оливия. – Просто понимаешь… – Она энергично машет рукой, как обычно делает, когда произносит свой слоган. – Мы вместе. И ты же сказала, что каждый день будешь проходить двенадцать тысяч шагов. Ты… – она драматически понижает голос, – …поклялась.

Господи. Теперь она смотрит на меня так, будто я записалась добровольцем на войну, прибыла на передовую и подумываю удрать в лес.

У меня нет на это времени.

Я собираюсь сказать ей, что мне очень жаль, но я была вынуждена лежать в капсуле сенсорной депривации с одним из своих авторов и пыталась не сойти с ума, а потом поехала на банкет – хотя знаю, что она не сможет представить, почему я не бегала на месте во время ужина, жуя спаржу, – как вдруг у меня за спиной раздается:

– Оставь ее в покое, Оливия. Рейтинг Кейдов сегодня не изменится.

Я чувствую его дыхание так близко, что у меня встают дыбом волосы на шее, и я напрягаюсь. Он наверняка вышел из ванной, но из-за жужжания велотренажера я этого не услышала, и мне кажется, что он появился из воздуха. В любом случае я бы отреагировала так же.

– Извини, Савви.

Я ощущаю, как он легонько дотрагивается пальцами до моего бедра, и мне требуется вся моя сила воли, чтобы не подскочить. «Не двигайся, – строго велю я себе. – Не реагируй».

Но мое сердце невольно грохочет в груди, когда Феррис пытается пройти мимо меня по узкому коридору.

Будто в замедленной съемке, он поворачивает голову и смотрит на меня. Длинные растрепанные каштановые локоны падают на карие глаза. Уголки губ приподнимаются в улыбке.

– И привет, кстати.

– Привет, – произношу я, неожиданно для себя самой затаив дыхание.

Нет.

Сжимаю руки в кулаки, собираясь с духом. Я бы отступила на шаг назад, но моя спина и так прижата к стене, а Феррис, кажется, не торопится.

– Не знала, что ты здесь, Феррис.

– Ага. Нужно сделать кое-какую работу. К понедельнику. – Он делает еще один шаг вперед, и я пользуюсь этим, чтобы уйти с дороги.

– Конечно-конечно, – говорю я и быстро иду к своей двери. Прежде чем Оливия снова меня позовет и в чем-нибудь еще обвинит, я успеваю проскользнуть к себе в комнату.

«Побороть депрессию с помощью общения», как же. Если бы я не была лично знакома с создательницей «Шагов на всю жизнь», то сказала бы, что эту программу придумали отчаявшиеся семейные психологи и адвокаты по разводам, которым не хватало клиентов.

– Не останешься кино посмотреть? – спрашивает из коридора Феррис. – Ну же, Сав, сегодня пятница. Не ложись пока.

– Нет, спасибо, – отвечаю я из-за двери.

Я делаю вдох, выдох и, помедлив секунду, запираю дверь на замок.

Феррис – мой бывший.

И жених Оливии.

Я очень, очень стараюсь вести себя в этой ситуации как взрослый человек.

И хотя в обычный вечер я бы провела следующие два часа на диване, поглощая попкорн с дополнительной дозой масла, пока у меня за спиной жужжали бы велотренажеры, а с Оливии и Ферриса, как дождевые капли, слетали бы калории, тем самым показывая, что мне абсолютно комфортно в присутствии мужчины, который во всем был у меня первым (первое свидание, первый поцелуй, первая любовь), – сейчас у меня есть дело поважнее.

Вот какое.

Я осторожно достаю из сумки рукопись.

Сажусь на кровать.

Прижимаю палец к губам.

Смотрю в пустоту.

Что ж, у меня есть три варианта действий.

Первый: я могу осмыслить тот факт, что кто-то а) был сегодня в моей воробьиной комнатке и б) прочел мою рукопись. Но это приведет к нервному срыву, а у меня нет на него времени.

Второй: я могу отложить размышления о том, что мой тайник теперь не так надежен, на потом (например, на три утра, когда буду лежать, уставившись в потолок), а сейчас взглянуть на ситуацию под наиболее естественным для меня углом. Это просто чьи-то правки. Обычные редакторские правки в рукописи. Я сама редактор. Я зарабатываю этим на жизнь. Это не трагедия. Мне всего лишь нужно прочесть как можно больше комментариев на полях за тот короткий промежуток времени, который у меня есть, найти те, с которыми я согласна, и внести в текст соответствующие изменения.

Третий: проигнорировать безумца, который посмел тронуть мою рукопись, и отправить ее Клэр.

Я немного пододвигаюсь к рукописи и тереблю резинку, которой она перевязана.

Почерк довольно претенциозный, не правда ли? Текст написан курсивом, не размашистым, но выделяющим все «т», «д», и «б». Черными жирными чернилами. Над «й» нет черточек, будто тот, кто писал, слишком занят или слишком важная шишка, чтобы волноваться о подобных пустяках. Это очень бесит. Меня вдруг тянет проставить их все.

До этого я посматривала на страницы искоса, чтобы ненароком не прочитать комментарии, но теперь медленно округляю глаза, осознавая написанное.

Начало слабое.

Я не моргая смотрю на эти слова. «Начало. Слабое».

Что значит «начало слабое»?

Это первая страница, практически первый абзац! Таинственный редактор еще даже не добрался до шикарного эпизода знакомства героев.

Я спускаюсь взглядом по следующей странице и читаю: «Банальное знакомство».

«Банальное»? То, что они перепутали заказы в кофейне, – это жутко оригинально. И, что очень мило, они заказали одинаковые напитки. Это не то же самое, что недоразумения в некоторых ромкомах: «Ох, ну я и дурочка. Вот ваш черный кофе. Не знаю, как я могла перепутать его со своим большим фраппучино с дополнительной порцией взбитых сливок». Что особенно мило и, самое главное, реалистично – это что они оба по ошибке взяли чужой стакан, услышав, как бариста сказал: «Двойной американо с тыквенными специями»! Это была вполне естественная ошибка, учитывая, что они заказали одно и то же. И только увидев имя другого человека на стакане у себя в руках, они обращаются друг к другу с прелестнейшей репликой.

Я так гордилась собой, когда это придумала…

Приторно и напрямую содрано со всех фильмов «Холмарка»[23] за последние десять лет.

Так, ну все.

Я листаю страницы, и с каждым словом на полях мои щеки пылают все сильнее.

Медленное развитие событий. Переходи к сути. Дай читателям повод остаться. Если им станет скучно, ты их потеряешь.

Неуклюжая фраза?

Избавься от этого абзаца.

Эта героиня нам не нужна.

Не отвлекайся, пиши по существу.

Смена рассказчика.

Ты не думала писать в настоящем времени?

Так. Довольно.

Ощущая жар во всем теле, я резко откладываю рукопись в сторону. Только увидев себя в зеркале, я понимаю, что дышу так, будто пробежала полтора километра. В самом деле, да кто это написал?

Этот высокомерный человек заблуждается. Он ничего не понимает и ненавидит все счастливое. И, что самое главное, он совершенно не прав. Совершенно не прав. Ему наверняка даже не нравятся ромкомы. Скорее всего, он ничем не отличается от остальных редакторов «Пеннингтона», которые поглощают книги об экзистенциализме и истории собачьих выставок так, будто это самые занимательные темы в мире.

Я спонтанно раскрываю шкаф. Скрипнув металлической перекладиной, отодвигаю огромную кипу свитеров, рубашек и платьев вправо и нахожу на полу большую картонную коробку. Придерживая одежду одной рукой, раскрываю надрезанные створки и бросаю рукопись внутрь.

Вот. Я отправила эти заметки к остальному мусору в моей жизни.

Одним отточенным движением закрываю дверь шкафа и сажусь за стол. Кликаю мышкой, выводя компьютер из спящего режима. И быстро составляю письмо.

Если рассуждать здраво, сейчас я бы все равно не успела внести все свои сегодняшние правки. Большинство из того, что я отметила, – это сомнения в поступках персонажей и выборе слов. В формулировках. Лучше прислушаться к своей интуиции и отправить рукопись. Не принимать необдуманных решений. Довериться писательнице, которой я была, когда медленно и на трезвую голову работала без дедлайна, а не той, которая выбилась из сил, запуталась и чувствует, что должна все изменить в последнюю секунду. На самом деле, авторы говорят, что именно так себя и чувствуют, когда отправляют мне свои рукописи. Я должна похлопать себя по плечу. Я сомневаюсь в себе, следовательно я настоящая писательница.

Охваченная мимолетным воодушевлением, я нажимаю «Отправить» и, не успев пойти на попятную, слышу, как письмо улетает по назначению.

Потом долго смотрю на экран, не веря в то, что произошло.

Это такое небольшое действие – нажатие одной кнопки, и все же…

Готово.

Теперь пути назад нет. И никаких сожалений. Ни-ка-ких.

Я чувствую себя выбитой из колеи. Такого я не ожидала.

Вставая из-за стола, смотрю на дверь шкафа. Во мне начинает оседать обида. Тот, кто прочел мою рукопись, не просто сделал это без разрешения, но и украл у меня всю радость момента. Я сейчас должна быть окрылена. У меня должно быть ощущение, будто гора с плеч свалилась. Я долгие месяцы мечтала об этом моменте. Нет, годы. А теперь все, что я чувствую, – это нарастающая паника.

Вот тебе и праздник.

Я слышу негромкий стук в дверь.

– Сав? – раздается с другой стороны мягкий голос Ферриса. – Сав, ты уверена, что не хочешь посмотреть кино? Я приготовлю попкорн. Если выйдешь, обещаю, я сделаю так, чтобы она не доставала тебя с шагами.

Я делаю вдох. Отвожу взгляд от шкафа, встаю с кровати и, волоча за собой эмоции этого дня, шаркаю к двери.

– Иду, – кричу я из-за двери.

Я это сделала.

Я отправила свою рукопись – и решила во что бы то ни стало сосредоточиться именно на этой мысли.

И отпраздновать.

Глава 5

Как и каждое утро, я просыпаюсь в полшестого под звуки топающих по беговой дорожке ног Оливии у нее в спальне. Казалось бы, за год я должна была к этому привыкнуть. Или сразу понять, что меня ждет, когда увидела прошлым Рождеством, как она срывает упаковочную бумагу с тренажера.

В любом случае первая мысль, которая по-прежнему всплывает у меня в голове с утра: «Какого черта Феррис не купил ей бесшумную дорожку?» – а сразу после нее: «Сегодня же суббота, Оливия. Ты не могла хоть раз в жизни выспаться в субботу?»

Правда, сегодня меня будят иные мысли. Я резко подскакиваю и одно за другим вспоминаю все события предыдущих суток. Это не обычная суббота, и мне ко многому нужно подготовиться. У меня полно дел.

Конференция.

Автограф-сессия Освальда.

Комната сигнальных экземпляров.

Рукопись.

Нужно выяснить, кто оставил заметки на полях.

Вчера я допоздна смотрела с Оливией и Феррисом кино. И, даже роняя слезы на попкорн (в отличие от Оливии, которая категорически против того, чтобы плакать), думала совершенно о другом. Это Жуткий Рем? Он часто рыскает по зданию. Но он ведь боится высоты. Разве не поэтому он добился, чтобы его перевели в кабинет на первом этаже? Потому что он смотрел в окно и падал в обморок? А что насчет Лайлы? Нет, нет, конечно же нет. Она бы ни за что не написала такое. Не думаю, что она знает, как пишется «велеречивый».

К вашему сведению, в одном из своих полезных комментариев на полях таинственный редактор написал, что моя проза именно такая. Но, к вашему сведению, это совсем не так. Намек на то, что я стала бы прочесывать словари в поисках малопонятных пятисложных слов и кичиться этим, смехотворен. Это просто фарс. В такие моменты тоскуешь по временам, когда читатели были эрудированны и умели оценить хорошо подобранное слово…

Ладно, это отчасти правда. Как бы то ни было, это же хорошо. В конце концов, в том, чтобы совершенствовать тот или иной абзац, нет ничего плохого, и, откровенно говоря, я работаю в здании, где полно людей умнее меня. Мне необходимы длинные слова. Людей, которые ими пользуются, ценят.

Может, Жизель? Ха. Кого я обманываю? Я бы не удивилась, если бы узнала, что она бесплатно отдает собственные проекты на редактуру студенту-стажеру за дальним столиком в каком-нибудь сомнительном заведении. Она уж точно не будет добровольно читать чужую рукопись.

Чем больше я об этом думала, жуя попкорн, тем сильнее злилась. Какое право имел этот таинственный редактор читать мою рукопись? Чавк. Что за безумец заходит в чужую комнату (ладно, знаю, это с натяжкой), усаживается на ковре и не оставляет живого места на чужой рукописи? Чавк. Это нарциссизм. Чавк. Садизм. Чавк. Он наверняка пришел в восторг, увидев, что моя рукопись в беспорядке валяется на полу. Чавк.

Это ведь совсем не то, чем я сама зарабатываю на жизнь. Мне платят за редактирование. Меня просят редактировать. Мои авторы хотят, чтобы я редактировала их тексты. И, что самое главное, я добрая.

Эти мысли все еще занимают меня спустя два часа, когда я сижу в кухне на барном стуле и хмурюсь на предложение в новой рукописи Освальда. Несколько агрессивно я подчеркиваю абзац и пишу на полях неряшливым почерком: «Не понимаю смысл этого абзаца. Объясни».

Я подношу кружку с кофе к губам, но потом ставлю ее обратно.

«Пожалуйста», – добавляю я.

Видите? Я добрая.

– Ты все еще в пижаме? – Оливия подходит к холодильнику и открывает его. С левой стороны аккуратными стопками выстроены двадцать контейнеров с едой. Она достает один из них. – Я думала, тебе сегодня надо на работу.

– Да, но мне к девяти. И… поскольку мне не спалось… – я отрываю взгляд от рукописи, чтобы обвинительно посмотреть на ее затылок, – …я решила поработать перед уходом.

– Вот как? – Оливия оборачивается, тряхнув влажными волосами, собранными в хвост. Она смотрит на меня совсем другим взглядом, будто для меня еще не все потеряно. – Какое разумное использование времени. А где проходит конференция?

– В конференц-центре. – Произнося это, я ощущаю прилив тревоги.

Там будет Клэр Донован. Впервые за год мы окажемся в одном здании. Уверена, она будет занята на стенде «Бэйрд Букс», но мы, возможно, столкнемся. Скорее всего. Я могу даже «случайно» наткнуться на нее. Но что я скажу?

«Здравствуйте, Клэр. Вы прочитали мою рукопись за прошедшие двенадцать часов?»

Я не могу вести себя так. Не могу.

Обычно мне требуется двенадцать недель на то, чтобы прочитать новую рукопись от незнакомого автора. И мы еще маленькое издательство. Глупо думать, что ей понадобилось бы двенадцать недель, и уж совсем нелепо – что это можно было сделать за двенадцать часов. В промежутке между полночью и полуднем. Накануне конференции.

Оливия смотрит на часы.

– Знаешь, если ты решишь пойти пешком, то сможешь не только начать работу пораньше, но еще и выполнишь норму шагов. – Ее глаза буквально сияют. – Убьешь двух зайцев еще до обеда, верно?

Мое лицо напрягается. Она, как всегда, считает, что я должна параллельно делать что-то еще.

– Господи, Оливия. Какая замечательная идея.

Она скромно пожимает плечами.

– Никогда не знаешь, как пройдет день, так что… – она открывает контейнер, внутри которого лежат идеально нарезанные квадратики сушеных фруктов и греческий йогурт, – …лучше всего сделать шаги пораньше. Тогда не только получишь удовлетворение от осознания того, что ты на пути к более здоровому телу, но и сможешь приучить свой мозг…

– Покорять и другие вершины в своей жизни, – договариваю я вместе с ней и делаю еще один глоток кофе.

Раз в неделю я слушаю речи Оливии о «Шагах на всю жизнь».

– И что? – спрашивает она, хмурясь. – Это научно доказанный факт. Честное слово, Савви, если бы ты попробовала целый месяц…

Несмотря на мое внешнее безразличие, когда Оливия поворачивается к ящику со столовыми приборами, я невольно смотрю на ее фигуру. Ее идеальные точеные голени в бордовых легинсах. Когда она тянется за ложкой в своем топике с перекрещенными лямками, мышцы спины слегка перекатываются под безупречной кожей. У нее длинная тонкая шея.

Оливия не всегда была такой. В школе это она была скромной. Это у нее были полноватые бедра. Это она слишком долго носила брекеты. И тянулась за мной – у которой была улыбка ярче, оценки лучше и брюки на размер меньше. Но после того, как я уехала в колледж, все изменилось. Постепенно она стала ходить на внеклассные занятия. Раз в несколько месяцев осваивала новый музыкальный инструмент. Устраивалась на стажировки. Потом на подработки. Худела, начав заниматься легкой атлетикой. А затем кроссом.

К тому моменту, как она, будучи лучшей студенткой в своей группе, выпустилась из университета, я едва ее узнавала.

Я смирилась с посредственностью своей жизни, а она стала новой сверкающей звездой в семье Кейдов.

Оливия достает из набитого битком шкафа коробку овсяных хлопьев и поворачивается ко мне.

– Серьезно? Еще одна коробка? У тебя разве не стоит в кладовке еще двенадцать таких же?

– Они полезные, – протестую я и тру нос, когда она морщится. – Относительно. И они мне нравятся.

– У нас нет для них места, – возражает Оливия. – Ради всего святого. Ты хоть иногда заглядываешь в кладовку? Если бы ты хотя бы время от времени заходила на кухню, перед тем как писать список покупок…

– Это просто коробка хлопьев, Оливия, – рассерженно перебиваю ее я. – Несколько коробок. Думаю, кладовка справится.

– Да, но твои «несколько коробок хлопьев» можно разложить по всей квартире и играть ими в домино. – Оливия указывает рукой на гостиную.

– А как же твои драгоценные контейнеры? – спрашиваю я, вставая с кружкой в руке. – Ты забила ими весь холодильник, у меня едва осталось место для куска сыра…

– Это мой холодильник, – громче отвечает Оливия. – Я считаю, что весь прошедший год довольно щедро делила с тобой свой холодильник и, если уж на то пошло, квартиру.

Меня бросает в жар. Она серьезно тыкает меня лицом в мою слабость, когда я еще даже не допила кофе? Она правда хочет сыграть в эту игру? Не успев одуматься, я достаю из рукава собственный туз, обладать которым никогда не хотела, – она сама мне его вручила, когда увела Ферриса.

– О да, Оливия. Я в курсе, насколько прекрасно ты умеешь делить все…

– Дамы! – раздается позади нас крик, и мы одновременно оборачиваемся и видим Ферриса, который вошел в гостиную с тремя оливковыми стаканчиками на картонной подставке. Из-за ветра на улице его щеки стали почти того же оттенка, что и свитер. Он широко улыбается, будто не слышал моего тонкого намека на него. – Кому кофе?

Пока он раздает нам привычные напитки – маленький обезжиренный латте с чайной ложкой меда Оливии, среднюю мокку с белым шоколадом мне, – я замечаю, что мой стаканчик больше, чем обычно. Феррис перехватывает мой взгляд и хитро улыбается.

– Я знаю, что из-за нас ты вчера поздно легла, – тихо произносит он. – Подумал, ты не откажешься от большой порции в такой важный день.

Несмотря на то что в груди у меня все сжалось из-за разговора с Оливией (что со мной происходит как минимум раз в неделю), я не могу сдержать улыбки, ставлю свою кружку и принимаю от Ферриса заказ из «Рэйвена». Взяв теплый стакан в руки, я чувствую, как у меня внутри все оттаивает.

Какими бы непостоянными ни были наши отношения, я не стану отрицать, что, когда Феррис того хотел, он всегда мог прийти и сразу меня успокоить. Вовремя принести напиток с кофеином или быть готовым часами обсуждать ту или иную ситуацию. Он всегда был рядом, когда нужно. Слушал меня. Принимал активное участие в моей жизни. Поэтому я его и люблю.

Любила.

А теперь подобающим образом ценю его настолько, насколько зрелой женщине полагается ценить своего бывшего, ставшего женихом сестры.

Было ли мне нелегко от того, что сестра забрала у меня Ферриса после всего пережитого нами? Конечно. Пришла ли я в такую ярость, что была готова вышвырнуть компьютер из окна, узнав, что, чинно расставшись со мной у меня в спальне, спустя сутки он признался в любви до гроба моей сестре?

Еще как, черт побери.

Но, оказывается, человека вроде Ферриса не так уж просто удалить из своей жизни. Учитывая, что он был частью нашей семьи последние десять лет. И что он попросил мою сестру выйти за него спустя три месяца после начала их отношений. И особенно учитывая тот факт, что я Кейд.

Потому что для нас, Кейдов, важны три вещи в жизни: «Отзывчивость. Упорство. Семья». Каждый день нужно искать шанс услужить другому человеку. Вопреки всему упорно добиваться лучшего в жизни. И поддерживать семью. Всегда, всегда поддерживать семью. Мы как мафия. Только… добрее.

И хотя да, изначально моя сестра сыграла роль паршивой овцы, нарушив правило Кейдов и позволив мужчине, который разбил сердце мне, покорить ее, – как только он встал на одно колено, ситуация изменилась.

А точнее, потребовала чужого вмешательства. Спустя ровно двенадцать часов после объявления о помолвке мои родители «забежали» ко мне. Усадили меня – на диван Оливии. И заявили о своем желании выслушать полную историю. Мои чувства. Мои претензии. Мои обиды. А затем, когда я использовала полкоробки бумажных платочков, мама похлопала меня по руке, окинула самым сочувствующим взглядом, на который была способна, и сказала: «Дорогая, у нас свадьба через четыре месяца. Нам придется ускориться».

За этим последовало долгое, полное статистических данных объяснение, что они пассивно наблюдали за ситуацией и хотели позволить мне пройти через все пять стадий горя, начиная с отрицания (целый месяц, в течение которого я с кипящим энтузиазмом заверяла всех, кто был готов слушать, что мы просто «взяли паузу») и заканчивая принятием. Вот только, если верить моим родителям, я застряла на второй стадии – гневе. Ну, знаете, когда тебя находят в позе лотоса в шкафу, где ты разрезаешь старые письма на кусочки при свете горящих на тарелке фотографий с выпускного. На этой стадии.

Это все, конечно, ничего страшного, но теперь он должен стать Кейдом, и, боже мой, у мамы в понедельник примерка платья в «Хэрольдс». Они вынуждены помочь мне с этим справиться.

Так что после множества подобных длинных разговоров я смирилась с положением вещей.

И даже, что странно, начала смотреть на происходящее глазами остальных.

В конце концов, все считали это логичным. И, более того, романтичным.

Парень встречался со старшей сестрой в школе и никогда не замечал другую, с брекетами, на три года младше, которая наблюдала сквозь перекладины лестницы, как они уходят на выпускные и вечеринки. Младшая в итоге выросла, поступила в университет, обрела независимость, расцвела и спустя почти десять лет встретилась с парнем, ставшим мужчиной, в которого она (якобы, как я узнала из историй о знакомстве, которые они любят рассказывать на вечеринках) давно была влюблена. Когда в прошлом году вследствие своего финансового кризиса я переехала к Оливии, они в первый же вечер обратили друг на друга внимание. И пока я – запыхавшаяся, в футболке с пятнами пота – таскала в свою комнату коробки, они «уморительно» столкнулись в коридоре, у нее «мило выбился локон из прически», и он «влюбился с первого взгляда».

Он говорит, что был «невольно покорен. Любовь выбрала его. В него выстрелил Купидон».

И ни он, ни я ничего не могли с этим поделать.

Как я уже сказала, это романтично. Для всех, кроме девушки, которую бросили и заменили успешной и красивой младшей сестрой.

Но я должна отметить, что Феррису все-таки стыдно за то, как он со мной поступил. Он до сих пор пытается загладить вину. Всегда зовет меня куда-то вместе с ними. Делает так, чтобы я чувствовала свою значимость. Чтобы знала, что меня любят и я не одна. Если честно, думаю, именно поэтому они дважды переносили свадьбу. Ради меня.

Я смотрю на часы. Феррис замечает, что я барабаню пальцами по столешнице.

– Ты отлично справишься, Сав, – говорит он, слегка улыбаясь. – Ты все освоила. Наверное, уже сама можешь провести эту конференцию.

Я улыбаюсь ему в ответ. Он полагает, что я нервничаю из-за той первой неудавшейся конференции. Он заблуждается – я два, три, четыре раза все перепроверила и убедилась в том, что к нашему приходу все книги, закладки и экслибрисы будут лежать под столом на стенде. И все же он проявляет заботу.

Он старается.

Просто хочет, чтобы мы все поладили.

– Знаете что? Наверное, я все-таки пойду пешком, – говорю я, найдя в себе столько доброты к сестре, сколько могу. Ее всего щепотка, но сейчас этого достаточно. – Может, это избавит меня от мандража.

Феррис улыбается шире, а Оливия, которая бежит на месте рядом с холодильником, наполняя стакан холодной водой из-под крана, поворачивается.

– Да? – Ее взгляд перемещается от часов над раковиной ко мне и проясняется. – Да, это отличная идея. И… удачи тебе сегодня.

Я выдавливаю из себя улыбку.

– Спасибо.

«Ну вот, – думаю я, глядя на Ферриса и улыбаясь шире. – Я пошла навстречу ей, а она – мне».

Славное имя Кейдов останется таковым еще на один день.

Но к тому моменту, как я, замерзшими пальцами вцепившись в пояс пальто, перехожу двадцатый светофор и поднимаюсь по ступенькам конференц-центра, мой благородный жест блекнет. Из-за непредвиденного марафона улицы оцепили ради толпы спринтеров, бегущих под музыку кантри, и я была вынуждена сделать крюк в десяток кварталов.

Я очень сильно опоздала. Я это чувствую. Я настолько в этом уверена, что боюсь посмотреть на часы.

Подойдя к дверям, я стискиваю зубы и все же осмеливаюсь взглянуть на циферблат.

Три минуты десятого.

Черт.

Я иду по указателям. В конференц-центре царит оживление, которое спустя два года работы по-прежнему заставляет меня чувствовать себя ребенком в кондитерской.

Ой! Вот это баннер! Я и не знала, что у Софии Кинселлы новая книга.

Ой! У него целый чемодан книг. Что он нашел…

Ой! Это Фонц?! Здесь?! И ОН ПОДПИСЫВАЕТ КНИГИ?!

Я только собираюсь сойти с намеченного пути вслед за легендарным актером из «Счастливых дней»[24], чтобы попросить у него автограф у туалета, как вдруг меня выносит в более узкий коридор, и я оказываюсь наверху лестницы, над просторным выставочным залом. Насколько хватает взгляда, стоят стенды с баннерами. Книги занимают каждый свободный сантиметр. Стопки лежат на столах. Рядом со столами. Под столами. Всего девять утра, но здесь уже собралась толпа.

Это место – мечта библиотекаря.

И книголюба.

Просто мечта.

С верхушки лестницы я вижу, как толпы библиотекарей носятся туда-сюда, словно муравьи. Это похоже на то старое шоу «Суперзабег за игрушками», в котором счастливому ребенку нужно было за пять минут пробежать по магазину игрушек и кинуть в тележку все, что успеет. И все было бесплатно. Вот только здесь вместо игрушек кое-что гораздо, гораздо лучше.

Книги.

Сотни бесплатных новеньких сигнальных экземпляров.

Рядом с большим баннером «ХарперКоллинз» я замечаю еще один поменьше, с воробьем и аккуратной надписью: «ПЕННИНГТОН ПАБЛИШИНГ». Лайла в розовом брючном костюме и на восьмисантиметровых каблуках мечется от одного конца стенда к другому, пытаясь помешать женщине, которая хочет запихнуть к себе в сумку все имеющиеся экземпляры одной из книг. Жизель сидит в сторонке, попивает кофе и скроллит в телефоне. А Уильям Пеннингтон стоит рядом с Освальдом, уперев руки в боки, и нетерпеливо оглядывается.

Черт.

Черт. Черт. Черт.

Я перепрыгиваю через три ступеньки, держась за перила. Лестницу перегораживает женщина в футболке с надписью «ТОРМОЗНУ РАДИ КНИГ» и чемоданом на колесиках.

– Извините, – говорю я, пытаясь протиснуться мимо нее. – Я должна…

– Мы все пришли за одним и тем же, – резко перебивает меня женщина и, переставив чемодан, не дает пройти к стенду у нее за спиной.

– Нет, вы не понимаете, – начинаю было я, но замечаю поверх ее плеча буклет с графиком мероприятий. Слева по часам расписаны все мероприятия на следующие три дня, но мое внимание привлекает заголовок справа. – Грин? У Грина выходит новая книга?

– И всего двести экземпляров! – говорит мужчина рядом.

Женщина смотрит на него, затем – с подозрением – на меня и сворачивает буклет.

«Двести экземпляров? – невольно думаю я. – Они подписаны?» Но нет. Я мысленно встряхиваю себя. Нужно сосредоточиться. И вспомнить, зачем я здесь.

Я снова смотрю на наш стенд и сразу об этом жалею. Освальд, схватившись за край стола, понемногу продвигается к выходу. А мой новый начальник? Ну, возможно, у него всегда такое лицо на работе. Возможно, метать убийственно хмурые взгляды, придерживая одной рукой Освальда, – привычное для него дело.

Возможно.

Я смотрю на часы. Одиннадцать минут десятого.

Мне хочется взвыть: «Разойдитесь!» – но тут я понимаю, в чем дело. Внизу лестницы усаживают в кресло на колесах пожилую женщину. Учитывая, что это за место, она наверняка огляделась, заметила вдалеке парня спортивного телосложения в неоновой футболке персонала, который теперь помогает ей сесть, и поняла, что он прокатит ее по залу в три раза быстрее, чем передвигаются конкуренты.

Я заставляю себя сделать вдох и успокоиться.

«Не правда ли, мило, что все эти люди помогают ей сесть в кресло? – убеждаю я себя. – Не правда ли, мило, что мы все здесь… на этом мероприятии… вместе… прямо накануне моего увольнения! Уйдите с дороги, а то я закричу!»

Я достаю из сумки телефон и набираю сообщение Лайле: «Застряла в пробке на лестнице. Скажешь боссу?»

Большинство людей не услышали бы звук уведомления в этом хаосе. Более того, персонал зачастую не носит с собой телефоны на подобных мероприятиях. Только не Лайла. Она может услышать «дзинь» входящего сообщения на другом конце стадиона во время Супербоула.

Я наблюдаю за тем, как она достает из кармана телефон, читает сообщение и спешит к Уильяму. Умничка.

Он тут же поворачивается к лестнице и спустя несколько секунд находит меня.

О нет.

Я все испортила.

Я сжимаюсь под его вулканическим взглядом, желая в этот момент лишь одного: сбежать. В любом направлении. Назад. Вперед. Мне даже необязательно было приходить на это мероприятие. В конце концов, мне и работа эта не нужна, да? В самом деле, я могу до конца жизни жить в гостевой спальне сестры, утопая в ненависти к себе, а мама с папой будут говорить Оливии: «Твоя сестра просто не справляется с настоящей жизнью, как ты, милая. Но не забывай – ради семьи нужно идти на жертвы».

Наконец пожилая женщина в кресле указывает вперед. «Начни со стенда “Беркли”!» – приказывает она, и спустя несколько секунд парень в неоновой футболке мчит ее в толпу, а она подгоняет его и отпихивает посетителей в сторону своей тростью.

Так, на чем мы остановились? Ах да, я пыталась подойти к сыну миз Пеннингтон.

К тому моменту, как я добираюсь до стенда, Лайла уже перестала бороться с библиотекаршей в углу и, кажется, прижала Освальда, которому оживленно что-то рассказывает, пока его глаза за бифокальными очками ищут путь отступления.

Я подхожу к Уильяму.

– Там был дурдом… – начинаю я, но он меня перебивает:

– По-твоему, это неважно, миз Кейд?

Его голос пугающе спокоен. Я понимаю, что не ожидала услышать его таким. Я думала, что он будет похож на голос его матери – громкий, на грани истерики, приковывающий внимание. Но от его спокойствия мне только хуже.

– По-твоему, мы находимся в торговом центре, куда можно приходить, когда вздумается? – продолжает он.

Я открываю рот, но он поднимает палец.

– Разве вчера я не предельно ясно дал понять, как важно сегодняшнее мероприятие и как нам необходимо выложиться на двести процентов? – Я мельком смотрю на Жизель, которая достала из сумочки маникюрную пилочку и, хмурясь, смотрит на свой ноготь. – Если бы так повели себя мои подчиненные в «Стерлинге», учитывая, что я четко назвал время, когда они должны прийти…

– Уилл! Вот ты где!

Уильям поднимает взгляд, а за ним и я, и мы замечаем, как к нам приближаются двое мужчин. Пока они вальяжно идут к нему с такой расслабленной уверенностью, что все уступают им дорогу, я чувствую, как давление у меня в груди ослабевает. Я спасена. По крайней мере на какое-то время.

В отличие от окружающих в цветных кардиганах с остроумными тематическими надписями на футболках и со значками вроде «Не судите книгу по экранизации» и «Абиблиофобия (сущ.) – страх остаться без книг», эти двое одеты в серые и совершенно безликие костюмы. Такие, будто сама мысль о том, чтобы вызвать у кого-то улыбку, им противна.

Я как раз пытаюсь ретироваться, когда более высокий из мужчин хлопает Уильяма по спине и обнажает в улыбке самые белые и ровные зубы, что я когда-либо видела.

– А мы тебя повсюду ищем. Я все говорил: «“Пеннингтон Паблишинг”. Я понимаю, что издательство маленькое, но где-то же оно должно быть. Вряд ли оно настолько маленькое, что их вообще… – он усмехается: – …не пригласили».

Его спутник тихо смеется.

– В общем, – продолжает мужчина, схватив и встряхнув Уильяма за плечо, – мы прищурились и нашли тебя.

– Джим. Как мило, что вы подошли. – Если я считала жутко спокойное поведение Уильяма пугающим до этого, то теперь вижу, что он использовал лишь четверть своей силы. Его глаза стали похожи на две ледяные сосульки – и я имею в виду совсем не те сосульки, на которые приятно посмотреть. Не те, что висят на ветках деревьев, и ты трогаешь их и говоришь: «Ой, гляди! Сосульки». Нет, я имею в виду те большие и острые, которые можно отломить и использовать в качестве оружия. Такие сосульки.

А его спина, если уж на то пошло, стала напоминать разделочную доску. Его тело так напряжено, что, мне кажется, если этот мужчина потрясет Уильяма достаточно сильно, то мой начальник не согнется, а упадет навзничь.

За этим следует мучительная пауза, в ходе которой Джим открыто меня рассматривает, наверняка ожидая, пока нас представят друг другу. Уильям неловко указывает на меня рукой.

– Саванна, это Джим Эрроувуд и Дженсон Форбс, мои бывшие коллеги из «Стерлинга». – Его подбородок едва дергается в их направлении. – А это Саванна Кейд, выпускающий редактор в нашем подразделении «Пен».

Я едва не вставляю: «Вообще-то младший редактор», – но прикусываю язык. Сейчас, наверное, не лучший момент для того, чтобы поправлять нового босса.

Высокий мужчина, Джим, протягивает мне руку с широченной улыбкой продавца подержанных машин, и я секунду размышляю о том, что произойдет, если я откажусь. Нехотя пожимаю ему руку.

– Приятно познакомиться, Саванна, – говорит он, с энтузиазмом сжимая и потряхивая мою руку, как только она касается его ладони. В следующее мгновение он запускает другую руку в нагрудный карман и достает визитку. – Я издатель «Стерлинг Хауса». Мы как раз в поиске великих редакторов нового поколения.

Я смотрю на визитку у себя в руках. Читаю его имя и название издательства под классическим контуром величественного старого особняка на логотипе «Стерлинг Хауса».

Поверить не могу.

Он не только использует меня, чтобы напомнить моему новому боссу, что отобрал у него работу, но еще и в открытую пытается переманить меня в его присутствии. Как будто место, где я работаю, настолько незначительное, что в этом поступке никак нельзя усмотреть оскорбление.

Я поджимаю губы.

Я не знакома с этим мужчиной, да и с Уильямом Пеннингтоном тоже, но я знакома с издательством «Пеннингтон Паблишинг». Я знаю Патришу Пеннингтон, какой бы устрашающей она ни была, и знаю, как долго, упорно и искренне она вкладывалась в свою компанию. А еще я уважаю себя.

В данном случае этикетом можно пренебречь.

Кейды идут на жертвы ради семьи, а «Пеннингтон Паблишинг» для меня в некотором роде семья.

Несмотря на прилившую к щекам краску, я крепче сжимаю визитку. И, не успев опомниться, протягиваю ее обратно с вежливой улыбкой:

– Мне хорошо на моем нынешнем месте.

За этим следует огромная пауза, и мужчины смотрят на меня с разной степенью шока на лицах.

Я чувствую, что должна что-то добавить, быстро взять свои слова обратно как ради профессионализма, так и из южной вежливости, но я просто стою и продолжаю улыбаться. Боковым зрением я вижу огонек в глазах Уильяма.

Не похоже, что он сейчас лопнет от радости, но какая-то искра в его взгляде мелькнула.

«Хорошо, – думаю я. – Запомни этот момент, Уильям, а не свой гнев пятиминутной давности».

Джим медленно протягивает руку и забирает визитку.

– Ну что, – произносит он, быстро засовывая ее обратно в нагрудный карман и устремляя взгляд на стенд у нас за спиной, – как ты провел эти несколько месяцев? Когда я услышал, что ты уехал из Нью-Йорка… – Он качает головой. – Даже представить не могу. Я бы покончил с собой.

Улыбка Уильяма становится более натянутой.

– Да. Что ж. Такая жизнь не для всех.

Джим разражается хохотом и пытается встряхнуть Уильяма, чтобы его расслабить. Это не срабатывает.

– Ой, да перестань. Не надо так. Какие у тебя планы на сегодня?

Джим изучает постер на пенокартоне в центре стенда, на котором огромное лицо Освальда расположено рядом с обложкой его последней книги, и хмурится.

– «Полный гид по техникам подрезания растений», – бормочет он. – Вот это переход от Грина, да, Уилл? – добавляет он с веселым взглядом.

Грина.

…Гри-и-и-ина.

Трэйса… Грина?

Я смотрю на Уильяма.

Уильям Пеннингтон был редактором самого́ Трэйса Грина? Которого я обожаю всем сердцем, однако вчера так упорно утверждала, что не знаю? И Уильяма понизили до этого?

Даже я ощущаю небольшой прилив отвращения к нашему стенду, пока Джим медленно осматривает его, явно не узнавая ни одного названия и не впечатлившись ни одной из книг. Затем он останавливается, и в его глазах появляется насмешка.

– Э, Уилл, – говорит он, указывая на Освальда, – с этим нужно что-то делать.

Мы с Уильямом одновременно оборачиваемся и видим, что Освальд, выпучив глаза и не моргая, прижался к стене с книгами. Он смотрит на Лайлу так завороженно, будто попал в ее паутину.

Уильям поворачивается было ко мне, но я его опережаю.

– Я разберусь. Доброе утро, Освальд! – кричу я и принимаюсь за дело.

Следующие десять минут я стою рядом с Освальдом, попеременно то отлепляя его от стены, то вскакивая перед проходящими мимо библиотекарями, которые замедляют свой галоп, чтобы взглянуть на его постер, – закрывая Освальда от тех, кто может его узнать и случайно вынудить спрятаться под столом до обеда. Это трудоемкая работа, но я все равно улавливаю обрывки разговора Уильяма и его бывших коллег.

Все их слова унизаны шипами, каждое несет в себе какой-то подтекст.

Если честно, это увлекательно.

Они будто участвуют в двух теннисных партиях одновременно, держа по ракетке в каждой руке. Один разговор, в котором мяч летает с одной половины корта на другую, – это поверхностное обсуждение работы, личной жизни и Нью-Йорка, а другой – подколы. И, хотя Уильям и сам наносит немало ударов, наиболее остро я чувствую насмешки Джима.

О том, что по Уильяму не скучают.

Что он, замена Уильяма, лучше него во всех отношениях.

Что после того, как Уильям ушел, в «Стерлинг» начали слетаться литературные звезды.

К тому моменту, как по громкой связи объявляют, что автограф-сессия Грина состоится на двести седьмом стенде, и коллеги Уильяма самодовольно отправляются к своему «покинутому» (и все же, как они три раза повторили, кишащему их подчиненными, которые из кожи вон лезут, чтобы исполнить любое их желание) стенду, я успеваю забыть о язвительных словах начальника по поводу моего опоздания.

Когда мужчины растворяются в толпе, Уильям оборачивается, и на секунду я вижу его осунувшееся лицо. Он выглядит изможденным. Поверженным. И даже я не могу не пожалеть его.

Но тут он перехватывает мой взгляд, и я бросаюсь выполнять свои обязанности.

Теперь есть уже четыре вещи, о которых, надеюсь, он забудет и больше никогда не будет упоминать: страница моей рукописи, которую он вчера прочитал, моя реакция на предложение его бывшего коллеги (хотя тот и повел себя ужасно), мое опоздание и весь тот разговор о Грине.

Не знаю, почему я предполагала, что в Нью-Йорке он занимался элитарной художественной прозой.

Беру свои слова назад. Конечно знаю – потому что он сын миз Пеннингтон. Единственный сын. А для нее заниматься коммерческой прозой – это все равно что для Монтекки перепрыгнуть через забор и затусить с Капулетти. Вы же знаете, чем это закончилось для Ромео.

Если честно, мне было бы страшно сидеть на семейном ужине Пеннингтонов по случаю Дня благодарения.

Между тем подошло время автограф-сессии Освальда, на которой вся тяжелая работа досталась мне: я служила одновременно телохранителем, удерживающим людей в полуметре от этого антропофоба, и переводчиком, расшифровывающим бормотание писателя и жаргон его фанатов. Напряженный ритм этих двух часов спас меня от разговоров с боссом, и к тому времени, как я пожелала всего доброго последним пришедшим, Уильям уже исчез.

– Молодец, – говорит Лайла, гладя меня по голове. – Я думала, пятисот экземпляров им хватит.

– Ты недооцениваешь всю мощь правильного ухода за гортензиями, – отвечаю я и поворачиваюсь к кафедре. – Правда, Освальд? – Я хмурюсь. – Освальд?

Тот уныло смотрит на толпу, будто смирившись с приговором к казни на электрическом стуле.

– Ладненько, пойдем. – Я отхожу от Лайлы, беру Освальда за руку, успокаивающе похлопываю по ней, а потом протягиваю свободную руку себе за спину. – Ты отлично справился. Правда, Лайла?

Та энергично кивает и быстро надевает мне на плечо сумку.

– Поедем в отель.

Слегка придерживая Освальда за локоть, я петляю сквозь толпу в направлении двойных дверей. Как только мы оказываемся в вестибюле с высоким потолком, я его отпускаю. Вокруг нас уже не много людей. В основном все в выставочном зале или в конференц-залах на лекциях. Освальд в свою очередь оживляется, будто засохший цветок. Более того, он выглядит настолько хорошо, что я уже подумываю пригласить его напоследок выпить кофе прямо здесь, в кофейне, мимо которой мы идем, как вдруг замечаю в отдалении знакомую хрупкую фигурку. Каштановые волосы с парой сверкающих седых прядей. Синие туфли на низких толстых каблуках.

В этот момент время останавливается.

Я не могу решить, схватить ли мне Освальда за руку и потащить его в кофейню или оставить его и помчаться к ней. Или сбежать отсюда. Возможно, я вообще не хочу с ней встречаться.

Но, прежде чем я успеваю тщательно все обдумать, становится понятно, что мое тело уже приняло решение, потому что я снова беру Освальда за локоть и тороплюсь к двери. Клэр Донован стоит спиной к нам в небольшой очереди, собираясь сделать заказ. Мое тело – и догоняющий его разум – понимает, что если я потороплюсь, то смогу поймать Клэр, прежде чем она ускользнет.

– Вперед, – щебечу я, еще сильнее ускоряясь, пока мы бежим вниз по лестнице к выходу из здания. – Как я и говорила, Освальд, я была рада увидеться. Ты сегодня был просто великолепен. – Я открываю двери, и от налетевшего порыва ветра слезятся глаза. – Пожалуйста, поблагодари свою жену за то, что позволила нам тебя украсть.

– Мое пальто, – говорит Освальд, пытаясь снять его с руки и надеть.

– Зачем, если ты сейчас сядешь в уютное такси? – спрашиваю я, уже поднимая руку и делая сигнал машине, замедляющей ход у тротуара. Когда она останавливается, я открываю дверь и с широкой улыбкой раскрываю руки. – Я была так рада тебя видеть.

Он молча принимает мои объятия.

– Но мы собирались обсудить доклад о каналах продаж…

– Ах, это? Давай не будем сегодня об этом волноваться. Только не после такой триумфальной автограф-сессии. Я пришлю тебе всю информацию в письме в понедельник.

Его озадаченное выражение лица умилительно. Он как щенок, который смотрит на собственный хвост и недоумевает, почему тот его преследует. Но, когда я призывно хлопаю по открытой двери, он моргает и повинуется.

– Хорошего перелета! – кричу я, закрывая дверь. Я заставляю себя стоять на месте, пока такси с шумом отъезжает, считаю до пяти, не переставая улыбаться, а затем поворачиваюсь и бегу обратно вверх по лестнице.

Я громко стучу каблуками по мраморным полам пустого вестибюля. Это было ужасно негостеприимно. Я чересчур быстро спровадила Освальда. Но если уж кого и можно вот так вытолкать, а потом получить от него пятизвездочный отзыв, то только его.

А дело, ради которого я так поступила, очень важное.

Вернувшись к кофейне, я осматриваю очередь у кассы. В ней появились новые лица, и на одно страшное мгновение я решаю, что Клэр ушла.

Но потом замечаю ее у стойки с сахаром.

Она разрывает пакетик с медом, выливает содержимое себе в стаканчик, хмурясь, берет деревянную палочку и начинает размешивать.

Я замедляюсь. Почему она хмурится?

Наверное, сейчас не лучший момент.

Это правда не лучший момент. Она наверняка направляется на какую-нибудь важную и очень серьезную лекцию, на которой присутствует только литературная элита – представители самых крупных издательств. В ВИП-комнате. Да, в ВИП-комнате, о которой больше никто не знает и где в приглушенном освещении собираются лишь самые влиятельные профессионалы отрасли и обсуждают будущее нашей индустрии. Круг красных плюшевых диванов. Мерцающие настенные светильники. Официанты подают еду на серебряных подносах, потому что эти люди, определяющие будущее культуры и литературы целого мира, слишком заняты, чтобы думать о том, где им поужинать…

Тут Клэр будто чувствует на себе мой взгляд, оборачивается и смотрит мне прямо в глаза.

Она моргает, но затем в ее взгляде вспыхивает узнавание. На смену хмурости приходит улыбка, и Клэр идет ко мне.

Вот и все. Теперь я связана по рукам и ногам.

Я следую ее примеру и направляюсь к ней.

– Саванна, – с теплотой в голосе произносит она. – Я как раз о тебе думала. – Она указывает на соседний столик. – У тебя есть минутка?

Я делаю паузу.

То есть заставляю себя сделать паузу.

Моя первая естественная реакция – перепрыгнуть ограждение, рвануть к ней, обнять ее колени. Но я вежливо киваю, надеясь, что это можно интерпретировать как нечто среднее между «А, это разве важно?» и «О боже, да! Да! ДА!».

– Конечно, я сейчас… возьму кофе и подойду, – говорю я как можно увереннее и непринужденнее, будто мы старые подруги, которые постоянно так делают. Будто я всегда пью кофе с главным редактором «Бэйрд Букс». Будто мы присылаем друг другу по ночам рецепты с «Пинтереста» с подписью: «Это идеальное блюдо для нашего бранча на следующей неделе».

Подумаешь. Всего-то.

Я всего лишь мечтала об этом моменте каждый день, начиная с прошлого января.

Я заказываю кофе и сажусь на стул напротив Клэр, которая как раз допивает свой чай. Когда она ставит стаканчик, я замечаю в ее глазах ту же приветливость и теплоту, что и в прошлом году, когда мы с ней стояли в длинной очереди и целый час болтали в ожидании встречи с Маргарет Этвуд. Мы оказались родственными душами: два редактора, которые любят одни и те же книги, а еще собак и кино. Когда она обронила, что работает с авторами любовных романов, я рассказала ей о своей рукописи. Сначала я не говорила, что она моя, и притворялась, будто это просто рукопись, которую я читаю. Но в итоге она задала мне прямой вопрос. А я ответила правду – что она моя. Что я работаю над ней с колледжа. Что мечтаю однажды увидеть ее на полках, где оказываются работы авторов, которых я опекаю. Ей настолько понравилась моя задумка, что мы обменялись визитками и она попросила прислать ей рукопись, когда та будет готова. Только взглянув на ее визитку, я осознала, с кем разговаривала. Она была не просто хорошим редактором в хорошем издательстве. Она была главным редактором в том самом издательстве. Том самом «Бэйрд Букс». Лучшем издательстве. В том, что касается романтической прозы, по сравнению с ним меркнет даже «Стерлинг Хаус».

А сейчас эти же теплые глаза смотрят в мои и рассеивают все страхи. «О чем я так переживала? – думаю я, делая первый глоток кофе. – Зачем так себя накрутила?» Это не страшно. Я вовсе не напугана. Она просто подозвала меня к себе.

Пригласила выпить с ней кофе.

Улыбается.

Все будет хо-ро…

– Я получила твое вчерашнее письмо.

Ее слова выдергивают меня из размышлений.

– Да?

Вот и все. Момент истины. Момент, в который сбудутся мои мечты. Или нет.

А затем Клэр Донован моргает, и уголки ее теплых искренних глаз слегка опускаются. Будто она знает, что сейчас скажет.

Знает. И не хочет этого делать.

Ну разумеется.

Мы же родственные души.

Я тоже всеми эмпатичными фибрами своей души ненавижу эту часть нашей работы.

Давать… отказ.

– Нам нужно поговорить.

Глава 6

Я заставляю себя не двигаться, аккуратно сложив руки на коленях и вежливо скрестив лодыжки под стулом. Хотя все внутри меня хочет сбежать.

Громкость окружающего мира снизилась до приглушенного гула. Время замедляется. Мои ладони теплые и липкие, как два горячих слипшихся блина. Я внезапно жалею, что пользуюсь дорогим, сделанным из органической коры во имя спасения либерийских щенят дезодорантом, который меня заставила купить Оливия, чтобы я «внесла свой вклад в сохранение планеты». И чтобы алюминий, содержащийся в обычных дезодорантах, не проникал в мои поры и не приводил к деменции. Сейчас я бы отдала что угодно, лишь бы с ног до головы как следует обмазаться дешевым алюминием.

– Хорошо, – отвечаю я наконец, направляя разговор в неизбежное русло. Мой голос звучит почти нормально, если не считать того, как он подлетел вверх в конце слова. Я попыталась говорить беззаботным тоном, но получился нервный мышиный писк. Я понижаю голос на октаву и добавляю: – Я удивлена, что вы проверяете почту, учитывая все происходящее на этих выходных.

Она с компанейской улыбкой отмахивается.

– Ой, ты же знаешь нас, трудоголиков. Нам нелегко забыть про работу. – Клэр смеется с долей самокритичности, и я вторю ей.

– Точно, – говорю я, изо всех сил стараясь улыбнуться как можно шире, но получается не очень. Я больше не могу поддерживать эту хлипкую иллюзию беззаботности. Пора перейти к делу. К моей радости и ужасу, Клэр тоже это чувствует.

– В общем, – сообщает она более деловым тоном, – я вчера не просто так открыла твое письмо. Когда в прошлом году ты поделилась со мной идеей своей книги, я была заинтригована. Бывшая шопоголичка и ведущий радиошоу про личные финансы влюбляются в кофейне, и им приходится мириться с разногласиями. Это же очаровательно. Серьезно. Но история, о которой ты рассказала мне в том году, и то, что я увидела вчера, – это две разные вещи. Я хотела… – Она делает паузу. – Я надеялась получить ту историю.

Ту историю.

Она хотела ту историю.

У меня сердце уходит в пятки. Я даже не уверена, что понимаю, о чем она говорит. Моя идея и моя рукопись – это две разные вещи? Нет, конечно. Там все то же самое. Я внесла лишь несколько изменений, после того как, понимая, что я не эксперт в написании любовных романов, изучила все возможные книги по этой теме.

Я прочла книгу об искусстве письма, увидела дилетантский ход в своей рукописи и исправила это в соответствии с приобретенными полезными знаниями.

Я прочла еще одну книгу, осознала другой серьезный недостаток и изменила свою рукопись соответствующим образом.

Да, иногда прочитанные мной книги противоречили друг другу, и, должна признать, это сбивало меня с толку. Но я справилась. Моя рукопись это пережила.

И стала сильнее.

Кажется.

– О, – тихо произношу я, пытаясь не теребить пальцы и подбирать связные умные слова, не выдавая ни лицом, ни голосом, что́ я на самом деле сейчас чувствую. Что на самом деле у меня такое ощущение, будто прямо надо мной разразилась молния и мне на голову свалился телефонный столб.

– Разумеется, за ночь я не прочла всю рукопись целиком, – продолжает Клэр.

– Разумеется, – повторяю я, ощущая всплеск надежды. Разумеется, она не прочла всю рукопись. Разумеется. – А сколько вы прочли?

Она медлит.

– Достаточно.

Это слово обрушивается на меня, будто удар.

«Достаточно».

Она прочитала… достаточно.

Меня тошнит.

Быть автором ужасно.

Я никогда еще не получала отказ как писатель. Это чудовищно. Никому не стоит писать книги.

– Но там есть удачные моменты. Есть потенциал. И… – она задумчиво умолкает, – …при обычных обстоятельствах мне хватило бы этого, чтобы принять решение поработать с тобой и привести рукопись в должный вид.

Я поднимаю взгляд. Да. Да, это было бы хорошей идеей. Я сама так иногда делаю, когда мне особенно нравится какой-то автор. Мы будем просто… обмениваться письмами. До тех пор, пока всё не исправим. И тогда она отнесет рукопись своей команде. А потом и редколлегии. И я получу контракт.

Эти прекрасные слова эхом раздаются у меня в ушах. «И я получу контракт».

– Но, – продолжает она, – ситуация такова, что сейчас обстоятельства у меня не обычные. Если бы я получила твое письмо год – или даже полгода – назад, то все было бы по-другому.

Клэр ерзает на стуле, явно пытаясь тонко намекнуть на то, что я должна была прислать ей рукопись раньше, как мы и договаривались.

Но я пыталась прислать ее раньше.

Правда. Просто она тогда была еще не до конца готова. Она не была идеальна.

– В конце марта я ухожу на пенсию, – говорит она. – И поэтому отдаю своих авторов другим редакторам и новых не беру. Вчера я просмотрела твою рукопись, потому что мне понравилась идея. И ты мне нравишься. И если бы… – Она останавливается, будто обдумывая, выдержу ли я то, что она скажет дальше. – Если бы рукопись была в наилучшем виде, я бы подумала о том, чтобы ее взять. Просто… – она усмехается, – …подписала бы с тобой контракт и отдала бы редактору из своей команды. Но…

Клэр не договаривает, и, хотя пожатие плечами, видимо, кажется ей подходящим завершением фразы, я ощущаю, как меня охватывает тревога.

Но… что?

Что?

Нельзя закончить разговор словами: «Ну, я могла бы исполнить все твои мечты, но…» – пожать плечами и попросить меня передать сахар.

«Вы же редактор, черт побери! – едва не вырывается у меня. – Вы должны уметь завершать сцены!»

– Но мне очень не хочется уходить с ринга, когда начнутся ставки. – Клэр улыбается так, будто это ее надо жалеть, а не меня. И… если так подумать, то, возможно, я действительно самую малость виновата. Взяв у нее визитку в прошлом году, я чересчур разрекламировала себя: одно маленькое издательство, которое, скорее всего, работает в гараже и заинтересовалось моей книгой, превратилось в десятки нью-йоркских, обивающих мой порог. Упс. – Ладно, в любом случае тебе вряд ли захотелось бы, чтобы твою рукопись препарировала именно я. Особенно учитывая, что это только мое мнение.

«Ваш голос – единственный, который я хочу слышать! – раздается у меня в голове отчаянный крик, и я крепко сцепляю руки, чтобы не произнести это вслух. – Ваш голос – единственный, который имеет значение!»

Пришло время другой тактики.

– А какие, – начинаю я как можно более непринужденно, – проблемы вы заметили?

– Хм. – Ее взгляд слегка потухает. Клэр очень долго молчит, прежде чем ответить: – Ну, например, встреча. – Она поднимает ладонь. – Нет, встреча в кофейне – это прекрасная идея, – ободряюще говорит она, по-доброму улыбается и указывает рукой на наше окружение. – Мы с тобой встретились здесь, как и тысячи других людей, которые используют кофейни как продолжение собственной гостиной. В этой атмосфере всегда есть что-то чудесное. Но, – добавляет она после паузы, – просто… это немного избито.

Я вспоминаю слова, написанные таинственным редактором на моей рукописи: «Банальное знакомство».

– Я просто подумала, – осмеливаюсь сказать я, – что, возможно, это оригинально, ведь персонажи путают стаканчики, но потом узнают, что… – я с улыбкой пожимаю плечами, – …что на самом деле они заказали один и тот же напиток…

– Да, кажется, «Холмарк» тоже использовал такую завязку. Много-много раз.

У нее ласковая улыбка. Я знаю, что она пытается разрядить обстановку, пошутить ради меня. А я ради нее улыбаюсь, пока у меня перед глазами мелькают слова на полях моей рукописи: «Приторно и напрямую содрано со всех фильмов “Холмарка” за последние десять лет».

– Интересно, – говорю я, кивая, будто спокойно перевариваю эту информацию, а вовсе не ощущаю себя так, словно проглотила кусок стекла. – Значит, нужно подумать о сцене встречи.

– И о персонажах, – добавляет Клэр.

– О персонажах. Да, конечно. Персонажах. – Я замолкаю. – А что именно… с ними не так?

– Ну, например, Слоун.

– Сло-о-оун, – повторяю я. – Да. Слоун. Что насчет Слоун?

– От Слоун нужно избавиться.

Клэр произносит это так же легко, как если бы сказала: «Знаешь, от этой лампы нужно избавиться. Она портит обстановку гостиной».

Слоун. Эксцентричная женщина, отчаянно влюбленная в Ренальдо. Которая так или иначе неуклюже появляется в каждой сцене. Которая мастерски встроена в историю, чтобы подчеркнуть развитие и рост других персонажей. Слоун.

«И как именно, – хочу закричать я, – мне убрать важную героиню так, чтобы вся история не развалилась?»

В памяти вспыхивают слова таинственного редактора: «Эта героиня нам не нужна», – но сейчас у меня нет времени об этом думать.

– И еще одна мысль, – продолжает Клэр, и ее взгляд проясняется. – Ты не думала писать в настоящем времени?

Не думала ли я. Писать в настоящем времени.

Клэр Донован так точно повторяет слова таинственного редактора, как будто заметки на полях оставила она. Кто знает – может, это и правда была она? Может, это она прокралась в чужое издательство, пробралась в тайник, написала жестокие комментарии на страницах моей рукописи и снова улизнула? Это единственный логичный вывод.

Либо, с тошнотворным ужасом осознаю я, таинственный редактор был прав.

Все вокруг правы, и только я не вижу недостатков моего произведения.

Я десятки раз слышала это от своих авторов. Как у них замыливается глаз. Как им тяжело взглянуть на историю глазами читателя. У себя в голове я живу в Харпвуде, Индиана. Я так упорно и долго работала над этой книгой, что знаю мельчайшие детали, как написанные, так и ненаписанные.

Меня внезапно охватывает безысходность, и я чувствую, как мои плечи опускаются. Все это время я думала, что у меня что-то есть. Идея. Искра. Все это время я думала: «Я смогу! У меня все-таки душа писателя!» Но кто я такая на самом деле?

Просто девушка в кофейне, которая заблуждалась на свой счет.

– Ну, мне пора, – говорю я, вытаскиваю колени из-под столика и выдавливаю из себя смешок. – Уверена, у вас есть гораздо более важные дела, чем разговор со мной. – Я заставляю свои губы растянуться в улыбке, но мне трудно смотреть Клэр в глаза. – Но большое спасибо за все, миссис Донован. Я знаю, что я… очень незначительная… по сравнению с вами, но я все равно понимаю, каково это – когда твой почтовый ящик переполнен предложениями и идеями. Для меня большая честь, что вы посмотрели мою рукопись.

Я собираюсь встать, не отрывая взгляда от пола.

– Саванна, погоди секунду.

Я останавливаюсь.

Заставляю себя посмотреть ей в глаза. И встречаю спокойный открытый взгляд.

– У твоей истории есть потенциал, – медленно произносит она, будто надеется, что я осмыслю каждое слово и поверю ей. – Правда. Нужно просто перенести на бумагу ту версию, которую я услышала от тебя в прошлом году. Вот и все.

Я долго молчу.

Глядя в ее теплые глаза и пытаясь, как она и хотела, осознать ее слова, я чувствую, что у меня в голове появляется новая мысль. И на секунду отталкиваю сомнения, которые оглушительно хлопают своими огромными крыльями.

Это не просто какой-то человек, пытающийся польстить мне, когда мне грустно. Это Клэр Донован.

Сама Клэр Донован.

В прошлом году мы славно пообщались в очереди, да, но это ее работа. Она каждый год получает от литературных агентов сотни отобранных вручную рукописей. И хотя да, мы мило поболтали в прошлом году, она не стала бы сидеть здесь и впустую тратить двадцать минут своего драгоценного времени, если бы на самом деле не считала, что в моей истории есть хоть какой-то потенциал. Она бы не открыла мою рукопись, если бы не верила, что в ней что-то есть. Не прочитала бы несколько страниц в полночь на компьютере, если бы идея ее не зацепила. И уж точно не предлагала бы поговорить, вместо того чтобы отправить вежливое письмо.

Несмотря на мысли, которые крутятся у меня в голове, еще не все кончено.

Сейчас у меня нет достаточно хорошей рукописи, чтобы заключить сделку, но есть начало. Хорошее начало.

И я должна принять решение. Прямо сейчас. Потому что эта ситуация из разряда «сейчас или никогда».

Я стираю с лица фальшивую улыбку и заменяю ее сдвинутыми бровями.

– Вы сказали, что если бы моя рукопись была надлежащего качества, то вы бы согласились показать ее редколлегии до ухода на пенсию в конце марта?

Клэр смотрит на меня с недоверием, явно заметив перемену в моем тоне.

– Если. Да. Согласилась бы. Если.

– Значит, если я подготовлю ее к следующему совещанию, то вы ее рассмотрите?

Она медлит. Делает вдох.

– Ну, Саванна, я…

Я поднимаю ладони.

– Я знаю, что мне предстоит многое поменять. Не думайте, что я недооцениваю объем работы, которую необходимо сделать.

– Потребуется настоящий капитальный ремонт, – говорит она. – Я боюсь, ты не успеешь за такой короткий срок. Наша редколлегия встречается каждый первый вторник месяца.

– Первый вторник месяца? Я смогу, – кивая, говорю я скорее себе, чем ей. – Я это сделаю.

Она так долго и неуверенно смотрит на меня, что я быстро добавляю:

– Я сейчас работаю с редактором. И он согласен со всем, что вы только что сказали.

Клэр молчит.

– Тебе кто-то помогает?

– Да. – Помогает. Критикует. Одно и то же.

Я вижу, что мой энтузиазм заставляет ее передумать, и выражение ее лица постепенно меняется.

– Я ничего не могу обещать. Ты же знаешь.

Я рьяно киваю.

– Да.

Несколько секунд мы молчим. Вокруг нас становится шумно: мероприятия закончились, коридоры заполняются людьми.

– Ладно, Саванна. Пришли мне рукопись к первому марта в наилучшем виде, и я посмотрю ее еще раз.

На этих словах наша встреча закончена. Клэр встает.

Я осыпаю ее десятком «спасибо» и «разумеется». Когда мы расстаемся, она улыбается не так уверенно и беззаботно, как я надеялась, но это неважно. Главное, что теперь у меня есть время доказать, что она приняла верное решение, дав мне еще один шанс. У меня есть время.

Мы расходимся в море людей, я следую за потоком, направляющимся к выставочному залу, и у меня в голове мечутся мысли о том, что сейчас произошло.

Мои мечты были разрушены. Ненадолго.

А потом сбылись. Вроде бы.

И теперь у меня осталось ровно – я смотрю на часы – сорок четыре дня на то, чтобы полностью переписать книгу, на которую мне изначально понадобилось четыре года.

Сорок четыре дня.

Сорок… четыре… дня.

Шесть понедельников.

Шесть вторников.

Шесть суббот.

Всего шесть.

Я, конечно, не уверена – хоть и редактировала книгу «Дыши во время панических атак» в прошлом году, – но если судить по четвертой главе, то мне кажется, что по мере осознания ситуации у меня начинается паническая атака.

Я оказываюсь в проходе между рядами стендов.

В «Пеннингтоне» по-прежнему толпа, но днем она менее взбудораженная, чем утром (наверняка потому, что все уже прошли мимо нашего стенда как минимум один раз). Теперь посетители рассматривают стопки книг на столах, и атмосфера напоминает скорее книжный магазин, чем ограбление. Я протискиваюсь между двумя женщинами, которые обсуждают новую аудиокнигу Линдена, вертя в руках черно-желтые диски.

Боковым зрением замечаю Лайлу, чьи обычно гладкие кудри выглядят так, будто она попала в бурю. Похоже, она намазала зубы вазелином (один из странных трюков чирлидерш, который она использовала в школе, чтобы долго улыбаться). Она подносит сканер к бейджику какого-то мужчины, не переставая с ним говорить, но, когда мы встречаемся взглядами, в ее глазах читается: «Беги, Сав! Спасайся!»

Я тут же застываю.

– Саванна! – Передо мной расступаются библиотекари, и я замечаю Жизель. – Том как раз о тебе говорил.

Том.

Я хмурюсь.

Какой Том?

А потом до меня вдруг доходит.

– Том? – переспрашиваю я, внезапно оказавшись в его объятиях. В меня упирается круглое пузо Санта-Клауса, и я ощущаю отчетливый запах чипсов со сметаной и луком, сигарет и старых кресел. И пока мужчина прижимает меня к себе, я выдавливаю: – Том. Я не знала, что ты в городе.

– А я и не был, – отвечает он и отстраняется с широкой улыбкой. Как будто это его небольшой фокус. Как будто он только что устроил мне лучший в мире сюрприз. – Но потом подумал: «Какие-то шесть часов пути ради такой прекрасной возможности?» Ты не получила мое письмо?

– Э… нет, – увиливаю от ответа я, на всякий случай отступая еще на шаг. Том один из тех авторов, которые присылают мне по тридцать писем в неделю, в основном о кошках. – Наверное, не заметила.

– Ну, я так и подумал. В общем, я здесь! – восклицает он и широко раскрывает руки, заставляя как минимум трех людей пригнуться.

Раньше Том Хэггерти работал с другим редактором, Сири. Когда полгода назад Сири уволили, Жизель распределила его авторов между оставшимися сотрудниками. Себе она взяла Франсин Томас, которая постоянно пишет бестселлеры и присылает ей на день рождения капкейки. А мне дала Тома, который постоянно пишет бестселлеры, но любит затянутые на полминуты очень крепкие объятия.

– Не волнуйся за меня, – говорит он, почесывая живот через рубашку. – Я знаю, что ты очень занята. Я не буду мешать.

– Не говори ерунды, – вмешивается Жизель, подходя к нему и хлопая по плечу. – Ты же часть семьи «Пеннингтона». Я знаю, что Саванна с удовольствием покажет тебе город.

Сорок четыре дня.

– Вообще-то… – начинаю я, но вдруг замечаю, как ко мне подходит кто-то в знакомых оксфордах. Я так сильно стискиваю зубы, что у меня едва получается выдавить собственную вазелиновую улыбку. – Я не могу представить себе более заманчивой идеи.

Я пытаюсь не обращать внимания на боль в груди.

Сорок четыре дня. Это практически глава в день. Совершенно новая глава каждый день.

Знакомство, которое нужно преобразовать.

Персонажи, которых нужно убрать.

Диалоги, которые необходимо полностью переписать.

И, очевидно, снобский и dénué de sens[25] язык.

– Шикарно. – Том снова раскрыл руки, на этот раз опрокинув к моим ногам целую стопку книг. Я собираю их с пола, а когда выпрямляюсь, то обнаруживаю, что он сократил оставшееся расстояние между нами. У него блестящие глаза цвета мха под стать воротнику его рубашки того же цвета, которую он не стал застегивать на верхние три пуговицы, и мрачному философскому стилю его книг, в которых часто – если честно, слишком часто – упоминается мох. У него низкий, будто мурлыкающий голос. – Просто шикарно.

– Кажется, мы не знакомы.

Внезапно я вижу, как между нами появляется чья-то рука и Том делает шаг назад. Он поворачивается и, слегка нахмурившись, рассматривает мужчину, который вмешался в наш разговор.

Уильям – гладко выбритый, уравновешенный и с выражением лица, на котором читается завуалированное: «Кто вы, черт возьми, и почему вы разговариваете с моим редактором?» – одного роста с Томом. К счастью, на этом сходство заканчивается.

– Уильям Пеннингтон, – представляется он, пожимая руку слегка опешившего Тома. – Новый издатель импринта «Пеннингтон Пен». – Он смотрит на бейджик Тома. – А вы, наверное, Том, один из наших авторов. Вот это сюрприз.

Теперь и в моих глазах сверкают искры радости.

– Ну да, – отвечает Том, и его взгляд озаряется. Он крепко пожимает руку Уильяма. – У меня образовались свободные выходные, и я подумал: «Кого я хочу увидеть больше всего на свете?» – Он поворачивается ко мне. – И, разумеется, я сразу понял кого.

Я вежливо улыбаюсь в ответ. Кажется, я среди фаворитов Тома.

Я вспоминаю тот ужасный вечер несколько месяцев назад, и мои лодыжки начинают пульсировать от боли. Я смотрю на обувь Тома и хмурюсь. Он их надел. Свои остроконечные ковбойские сапоги, украшенные стразами.

– Ах да, – произносит Уильям, убирая руку в карман брюк. – Я так понимаю, вам нужно обсудить работу?

Забавно. Уильям ни разу не спросил меня о работе с другими авторами.

– Работу. Конечно. Да. А потом… – Том лукаво улыбается и украдкой подтягивает джинсы, чтобы показать сапоги, – …думаю, мы, как и в прошлый раз, пойдем кутить. Это было оригинально, да, Саванна?

– Не то слово. – На самом деле поход по всем караоке-барам и салунам с линейными танцами[26] в Нэшвилле – идея настолько неоригинальная, что это просто смешно.

Я замечаю, что Лайла препирается с какой-то пожилой женщиной, и у той на шее мотаются очки на бисерной цепочке – так рьяно она пытается вырвать у Лайлы из рук огромный картонный постер с лицом Освальда.

– Извините, мне нужно… – Не договорив, я отхожу от них к Лайле, и мои собеседники поворачиваются в нашу сторону.

Выражение лица Уильяма не меняется. Он явно бывал на подобных мероприятиях столько раз, что не удивлен поведением странной библиотекарши, которая намерена удрать с нашим мерчем.

– Тогда я пока просто погуляю! – весело кричит Том, засовывает руки в карманы и отходит от стенда. – До скорого, Саванна!

Я выдавливаю из себя едва заметную улыбку, которая тем не менее должна показать мой профессиональный интерес, и кричу в ответ:

– Ладно, Том!

Том Хэггерти. Линейные танцы.

Сорок четыре дня.

Глава 7

В салуне «Пейнтид Пони» из динамиков так громко орет музыка, что мне еще несколько дней придется пить аспирин. Из-за шума, мигающего калейдоскопического освещения на танцполе, где я провела последние три часа, и мозолей, которые формируются у меня на внутренней стороне бедер от постоянного трения джинсов, я бы с удовольствием нырнула в капсулу сенсорной депривации.

– У-у-у-у-и-и-и! – вопит Том, который повторяет движения за танцором на сцене. У меня закладывает уши от мощного хлопка рядом с моей головой.

Том хватает меня за руку и заставляет выполнить очередной поворот.

Два года назад я могла устроиться редактором в другое издательство. Хорошее вменяемое издательство с вменяемыми боссами, редакторами и авторами, которые, приезжая к нам в город, хотят есть спаржу, завернутую в бекон, обсуждая потенциальные денежные вознаграждения.

Но не-е-ет.

Вместо этого я получила Тома. В издательстве, которое хочет, чтобы я развлекала автора, будто танцовщица, в субботу – я смотрю на часы – в одиннадцать вечера. Когда я уже совсем измотана. И перегружена. И завтра мне предстоит такой же насыщенный день.

Песня заканчивается и перетекает в новую, и под монотонные звуки скрипки мужчина на сцене подносит микрофон к губам и сдвигает ковбойскую шляпу. Он понижает голос так, будто хочет поделиться каким-то секретом.

– Дамы и господа, давайте переведем дух и замедлимся. Прижмите своих возлюбленных к груди и потанцуйте под старый хит кантри Just Another Woman in Love.

Том поворачивается ко мне и растягивает тонкие губы в улыбке, будто говоря: «Ну-с, кажется, у нас нет выбора – придется делать то, что велено», – и я тут же поднимаю ладони в воздух:

– О нет, Том. Этот танец я пропущу.

Но он тянет меня за локти.

– Да ладно тебе. Послушай, какая песня. – Его глаза переполняет воодушевление, и он притягивает меня поближе к себе. – Это же классика.

– Да, песня очень хорошая, – отвечаю я, пытаясь отцепить его пальцы от своих локтей. – Но уже поздно.

– Поздно? – Его лоб морщится от подобного намека, и, когда свет падает на его лицо, по остекленевшим глазам я понимаю, что, кажется, за последние полчаса он успел выпить еще одну пинту пива. – Нет такого понятия, как «поздно», когда вокруг такая прекрасная музыка и такие прекрасные женщины.

– Нет, в самом деле… – начинаю я, но, несмотря на мои возражения, он хватает меня за запястья и настойчиво тянет к себе.

У меня начинает гореть лицо – так сильно, как это вообще может быть на танцполе в окружении толпы, пива и кожзама. Я чувствую, что наконец теряю жалкие остатки самоконтроля, который пыталась сохранять весь вечер, и все мысли о рейтинге Тома в списке бестселлеров «Нью-Йорк Таймс», о прибыли «Пеннингтона» и тяжелой экономической обстановке в мире покидают мой разум. Я как двухлитровая бутылка газировки, которую слишком долго трясли, и теперь она взорвется, хоть закрывай крышку, хоть нет.

Я собираюсь дать ему отпор, и не важно, что он завтра скажет Жизель (которая меня убьет), Уильяму или даже миз Пеннингтон, как вдруг чувствую, что кто-то подходит к нам и берет Тома за руку.

– Думаю, уже достаточно, – говорит Уильям, и при виде него у меня буквально отваливается челюсть.

Он по-прежнему одет в синий костюм и бежевые оксфорды, но выглядит по-другому – менее собранно, чем уравновешенный профессионал, которого я видела с утра. Его галстук сбился, идеальные стрелки на идеальных синих брюках исчезли. Мне даже кажется, что к подошве его ботинка приклеилась жвачка и кусок бумаги. Судя по внешнему виду, он устал. Но в его честных голубых глазах есть ледяная суровость, которая говорит о готовности продержаться до утра.

Том делает шаг назад, явно заметив то же, что и я.

– Мы просто веселились, – говорит он, натянуто смеется и поворачивается ко мне. – Правда, Саванна? Мы просто хорошо проводили время.

Я округляю глаза и перевожу взгляд с Тома на Уильяма, не зная, что сказать. Уже собираюсь открыть рот и выдать самый лучший уклончивый и в то же время профессиональный ответ, но осознаю, что это необязательно.

Уильям подходит к Тому, полностью загородив меня от него. Я стою и смотрю на синее море пиджака своего босса, пока у нас над головами проплывают разноцветные лучи.

– Вас все равно ждет на улице убер, – хладнокровно произносит Уильям. – Он отвезет вас, куда вам надо.

– Но… Саванна собиралась проводить меня в отель. И мы хотели обсудить мою следующую книгу.

– У меня хорошая новость, Том. С радостью сообщаю вам, что вас повысили. Теперь я ваш редактор, но, к сожалению, у меня нет времени на танцы. Спокойной ночи.

На несколько секунд я застываю за спиной Уильяма, словно вросшего в танцпол, и едва дышу из-за того, что услышала. Он правда это сказал? Он правда это сделал? Ради меня?

Когда он наконец оборачивается, Тома и след простыл.

Я оглядываюсь, но вижу вокруг нас лишь множество танцующих медленный танец пар.

Пары, переливающиеся лучи стробоскопа и, что самое главное, никакого Тома.

Я смотрю на лицо Уильяма и впервые за весь вечер чувствую, как мои плечи расслабляются. Я наконец выдыхаю. И во мне поднимается смех. Бурлящий поток пережитого волнения, облегчение и невозможность поверить в то, что только что произошло. Само воспоминание о шоке на лице Тома – это уже слишком.

А вот лицо Уильяма по-прежнему хладнокровно, и он продолжает смотреть на дверь с мрачным и, честно говоря, изнуренным видом.

Я не могу сдержаться и тихонько смеюсь, от чего у меня сотрясаются плечи.

Уильям поворачивается и смотрит на меня так, будто впервые заметил. Выражение его лица меняется. Морщина на лбу становится глубже.

Теперь он явно обеспокоен уже не тем, ушел ли некультурный, распускающий руки мужчина, а тем, что его странная миниатюрная подчиненная смеется в центре танцпола.

– Поверить не могу, что вы это сделали, – говорю я, подавляя новый приступ смеха, зарождающийся у меня в животе. Босс он мне или не босс, я ничего не могу с собой поделать.

Несколько секунд он просто смотрит на меня, слегка хмурясь, будто встретил какое-то маленькое причудливое создание и пытается его понять.

– Поверить не могу, что ты с ним вообще танцевала.

Поток смеха останавливается.

Он ведь не собирается обвинить в этом меня?

– Вы же велели развлекать наших авторов, – отвечаю я. – Вы сказали, что просто необходимо показать им, как они важны.

– Да, но не до такой же степени, – говорит он, запуская одну руку в каштановые волосы, а другой указывая в сторону двери. – Ради бога, Саванна. Ты наверняка знаешь, что это никогда не бывает настолько необходимо.

Я пораженно осознаю, что он говорит это с упреком, будто было очевидно, что в мои обязанности не входит общение с Томом. Будто его раздражает, что теперь ему приходится брать под свое крыло новых редакторов и нянчиться с ними вместо крутых, дерзких и самодостаточных сотрудников заумного нью-йоркского издательства.

И я бы обиделась, если бы не новый вопрос, который внезапно приходит мне в голову:

– А как вы нас нашли?

– Я сделал то же, что любая компания на девичнике, – отвечает Уильям. – Пошел по барам в центре.

Меня захлестывает волна эмоций, и на секунду я забываю про выговор и разглядываю его, а он снова смотрит на дверь. Мне трудно в это поверить. Этот мужчина, мой новый босс, блуждал по улицам Нэшвилла в толпе пьяных туристов и заглядывал в шумные кабаки, чтобы найти меня.

И… ради чего?

Убедиться, что со мной все в порядке?

– Может, продолжим разговор… – Он кивком показывает на бар.

– А. Да. – Я охотно соглашаюсь. У меня болят ноги от сапог, которые я надела не для того, чтобы соответствовать заведению, а чтобы защитить пальцы, помня о том, как сильно Том отдавил их мне в прошлый раз. – С радостью.

Я пытаюсь не хромать, пока мы пробираемся сквозь толпу танцующих к двум барным стульям. Мы оба выдыхаем, усевшись на потрескавшуюся красную кожу. К нам подходит бармен, и я смотрю на ряды бутылок у него за спиной. Но я слишком взбудоражена, чтобы сделать вдумчивый выбор, и называю первое, что приходит в голову.

– Джин-тоник, – говорю я бармену, достав из заднего кармана документы и показывая ему.

Похоже, Уильям чувствует себя так же, потому что немедленно произносит:

– Два.

После того как бармен отходит, мы долго сидим молча. Кажется, мы оба пытаемся успокоиться и сориентироваться в окружающей обстановке.

– Почему вы мне просто не позвонили? – задаю я внезапно пришедший в голову вопрос. Уильям выглядит так, будто только что пробежал марафон, и мне невольно становится его жалко. – У вас наверняка есть мой номер.

– Я звонил, – отвечает Уильям. – Несколько раз.

Я машинально тянусь в карман за телефоном и бледнею, увидев на экране пропущенные звонки от неизвестного номера.

– Извините, – наконец говорю я. – Я забыла, что выключила звук.

Он отмахивается, будто этот разговор ему надоел.

– Ничего. Просто в следующий раз мне нужно по-другому сформулировать задание для подчиненных: «Делайте все, что потребуется, чтобы ваши авторы были довольны, за исключением линейных танцев с мужчинами, которые ведут себя непристойно».

– «Непристойно». – Я широко улыбаюсь, и меня подмывает внести это наречие в заметки в телефоне. – Хорошее слово. Им должны чаще пользоваться.

Помолчав, Уильям слегка улыбается:

– Или нет.

Я вопросительно вскидываю брови, а он берет бокал и продолжает:

– Иногда достаточно словосочетания «полный идиот».

Я улыбаюсь и тоже беру бокал.

– Если вы были против танцев, то почему ничего не сказали днем? Тогда не пришлось бы сейчас с этим разбираться.

– Потому что днем я еще не был настолько против, – спокойно отвечает он. – Пока не увидел, как он посмотрел на тебя, когда вы выходили на улицу.

Мне становится не по себе, когда я представляю, как эта ситуация выглядела в его глазах. Уильям с задумчивым видом делает глоток и мрачновато улыбается.

– Я с большим удовольствием буду редактировать его книги.

Картинка у меня в голове рассеивается, и я хохочу.

– Вы в курсе, что это звучит устрашающе?

– Как редактор я могу быть устрашающим, – отвечает он таким невозмутимым и авторитетным тоном, что я ему верю.

Что ж.

Если ему хочется ближайшие несколько месяцев мучить Тома в переписке, то пожалуйста. И у меня ощущение, что многочисленным имейлам с мемами про котов и селфи станет значительно труднее попадать во «Входящие» «Пеннингтона».

– Ну, в любом случае спасибо. Я собиралась дать ему отпор…

– Я видел, как у тебя блеснули глаза, так что не сомневаюсь.

– Но я рада, что до этого не дошло, – заканчиваю я, ненадолго замолкаю, а потом поднимаю бокал. – За хороших боссов. Спасибо, Уильям Пеннингтон. Учитывая, что сегодня только второй день, вы неплохо справляетесь.

На секунду мне кажется, что он не подыграет, но он чокается со мной. Не могу сказать наверняка, потому что мы оба сидим лицом к бару, но боковым зрением я вижу, как его губы слегка растягиваются в улыбке, прежде чем он подносит к ним бокал. Хорошо. Он должен быть доволен тем, что сделал. Не каждый босс пошел бы на такое. Только если…

Я ощущаю, как под ритм следующей песни во мне зарождается безмолвный вопрос, а в животе поднимается волнение.

Но нет.

Конечно нет. Конечно же он не… заинтересован во мне…

– Зови меня Уилл. И хорошее издательство заботится не только о своих авторах, но и о своих сотрудниках, – говорит он. – Надеюсь, ты в курсе.

Я ощущаю мимолетное разочарование, но тут же отмахиваюсь от него. Разумеется. Разумеется, все дело в работе. Или, скорее, в обязательствах. Может, он просто хотел убедиться, что на «Пеннингтон» не подадут в суд. За потакание домогательствам и все такое. Разумеется.

Мы молча пьем, и я чувствую, что должна повернуть разговор в другое русло. Сказать что-нибудь. Что угодно.

– Я уверена, переезд из самого́ Нью-Йорка – это большое событие, – произношу я. – Ты не скучаешь по городу?

В ту же секунду я жалею об этом вопросе. Уильяма уволили с более престижной должности в Нью-Йорке. Единственная причина, по которой он вернулся, – скорее всего, отсутствие других вариантов. Замечательно, Сав. Посыпь ему соль на рану.

Он поднимает руку, прося счет с непроницаемым выражением лица.

– Иногда.

– Я была там раза два, – говорю я, пытаясь сохранять жизнерадостный тон. – Когда мой отец готовил пахлаву на шоу «Сегодня» и продвигал свою новую кулинарную книгу и когда моя сестра маршировала на параде «Мейсис»[27].

– Твой отец повар?

– Нет, стоматолог, – отвечаю я и, спохватившись, добавляю: – Стоматолог с пристрастием к кондитерским изделиям, с успешным кулинарным каналом на ютубе и субботними мастер-классами по выпечке для малообеспеченной молодежи в центре города.

– Стоматолог-сладкоежка, – задумчиво произносит Уилл и слегка улыбается. – Какая ирония.

– Это надежная работа, – говорю я, улыбаясь в ответ.

– А на каком инструменте играла твоя сестра? – спрашивает он.

– На всех.

Уилл вежливо улыбается, будто ждет настоящего ответа.

– Нет, серьезно, на всех. На параде она переключалась между флейтой и трубой, а так вообще играла на всех.

Уильям вскидывает брови, и я вижу тот же взгляд, что бывает у всех, кому я рассказываю про своих родственников.

– Какая у тебя амбициозная семья.

– Ты даже не представляешь.

– Тогда понятно, почему в «Пеннингтоне» рады тому, что ты у нас работаешь.

– О нет. – Я чуть не подавилась джин-тоником. – Я не такая, как они.

Уилл округляет глаза, ухмыляясь одним уголком рта.

– А-а. Так ты не покоряешь вершины. Как жаль.

– Стоп, нет, – быстро перебиваю я, ставлю бокал и исправляюсь: – Я не работаю меньше нормы. Я просто делаю… достаточно.

– Можно сказать, на вполне удовлетворительном уровне.

Теперь я вижу по его веселому взгляду, что он надо мной подшучивает. По моему лицу расплывается улыбка.

– На весьма подобающем.

– На совершенно приемлемом, – добавляет он, и его глаза тоже прищуриваются в улыбке. – Это можно выделить в резюме.

– А как, по-твоему, я получила эту работу?

Мы долго смотрим друг другу в глаза и просто улыбаемся. У меня внутри разливается тепло. Не могу определить это чувство, но если бы оно было напитком, то эгг-ногом с мускатным орехом. А если звуком, то шагами дорогого друга на крыльце дома.

– Ну или ты можешь вставить это в резюме, когда будешь писать в «Стерлинг».

Я настолько не ожидала услышать это в дружеской беседе, что не сразу нахожусь с ответом. Уильям как ни в чем не бывало продолжает говорить, но выражение его лица меняется:

– Кстати, спасибо за то, что ты сегодня сделала. Мало кто вернул бы визитку Джиму Эрроувуду. Так или иначе, я это оценил.

Он оценил.

Не «Пеннингтон». Не он от лица «Пеннингтона».

Он.

Уилл.

– Ну, твои бывшие коллеги очень непристойно себя ведут, – говорю я с небрежным видом, а сама впитываю его слова. – К тому же теперь тебе придется быть редактором Тома. Я бы сказала, что твоя жертва гораздо больше моей.

– Ах да, Том. Ну, посмотрим, как долго он продержится в «Пеннингтоне». У меня есть предчувствие, что он скоро нас покинет, так что сильно за меня не переживай.

Я вскидываю брови, и он широко улыбается.

– Ты же в курсе, что он на удивление успешен? В прошлом году его книга почти сразу разошлась тиражом сто тысяч экземпляров.

Ну вот опять – улыбка, которую он силится удержать, слетает с его лица, точно осенний лист.

– Да, но, между прочим, со стороны редактора и издательства было ошибкой позволять ему плагиатить Камю. Он весь роман ходил по тонкой грани, особенно…

– Цитата, да! – перебиваю я. – Он практически выдал фразу Камю за свою: «Но раз хочешь быть счастливым, ты не можешь чересчур заботиться о других»[28]. Я так всем и сказала!

Уилл молчит. Потом, немного поменяв положение тела, внимательно смотрит на меня.

– Что ты всем сказала?

У него такой вкрадчивый тон, что я почти уверена, что допустила ошибку. Я осторожно отвечаю:

– Просто, что… мне показалось опасным нарушением авторских прав использовать сюжет, темы и даже название «Падения». Что бы там Том ни говорил, спустить ему с рук даже намек на то, что он украл цитату Камю и заменил некоторые слова хорошо подобранными синонимами…

– …было абсолютно безрассудно, – заканчивает Уильям. – Правда. И никто с тобой не согласился?

Я пожимаю плечами. Мне кажется, будет неразумно посвящать его в то, как Жизель почти открытым текстом сказала мне, что на совещаниях я ребенок – меня должно быть видно, но не слышно.

– Я же всего лишь младший редактор.

Морщина на лбу Уильяма углубляется. Он отвечает не сразу, но у него такой тон, будто он уже все решил.

– Ясно. Что ж, я привык к тому, что всех выслушивают. Видимо, сотрудникам «Пеннингтона» нужно об этом напомнить.

Мы надолго замолкаем.

Что тут скажешь?

Проходит несколько секунд, я вращаю бокал на стойке, наблюдая, как на покрытии из полиуретана собирается конденсат, и думаю, о чем бы поговорить дальше. Наконец сдаюсь и завожу разговор на тему, которая первой приходит мне в голову:

– В любом случае я надеюсь, что ты доволен переездом из Нью-Йорка. Наверняка тебе есть по чему скучать, но хочется думать, что эти перемены только к лучшему.

– Спасибо, да. – Уильям умолкает, и я вижу, как его взгляд омрачается. – Я много по чему скучаю, но в то же время верю, что многое здесь обрету.

Что это значит? Он имеет в виду не только работу? У него осталась там девушка, с которой он давно расстался? Или он хочет к кому-то вернуться?

Разумеется, он оставил в Нью-Йорке всю свою жизнь. У него наверняка была куча близких друзей и, хотя мне не хочется это признавать, множество сногсшибательных девушек. Это же Нью-Йорк. Там выращивают красивых людей.

Как бы то ни было, это не мое дело. И, что важнее всего, он мой босс. Он утонченный. Изысканный. Настоящий мужчина. У него взрослая жизнь, и его уж точно не интересует девушка, которая не может привести свои дела в порядок и съехать от сестры.

Самое главное – напоминать себе, что все это не имеет значения и мне плевать.

Наконец к нам подходит бармен, и Уилл указывает на наши бокалы.

– Я заплачу.

– Ой, не надо, – тут же говорю я и начинаю рыться в заднем кармане. – Я так не могу.

– За счет компании, – возражает он и достает блестящую серебристую карточку. – Прими наши извинения за чертовски неприятный вечер.

Секунду я размышляю, серьезно ли он пытается принести извинения за такого ужасного автора от лица издательства коктейлем за двенадцать долларов. Но потом вижу его имя на дебетовой карточке и замечаю искорку в его арктических глазах.

– Извинения приняты, – говорю я и с улыбкой встаю со стула. – Мы начнем с чистого листа.

Мне на ум приходит еще один вопрос, и, прежде чем хромать на выход, я хватаюсь за удачный момент. Сейчас самое время выяснить, что́ он знает. Если я правильно сформулирую вопрос, то ничем не выдам себя.

– И… насчет той рукописи, которую я уронила на совещании. – Я барабаню пальцами по барной стойке. – Мне жаль, и…

Уильям меня останавливает:

– Не волнуйся об этом, Саванна. Это легко может произойти, когда работаешь с таким количеством бумаги. Но в следующий раз лучше сшей листы вместе или… просто никому их не показывай.

Он улыбается еще шире.

– В конце концов, не все в «Пеннингтоне» ценят такую… увлекательную прозу, как мы с тобой.

Спустя полчаса я вставляю ключ в замок, все еще немного удивляясь тому, как все прошло. Я вспоминаю выражение лица Тома, когда Уилл убрал его руки с моих и вмешался. То, каким авторитетным тоном Уилл объявил, что теперь будет его редактором. То, как он оправдал мою оплошность с рукописью без дальнейших расспросов.

Это было бесценно.

Все это.

Бесценно.

Вспоминая, я гадаю, какие мысли так явно одолевали его большую часть времени. И по кому именно он скучает в Нью-Йорке?

Но потом я открываю дверь, и меня занимает более важная мысль, от которой я не смогу избавиться еще месяц с лишним: сорок четыре дня. Опять уже почти полночь, но это меня не остановит.

Я захожу в гостиную, где меня встречает жужжание велотренажера. Оливия, которая как раз переворачивает страницу книги, останавливается, когда замечает меня, и спрашивает:

– Сколько?

Никакого «привет».

Я снимаю с разболевшегося плеча сумку с ноутбуком и устало смотрю на часы.

– Девятнадцать тысяч. И привет.

– Девятнадцать, – выдыхает Оливия так, будто сейчас расплачется от гордости. – Отличная работа, Савви. Чем ты сегодня занималась? Просто повторяй то же самое каждый день целый месяц, и все будет прекрасно.

«Ага, – думаю я и тащу свое бедное ноющее тело и сумку с ноутбуком к спальне, подальше от сверкающего взгляда сестры. – Не хватало только снова попасть в такую заварушку, как сегодня, и…»

Я замечаю на своем прикроватном столике небольшой букет и останавливаюсь. Потом делаю шаг к нему, неуверенно думая: «Неужели их прислал Уилл Пеннингтон?»

Но нет, осознаю я, увидев почерк на маленькой открытке, торчащей из свертка. Раскрываю ее и читаю, что написано внутри: «Сегодня ты наверняка превзошла саму себя».

Неудивительно, что Феррис решил подарить мне от них двоих цветы, чтобы подбодрить после сегодняшнего утра. Я знаю, что они не от Оливии. Но они теперь одна команда. Мама тоже подписывает на рождественских открытках имя отца без его ведома. Завтра надо будет их отблагодарить.

Я вдыхаю аромат желтых розочек. Снова читаю открытку. «Сегодня ты наверняка превзошла саму себя». Ну, в каком-то смысле так и было, верно? Я смело поговорила с Клэр, проявила уверенность, хотя могла бы струсить, и теперь мне предоставили потрясающую возможность. А еще мне больше не нужно терпеть Тома. Никогда. Если подумать, это настоящий успех.

Довольная собой, под действием внезапного прилива воодушевления и самонадеянности, я поворачиваюсь к шкафу и, покопавшись внутри, нахожу помятую рукопись.

Сев на кровать с ноутбуком и пачкой бумаги в руке, я сразу чувствую себя лучше. У меня есть план. Возможно, моя жизнь станет суматошной. Возможно, следующий месяц я буду невероятно занята. Возможно, мне придется залечь на дно и временно пожертвовать всеми остальными приоритетами, но у меня есть план. Я справлюсь. Главное, что я понимаю, куда…

Я застываю.

Все это время я листала страницы, читая заметки таинственного редактора, чтобы оценить, сколько мне придется работать и сколько правок он оставил на полях. Но на шестнадцатой странице они внезапно прекращаются.

Ничего.

Я перелистываю страницу.

Ничего.

Я перелистываю еще три, но не вижу ничего, кроме белых полей.

Ничего.

Я листаю рукопись дальше, и у меня сердце уходит в пятки. Почему я настолько глупая, что подумала, будто этот человек прочитал всю рукопись? С чего я решила, что он добровольно проведет целый день, оставляя на полях тысячи жестоких пометок?

Я закрываю глаза. Делаю глубокий вдох. Заново оцениваю ситуацию.

Значит, мой таинственный редактор прочел только первую главу.

Тогда у меня всего два выхода. Заняться редактурой самостоятельно, доверившись своей – явно бесполезной – интуиции. Или…

Я шумно сглатываю, уже зная, что мне придется сделать.

Попросить о помощи.

И надеяться, что мне ответят.

Глава 8

Дорогой таинственный редактор, который вторгся в мой драгоценный тайник и оазис, если ты это читаешь…

Помоги.

Прошло три дня. Или, как предпочитает думать мой мозг, четыре тысячи триста двадцать минут. Четыре тысячи триста двадцать мучительных минут с тех пор, как я оставила рукопись и эту записку в своей потайной воробьиной комнатке и стала ждать ответа. Теперь я живу так – по минутам.

Лайла убеждена, что у меня инфекция мочевыводящих путей. Я «ухожу в дамскую комнату» примерно пятьдесят раз в день и, выйдя из нашего кабинета, улыбнувшись и помахав другим сотрудникам за открытыми дверями, сворачиваю за угол и буквально бегу по узкой винтовой лестнице на чердак. Я так часто это делаю, что ежедневно выполняю норму шагов и сбросила килограмм.

(Серьезно. Килограмм. Оливия в восторге.)

Сейчас я сижу в офисном кресле у окна, сгрызаю ногти до мяса (знаю, отвратительная привычка) и делаю то же самое, что и на каждом утреннем совещании редакции по средам. Нажимаю на слово дня в словаре Мэрриам-Вебстер и изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на нем, а не на дедлайне, нависшем надо мной, и отчаянии в сердце. Я читаю выделенное жирным слово – «юрисдикция».

Хм-м.

1. Юрисдикция – (юр.) должность или сфера полномочий судебного пристава.

Такое трудно будет непринужденно ввернуть в разговор. Посмотрим…

«Миз Пеннингтон, историю русской философии с десятого по восемнадцатый век делает уникальным то, как юрисдикция часто упоминается в… с уникальным символизмом… к…»

Нет. Идем дальше.

2. Юрисдикция – сфера, в которой человек обладает превосходными знаниями или авторитетом, чье-либо поле деятельности.

Вот с этим значением можно работать. Превосходные знания. Авторитет. Посмотрим…

Я листаю до примеров «юрисдикции» в предложениях, чтобы убедиться, что полностью усвоила значение, как вдруг Лайла вытаскивает наушники из ушей и встает.

– Пойдем, Сав. Я хочу прийти до того, как съедят все донаты.

Мое тело говорит: «Отличная идея – мне же нравятся только с шоколадной глазурью», – но разум не отвлекается.

Над головой Лайлы на стене висят старомодные часы. Без десяти десять. А мне еще нужно прочитать примеры, чтобы убедиться, что я все поняла.

Я уже хочу сказать: «Иди без меня», – как вдруг Лайла произносит:

– К тому же новый босс вернулся и наверняка будет высматривать опоздавших, чтобы их уволить.

Я убираю руку с мышки и так резко встаю, что больно ударяюсь коленом об угол стола.

– Ладно, – соглашаюсь я и замечаю свое отражение в декоративном зеркале над рабочим местом Лайлы. Мои темные волосы спутались. Бледно-серый свитер, который я сегодня надела, выглядит мешковато и бесформенно. А это… Я приглядываюсь. Это что, чудовищный прыщ прямо над губой, о котором мне не потрудилась сообщить ни одна женщина в этом издательстве?

«Вот тебе и сестры по оружию!» – мысленно восклицаю я и беру сумку.

Все дело в сахаре. Дурацком сахаре в «Твиззлерах», мороженом и диетической коле, которые я потребляю, чтобы не спать до рассвета, отчаянно пытаясь понять, как исправить свою рукопись.

Я достаю тюбик консилера и выдавливаю немного на прыщ.

На идеальном чистом от прыщей лбу Лайлы образуется небольшая морщинка, и она скрещивает руки на груди.

– Мне просто нужно… освежиться, – говорю я, нанося консилер еще и под глазами. И нельзя упустить две темные тени на висках. И лоб – я хмурюсь на собственное отражение и ставлю точки консилера везде, пока мое лицо не начинает напоминать ковер в горошек.

– Полегче, Сав, – говорит Лайла, наблюдая за моими действиями с тем же ужасом, с каким смотрят на человека, поедающего двенадцать хот-догов на региональной ярмарке.

Я энергично растушевываю точки.

О нет.

Теперь я похожа на бледную безжизненную загнанную балерину, у которой почему-то все равно мешки под глазами. Почему я не могу от них избавиться?

– Нам пора, – нетерпеливо произносит Лайла, глядя на часы. – С чего ты вдруг так озаботилась?

– В издательстве большая конкуренция, – парирую я, хлопая себя по щекам. – Здесь обязательно нужно быть профессионалом.

– Ну, ты в этом плане просто в ударе, – отвечает Лайла, наблюдая за тем, как я шлепаю себя по щекам.

Как я и ожидала, на них появляются два розовых пятнышка.

– Ну вот, – произношу я, делая шаг назад и осматривая себя. – Видишь? Сработало.

Лайла кивает.

– Да. Выкидывайте румяна, дамы. Саванна Кейд решила все проблемы с макияжем в двадцать первом веке.

– Ладно, тогда пойдем скорее, – говорю я, выходя из комнаты, и добавляю самым профессиональным тоном: – Мы же не хотим опоздать.

Я уже прошла коридор до середины, как вдруг рядом раздается голос Лайлы:

– Эй, профессионалка, ты забыла свой ноутбук.

Я хмурюсь, смотрю на свои пустые руки и иду обратно так гордо, как только могу.

Утренние совещания по средам в редакции «Пеннингтон Пен» всегда проводятся в переговорной «Сирень». Для этого есть несколько причин. Это одна из наиболее просторных комнат, а также одно из немногих технологически продвинутых помещений в нашем старом здании. И здесь плотные стены, что нам необходимо, – вы не представляете, насколько бурными бывают обсуждения при выборе между оттенком бирюзового #2C4952 и почти идентичным ему #7CADA2 для обложки.

В редакции «Пен» восемь сотрудников. Два непримечательных выпускающих редактора, Роб Оррен и Йосси Якобс, и я. Шеф-редактор, Жизель Шо, которая, судя по всему, получила должность помощницы редактора еще в колледже благодаря красивой внешности и папочкиным деньгам. Менеджер по маркетингу, шестидесятипятилетний Клайв Принц, который до сих пор не понимает смысла гугл-календаря. Пиарщица Мардж Дипполито, которая занимается продвижением наших книг и размещает их в таких престижных изданиях, что мы начали подозревать, что у нее есть какой-то сомнительный подпольный бизнес. Графический дизайнер и волшебница цифрового маркетинга Лайла, которая по иронии судьбы самая талантливая среди нас, но наименее воодушевлена работой.

А теперь еще и Уилл.

Я не видела его с нашей встречи на залитом пивом и поцарапанном ковбойскими ботинками танцполе. На следующее утро его не было на КБА, и пошел слух, что он уехал в Нью-Йорк – якобы по делам, но никто не мог сказать наверняка. Мы знали только, что все решения опять принимает Жизель, вследствие чего мне пришлось реорганизовать бумажки в шкафах вплоть до тысяча девятьсот семидесятого года, а в комнате для кофе-брейков появилась новая блестящая розовая эспрессо-машина.

– Давайте начинать. Рассаживайтесь.

Мы с Лайлой поспешно заходим в комнату, и я кладу стопку бумаг и ноутбук на свободное место за овальным столом. Лайла же кидает сумку на сиденье рядом со мной и идет к донатам. Миз Пеннингтон стоит во главе стола и нетерпеливо стучит ручкой. Взгляд ее голубых глаз пронзителен, лоб, как обычно, нахмурен, а ослепительно красный брючный костюм идеален.

Она смотрит на старомодные часы, которые висят во всех помещениях здания, выдерживая паузу.

Лайла садится на свое место, держа по донату в каждой руке.

Мы ждем.

Когда вторая стрелка подходит к двенадцати, миз Пеннингтон опускает взгляд на нас.

– Начнем. Йосси, ты первый. Ты получил отчет по продажам от Роджерс?

Йосси, который, несмотря на двенадцать лет работы в издательстве, вздрагивает каждый раз, когда к нему обращаются по имени, хватается за свои бумаги.

– Ну, Пэм на этой неделе была очень занята: она приехала из Луизианы к нам на конференцию…

– Ближе к делу, Йосси. У меня другое совещание…

– Э, нет, – запинаясь, отвечает Йосси, снимая очки и яростно протирая их карманом твидового пиджака. – Но она сказала, что к следующей неделе пришлет мне его и…

– Отчет не получен, – перебивает его миз Пеннингтон и сдержанно кивает Бритни, которая сидит рядом с ней. Хрупкая двадцатитрехлетняя ассистентка, каждый день следующая по пятам за миз Пеннингтон с блокнотом и ручкой, начинает лихорадочно что-то писать. Бедняжке приходится записывать все от руки, потому что ее начальница настолько консервативна. Она любит все старое – обои, записи от руки… Миз Пеннингтон даже не хотела покупать в издательство компьютеры, и, насколько я знаю, это произошло лишь в начале девяностых.

– Роб, расскажи мне… – она смотрит на лист бумаги, – …о правках в рукопись Сони. Она их получила? Как она их восприняла?

Пока Роб начинает уклончиво и испуганно отвечать, я оглядываю комнату. За окнами, выходящими на небольшой двор, падает снег, и на ветке неподалеку сидит птица кардинал. Стол весь уставлен ноутбуками и чашками с кофе и завален донатами и бумагами. Через два стула от меня, в конце стола, сидит Уилл.

Я чувствую рывок в животе и быстро перевожу взгляд на миз Пеннингтон, не смея задерживать его ни на чем, кроме нее. Недавно Рэйчел, наш бывший менеджер по маркетингу, отвлеклась на этого кардинала за окном, и ее сразу же уволили за нарушение субординации.

Пока за столом перебрасываются вопросами и ответами, я неотрывно смотрю на миз Пеннингтон, но мои мысли заняты другим.

Почему Уилл выглядит таким уставшим? Его покрасневшие глаза напоминают мои собственные – если я допоздна засиживаюсь перед экраном компьютера и не высыпаюсь. Сегодня он надел очки в легкой прямоугольной оправе медного цвета, белую рубашку и синий галстук и выглядит еще более внушительно. Внушительно… и… ну, стильно. Назовем это стильно.

Он всегда носит очки? Или они с защитой от синего света, как те, которые меня все время уговаривает купить Лайла? Если честно, меня это не интересует.

– Саванна, ты дочитала рукопись Смита? Что думаешь?

Я прихожу в себя.

– Да. Смит. – Я ерзаю на стуле и смотрю в свои записи. – Рукопись Смита меня… впечатлила, – говорю я, отодвигая пачку бумаг в поисках заявки Смита. – Его мнение по поводу Джорджа Бёрда Гриннелла, пионера защиты окружающей среды, выражено с таким… таким… – Я замолкаю, подбирая слово. Эх. Вот что бывает, когда не успеваешь подготовить отчет на рабочем месте. – Ну, эта тема точно в его юрисдикции, – наконец произношу я. – И она познавательна. Смит правда… – я пытаюсь вспомнить нужные слова, – …ведущий авторитет в этой сфере. Я бы хотела приобрести его рукопись для публикации.

– Хорошо, – отвечает миз Пеннингтон, которую выбранные мной слова впечатлили явно меньше, чем в предыдущие недели, однако совсем равнодушной она не осталась, а в нашем мире это уже что-то. Она смотрит на лист, чтобы двигаться дальше, но вдруг, будто о чем-то вспомнив, поднимает голову. – Ах да, Саванна.

– Да? – быстро спрашиваю я, не успев выдохнуть с облегчением.

– Жизель сказала, что в воскресенье ты пила кофе с Клэр Донован из «Бэйрд Букс». Объяснись, пожалуйста.

Мои коллеги замирают. У меня напрягаются все мышцы.

– А, – удивленно произношу я, ощущая одновременно шок и отвращение к Жизель. – Да, это. Ну… – Быстрее, Саванна. Думай. Что ты делала с редактором «Бэйрд Букс» на конференции? В рабочее время? С редактором любовных романов? Почему…

Я чувствую, как меня охватывает паника, поскольку ни один правдоподобный ответ не подходит. На меня смотрят все, включая Жизель, которая спокойно сидит на своем стуле, скрывая глуповатую ухмылочку за серебристым стаканом.

– Это я ее попросил.

Все, и я в том числе, удивленно оборачиваются на Уильяма.

Миз Пеннингтон вскидывает бровь.

– Вот как, Уильям? Зачем же?

Да, Уильям, что же ты скажешь теперь?

Ничуть не смутившись, он тут же отвечает:

– Клэр Донован – одна из самых уважаемых редакторов в нашей индустрии. Я уже несколько лет имею удовольствие быть с ней знакомым. Она скоро выйдет на пенсию, и я хотел узнать ее мнение по поводу потенциального проекта, пока у меня еще есть такая возможность. Но в то время, когда мы договорились встретиться, я оказался занят и послал Саванну, чтобы она извинилась за меня.

Миз Пеннингтон прищуривается.

Уилл хладнокровно смотрит на нее в ответ.

– Встреча с Клэр, – говорит она.

– Да.

Я слышу, как где-то вдалеке ломается карандаш.

– Как тебе прекрасно известно, Уилл, «Пеннингтон» процветает благодаря стабильному фундаменту из нон-фикшна и некоммерческой прозы…

– Судя по финансовым отчетам за последний год, можно поспорить с формулировками «стабильный» и «фундамент»…

Все переводят взгляд на миз Пеннингтон.

– У нас верные читатели…

– Которые толпами переходят к нашим конкурентам…

– И многолетняя история, полная достижений, подтверждения которых висят у нас на стенах…

– Старые газетные вырезки из восьмидесятых. Да, я их видел.

– И, что самое главное, мы не намерены изменять своим убеждениям, выпуская легкомысленные книги в мягких обложках, которые обычно кидают в корзину, пока ищут «Читос»…

Все поворачиваются к Уиллу.

– Это все хорошо, но тогда ты должна сообщить присутствующим, что им лучше как можно скорее искать себе новую работу.

– Этому не бывать. – Голос миз Пеннингтон дрожит от ярости, и она смотрит на своего сына так долго, что я успеваю досчитать до тридцати. И все это время никто не шевелится. В конце концов миз Пеннингтон выпрямляется и, вернув контроль над голосом, говорит: – Для тех, кто, возможно, забыл, я напомню, что я создала «Пеннингтон Паблишинг» в шестьдесят девятом году, чтобы издавать только самую выдающуюся литературу. Наша миссия останется неизменной как в новом году, так и во все последующие. А теперь, если позволите… – Она кивает Бритни, которая закрывает блокнот и встает. – У меня другое совещание.

Миз Пеннингтон вылетает из комнаты, а вслед за ней и Бритни, и мы сидим в полной тишине, пока они идут по коридору.

Никому. Никому в мире, кроме ее сына, не сошло бы с рук то, что сейчас сказал Уильям.

Как и все за столом, я пытаюсь осмыслить произошедшее – каждое сказанное слово. Но все мои мысли затмевает теплое осознание – он заступился за меня.

По какой-то неизвестной мне причине Уилл Пеннингтон принял удар на себя. Хотя можно ли использовать для описания того, что произошло, фразу «принять удар»? Нет. Он скорее вышел на ринг, мастерски уворачивался каждый раз, когда в него летел кулак, а затем сам пошел в атаку и отправил соперницу в нокаут. То есть в данном случае она нашла удобную отговорку и как можно быстрее ретировалась из комнаты.

Кобра. Вот он кто. Уилл Пеннингтон – кобра.

По помещению прокатывается волна вопросов.

– Мы потеряем работу? – спрашивает Клайв.

– Насколько серьезные у «Пеннингтона» финансовые проблемы? – интересуется Мардж, прежде чем Уилл успевает ответить на первый вопрос.

– Почему миз Пеннингтон не рассказала нам? – встревает Роб, явно озадаченный царящим вокруг хаосом. – Она все-таки избавится от нашего импринта?

Но вместо того, чтобы ответить, Уилл спокойно встает и обращается к нам:

– К вечеру я хочу получить апдейты по тем задачам, которые мы сейчас обсуждали. Напишите мне на почту, поставьте в копию всю команду «Пен», обсудим это в переписке. А что касается деликатной темы, которую мы затронули на совещании, не беспокойтесь – когда у меня будет больше информации, я вам сообщу. Все свободны.

Предприняв еще несколько безуспешных попыток прояснить ситуацию, все наконец расходятся по коридору. Лайла, единственный человек, который удовлетворительно ответил на испытующие вопросы миз Пеннингтон и не получил никаких новых заданий, берет меня за руку.

– Как думаешь, что это было? – непринужденно спрашивает она, будто мы подслушали разговор двух незнакомцев в кофейне, а не узнали о том, что нас могут уволить. – Издательство закроют?

Я вспоминаю услышанное, пока мы заворачиваем за угол и идем к лестнице в вестибюле. Это определенно было странно. То есть мы в курсе, что у издательства финансовые проблемы: в прошлом году было несколько сокращений. Но все казалось не настолько существенным, чтобы всерьез говорить о какой-то опасности. Для небольшого издательства это нормально. Многие сталкиваются с подобным. Когда работаешь в книжной сфере, приходится привыкать к таким разговорам.

Верно?

Верно?

Мы поднимаемся на наш этаж, но я ощущаю знакомый соблазн пойти дальше. Секунду я сомневаюсь, моя нога зависает над следующей ступенькой, я пытаюсь быть сильной. Я должна вернуться к работе. Очевидно, учитывая все, что я только что услышала, я должна сразу же сесть за компьютер и продолжать печатать.

Но…

– Я быстренько сбегаю в туалет, – говорю я и высвобождаюсь из хватки Лайлы.

Она останавливается, вскидывает бровь и смотрит на часы.

– Правда, Сав, тебе надо провериться.

– Знаю, – соглашаюсь я, энергично кивая и шагая к следующему пролету. – Скоро запишусь к врачу, – продолжаю я, поднимаясь по лестнице.

– Завтра же! – кричит она мне вдогонку. – Я серьезно!

Я показываю ей два больших пальца и исчезаю за углом.

Оставив позади два коридора и два лестничных пролета, я наконец оказываюсь перед дверью в комнату сигнальных экземпляров и дергаю дверь. Всю дорогу я боролась с растущей тревогой, которая всегда сопровождает меня по пути сюда.

Что, если никто так и не притронулся к рукописи?

Сегодня уже третий день из отведенных мне сорока четырех, я попыталась вырезать ту героиню, и, разумеется, это испортило весь текст, и теперь я понятия не имею, что делать со сценой на катке. Стоит ли мне вообще пытаться исправить восьмую главу? И я даже не хочу начинать думать о совершенно неестественных диалогах между главными героями…

Переступив порог крошечной комнатки, я замираю.

И смотрю на рукопись в центре ковра.

А именно на новую надпись жирными черными чернилами на приклеенном на нее зеленом листочке. Я подхожу ближе.

Дорогой таинственный редактор, который вторгся в мой драгоценный тайник и оазис, если ты это читаешь…

Помоги.

Правило 1: Пиши по существу.

Глава 9

Я медленно хожу по ковру, глядя на рукопись у себя в руках.

На полях первых сорока двух страниц есть пометки – таинственный редактор даже удвоил количество замечаний на первых шестнадцати страницах, которые уже успел раскритиковать. Кое-где из текста вычеркнуты целые абзацы. В двух местах он написал слово, подчеркнул его и добавил не один, не два, а три восклицательных знака.

Я говорю «он», потому что три зацепки подтвердили мои подозрения.

1. Ручка. В ней жирные черные чернила, которые смотрятся на странице почти роскошно. Это не остроконечный розовый маркер, которым любит пользоваться Лайла. Данной зацепки недостаточно, учитывая, что я сама иногда люблю писать черной ручкой, но это уже что-то.

2. Немногословность. Я не эксперт, но, если верить книге, которую я как-то давно редактировала, «Коммуникация полов», по статистике женщины используют в среднем двадцать тысяч слов в день – примерно в три раза больше, чем мужчины. И хотя каждая страница испещрена замечаниями, они в основном короткие и по делу, даже слишком. Я не увидела ни единого комплимента. Он будто считает своей обязанностью указывать на мои ошибки, чем и занимается. Мягкий комплимент был бы пустой тратой времени.

3. Он упомянул свою девушку. То есть бывшую.

Ни один мужчина в своем уме не ляпнул бы такое. Если бы я сказал такое своей бывшей при первой встрече, она бы сбежала.

Я останавливаю указательный палец на этом комментарии и смотрю на абзац, к которому он относится. Это первые слова моего главного героя, который ждет свой заказ в кофейне и понимает, что случайно взял стаканчик Сесилии. Я перечитываю сцену.

Ренальдо поднес стаканчик к губам и насладился мягким горьковатым вкусом кофе, успокаивающим его уставшее горло. О, двойной американо с щепоткой тыквенных специй, его любимый. Но уже направившись к двери, он обратил внимание на надпись на стаканчике.

«Сесилия».

Это слово было написано крупным цветистым почерком, но… Он сделал еще один глоток. Это его напиток. Его особый напиток. Он бы узнал его где угодно.

– М-м-м.

Он услышал довольное причмокивание – женщины, которая тоже отпила свой кофе. Молодой красивой женщины с буйной копной кудрявых каштановых волос и сверкающими карими глазами. А затем он увидел на ее стаканчике свое имя – «Ренальдо».

Его взгляд озарился.

– Так, так, так, – произнес он, сокращая расстояние между ними до тех пор, пока их плечи не соприкоснулись, и улыбнулся этой юной прекрасной лани. – Кажется, мне сегодня повезло.

Он производит впечатление серийного убийцы.

К тому же кто вот так причмокивает, стоя в очереди в кофейне? Это неправдоподобно.

И, ради всего святого, выбери другие имена. Это же не опера. Можешь оставить Ренальдо. Или Сесилию. Но оба – нет.

И, хотя первая реакция, которую во мне невольно вызывает любая критика, – это возмущение, к своему удивлению, я слегка улыбаюсь. Перечитываю абзац, взглянув на него по-новому, и думаю: «О боже, он прав».

Ренальдо и правда производит впечатление серийного убийцы.

Я дочитываю до середины страницы и невольно хихикаю, когда Ренальдо продолжает: «Я искал кого-то… вроде тебя. Пойдем ко мне в машину. Я хочу тебе кое-что показать».

У меня возникает единственная мысль: «Сесилия, беги оттуда!»

Я ненадолго прерываюсь, наблюдаю, как за витражом тихо падает снег, и впервые осознаю, как эта глава выглядит со стороны. Рассмеявшись, чувствую, что тревога последних трех дней отступает. Я впервые ощущаю надежду.

Он мне поможет.

Я не буду исправлять текст в одиночку.

Успокоившись, я беру телефон с импровизированного столика из книг, сажусь в кресло и фотографирую комментарии на полях, чтобы поработать над ними вечером. Я не рискну забрать рукопись домой – вдруг он решит попозже зайти сюда и добавить замечаний. Или задать еще какие-нибудь вопросы. Или отметить другие проблемы.

Уже почти обед, мне пора идти, но я все равно беру ручку, лежащую на кипе бумаг, которую я утром носила на совещание, и быстро пишу под его посланием: «Какой же превосходной пикаперской фразой ты покорил сердце своей бывшей? У меня нет никаких идей».

Я строчу еще несколько предложений под его заметками на полях, пока меня не охватывает чувство, что мне давно пора уходить. Не удивлюсь, если Лайла уже звонит врачу, продумывая, как похитить меня с работы и отвезти на осмотр.

Возвращаясь на свой этаж, я чувствую, как улыбаюсь. В последнее время для меня это непривычно.

Но, дойдя до двери в наш кабинет, я вижу, что Лайлы там нет.

Вместо нее у моего стола стоит Феррис.

Ой. Точно. Уже пора?

Постукивая двумя пальцами по дереву, Феррис, глубоко задумавшись, рассматривает рамки на моем столе. На нашей с Оливией фотографии его взгляд задерживается, и на лице появляется странное выражение. Это фото было сделано на моем выпускном из колледжа.

Я отчетливо помню тот день. Это был один из лучших моментов в наших отношениях: мы крепко обнимаем друг друга за талию и улыбаемся, а наши глаза сияют, потому что папа сказал что-то забавное о своих красивых умных девочках, перед тем как сделать фото. Я помню, что в тот день у Ферриса тоже был выпускной. Мой он пропустил, но позже, вечером, встретился со мной в компании наших друзей. И, как часто бывало, они с Оливией разминулись. Сотни, тысячи раз я думала: «Насколько быстрее мы бы расстались, если бы они с ней познакомились раньше?»

Если бы он поехал с нами на пляж, когда я была на последнем курсе?

Если бы он приехал к нам на Пасху, когда его семья отправилась в Оклахому, а он чуть не остался с нами?

Скольких переживаний можно было бы избежать и сколько времени сэкономить, если бы он встретил свою родственную душу раньше?

Судя по его лицу, думаю, его сейчас занимают те же мысли.

Похоже, он услышал меня и обернулся. Прежнее выражение лица тут же исчезло, и ему на смену пришла улыбка. Если бы я не была так уверена в увиденном, то поверила бы его лучащимся карим глазам. Какой он заботливый. Всегда защищает меня от ненужных напоминаний о любви, которую я потеряла, а он нашел.

Иногда простить его одновременно легко… и трудно.

– Ты готова, Сав?

Я отмахиваюсь от этой мысли и пытаюсь побороть щемящее чувство в груди при виде Ферриса, который стоит, убрав руки в карманы пальто. Воротник поднят, настроение тоже приподнятое. Я киваю.

– Где Оливия?

– В машине, – отвечает он. – Надень пальто. Там начался дождь.

Я кладу ноутбук и стопку бумаг на стол и подавляю внезапный порыв прибраться. Как я раньше не замечала, что у меня тут полный бардак? Ручки повсюду, кроме непосредственно предназначенного для них стаканчика. На краю стола опасно лежит кипа книг, а рядом с десятком фотографий родных и друзей в рамках стоят три старые кружки с недопитым кофе.

Неудивительно, что Феррис бросил меня ради Оливии.

Она бы ни за что не стала терпеть такой беспорядок в своей жизни.

– Иди, я догоню, – говорю я, чтобы поскорее отогнать его от своего рабочего места. – Мне нужно быстренько кое-что закончить.

Феррис хмурится.

– Не глупи, я не против подождать.

Вместо того чтобы заняться выдуманным делом и продлить его пребывание здесь, я надеваю свое черное пальто и быстро тянусь за шарфом на крючке за дверью.

Я выхожу в коридор, пытаясь убрать телефон в карман пальто и одновременно обворачивая шарф вокруг шеи, как вдруг чуть не сталкиваюсь с Уиллом, который держит в руке кружку с кофе. Когда его грудь оказывается в нескольких сантиметрах от моей, мы, точно магниты с одинаковыми полюсами, отскакиваем настолько далеко друг от друга, что я врезаюсь в Ферриса, а Уилл отлетает к противоположной стене.

К счастью, у Ферриса быстрая реакция, и он хватает меня под руки, прежде чем я успеваю что-либо сломать.

Он так давно не трогал меня, я так давно не была окружена ароматом его мускусно-цитрусового одеколона и не оказывалась в такой близости от его лица. На секунду я теряюсь.

Но уже в следующую прихожу в себя и возвращаюсь с небес на землю.

– Прости, Феррис. Спасибо, – говорю я, отстраняясь от его груди. Шарф обмотался вокруг меня, будто какое-то орудие пыток. В самом деле, он довольно сильно меня душит. Распутывая его, я смотрю на Уилла и замечаю, что кофе выплеснулся ему на руку и он, взяв кружку в другую руку, молча стряхивает капли.

– Прости, пожалуйста, Уилл, – говорю я, не до конца уверенная в том, кто из нас виноват.

– В этом опасность узких коридоров, – отвечает он. Но когда он переводит задумчивый взгляд со своей руки и кружки, с которой продолжает капать кофе, на нас, то останавливает его не на моем лице, а где-то посередине, и хмурится.

Только тогда я смотрю вниз и понимаю, что Феррис до сих пор держит меня за талию.

– Все целы? – спрашивает Феррис, будто тоже потрясен произошедшим.

Я отхожу в сторону, и он аккуратно убирает руки в карманы пальто.

– Все хорошо, – отвечаю я, и мне тут же начинает казаться, будто коридоры правда узкие, как коробки.

Не могу сформулировать точнее, но меня одолевает желание исчезнуть. Я постепенно осознаю, что дело не только в Феррисе. Не только в том, что я боюсь выдать себя выражением лица или пылающими щеками. И пылают они не из-за тайных мыслей о Феррисе, которые иногда против воли лезут мне в голову. Дело в чем-то другом. В Уилле. Я понимаю, что мне не нравится то, что именно он видит меня и мою реакцию на Ферриса в этом коридоре. Мне не все равно, что это он оказался в данной ситуации, и я жалею, что он это увидел.

Почему же?

В глубине души я знаю: не только потому, что он мой босс.

Повисает долгая неловкая пауза.

– В общем… это Уилл Пеннингтон, новый издатель «Пеннингтон Пен», – говорю я, вытягивая руку, будто показывая Феррису картину. – Уилл, а это… – Секунду я размышляю о том, как бы все объяснить, и внезапно осознаю, что впервые должна представить его не как своего парня. – Феррис, – произношу я и тут же добавляю: – Жених моей сестры.

В глазах Уилла мелькает удивление, и я вижу, что он заново оценивает ситуацию.

– Приятно познакомиться, – на автомате произносит Феррис, будто не заметил всего этого или не захотел замечать. – Ну, нам пора, Савви. У нас всего час.

– Савви? – повторяет Уилл, нахмурившись. – Ты… предпочитаешь, чтобы тебя звали так? Потому что я могу…

– Нет, – быстро перебиваю его я, и у меня чуть не срывается голос. – Это семейное прозвище. Не надо о нем распространяться.

– А-а. – На губах Уилла играет едва заметная улыбка, и я знаю, что́ он прочел между строк. – Ясно. Что ж. Приятного обеда в…

– Донорском пункте, – отвечаю я.

– А-а, – повторяет Уилл и улыбается шире. – В донорском пункте. Как здорово.

Я почти слышу слова, которые он не стал произносить: «Да, Савви, приятного свидания с женихом твоей сестры в донорском пункте, ведь все это вполне логично».

Я чувствую, что Феррис снова положил руку мне на талию и подталкивает меня, но на этот раз не ведусь на чары его прикосновений. И не двигаюсь, как он того хочет, а стою на месте.

– Это семейная традиция, – быстро говорю я. – Мама, папа, сестра, я – мы все сдаем кровь каждые два месяца. Общаемся по душам, в то же время делая что-то полезное для окружающих, понимаешь? – По лицу Уилла я вижу, что мой ответ его не убедил, и добавляю непринужденным тоном: – Некоторые семьи вместе обедают, а Кейды сдают кровь. В общем, мне пора. Я сдам тебе отчет к шести. И… я правда считаю, что у рукописи Смита есть потенциал.

– Да, ну, это же твоя юрисдикция, так что мы доверимся тебе, – отвечает Уилл. Тон у него деловой, но уголки губ слегка приподнимаются.

Я чувствую, как моя шея покрывается красными пятнами, и приподнимаю шарф, чтобы прикрыть их. Прежде чем я успеваю придумать ответ, Уилл кивает в нашу сторону и разворачивается на каблуках.

Когда мы доходим до середины коридора, Феррис бормочет:

– Юрисдикция? Господи, Савви, что за напыщенный сноб пользуется словами вроде «юрисдикция»? Неудивительно, что тебя напрягают твои коллеги.

– О, взгляни на эту, дорогая. Знаю, мы все время думали о позолоченном фарфоре, но скажи, ведь декоративные кремовые тарелки будут прекрасно смотреться вместе с букетами из пионов?

Я сижу в самом дальнем кресле по левую сторону от длинного прохода и боковым зрением вижу, как мама неуклюже передает Оливии, расположившейся в соседнем кресле, ноутбук с кучей экселевских таблиц. Но внимание мое сосредоточено не на них, а на медсестре, которая стоит надо мной и прижимает палец к самой крупной зеленовато-голубой вене на сгибе моего локтя. Я сжимаю руку в кулак и чувствую покалывание в предплечье.

Как бы часто я ни сдавала кровь, мне все равно тревожно.

– Не забывайте, мои вены на самом деле маленькие, – быстро произношу я, как и каждый раз, когда попадаю в эту клинику. – Все всегда говорят, что они выглядят хорошо, а потом используют…

– Иглу-бабочку. Знаю, дорогая. – Медсестра, чьи волосы собраны в аккуратный хвост, улыбается, будто слышала это уже тысячу раз. По правде говоря, возможно, так и есть. И все равно воспоминание о том дне, когда три медсестры пытались вставить мне иглу по три раза в каждую руку, причитая: «Вена лопнет… Она лопнет… О нет, она лопнула», – слишком сильно впечаталось в мою память, чтобы я могла когда-либо об этом забыть.

Медсестра гладит меня по руке.

– Все будет в порядке. Просто сжимай мячик каждые десять секунд, а я скоро вернусь.

Я сильно сжимаю красный поролоновый мячик и мысленно завожу таймер.

Раз… Два… Три…

В отличие от мамы, папы, сестры и Ферриса, которые сидят в своих креслах с таким видом, будто загорают на пляже, мне всегда было тяжело сдавать кровь. У меня хронически низкое давление. Почти каждый раз, когда я сюда прихожу, медработники на всякий случай заставляют меня есть крекеры и пить колу перед началом процедуры. А когда им все-таки удается добраться до моей крови, она выходит неохотно и в два раза медленнее, чем у остальных. И, разумеется, не будем забывать о том, как однажды я упала в обморок.

Хотя меня все это не останавливает. Нет, я же Кейд. Мы просто договариваемся, что приедем на одной машине, для подстраховки.

– Как самочувствие, Савви? – кричит отец из другого конца помещения. Он в шутку надел гавайскую рубашку, как всегда в дни сдачи крови, и одной рукой тоже сжимает мячик, а в другой держит банку колы.

В этот момент ко мне возвращается медсестра, и меня охватывает тревога. Я улыбаюсь и показываю большой палец свободной руки, а папа приподнимает банку колы, чтобы меня подбодрить.

– Эй, Сав.

Глядя на огромную иглу, застывшую над моей кожей, я слышу голос Ферриса:

– Савви, посмотри на меня.

Я отрываю взгляд от своей руки и заставляю себя посмотреть на него, игнорируя глухой стук в груди. У него ласковые, полные жизни глаза. В отличие от меня, ведь с каждой секундой жизнь покидает мое тело.

– Помнишь, как мы устроили детективную вечеринку на Рождество? Все пошло не так с самого начала. Курица с пармезаном подгорела, в принтере закончились чернила для карточек персонажей, которые ты должна была всем раздать, и мы глупо поругались из-за моего костюма.

– Ты должен был одеться Сантой, Феррис, – говорю я, прищуриваясь, чтобы не смотреть на застывшую иглу. – Ты обещал, что будешь Сантой. По сути, это была главная роль.

Он улыбается шире.

– Что ты мне крикнула, когда вода выкипела из кастрюли?

Я вспоминаю слова, сказанные в тот вечер после колледжа, и слегка улыбаюсь. Неохотно произношу их вслух:

– Если ты не можешь притвориться развеселым Сантой, который вот-вот начнет убивать, то я вообще не знаю, что мы здесь делаем.

Я ощущаю болезненный укол и зажмуриваюсь.

Спустя секунду слышу звук отрываемой медицинской ленты и открываю глаза.

– Ну вот, – говорит медсестра и приклеивает иголку лентой к моей руке.

Я выдыхаю, кажется, впервые за минуту и поворачиваюсь к Феррису. Чувствую, как кровь приливает к щекам, что довольно забавно, поскольку в это же самое время она капает в пакет на весах, стоящих на полу.

К моему удивлению, выражение лица Ферриса изменилось. У него напряженный и задумчивый взгляд.

– Что случилось с теми друзьями?

– О, – произношу я, слегка опешив от такого поворота. Я пытаюсь вспомнить, кто именно тогда пришел. Нас было шестеро. Я точно это помню из-за списка персонажей: Санта-нарцисс, выгоревшая миссис Клаус, Рудольф, у которого кризис среднего возраста, ревнивый Дэшер, шаловливый эльф и одинокий снеговик, безответно влюбленный в миссис Клаус. Я знаю, что в нашей компании были Фарра и Майкл, потому что тогда мы были неразлучны. – Не знаю. Наверное, мы просто… отдалились друг от друга.

– Это так странно, – замечает Феррис. – Сначала вы всё делаете вместе, а потом… – Он пожимает плечами.

Я стискиваю мячик в руке. Действительно странно, что так бывает. Мы с Фаррой до сих пор живем в одном городе. После выпускного мы какое-то время оставались на связи, но потом все наше время стала занимать работа, мы завели там друзей и целый год писали друг другу, что надо обязательно встретиться и попить кофе, добавляя кучу сердечек, но недостаточно настойчиво.

– Наверное, мы просто завели новых друзей. Я начала больше общаться с Лайлой. Ты сблизился с парнями на работе. Думаю, в течение жизни мы находим «своих людей». – Я вспоминаю подходящую для этого момента фразу, которую любит повторять Лайла: – В итоге мы встречаем родственные души.

Но Ферриса не убедили мои слова, и он сидит с таким видом, как будто вообще с ними не согласен. Он погрузился в раздумья и выглядит почти что угрюмым, а я жду, когда он соберется с мыслями и ответит. Его что-то беспокоит.

– Смотри, Феррис. – Оливия щелкает пальцами. – Мама говорит, что мы сэкономим десять центов за одну десятую квадратного метра скатерти, если возьмем их напрокат в «Волшебных праздниках».

Вместо того чтобы продолжить беседу со мной, Феррис оказывается втянут в разговор о свадьбе, и они с мамой и Оливией передают по кругу ноутбук. Какое-то время я смотрю фильм «Холмарка» по телевизору на стене напротив, сжимаю большой красный мячик и пытаюсь понять, что происходит на экране, читая по губам актеров, потому как звук убавлен почти до нуля. Но в итоге даже высокая блондинка и ее проблемы с магазином свечей не могут удержать мое внимание, и мои мысли начинают блуждать.

В конце концов, мне нужно разгадать свою собственную загадку. Кто же мой таинственный редактор?

Этот вопрос уже неоднократно возникал у меня в голове за последние несколько дней, но я всегда занята, куда-то спешу или что-то делаю, так что у меня не было свободной минуты, чтобы как следует над этим подумать. А сейчас, когда я сижу в кресле, привязанная к покачивающемуся аппарату по забору крови, идеальный момент.

Может, это Йосси?

Не-е-ет. Он настолько боится вызвать недовольство миз Пеннингтон, что вздрагивает при виде собственной тени. Если бы он и открыл тот шкаф с бумагами, то посмотрел бы на него полсекунды, захлопнул дверцы и больше никогда бы туда не заглядывал, даже если бы в этот момент вся комната сияла.

Роб?

Нет. Он слишком… приятный. И выражается витиевато. Он бы ни за что не написал такие едкие комментарии. Он так любит всем угождать, что нам приходится заставлять его давать авторам хоть какую-то стоящую обратную связь. Все его авторы считают себя гениями, потому что он может оставить в рукописи всего несколько замечаний вроде: «Ну, не хочу настаивать, но по правилам пунктуации английского языка в конце предложения принято использовать точку. “Пунктуация” происходит от латинского punctus, и первое упоминание этого слова восходит к шестнадцатому веку, когда…» А надо было просто написать: «Поставь точку».

Клайв? Нет. Он нормально справляется с маркетингом, но вообще не разбирается в таких вещах, как «нарративная арка».

Так, в подразделении «Пен» – всё. Значит, это кто-то из «Трофи», «Арк» или «Скрайб». Хотя…

У меня почему-то ухает в животе, и от одной мысли немного кружится голова.

– Ты молодец, – ободряюще произносит проходящая мимо медсестра, взглянув на пакет с моей кровью.

– Спасибо, – говорю я и чувствую, как все вокруг слегка вращается. – Можно мне еще одну колу?

Выражение лица медсестры становится сострадательным.

– Конечно. У тебя голова закружилась, милая?

При этих словах Феррис отвлекается от табличек с фотографиями букетов.

– Ты в порядке, Савви?

– Да, – быстро отвечаю я. – Просто… подумала, что мне это не помешает.

Медсестра кивает.

– Разумеется. Надо на всякий случай дать тебе сахар. Я и крекеры захвачу, – добавляет она и отходит к холодильнику в другой части комнаты.

Под взглядом Ферриса у меня краснеют щеки. Меня бесит постоянно быть проблемной пациенткой.

В дальнем конце помещения пикает прибор, и папа поднимает свою банку так, будто только что выиграл на скачках.

– Это у меня! – восклицает он.

Спустя десять секунд пикает прибор мамы.

– Вот черт, – произносит она. – Я была так близка.

Только моя семья может превратить донорство в игру.

Спустя пятнадцать минут мой пакет еще далеко не полон.

– Я же говорила тебе перестать пить столько кофеина, – напоминает Оливия, пока медсестра проверяет мой пакет и отмечает, что он стал заполняться медленнее. – Ты пьешь столько кофе и при этом думаешь, что твоя кровь не превратится в патоку…

– Она выпила всего один стаканчик, Оливия, – защищает меня Феррис. – Сомневаюсь, что это на что-то повлияло.

– Мои данные говорят об обратном, – парирует Оливия. – Я читала, что кофеин не только блокирует нейрорецепторы, вырабатывающие аденозин, но у него еще и период полураспада – три часа, и…

– А я читал, что пять, – вклинивается папа.

– О, я уверена, что три, пап, – отвечает Оливия. – На сто процентов.

– Ты про статью в «Вашингтон Пост» семнадцатого года? – спрашивает папа. – Потому что я могу поспорить, что видел в ней цифру пять.

И пока моя семья, опираясь на медицинские исследования, обсуждает свертывание крови, я возвращаюсь к единственной занимающей меня мысли.

Уилл Пеннингтон.

О боже, Уилл Пеннингтон.

Он прямолинейный.

Серьезный.

Невероятно пугающий.

В самом деле, по хронологии все совпадает. Он как раз приехал из Нью-Йорка, когда я получила этот сюрприз. Но… неужели он настолько груб? Правда?

Как я могу это выяснить, если никто из моих знакомых не знает его, кроме его матери (а ее я бы ни за что не спросила)?

Я целую минуту обдумываю эту мысль, и у меня в голове загорается лампочка.

Ну разумеется.

У кого спросить об этом, как не у одного из авторов, чьи книги он редактирует?

Не отрывая руки от подлокотника, я приподнимаю бедро и достаю из кармана телефон. Я не привыкла печатать этой рукой и с трудом набираю в строке поиска «Амазона» имя Трэйса Грина.

Я научилась этому закулисному трюку два года назад, когда только начала работать. Почти в каждой книге есть раздел с благодарностями, и, хотя среднестатистический читатель пропускает эти страницы, для любопытного автора, агента или редактора они – настоящий кладезь знаний.

Я кликаю до тех пор, пока не загружается страница с благодарностями последней книги Грина, и ищу имя Уилла. Команда по связям с общественностью. Его потрясающий литературный агент. Брат компаньона по плаванию на яхте троюродного брата, который его вдохновил. Жена, трое детей и два щенка.

Моя надежда тает на глазах, пока я читаю строчку за строчкой и не нахожу имени Уильяма. Чем ближе к концу списка, тем большее место занимают в сердце Грина упоминаемые люди. Я уже собираюсь сдаться, прочитав про Господа и Спасителя Грина, Иисуса Христа, как вдруг замечаю нужное имя, замедляюсь и читаю:

И спасибо Уиллу Пеннингтону, моему многострадальному слушателю, неутомимому вдохновителю и тому, без кого это все было бы невозможно. Ты не только редактор мечты, но и самый альтруистичный и щедрый человек, на которого я стараюсь равняться. В следующий раз угощаю я, друг.

Уилл Пеннингтон. Многострадальный слушатель.

Неутомимый… вдохновитель.

Не просто «щедрый и альтруистичный человек», а «самый». В мире.

Ого. Я была довольна, когда один из моих авторов назвал меня «умной», а Уиллу тут практически вручили Нобелевскую премию мира.

Как бы я описала своего таинственного редактора?

Хм-м.

Если ты используешь «внезапно» еще хоть раз, я умру от его чрезмерного употребления. Убери. Эти. Наречия.

Да уж.

«Бескорыстным и альтруистичным человеком» его не назовешь.

Аппарат рядом со мной пикает, и я поднимаю взгляд.

– Смотри-ка, Сав, – произносит Феррис, вставая с новой футболкой донора в руках, – ты закончила раньше Оливии.

Папа, который пытался выбрать между размерами L и XL футболки с надписью «Сохраняй спокойствие и сдавай кровь», оборачивается, увидев, как ко мне подходит медсестра и отключает аппарат. Оливия хмурится с наполовину выпитой бутылкой воды в руке.

– Замечательно! – восклицает мама. Они с папой смотрят на меня так, будто я объявила, что меня назначили издателем «Пеннингтона». Я бы закатила глаза, но в глубине души меня наполняет неподдельная гордость.

Феррис широко улыбается. Даже он выглядит так, будто гордится мной.

– Что ж. Похоже, что-то ты делала правильно.

Глава 10

– И если «Пеннингтон» – организация, которая дает пустые обещания, то мы с моей клиенткой не будем сидеть сложа руки…

– Да, Дайенн, – говорю я через плечо. – Но, как ты помнишь, только за прошлый месяц мы добились того, чтобы работы Аннабель попали в журналы «Сады и прочее» и «Дамское чайное общество».

Я слушаю, стоя у окна между нашими с Лайлой столами, и сквозь выцветшие кружевные занавески с бахромой наблюдаю за сценой, разворачивающейся внизу. Историческая улица усеяна такими же старыми и прекрасными викторианскими особняками, с широкими крыльцами под голубыми навесами, остроконечными крышами и эркерными окнами. Но мое внимание привлекла не красота вычурного и похожего на пряник причудливого желтого дома через дорогу, а Уилл. Положив руку на спину миз Пеннингтон, он ведет ее по треснувшему асфальту и открывает перед ней дверь ее машины.

Я улыбаюсь, наблюдая за тем, как машина заводится, а он молча стоит с руками в карманах и ждет, пока мать уедет на очередную встречу.

Внезапно меня тянут за блузку, и я оборачиваюсь, возвращаясь в настоящий момент, в котором литературный агент моего автора продолжает монолог по громкой связи.

Лайла, которая сидит у себя за столом, произносит одними губами:

– Мне нужно твое мнение.

– Давай начистоту, Саванна, – продолжает Дайенн. – Мы обе знаем, что релиз Аннабель был всего лишь включен в общую рассылку, а количество подписчиков этих публикаций вместе взятых в десять раз меньше, чем у «Пейзажей и досуга». А вот Освальд Мейкерс был включен в…

Освальд. Бедный милый Освальд и понятия не имеет, сколько скандалов вызывает его успех. Наша пиарщица Мардж отсылает все наши книги в подходящие журналы и газеты. Не мы виноваты, что редакторы этих изданий всегда хватаются за новинки Освальда и лишь изредка включают в свои списки чьи-нибудь еще. Если бы мне платили по доллару каждый раз, когда литературные агенты моих авторов звонили мне с утра пораньше после выпуска очередной публикации…

– Я с удовольствием попрошу Мардж отправить тебе список журналов, которым она разослала новинку Аннабель, – говорю я, пока Лайла показывает мне две иллюстрации на экране своего компьютера.

Я пожимаю плечами. Как по мне, они выглядят идентично.

– Они одинаковые, – произношу я одними губами, чего, судя по ее выражению лица, делать было нельзя ни в коем случае. В ее голубых глазах вспыхивает пламя, и она тыкает длинным розовым ногтем мизинца в текст на одном изображении, кликает и тыкает пальцем в текст на другом.

– Дело в том, что, когда моя клиентка решила уйти из «Сатнем Пресс», нам показалось, что «Пеннингтон» твердо верит в потенциал рукописей Аннабель. Но вместо выполненных обещаний за последние несколько месяцев мы не увидели ничего, кроме предвзятого отношения к определенным клиентам…

– Не знаю, – произношу одними губами я, и Лайла начинает быстрее тыкать пальцем с одного изображения на другое.

– …двух этапов правок и массы неразумных просьб что-то поменять…

– Слева, – наобум выбираю я, почувствовав, что Лайла уже на грани нервного срыва.

– …обложки, которая была гораздо более низкого качества, чем мы ожидали…

Лайла, за две секунды до того действовавшая в режиме кролика из рекламы «Энерджайзера», замирает. Ее взгляд в мгновение ока из безумного становится пугающе спокойным. Она протягивает руку, чтобы я дала ей телефон.

О нет.

Я не смею ей отказать.

– Миз Брайтсайд, здравствуйте. – Лайла выхватывает у меня телефон, нажимает ногтем на клавишу, чтобы выключить громкую связь, и прикладывает его к уху, откатываясь на кресле к стене. Она начинает яростно барабанить по клавишам со скоростью триста слов в минуту. – Это Лайла из отдела маркетинга и дизайна. Да, я смотрю на обложку, которую создала для Аннабель. Если вы посмотрите на результаты тестов и сравните их с последней обложкой Аннабель в «Сатнеме» – где использовалось стоковое фото, которое также встречается на любительских визитках и блогах о косплее с пятью посетителями в месяц, – то вы увидите, что…

Пока Лайла произносит свою пугающую тираду, я откатываюсь назад на своем кресле. Я завершила большинство задач на эту неделю, если не считать постоянно прибывающих предложений и заявок в моем почтовом ящике. Метнув быстрый взгляд на Лайлу, которая явно будет занята еще несколько минут, а днем наверняка пойдет получать выговор от босса, я встаю.

Пришло время снова наведаться в комнату сигнальных экземпляров.

Я украдкой беру тяжелую сумку, в которой в последнее время ношу четырнадцатидюймовый ноутбук, и надеваю лямку на плечо.

– Нет, нет, я не намекаю на то, что вы мошенница и злоупотребляете доверием своих клиентов, Дайенн, – продолжает Лайла, когда я выскальзываю в коридор. – Я утверждаю, что вы мошенница и злоупотребляете доверием…

Минуту и двадцать секунд я обмениваюсь любезностями с коллегами и крадусь по коридорам, а потом оказываюсь в своем небольшом убежище. Мое сердце начинает стучать громче, когда старый металлический шкаф для бумаг со скрипом открывается. Меня не было здесь всего четыре часа, но теперь я не могу думать ни о чем, кроме своей книги. Мы уже неделю обмениваемся записками в рукописи, иногда по два-три раза в день. Удивительно, но до сих пор я не вызвала ни у кого подозрений и не заметила никаких деталей, которые бы вызвали подозрение у меня. Хотя днем все обычно сидят у себя в кабинетах и лишь иногда выходят на совещание или попить кофе, а в остальном предоставлены самим себе. Насколько я знаю, пока насторожилась только Лайла, но это потому, что она сидит со мной в одном кабинете. И, насколько ей известно, я принимаю антибиотики, чтобы решить эту «проблемку».

Я уже ищу взглядом бумажку с новой запиской и, конечно же, нахожу ее.

Твоя очередь.

Я выдыхаю.

У нас есть система.

Комната сигналов моя с восьми до десяти, с полудня до двух и с четырех до конца рабочего дня. Он забрал остальные часы, и мы не можем приходить за десять минут до или после обозначенного времени. Этот вопрос встал примерно на четвертый день нашей переписки. В обед я прибежала, вооружившись миской картофельного салата, безумными надеждами и мечтами, и как раз открывала дверь, как вдруг увидела, что внутри горит свет. Вдалеке я услышала скрип шкафа для бумаг и, не дожидаясь, пока из-за угла появится чья-то фигура, бросилась в коридор. Само собой, моя следующая записка была о том, что нам нужно установить правила.

Не знаю, почему он согласился.

Возможно, потому что тоже хотел сохранить анонимность, учитывая, что я в рабочее время пишу, как выражается миз Пеннингтон, «материал, эквивалентный запихиванию ватных шариков в рот» в издательстве, которое настолько заботится о высоком качестве выпускаемых книг, что объявило своей миссией «завалить читателей качественной литературой, чтобы очистить общество от чепухи». В протоколе прошлогоднего собрания редакции под этим предложением есть сноска: «А именно – от триллеров, магического реализма, детективов, исторических романов, вестернов, драм и прежде всего любовных романов во всех их формах».

Или, возможно, он не хотел раскрывать свою личность на случай, если я вдруг ополчусь против него или втяну его в неприятности, учитывая, что, хотя ни в каком кодексе ничего об этом (разумеется) не сказано, каждый раз, приходя сюда, я будто перепрыгиваю через сигнальную ленту.

Или, возможно, он решил выстроить четкие границы, чтобы в определенное время эта комната была всецело в его распоряжении, потому что, как и я, он считает ее своим маленьким оазисом.

Или он тоже думает, что так будет интереснее: радоваться обмену записками, будто мы школьники. Суть переписки не имела значения. Никого не интересовал вопрос «Что ты ела на обед?» или ответ «Сэндвич с индейкой, а ты?» Развлечение заключалось в самом методе. В осознании того, что, какой бы тривиальной ни была записка, через минуту тебе ее вернут с парой новых предложений, предназначенных только для тебя.

Не знаю, относится ли он так к нашему общению.

Я – да.

То, что мы узнаём друг о друге в ходе переписки, не является чем-то уникальным, но у меня ощущение, что это так.

Комментируя ту или иную сцену, мы упоминаем личные факты, истории. Он непрестанно читает, гораздо больше, чем нужно по работе. В детстве ездил на каникулы в старый ветхий домик неподалеку от побережья Род-Айленда. В средней школе над ним издевались, пока он не вытянулся.

Каждая небольшая история, каждый факт похож на звоночек. Драгоценную крупицу. Золотую звезду.

Направляясь к креслу-мешку, я уже листаю страницы рукописи. Я сразу вижу его замечания по поводу развития персонажей в седьмой главе (судя по всему, спихнуть щенка с дивана – это красный флаг в том, что касается привлекательности героя), которыми я с удовольствием займусь вечером. Но сегодняшний звоночек звучит в новом комментарии на шестьдесят пятой странице.

Вчера он оставил осторожно сформулированный комментарий по поводу первого свидания моей героини: «То, что она называет это “лучшим вечером в своей жизни”, хотя они ели черствые булочки в двухзвездочном ресторане, еще более смешно, чем неизменная вера миз Пеннингтон в то, что “будущее за средневековой поэзией”». В ответ я спросила, каким он представляет себе идеальное первое свидание, и с утра он ничего не написал, но теперь вернулся к этой теме. Впервые его ответ настолько длинный, что он приклеил сбоку бумажку для записок, чтобы ему хватило места.

Идеальное свидание зависит от тех, кто на него идет. Если она любит вкусно поесть, я бы отвел ее в «Кэтбёрд Сит». Если музыку – то в симфонический центр Шермерхорна. Идеальное свидание не имеет никакого отношения ко мне. Главное – подобрать наиболее подходящее для нее место и познакомиться с ней в этой приятной обстановке.

Я закатываю глаза и щелкаю ручкой. Именно этого я пытаюсь избежать в своей книге. Все главные героини любовных романов, которые я читаю, оказываются недооцененными вундеркиндами, побеждают в конкурсах по выпеканию яблочных пирогов, удивляют окружающих (и самих себя) тем, что бегло говорят на трех языках, имеют дома целую библиотеку классической литературы, которую знают наизусть, а в свободное время помогают в приюте для бездомных. В этих романах не бывает нормальных главных героинь. Они все модели «Виктории Сикрет» с алыми губами и талантами, которых хватит на несколько сотен жизней, только и ждущие, что их подхватит на руки главный герой.

«Да, а как насчет свиданий для обычных людей? – пишу я и задумываюсь. – Как насчет девушек, которые каждый день довольно посредственно выполняют свою работу? Которые питаются только овсяными хлопьями, потому что это единственное, что они могут себе позволить. Которые большинство вечеров проводят на благотворительных мероприятиях, устраиваемых их родственниками, смотрят кино, сидя между сестрой и ее женихом, или горбатятся в моей комнате над дурацкой книгой, которая очевидно настолько несовершенная, что ее никто не прочитает».

Я останавливаюсь и смотрю на свои слова, а затем переворачиваю карандаш.

Я не могу их оставить. Они слишком личные.

К тому же я допустила критическую ошибку, переключившись с гипотетического «их» на совершенно определенное «моей».

Это непрофессионально.

Даже постыдно.

Но, поднеся ластик к словам, я замираю. Потому что отчасти я хочу узнать – а как насчет меня?

Что подумают обо мне? Кто в этом мире подумает, что я достаточно уникальная, чтобы сделать меня героиней своей истории?

Или я буду протагонистом только моей?

Я еще долго сомневаюсь, а потом перелистываю страницу. Оставлю написанное и посмотрю, что он скажет.

Я прорабатываю остальные комментарии, фотографирую их, чтобы подкорректировать рукопись вечером, отвечаю на замечания и добавляю собственные вопросы.

Чтобы ты знал, вообще-то в детстве у меня был кот по имени Усик, и да, он правда гавкал, как собака, и не реагировал на валерьянку. Такое бывает.

Ну, если у нее аллергия на сережки, как у меня, то, я считаю, ей правда будет приятно, если он это заметит и…

Нет. Я согласна, что умение делать домашние заготовки – хороший навык, но, если честно, не думаю, что этим надо хвастаться…

За время, проведенное здесь, я узнаю́ еще кое-что о таинственном редакторе. Он высокий, не внушительного роста, но навскидку знает несколько мест, где можно купить деловые костюмы с брюками подлиннее. У него дислексия – удивительная проблема, о которой среди его знакомых мало кто знает. И он не считает мою рукопись безнадежной.

Я в этом так уверена, потому что в конце седьмой главы появилась новая надпись:

Хорошо. Этого побольше.

Первый позитивный комментарий. Первый позитивный комментарий среди потока критики.

Я чувствую, что улыбаюсь, и откидываюсь в кресле, пока вокруг меня летает тысяча пылинок, подсвеченных солнечными лучами, проникающими через окно. Я осознаю, что освещение поменялось, оторвав взгляд от страницы и переведя его на стену напротив, где висят десятка два простых деревянных рамок с титульными листами книг, подписанными авторами. Солнце настолько сильно блестит на стеклах рамок, что я моргаю. В комнате царит яркая дымка, какая бывает перед тем, как на улице начинает темнеть. Я встаю и чувствую, что у меня болят колени.

Сколько я здесь провела?

Я смотрю на часы. Без восьми пять.

Затем проверяю количество шагов – восемь тысяч пятьсот восемьдесят восемь.

Я лечу через комнату сигнальных экземпляров и останавливаюсь у двери в коридор, пытаясь вспомнить, закрыла ли в спешке шкаф. Я почти уверена, что да, но, повернувшись, чтобы убедиться в этом, замираю как вкопанная, сжимая дверную ручку.

На меня смотрит Сэм из отдела контрактов с таким испуганным выражением лица, будто тоже попал в ловушку.

– Сэм. – Я отпускаю дверную ручку. – Привет. Как… дела?

Сэм приглаживает галстук и улыбается.

– Хорошо. Хорошо.

Какое-то время мы молча смотрим друг на друга.

Сэм?

Я никогда не замечала, насколько он высокий. Я невольно смотрю на кромку его штанин. Метр восемьдесят три? Метр восемьдесят шесть? Это достаточно высокий рост, чтобы заказывать особенно длинные брюки?

Не может быть.

Только не Сэм. Только не бывший Жизель.

Не считая никудышного ужина с Сэмом два года назад, на первой неделе моей работы в издательстве, я не могу вспомнить ни одного случая, когда мы с ним разговаривали наедине. На том свидании выяснилось, что мы совершенно не подходим друг другу: в ожидании счета мы минут двадцать проговорили о погоде. С тех пор мы избегаем друг друга. Соблюдаем профессиональную дистанцию. Вежливо киваем в знак приветствия, участвуем в общих обсуждениях контрактов, когда это необходимо, но не более того.

В конце концов, несмотря на его привлекательность, я никогда не чувствовала искры влечения к нему.

А он – ко мне.

Мы просто два одиноких ровесника с относительно общими интересами, которые решили выяснить, куда их может привести эта дорога.

К вашему сведению – никуда, кроме как к натянутым отношениям с его бывшей и моей злопамятной начальницей.

Нет, та дорожка вела в бетонную стену.

Ведь так?

– Ну… мне надо… взять… ту книгу… – говорит он, проходя мимо меня.

– А, да. Хороший план, – отвечаю я, хотя на самом деле понятия не имею, о чем он. Я отхожу в сторону и показываю большим пальцем себе за плечо, пытаясь не споткнуться. – Мне тоже лучше вернуться. У меня… ужин с Лайлой…

Сэм оживленно кивает, будто считает, что это невероятно захватывающая и важная информация, и отворачивается. Как только он оказывается вне моего поля зрения, я большими шагами иду по коридору к лестнице.

Сэм. Сэм?

Невольно ощущаю волну разочарования, хотя и не понимаю почему. Ну… ну и что с того, что мой таинственный редактор – Сэм? Это ничего не изменит. Он… все равно помогает мне с проектом. Делает справедливые замечания. У меня наконец-то получается работать над рукописью. Это выигрыш для нас обоих. Я ничего не потеряла.

Но тогда почему у меня такое ощущение, будто магия испарилась, как воздух из старого шарика?

Это неважно, строго твержу я себе. К тому же еще рано делать выводы.

Точно. Потому что Сэм юрист и ему частенько приходится заглядывать в сигнальные экземпляры книг для составления контрактов.

Конечно.

Опять же, это неважно.

Совсем.

Глава 11

Гаджеты и бары – превосходное сочетание.

Я опускаю новые (с защитой от синего света, но без диоптрий) очки на кончик носа и критически рассматриваю Лайлу на сцене. Однако отсюда, с галерки, за группой высоких лысых мужчин, которые, кажется, перебрали с алкоголем, видно ее не очень хорошо.

«Ну серьезно, – мысленно обращаюсь я к мужчине, сидящему через один столик от меня, – вид отсюда никудышный. Из всех мест в баре ты выбрал именно это?»

Музыка больно бьет по ушам, что, судя по всему, обязательное требование ко всем заведениям, где играют живую музыку. Но по крайней мере помещение более изысканное, чем те, в которых Лайла обычно подрабатывает. Если честно, когда в прошлый четверг нам (и я говорю «нам», потому как Лайла, ее муж Гарретт и я – одна команда во всем, что касается нашего плана по превращению ее в звезду кантри) позвонили из «Полар Стар» и пригласили ее там выступить, мы чуть не сошли с ума.

Это большой шаг вперед по сравнению с заляпанными полами «О’Мэйннинс» и «Стэйтлайн».

Это «Полар Стар».

На вышибалах одинаковые поло. В воздухе пахнет копченым бри и сигарами. И самое главное – сюда регулярно ходят агенты.

У меня на коленях звонит телефон, а Лайла начинает играть третью песню.

Пора.

Я беру трубку и с изможденной интонацией занятого человека, который все ненавидит, громко говорю:

– Что? Я занята.

На другом конце зала муж Лайлы что-то бормочет в телефон. Здесь так громко, что я ничего не слышу. Но это неважно. Мы столько раз это делали, что я знаю все его реплики наизусть.

– Мне плевать, чего хочет Джерри. Я занята.

Я замолкаю примерно на четыре секунды и бросаю на Лайлу критический взгляд.

– Не знаю, но, возможно, я кое-кого нашла.

Боковым зрением я замечаю, как мужчина, сидящий ближе всего, поворачивает ко мне лицо. Он оценивающе рассматривает меня: женщина с темно-каштановыми волосами, собранными в банальный пучок, простые «гво́здики» с жемчужинами в ушах, черный свитер, скучные туфли, одна, иногда печатает что-то на своем планшете.

На работе я ничем не выделяюсь, но здесь, в окружении представителей среднего и высшего класса, ищущих развлечений, сразу привлекаю к себе внимание.

Высокомерная подкованная интеллектуалка, которая явно способна предсказать, кто станет ярчайшими звездами шоу-бизнеса.

Иными словами – конкурентка.

Я печатаю на планшете, прижав телефон к уху, а Лайла сидит на барном стуле и надрывает связки. Возможно, дело в освещении, но сегодня и ее внешний вид, и голос действительно лучше, чем обычно. Софиты идеально сверкают на ее длинных волнистых светлых волосах на фоне черных панельных стен. Ее голос звучит кристально чисто и женственно, но скрывает в себе мощь и глубину. Она исполняет песню, которую написала однажды поздним вечером в университете.

Я набираю несколько бредовых слов на планшете с хмурым выражением лица, которое говорит: «Я важнее всех» – ЛИМОНАД ОГУРЧИКИ МОЛОЧНАЯ ФЕРМА, – и вижу, как мужчина через столик от меня слегка приосанился и вытянул шею, чтобы их прочитать. Наверняка хочет понять, кто я такая. Что я думаю. Насколько важно мое мнение.

В завершающие секунды баллады Лайла берет длинную ноту, и я поднимаю взгляд, будто удивившись. Пока нота тянется, скучающее выражение, которое я так долго удерживала, постепенно сходит с моего лица. Будто я много лет наблюдала за ничтожествами в надежде отыскать потерянное сокровище и выбилась из сил на своем одиноком пути. И вдруг нашла его. Я медленно отвожу руку от планшета, будто даже не осознавая этого, будто она делает это сама по себе, и прижимаю ее к груди. К сердцу. Потому что мое сокровище – женщина на сцене. Она – та самая.

Серьезно, мне нужно было стать актрисой.

Лайла завершает песню, раздаются аплодисменты, а я, опомнившись, говорю в телефон:

– Питер, – я хватаю планшет и поспешно встаю, – я нашла ее. Мне плевать, что у нас все расписано. Давай молиться, чтобы у нее еще не было агента. – Я делаю шаг по направлению к Лайле и замираю. – В смысле ты хочешь сначала ее послушать? Питер, мы должны ухватить ее раньше остальных. Тебе необходимо как можно скорее ее услышать…

Я делаю паузу.

– Ну конечно, я права. Я же была права насчет предыдущей, верно?

Я замолкаю и делаю разъяренное лицо.

– Да, но не смей напоминать мне о том, как мы потеряли Диркса Бентли[29], потому что ты решил, что успеешь сходить в туалет. – Я быстро оборачиваюсь и вижу в углу Гарретта, который работает по тому же сценарию.

В этот момент я должна зажмуриться и с рассерженным выражением лица ответить: «Ладно. Встретимся на улице, но поторопись».

После чего я должна схватить вещи, выбежать на улицу с чрезвычайно важным видом, выйти из образа и десять минут листать в соседнем заведении «Пинтерест», а потом попробовать этот трюк на ком-нибудь еще.

К вашему сведению, все проходит довольно успешно.

За полгода выступлений у Лайлы появилось трое пассивных наблюдателей, двое из которых дали ей свою визитку, а третий вроде был полон энтузиазма, но, когда дошло до дела, не перезвонил. Нам просто нужно ждать. Это лишь мальки перед большим уловом.

Но, когда я зажмуриваюсь и собираюсь произнести свой сногсшибательный финальный монолог, рядом раздается чей-то голос.

Сильный. Мужской. И, осознаю я с внезапным страхом, знакомый.

– Упомянуть Диркса Бентли – это удар ниже пояса.

Я открываю глаза и вижу, что передо мной стоит Уилл Пеннингтон. Вид у него уже не такой деловой: теперь на нем простой серо-коричневый свитер с круглой горловиной и темные джинсы. Но, возможно, самое непринужденное в нем сейчас – это ироничный взгляд и легкая улыбка. Сколько он успел услышать?

Я невольно содрогаюсь от стыда, представив, как выгляжу со стороны – безумный фальшивый агент с планшетом.

Мужчина в черном замирает. Он тоже почти встал со стула и, вероятно, собирался подойти к Лайле в перерыве между песнями.

Черт.

Я вижу на его лице сомнение, будто мой ответ склонит чашу весов на ту или другую сторону.

Оценив его внешность, выношу вердикт. Он одет во все черное, но это не типичный корпоративный черный, который я видела уже десятки раз. У него жидкая бородка. Черная толстовка с ярко-белыми шнурками, висящими по бокам. Кроссовки с виду новые и неброские, но могут стоить несколько сотен. Горящие глаза. В пальцах элегантная черная визитка. Изящный шрифт и золотые вычурные цифры.

Он новенький. Не в смысле: «Привет, я вчера создал компанию у себя в подвале», а в смысле: «Я мелкая рыбешка в огромном престижном агентстве и должен привести в него больших звезд, иначе меня выгонят».

Скромный новичок в крупной элитной фирме. Идеальное сочетание.

Черт. Выбора нет. Этот момент может все изменить.

– Питер! – кричу я. – Ты так… быстро! – Я поворачиваюсь лицом к Лайле, которая исполняет уже четвертую песню. – Ну как тебе? Я же говорила.

Я смотрю на Лайлу, будто завороженная ее выступлением, но на самом деле слишком боюсь реакции Уилла.

Если бы он только знал, как долго Лайла шла к этому.

Маркетинг и дизайн – это ее компетенции.

А музыка – ее душа.

С тех пор как мы познакомились, Лайла обожала музыку и никогда не переключалась ни на что другое. Меня это всегда восхищало. Она знала, чего хочет, и без оглядки всеми силами добивалась этого. Ей было плевать, что подумают окружающие. Ей было плевать, какие препятствия возникнут у нее на пути. Она не сдавалась даже в те ужасные дни, когда пела в пустом баре. Я это понимаю. И сопереживаю ей.

Уилл со строгим выражением лица смотрит на Лайлу, и я не пойму, он играет роль прилежного агента или сейчас скажет, что мы с ней невероятно незрелые и не заслуживаем места в «Пеннингтоне».

Чем дольше он на нее смотрит, тем более пугающим становится его лицо.

Ведь он осознает, что с нами не все в порядке.

С Лайлой, потому что она правда пытается стать звездой кантри в этом городе, а со мной, ну… потому что я провожу вечера в барах, пытаясь приманить агентов, чтобы те предложили ей контракт.

– Выдающийся талант. Потрясающая красота выделяет ее среди остальных. Как думаешь, эту песню она тоже сама написала?

Я оборачиваюсь и, к своему удивлению, вижу, что Уилл зачарованно смотрит на Лайлу. Он делает это настолько убедительно, что на мгновение мне кажется, будто он не притворяется.

– Да! – Я слишком энергично жестикулирую. – Да, она сама пишет все свои песни! – Спохватившись, я добавляю: – Я помню, как она сказала об этом… в начале… когда объявляла одну из них.

– Ну, тогда пойдем скорее, – говорит Уилл. – Чего же мы ждем?

– Ничего! – восклицаю я и снова останавливаю себя. – То есть мы не можем с ней познакомиться, потому что… – Я замолкаю. Какая у меня теперь отговорка? Он ведь уже здесь.

Уилл вскидывает брови и, помолчав немного, уточняет:

– Потому что?..

– Потому что нам, разумеется, нужно выйти и позвонить… Освальду! Он ведь глава агентства и должен одобрять все наши решения.

Губы Уилла растягиваются в улыбке.

– Освальду, – повторяет он. – Конечно. Такую кандидатуру Освальд точно одобрит. Ну, тогда пойдем… – Он жестом приглашает меня следовать за ним. В его глазах возникает вопрос, будто он не уверен, правильно ли играет роль. – Да?

– Да, – отвечаю я, киваю и первая выхожу на улицу.

Разумеется, когда на выходе я оглядываюсь, то вижу, как тот мужчина встает и, будто нетерпеливая лань, стрелой мчится к сцене.

Едва выбежав на улицу, я начинаю смеяться. Обернувшись, вижу рядом Уилла, который широко улыбается.

Тем временем вышибалам, стоящим по обе стороны от двери, совершенно не смешно.

– Спасибо, – начинаю говорить я в тот же момент, когда Уилл спрашивает:

– Что это было, черт возьми?

Я перестаю смеяться и улыбаюсь ему. На секунду он становится похож на мальчишку. Не на босса, которого я бо́льшую часть времени боюсь, а на мальчика из соседнего дома. С которым в детстве дурачишься и швыряешь камни в ручей.

Помешкав, я все же решаюсь:

– Пойдем со мной, если хочешь. Я все расскажу.

Я вижу, как у него на лбу появляется морщина, и на секунду облако, на котором я парю, опускается.

Не знаю, о чем он думает, но он явно сомневается. Почему?

Я ощущаю, как внутри у меня нарастает паника.

Я пригласила босса на свидание?

Он так думает?

И не хочет идти со мной, потому что осознаёт, что он мой босс?

Он думает, что я к нему подкатываю? О боже, я что, правда к нему подкатываю?

Но, прежде чем мои мысли успевают свернуть к новой серии вопросов, его лицо расслабляется.

На смену хмурости приходит решительно беспечная улыбка.

– Показывай дорогу.

Я выбираю наименее захудалое заведение из пяти расположенных в непосредственной близости, и мы направляемся к его дверям. На контрасте с холодным январским воздухом залитой неоном улицы в баре неожиданно жарко. По меньшей мере сотня лампочек в индустриальном стиле висит на проводах над толпой, а в углу играет какая-то музыкальная группа. Мы делаем заказ и садимся на стулья у кирпичной стены рядом с бильярдным столом.

Уилл сразу бросает на меня выжидающий взгляд.

– Ну так что? Ты… таким образом развлекаешься? Притворяясь агентом по выходным?

– Если хочешь знать, то да, – отвечаю я, перекрикивая музыку, разговоры и царящий вокруг хаос. – В последнее время это одно из моих главных хобби. Так мне есть чем заняться по вечерам.

Я улыбаюсь и делаю глоток пива.

– Ясно, – говорит он и смотрит на меня с притворным осуждением. – Значит, твоя социальная жизнь настолько же увлекательна, как и моя.

– Ты всегда можешь ко мне присоединиться. Сегодня я увидела тебя в деле. Из нас получится отличная команда.

Черт. Я опять это делаю.

Я хочу всплеснуть руками и заверить его в том, что не флиртую, но потом понимаю, что, конечно, так лишь подтвержу его сомнения. Вместо этого я сижу, пытаясь (безуспешно) выдавить из себя непринужденную улыбку и притворяясь, что меня внезапно заинтересовала сумка проходящей мимо женщины. Пайетки. Как увлекательно.

Но когда Уилл нарушает молчание, то меняет тему. Он будто взял мои слова и аккуратно убрал их под стол.

– Значит, наш менеджер по маркетингу и графический дизайнер хочет стать звездой кантри.

– Да, – отвечаю я, оживленно кивая и с радостью переходя к новой теме. – Да, похоже, тайное стало явным. Как ты догадался?

– Ну, не считая того, что она поет на сцене, что, конечно, само по себе большая зацепка…

– Конечно, – повторяю я.

– …я бы сказал, прическа а-ля Долли Партон[30], пряжка ремня со стразами, который она надевает на совещания, и фотография у нее на столе, где она поет и играет на гитаре, с надписью «Следующая Тейлор Свифт» жирным розовым шрифтом.

– Ах да, – произношу я, отклоняясь к стене. – Значит, отчасти это и моя вина. Я подарила ей ту фотографию еще в колледже. – Я улыбаюсь, но слегка хмурюсь, вспоминая, какой крутой и элегантной казалась мне та рамка, опыленная золотистой краской из баллончика и покрытая тысячей блесток, хотя вообще-то она была (и остается) чудовищной. Однако Лайла заявила, что в восторге от нее, и в самом деле до сих пор переносит ее с собой с одного стола на другой.

– Ты хорошая подруга, – говорит Уилл.

Я смеюсь.

– Если портить человеку жизнь уродливыми самодельными подарками, которые он считает своим долгом хранить, означает быть хорошей подругой, то я согласна.

Он терпеливо улыбается, будто признав мою шутку, но не желая отклоняться от темы.

– Я не только про рамку. – Он обводит рукой бар. – А про то, что ты делаешь. Про все. Мало кто вот так будет рисковать ради подруги, надеясь, что она станет рок-звездой.

У него искреннее выражение лица, и, испытывая внезапный дискомфорт от его прямолинейного комплимента, я улыбаюсь.

– Звездой кантри, – поправляю его я. – Либо кантри, либо ничего. У всего есть свой предел.

– Разумеется. Приношу свои извинения. Кантри.

Он улыбается мне с оживленным и даже веселым выражением лица. Разница между тем, как он держится на работе и в свободное время, ошеломительная. Его рука расслабленно лежит на столе. У него в глазах мелькают искры, пока мы продолжаем наши безобидные игры.

Можно подумать, это два разных человека. Уилл, парень, который тусит с тобой после работы, шутит и рассказывает истории. И Уильям Пеннингтон, мужчина в безупречном сером костюме, который широкими шагами ходит по коридорам издательства так, будто рассекает толпу медлительных туристов на Манхэттене, спеша по своим делам.

На этой неделе я была вместе с ним как минимум на шести совещаниях, и он ни разу не улыбнулся. Ни на одном.

– Тебе нравится твоя работа? – Я не успеваю остановить себя, прежде чем слова срываются у меня с губ: – Я имею в виду новую.

Его спокойное лицо тут же напрягается.

– Мне просто интересно, – быстро добавляю я, – потому что, мне кажется, быть на вершине – это большой стресс. Сейчас тяжелая экономическая обстановка и все такое.

Не надо было этого говорить, Сав. Он явно не хочет, чтобы ему об этом напоминали. Я чудовище. Я как тот незнакомец в продуктовом, который спрашивает, не плохо ли вам, потому что вы ужасно выглядите.

– Я не на вершине, – говорит он.

– А, да, – отвечаю я. Меньше всего мне хочется спорить из-за того, что значит «вершина». – Конечно. Значит, надеюсь, не все так плохо. Мне просто было любопытно. Ну ладно.

Я смотрю на свои скучные черные туфли и пытаюсь привыкнуть к новому раскладу. Только что я чувствовала себя, ну не знаю, привлекательной и веселой. А теперь я словно ребенок в школьной форме, который разговаривает с учителем.

– Я не сказал, что ты не права, – помолчав, говорит он. – Просто я не на вершине. И в этом-то и проблема.

Ого. Так он решил быть честным. Если бы он не смотрел на меня с таким скромным и искренним выражением лица, если бы я прочитала эти его слова на бумаге, то сказала бы, что он невероятно горделивый, скорее даже эгоистичный. В конце концов, кто открыто признаёт, что его основная проблема в том, что он не директор? Будто его личные амбиции задеты тем, что он второй по важности человек в компании. Как он объяснил мне, жалкому младшему редактору. Вот уж действительно первая из проблем «первого мира».

Но что-то в его лице подсказывает мне, что я неверно трактую его слова, и я как раз собираюсь открыть рот и задать уточняющий вопрос, когда он вскидывает брови и спрашивает:

– А что? Как я выгляжу на работе?

– Ой… – Я нервно смеюсь, потому что это мне обсуждать хочется меньше всего. Что я должна сказать? «Ну, Уилл, раз уж ты спросил. Ты выглядишь и ведешь себя напряженно, как булавка с заостренной иглой. Ты пугающий, слишком серьезный и, откровенно говоря, девяносто девять процентов времени кажешься несчастным».

Всю неделю после нашей неожиданной встречи в «Пейнтид Пони» он почти не смотрел мне в глаза. Будто встречи не было вовсе. Он только отдавал приказы, работал за закрытой дверью по десять часов в день, загадочно уезжал на несколько дней, а в один страшный день уволил Клайва. (Будем честны, он был менеджером по маркетингу, но не разбирался в компьютерах. Его время пришло.)

Но даже если так, главное слово для описания Уилла, которое приходит мне на ум, – это «пугающий».

– Продуктивно, – наконец говорю я, выбрав наименее обидный комплимент из всех возможных. – Ты выглядишь продуктивным.

– Продуктивным, – медленно повторяет он.

– Угу, – бормочу я, сжав губы и не смея произнести ничего более.

Уилл долго с сомнением смотрит на меня, а потом, к моему удивлению, смеется. Я впервые слышу его смех. Он головокружительный, безудержный и звучный. Настолько приятный, что мне жаль, что мир не слышит его чаще. Даже две обернувшиеся женщины у нас за спиной, кажется, так считают.

Я немного наклоняюсь вперед и улыбаюсь шире.

Я не пытаюсь заявить о своих притязаниях. Здесь нет ничего моего. Мне здесь ничего не принадлежит.

Я просто… пододвинулась.

– Знаешь, Саванна, – говорит Уилл, не замечая всего этого, – ты бы далеко пошла в Нью-Йорке. Но давай лучше… оставим работу на работе. – Он останавливается взглядом на доске для дартса и паре, которая, бросив последний дротик, уже направляется к выходу. – Может, сыграем? Или… тебе нужно в «Полар Стар» на бис?

Мне в самом деле нужно туда вернуться. Хотя я отлично обработала того мужчину. Если нам повезло, к этому моменту он уже вручил Лайле свою визитку.

И в любом случае мне пойдет на пользу в кои-то веки развлечься по-другому.

Лайла бы мной гордилась. Она всегда говорит, что мне нужно чаще выходить из дома и особенно делать что-то без Ферриса и Оливии.

– Сейчас я, по идее, должна картинно махать контрактом у себя над головой и уговаривать Лайлу подписать его, но это может подождать, – говорю я, соскальзывая со стула. – Так что пойдем играть.

Пока мы петляем сквозь толпу, я осознаю, что не спросила, а не ждет ли его кто-то в ресторане. Он же не мог прийти один. Он ведь не из тех, кто завершает вечер пятницы в одиночестве в элитном баре?

Я украдкой смотрю на него и внезапно ощущаю прилив жалости.

Боже.

Как я до сих пор этого не заметила?

Он только что переехал сюда из Нью-Йорка. Оставил там всю свою жизнь, после того как его уволили из издательства. Вернулся сюда спустя целую вечность. И понял, что его тут никто не ждет. Его старые друзья не теряли времени. Тоже переехали, женились, завели детей. И, когда он вернулся домой совершенно опустошенным и поверженным, нуждаясь в друзьях, которые бы заполнили пустоту внутри, их не оказалось рядом. И вот теперь он здесь.

В пятницу вечером.

Один.

И это по-настоящему ужасно.

Все это время он притворялся независимым, невозмутимым и таким… что у него… все под контролем, хотя на самом деле в «Пеннингтоне» в нем видят лишь «нового страшного босса».

Я чувствую, что должна что-то сделать.

Ведь так поступают Кейды: сами привносят в мир перемены, которые хотят в нем видеть.

Нам редко предоставляется шанс помочь окружающим как-то масштабно, а вот по мелочи – каждый день.

Мы сами растем, поддерживая других людей.

И все такое.

Прокручивая в голове эти клише, я направляюсь с Уиллом к доске для дартса и ощущаю прилив энергии.

Я действительно чувствую, что делаю доброе дело.

То есть это, конечно, поступок не того уровня, о котором я бы рассказала семье за ужином, и, как говорят мои родители, налоги с него не соберешь, но уже довольно близко.

Я снимаю три старых золотистых дротика с доски, отхожу к почти стертой красной линии на полу и лучезарно улыбаюсь Уиллу.

– Прошу, – говорит он и делает жест рукой. – Ты когда-нибудь уже играла?

– Немного, – отвечаю я, поднимаю руку с дротиком и, прищурившись, смотрю на доску перед пробным броском. Дротик приземляется на бежевую девятку.

– Не хочешь сделать игру интереснее? – спрашивает Уилл, пока я отхожу в сторону, а он занимает мое место.

Я оценивающе смотрю на него.

– Возможно. Как? – У меня появляется идея, и мой взгляд озаряется. – Если я выиграю, то на следующем совещании получу право голосовать от имени директора.

Уилл наклоняет голову и удивленно вскидывает брови.

– Ты хочешь поставить на кон должность босса? В дартсе.

– Нет, – возражаю я, поднимая палец. – Я хочу стать боссом, обыграв тебя в дартс. Это не одно и то же.

Он смеется и бросает дротик. Тот приземляется на красную цифру восемнадцать.

– Я хотел предложить, чтобы проигравший купил победителю картошку фри. Но давай сделаем вот что… – Он замолкает. – Тот, кто проиграет, должен ответить на вопрос.

– «Правда или действие»? Мы что, в школе?

– Будут условия, – добавляет Уилл.

– Например? – спрашиваю я. От одной мысли об этом меня переполняет энергия, и я ощущаю кайф. Вокруг царит шумное веселье. Как минимум с трех сторон раздается музыка. Повсюду слышно бряцание тарелок и бокалов.

Все так же, как в салуне «Пейнтид Пони» с Томом, но с Уиллом пол выглядит не заляпанным, а винтажным – потертым сотней тысяч ног друзей, которые встречались здесь много лет. Музыка не бьет по ушам, она пульсирующая и живая. Даже компания рядом со мной кажется не столько бесстыдно пьяной, сколько очень, очень дружелюбной.

Ну, за исключением парня, который только что свалился со стула. Он скорее неуклюжий, чем дружелюбный.

– Каждый сможет трижды воспользоваться правом вето. И мы будем держаться на профессиональном уровне.

Профессиональном. Разумеется.

– Короче, это как та игра для знакомства, в которую Йосси пытался нас втянуть на последнем тимбилдинге.

– Но с картошкой фри, – добавляет Уилл и поднимает палец. – Я буду хорошим боссом и куплю нам ведерко.

Я хмурюсь.

– Йосси тоже применил эту тактику, только с донатами.

И все же я невольно улыбаюсь, когда Уилл уходит к бару.

Спустя несколько минут он возвращается с ведерком в руке.

– Дамы первые, – говорит он.

Я подхожу к линии.

– Мне начинает казаться, что меня заставили работать на выходных, – бормочу я и смотрю на доску.

Я бросаю первые три дротика и получаю в сумме тридцать два очка.

Уилл бросает свои и получает сорок.

– Итак, – говорит он, вытаскивая дротики из доски. – Зачем ты хочешь получить директорский голос на следующем совещании? Какой у тебя мотив?

– Никакого. Просто… – Я пожимаю плечами. – Роб будет топить за рукопись Уивера, а Жизель склонять нас к тем поющим инфлюэнсерам, и оба решения будут ошибочными.

– Потому что ты хочешь Смита, – невозмутимо заявляет он.

– Нет, я перечитала его заявку, еще немного покопала, но начала терять к нему интерес. Я все равно вынесу его рукопись на обсуждение, но, между нами, он меня не покорил.

Уилл снова разражается своим необыкновенным смехом и бросает дротик, а потом еще один.

– Какое откровенное признание.

Я слегка улыбаюсь, наблюдая за тем, как он бросает третий.

– Ну… – Я пожимаю плечами, свыкаясь с осознанием того, что постоянно говорю ему больше, чем нужно. А он не против. – Я приложу все усилия, чтобы представить его рукопись в лучшем свете, но, скажем так, – если я смогу убедить вас всех, значит, мне удалось убедить саму себя.

– А что не так с проектом Уивера и той группы? Если ты не поддерживаешь своего автора, то что думаешь по поводу них?

– Ну, Роб думает, что у Уивера огромный потенциал, но я почти уверена, что его соцсети раскручены за счет проплаченных ботов в инстаграме. – Я встаю перед доской, замираю и оглядываюсь. – Серьезно, Уилл. Его специальность – таксидермия. Откуда у него двести тысяч страстных поклонников таксидермии? Откуда? А насчет группы… – Я пожимаю плечами. – Технически они, может, и знаменитости, но все-таки находятся внизу пищевой цепочки. Хотя для меня главная проблема – в рукописи. В ней нет оригинальности, энтузиазма, цели. У них нет четко определенного направления, они ни разу меня не заинтересовали и, если честно, они недостаточно знамениты, чтобы мы поверили, что их книгу купят только за счет бренда. Про них знают далеко не все, поэтому продажи будут зависеть от хорошего контента. А его там нет.

Я бросаю дротик, и он приземляется на бежевую цифру пятнадцать.

– Ого. Не ждал столь пылкого ответа от такой милой девушки, – говорит Уилл.

От его комплимента мои щеки заливает жаром. Он ведь сказал это искренне, верно?

– Ну, это правда. Мне платят не за то, чтобы я увиливала.

– Готова ли ты к честности в свой адрес?

Вопрос игривый, но все равно задевает меня. Мои слова прозвучали критично, не так ли? Я никогда не считала себя строгой, но разве мой таинственный редактор не выразился бы точно так же? Хотя это другое. Я бы ни за что не сказала такое автору в лицо. Я бы спрятала это очень, очень глубоко под толстым слоем комплиментов.

– Нет, – признаю я. – Меня легко ранить. Это на самом деле проблема. Один выстрел – и я веду себя как раненая лань и хромаю еще неделю. В любом случае, – продолжаю я, бросая еще один дротик, – мы ведь обсуждали предлагаемые проекты.

– Значит, ты не доверяешь мнению Жизель? – спрашивает Уилл, скрестив руки на груди в ожидании своей очереди. – У нее ведь есть несколько потрясающих клиентов.

– Конечно, – отвечаю я, перевожу взгляд на доску и прицеливаюсь. – Потому что она всегда сваливает худших авторов на нас, а лучших забирает себе. В прошлом году я нашла в самотеке двух авторов, написала им, представила редколлегии, но, как только все дали добро, она вставила в контракты свое имя, а меня оттеснила.

Только бросив третий дротик, который приземляется на тройную двадцатку, и повернувшись с радостной улыбкой, я осознаю, что Уилл уже, похоже, не так расслаблен, как я. Нет. Он все еще смотрит на меня, скрестив руки на груди, но теперь хмурится, и мне вдруг кажется, что он стал выше, а его плечи – шире. Более того, похоже, он даже не заметил моего выигрышного броска.

– Какие контракты? – спрашивает он.

Я напрягаюсь.

Но у него пронизывающий взгляд, и за последние две недели я научилась никогда не избегать ответа.

– Даттон и Сьюс.

Я не уверена, но мне кажется, что освещение изменилось. Только так я могу объяснить то, что его глаза заполыхали огнем цвета голубого айсберга.

– А как же Гарри Салливан? Он наверняка должен был ее остановить. Он же был ее боссом.

Я стискиваю зубы.

– Ну… Если ты не заметил, Жизель довольно грозная.

И тут до меня доходит – он правда не заметил. Он сам настолько пугающий, что не понял этого.

– Моя мать в курсе? – спрашивает он.

– Твоя мать? – невольно переспрашиваю я. – Твоя мать – ее главная фанатка. Никто не посмел бы настучать ей на Жизель.

Видимо, кроме меня, думаю я, закусив губу. Ведь я только что так откровенно выложила эту информацию ее сыну.

– В этой компании творится просто невероятный бардак, – раздосадованно произносит Уилл, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне.

На секунду мне становится его жалко. Не имея других вариантов, он вернулся домой и обнаружил, что в империи, которую в поте лица строила его мать, не только финансовый кризис, но и серьезные изъяны в управлении. Каждый день на него обрушиваются новые проблемы, часть которых возникла по вине его матери, и ему приходится разграничивать их профессиональные и личные отношения. Он наверняка в шоке.

– Ну, не все так плохо, – говорю я. – Мы ведь до сих пор как-то справлялись.

– Каким-то чудом, – безэмоционально возражает Уилл.

Он выглядит таким раздосадованным, что я ему сочувствую.

– И те, кто остался, в основном преданные и талантливые. Мы, конечно, не «Стерлинг», но сотрудники «Пеннингтона» правда любят свою работу. В определенном смысле мы семья. – Я добродушно улыбаюсь. – Хоть Жизель и классическая злая сводная сестра. Мы это переживем. Вот увидишь.

Выражение лица Уилла меняется по мере того, как я говорю, и от этого у меня почему-то мурашки бегут по спине. Ярость в его глазах исчезла не до конца: она напоминает тлеющие угольки. Они явно еще долго не потухнут. Но его взгляд, обращенный на меня, стал задумчивым.

Где-то вдалеке начинает играть Big Green Tractor. Боковым зрением я замечаю, как к нам подходит парочка, с завистью поглядывающая на доску для дартса.

– Ну, – произношу я после долгого молчания. – Думаю, нам нужна новая игра.

За этим следует еще одна длинная пауза, и мы просто смотрим друг на друга, гадая, что произойдет дальше. Мы будто взвешиваем варианты, пытаясь за долю секунды принять решение. С одной стороны, это неправильно – болтать с боссом и делиться с ним секретами. Говорить слишком много. Но с другой… и это более заманчивая мысль… мне с ним приятно. Уютно.

Тут в кармане Уилла звонит телефон, и, немного помедлив, он его достает. Секунду смотрит на имя на экране, а затем на меня.

– Наверное, мне пора, – говорит он.

– Мне тоже, – слишком быстро соглашаюсь я и собираю вещи.

Мы выходим на улицу, и я чувствую перемену в атмосфере: вечерний праздник подходит к концу, хотя вечеринки вокруг нас продолжаются. Уилл убирает руки в карманы.

Будто мы в школе и он провожает меня домой.

Но почему?

Эти мысли продолжают мучить меня, пока мы возвращаемся к «Полар Стар». Что именно заставило Уилла прийти сюда сегодня? И кто позвонил ему и дал понять, что пора уходить?

Этот звонок напомнил мне о том, что на самом деле у него есть своя жизнь, в которую он меня еще не пригласил. И, возможно, никогда не пригласит.

Как бы глупо это ни было, я разочарована, но пытаюсь не обращать на это внимания.

– Итак, – произношу я, хотя еще не уверена, как закончу предложение, – я у тебя так ничего и не спросила.

– Похоже, что нет, – отвечает он, кивая стоящим по обе стороны двери мужчинам, которым мы показываем документы.

Я ощущаю небольшой прилив воодушевления, осознав, что он заходит внутрь вместе со мной. Он идет в ресторан, а не остается на тротуаре и не уезжает в потоке машин.

Мы поднимаемся по узкой лестнице в главный зал. Он не уходит. Пока.

И впервые за все время нашего знакомства я признаюсь себе в том, сколько думаю о Уилле Пеннингтоне. Разумеется, он пугает меня. Внушает настоящий ужас, когда стоит за кафедрой на совещаниях и смотрит на нас с диким утомлением, которое так и говорит: «Ну и что я буду с вами делать?» Но… он также игривый. Непредсказуемый. Веселый. Он явно живет не только работой.

Он всего на пару лет старше меня, но уже настоящий взрослый, который соответствующе одевается, ведет себя как взрослый и является им. В отличие от меня – я снимаю комнату у младшей сестры, преследую безумные ненадежные мечты вроде писательства и всерьез опасаюсь, что кто-то узнает, что я понятия не имею, как работают налоги. Я лишь ребенок, который играет роль в теле взрослого.

А вот Уилл…

Я оглядываюсь и вижу, что его волнистые волосы слегка приподняты с одной стороны. На них есть немного геля для укладки. Достаточно, чтобы удерживать форму, но не слишком много, чтобы привлекать внимание.

Он настоящий… мужчина.

– Итак, – продолжаю я, поднимаясь по лестнице и держась за перила. – Тебе нравится кантри?

Это самый дурацкий и жалкий вопрос в мире, но до последней ступеньки мне больше ничего в голову так и не приходит.

– Терпеть его не могу.

– Вот ты где!

Я застываю. Потому что прямо перед нами стоит Жизель.

Глава 12

– О, Саванна. – Жизель поджимает губы и задумчиво хмурит свои дорогостоящие на вид брови. – Я не знала, что ты придешь на наш небольшой прием.

Три недели назад «прием» был словом дня. Это встреча в узком кругу. Элитная вечеринка. Особенная посиделка. Жизель идеально использовала этот термин.

Мне не хватает ни смелости, ни силы воли, чтобы взглянуть на Уилла. Я только что рассказала о ней такое. Я только что настучала на нее. А теперь будто узнала, что все это время Уилл играл за команду противника. Пока мы были в соседнем баре, мне казалось, что он одиночный игрок, которого еще не взяли ни в одну команду. Красная команда – наделенные властью сотрудники. Синяя команда – все остальные в «Пеннингтоне». Аутсайдеры. Обычные люди.

Но он издатель «Пеннингтон Пен». Сын самой миз Пеннингтон. Разумеется, он один из них.

И в довершение всего Жизель выглядит сногсшибательно. Ее короткие платиновые волосы настолько гладкие, что она могла бы сниматься в рекламе шампуня «Пантин», а серебристый топ под стильным белым блейзером переливается на свету, что придает нужную игривую нотку этой деловой встрече.

А вот я… Я невольно морщусь. Вечером я провела двадцать минут перед зеркалом, чтобы мой пучок выглядел как нечто созданное вымотанным работой гениальным агентом, которому плевать на окружающий мир.

Я быстро провожу рукой сбоку по пучку.

– Ой, – произношу я как можно более непринужденно, – нет, мы случайно встретились.

– А-а. – Она теряет остатки интереса ко мне и переключается на Уилла. – Ну, Уилл, мы уже начали волноваться. Я собиралась попросить Сэма сходить проверить в туалете, не ударился ли ты головой и не валяешься ли где-то на полу. – Она хихикает, рядом появляется Сэм, и мое страдание становится полноценным.

Похоже, за Жизель меня было не видно, потому что как только Сэм переводит взгляд с Уилла на меня, то едва заметно вздрагивает.

– Саванна. Привет.

– Привет. – В его тоне есть что-то особенно странное. Почти такое же напряжение, с которым он обычно здоровается со мной, вспоминая то ужасное первое свидание. Почти. Но нет, сейчас в нем есть что-то еще. Он более осторожный. Более нервный. Он неловко тянет руки к карманам. Нарочито переводит взгляд на Уилла, будто в чем-то виноват. И что-то скрывает.

Прямо как тогда, у двери в комнату сигнальных экземпляров.

У меня снова возникает мысль: «Сэм?» Возможно ли, что это он – мой таинственный редактор?

– Еду принесли, – бормочет Сэм тоном, чересчур обреченным даже для него. Разумеется, в непостоянных отношениях с Жизель он – пассивное звено. А как иначе? Если бы в паре оба человека были настолько агрессивными, как Жизель, они бы убили друг друга. Так что, хотя я привыкла видеть Сэма с поджатым хвостом, когда они вместе, меня удивляет, что сейчас все стало еще хуже.

– Наконец-то, – говорит Жизель. – Я же говорила, что не надо было идти сюда. Это место не только выглядит как банка просроченной телятины, но тут еще и обслуживание медленное и обстановка уродливая. Пойдемте сядем.

Она семенит прочь, и Сэм следует за ней, как щенок, но Уилл не шевелится.

Видимо, когда кто-то не подчиняется указаниям Жизель, ее мир сотрясается. Она останавливается.

И оборачивается.

– Я догоню, – говорит Уилл, по-прежнему не двигаясь.

Жизель растягивает губы в широкой улыбке.

– Отлично.

И тоже не двигается.

За этим следует долгая неловкая пауза, они выжидающе улыбаются друг другу, а когда становится очевидно, что Уилл не пойдет с ней в их кабинку, сколько бы она ему ни улыбалась, Жизель вскидывает подбородок.

– Тогда… мы скажем всем, что ты сейчас подойдешь.

– Хороший план. – Уилл сдержанно кивает и, когда Жизель наконец уходит, смотрит на меня. – Что ж. Саванна, спасибо, что отвлекла меня сегодня. Мне это было необходимо.

Я хочу сказать: «Сэр, вообще-то это вы отвлекли меня, забыли?» Но, мне кажется, не стоит об этом упоминать.

– Приятного… приема, – говорю я.

Я хочу добавить: «И пожалуйста, пожалуйста, не повторяй в этой компании то, что я рассказала тебе про Жизель». Но это выглядело бы отчаянно и ничего бы не изменило. Если он захочет поделиться с ними услышанным, то так и сделает.

Поэтому, не имея власти в этой ситуации, я как можно веселее улыбаюсь и машу рукой, изо всех сил пытаясь не выглядеть как девочка, которую не взяли в команду по софтболу.

– Увидимся в понедельник.

Уилл кивает, но его взгляд уже затуманивается, и он поворачивается к кабинке впереди.

Жизель понизили.

Утром в понедельник я стою на мраморной плитке вестибюля под огромной дрожащей люстрой и едва могу поверить своим ушам. Эта новость так быстро разнеслась по всему зданию, что в нем царит явно различимый гул.

Жизель. Та самая Жизель. Та, которая десять лет приходит сюда с безупречным макияжем. Та, которая последние два года мечтает о должности издателя. Одна из любимчиков миз Пеннингтон (потому что, как никто другой, умеет притворяться, что разбирается в литературе).

Я оцепенело слушаю приглушенные – и в некоторых случаях воодушевленные – разговоры: все обсуждают новость.

Как только я поворачиваю ручку двери в наш кабинет, Лайла встречает меня взрывом энергии.

– Ты слышала? – спрашивает она, практически выпрыгивая из кресла и подбегая ко мне, будто щенок, чей хозяин пришел домой после длинного дня. – Ты в это веришь?

– С трудом, – озадаченно отвечаю я.

Лайла закрывает за мной дверь. Более того, все двери в нашем коридоре сегодня закрыты. Негласное правило предписывает держать их открытыми, чтобы миз Пеннингтон могла наблюдать за нами, когда внезапно, точно надзирательница, решает пройтись по коридорам. Но сегодня все обсуждают последнюю новость.

Могучая Жизель пала.

Но разумеется… разумеется?.. не из-за меня.

– С утра я видела, как она несла коробку вещей со своего стола вниз. На первый этаж. – Глаза Лайлы полны настоящей радости. – Если честно, я удивлена, что она не уволилась. Ты же ее знаешь. Она бы наверняка предпочла остаться безработной, чем потерять чувство собственного достоинства, оказавшись на первом этаже. Думаю, она найдет себе новое место и уйдет через неделю.

– Куда она перешла?

– В «Трофи». Ассистенткой. Поверить не могу. В случившемся с Гарри все понятно. Ситуация с Клайвом была логичной: он всегда посредственно работал. Но Жизель? Она всего дня два назад тусила с большими шишками! Я их видела!

Как будто по сигналу раздается стук в дверь. Мы подпрыгиваем, бежим к своим столам и кликаем мышками, чтобы вывести компьютеры из спящего режима.

– Войдите, – как можно непринужденнее кричу я.

К моему удивлению, это Уилл.

В его глазах больше нет расслабленности. Все эмоции, которые я видела в них два дня назад, исчезли, и осталось лишь то жесткое требовательное выражение, которое он носит на лице с восьми до шести. Даже его одежда выглядит более обтягивающей и неудобной из-за идеальной отутюженности и острых углов.

– Саванна. Можно тебя на минуту?

– А. Конечно, – отвечаю я.

Глаза Лайлы становятся размером почти с блюдца, пока она наблюдает за тем, как я выхожу в коридор. Это объяснимо. На протяжении последнего года эти слова были дурным предзнаменованием. Всех, кто их слышал, неизменно увольняли.

Кто знает? Возможно, сейчас моя очередь.

Я плетусь за Уиллом в конец коридора, где маячит одинокая дверь. Двое людей, которые идут нам навстречу, останавливаются, когда мы проходим мимо, и практически впечатываются в стены, тоже округлив глаза до размеров блюдец. Господи. Я не сомневаюсь, что слухи уже поползли. Сейчас все наверняка спорят, кому достанется мое рабочее место.

Мы заходим в офис Уилла, и я слышу, как у меня за спиной со щелчком закрывается дверь.

Я была здесь всего несколько раз.

– Пожалуйста, садись. – Он указывает на одно из двух современных кожаных кресел у стола.

Присев, я осматриваюсь. Большой стол из потертой сосны куплен в семидесятые годы, как и другие столы в здании, но, помимо него, в комнате все новое. Красный персидский ковер, выглядывающий из-под стола и растянувшийся на полкабинета. Книжный шкаф из черного ореха, до краев набитый как старыми, так и новыми книгами. За спиной Уилла два окна, из которых открывается вид на высокий клен с по-зимнему худыми ветвями. Рядом с окнами раньше висели рамки, а в них – целая жизнь, посвященная издательскому делу, почти все важные достижения, которыми мог любоваться Гарри, да и остальные тоже.

Но за спиной Уилла больше нет никаких рамок. Только свежий слой холодной серой краски, которая в утреннем свете выглядит скорее голубоватой.

Уилл делает вдох.

– Ты наверняка слышала.

Он не поясняет. В конце концов, он вырос в этих стенах и наверняка знает, как быстро здесь разлетаются слухи.

– Да, – отвечаю я. – Должна признаться, я удивлена.

Уилл кивает. Кажется, ему не нужна и не интересна никакая дополнительная информация.

– Я просто хочу, чтобы ты знала, что я благодарен за твою откровенность в пятницу. Чем лучше я пойму всю массу проблем, существующих в этой компании, тем легче будет нам всем в дальнейшем.

Так вот в чем дело. Мои страхи – нет, я не позволю себе признаться в этом даже мысленно. Мои подозрения подтвердились. Он позвал меня к себе, чтобы поговорить о компании. Это даже объясняет его предложение сделать игру «интереснее»: он хотел сыграть со мной в дартс и нарыть всю грязь о том, что на самом деле происходит в компании. А я с такой готовностью поделилась с ним всеми мыслями, которые были у меня в голове.

– Рада слышать. – Эти слова звучат позитивно, но тон у меня отрешенный и вежливый. Такой же, как моя напряженная поза, хотя стул всеми силами пытается заставить меня откинуться на спинку.

– Что ты думаешь насчет Йосси?

– Йосси? – У меня срабатывают датчики. Йосси работает в нашем издательстве уже десять лет, и, хотя он заставляет меня скучать до слез на каждом совещании, он хороший человек. Он верен «Пеннингтону». Любит книги. Достоин только хорошего. – Йосси отличный.

– Разве? – Уилл вскидывает бровь так же, как когда подверг сомнению мои навыки дартса. Только на этот раз это вызывает у меня другие эмоции. На этот раз я напрягаюсь. – Он опоздал на работу уже три раза.

Да, Йосси с трудом дается приходить вовремя, но это потому что, заботясь об экологии, он ездит на работу на велосипеде. Иногда он становится жертвой луж. Иногда всю ночь читает, увлекшись той или иной темой, и не может проснуться по будильнику. Извечная проблема настоящего любителя книг. Но мы ведь работаем в издательстве. Таковы ожидаемые и, несомненно, приемлемые последствия того, что ты нанимаешь истинных книголюбов.

– И я заметил, что он относится к работе в команде с меньшим энтузиазмом, чем другие.

Разве можно его в этом винить? Он был под крылом Жизель, и каждый раз, забирая себе его проекты, она неизбежно что-то портила и обвиняла в этом его. Или видела, как книгу хвалят, и присваивала его заслуги себе.

– Йосси – настоящее сокровище для этой компании. Он единственный в своем роде. Если честно, тебе лучше уволить меня, чем его.

Ну вот. Я сказала ему правду. И тем самым встала на линию огня.

– Да, но достаточно ли он уверен в себе? – не отступает Уилл. – Может ли он управлять командой?

Когда это я стала стукачкой в «Пеннингтоне»? Когда я стала крысой, шмыгающей по темным углам с начальством и нашептывающей ему секреты, от которых зависит судьба окружающих? После каждой моей встречи с Уиллом кого-то либо уволили, либо понизили, либо перевели на другую должность. Врать не буду – я это оценила, но теперь Йосси?

Он просит меня выдать ему грязное белье Йосси?

Я не могу. Не могу быть стукачкой, которая нашептывает боссу гадости всякий раз, когда чем-то недовольна.

Я вскидываю подбородок.

– Думаю, эти вопросы лучше задать самому Йосси. Извини, но у меня много работы. Сегодня нужно сдать отчеты по тратам. Я лучше пойду.

Уилл, который допрашивал меня с таким напором, что подался вперед, опершись на локти, удивленно откидывается на спинку кресла. В его взгляде больше нет напряжения, он будто видит меня впервые.

– Да, – произносит он после длинной паузы и встает, возвращаясь к вежливой дистанции. – Да, сегодня нужно сдать отчеты. Это ты вовремя вспомнила.

Между нами теперь пропасть. Я это чувствую, и он, судя по тому, как идет к двери, чтобы меня выпроводить, тоже.

Обернувшись у двери, я замечаю на его лице новое выражение и секунду мешкаю. Возможно, это плод моего воображения, но он выглядит почти… обиженно. Будто он наконец открылся и очень хотел поделиться с кем-то своими переживаниями. На вершине наверняка одиноко.

И все же.

Пока он еще не открыл дверь, я, много чем рискуя, дотрагиваюсь до манжеты его рубашки.

– Йосси – хороший человек и ценный сотрудник, – тихо произношу я. – То, что ему не хватает пунктуальности, не отменяет его верности, доброжелательности и энтузиазма в работе, которые выдержали проверку временем.

Уилл молчит с непроницаемым выражением на лице, и я продолжаю:

– Я очень надеюсь, что ты как следует познакомишься со своими подчиненными, прежде чем принимать поспешные решения.

На его лбу появляется небольшая морщина, и я не знаю, о чем думает он, но определенно знаю свои собственные мысли. Уилл Пеннингтон провел здесь две недели, за которые уволил Клайва, сменил редактора Тома и понизил Жизель. А теперь он собирается совершить ужасную ошибку с Йосси. Возможно, некоторые из его решений были оправданны, но он в самом деле влетел в «Пеннингтон», как слон в посудную лавку.

– Думаешь, я ошибся насчет Жизель?

– Нет. – Я медленно качаю головой. – И я, и вся команда «Пен» тебе за это благодарны, правда. Просто… мне некомфортно влиять на твои решения. Я всего лишь жалкий редактор. А ты звезда из Нью-Йорка и наш босс. Я не хочу сбивать тебя с толку, сказав что-то невпопад.

Уилл отвечает низким тихим голосом:

– Я мало у кого спрашиваю совета, Саванна. Но если уж делаю это, то лишь потому, что уважаю человека и его мировоззрение. Ты, может, и «жалкий редактор», как ты выразилась, но у тебя есть мысли по поводу этой компании, которые я нахожу верными и достойными внимания. – Он долго смотрит на меня и, так как я по-прежнему не двигаюсь, вежливо улыбается и поворачивает ручку двери. – В любом случае я спросил твоего мнения по поводу Йосси. И ценю, что ты им поделилась.

Он открывает дверь.

Спустя две недели во время обеда я забегаю в комнату сигнальных экземпляров и, к своему удивлению, открываю дверь в совершенно новый мир. Это настоящее царство света. Я ощущаю себя будто в сказке. Я ничего не ожидала от этого мрачного февральского дня с серыми тучами и прогнозом, обещающим лишь моросящий ледяной дождь. А тут – та-дам! Вместо полумрака комнаты, освещенной одной лампочкой, я нахожу великолепное мерцание девятисот огоньков. Комната сияет.

Когда я беру рукопись со стопки книг рядом с креслом-мешком, у меня такое ощущение, что и мое сердце сияет.

Мой таинственный редактор развесил гирлянды. Для нас.

Нас.

То есть и для меня.

Пока я просматриваю его новые послания и читаю, а затем перечитываю длинную историю, написанную на странице, мои глаза едва не наполняются слезами радости. Возможно, дело в его рассказе о худшем свидании вслепую. Возможно, в том, что у меня в животе развязался узел напряжения, после того как я преодолела середину романа. Или в новых гирляндах, развешанных по комнате, из-за которых она вся светится.

Или во всем сразу.

Я беру ручку и заканчиваю разговор, который мы ведем в конце страницы уже четыре дня.

Ладно-ладно, поняла. Я уберу сцену со свиданием вслепую. Но боже, это ведь так неловко, Таинственный Р.

Тогда, надеюсь, это будет нашим маленьким секретом.

Или я могу использовать эту историю в своей следующей рукописи…

Ты не посмеешь.

Разве?

Если ее буду редактировать я, то нет.

То есть ты не против? Таинственный Р. навеки? Это становится похоже на Призрака оперы.

Я всегда считал, что его зря недолюбливают. Он помог Кристине Даэ построить карьеру.

Тебе нравится этот мюзикл?

Он один из моих любимых.

Тогда ладно. Когда я получу контракт на эту книгу, то свожу тебя на него. За свой счет.

Если на Бродвее, то по рукам.

Значит, на Бродвее.

Я улыбаюсь, пока мой палец скользит в самый низ страницы, и добавляю: «Кстати, гирлянды прекрасны». Затем листаю дальше и смеюсь над его комментарием: «Этой комнате не хватало таких гирлянд для атмосферности».

«Согласна!» – отвечаю я и продвигаюсь вниз по странице.

В последнее время я стала проводить здесь больше времени, и, хотя я без всякого зазрения совести могу оправдать свои постоянные отлучки со второго этажа тем, что много работаю по ночам, главной проблемой стало ускользать, не вызывая подозрений. К счастью, в течение дня все в издательстве заняты на встречах и совещаниях и, кажется, предполагают, что я тоже хожу с кем-то поговорить. Оказывается, в «Пеннингтоне» почти не следят за редакторами – если они сдают в срок качественно выполненную работу. А Лайла настолько погружена в новые проекты, что практически можно есть с тарелки у нее на голове, а она ничего и не почувствует, поэтому мне чрезвычайно легко убегать и возвращаться незамеченной.

В конце страницы я вижу еще один длинный абзац и останавливаюсь. В этой сцене главная героиня снова косячит, а ее лучшая подруга – идеальная собранная лучшая подруга – помогает все исправить и спасает ее. Моя главная героиня не идеальная. Если быть откровенной, она совсем не идеальная. На самом деле, она настоящая катастрофа. Неполноценная. Бесталанная. Посредственная. Она и не глянцевая девушка, каждый шаг которой освещает свет софитов, и не гадкий утенок, который внезапно оказывается остроумной и сногсшибательной женщиной, когда помоет голову. Нет, она просто Сесилия. На семь килограммов тяжелее, чем в колледже, но шоколадные маффины для нее важнее веса. Она забавная, но никогда не привлекает всеобщего внимания своим остроумием. Она любит кино, музыку и сериалы, но, хоть убей, не умеет читать ноты. Достаточно умна, но не настолько, чтобы выигрывать награды или получать крупные повышения. Она просто… Сесилия.

И еще я понимаю, что она просто… я.

Я слышала, как другие авторы говорят, что пишут, чтобы разобраться с собственными проблемами. Они прорабатывают свои трудности. Это что-то типа терапии.

И, взглянув на свое произведение по-новому, я вижу, что делаю то же самое.

Но проблема в том, что ничего не изменилось. Моя жизнь не изменилась. Дописав эту книгу, я не воскликнула: «Эврика!» – и не выросла как человек. Не извлекла для себя никаких уроков.

Я просто осталась собой.

Когда уже я воскликну: «Эврика!» – черт возьми?

Я читаю остальные комментарии Таинственного Р., оправдываю одни поступки персонажей, фоткаю замечания и делаю пометки, чтобы изменить другие. Я заметила, что позитивные комментарии появляются все чаще и чаще, особенно после того, как я распечатала отредактированные сцены и положила их сверху стопки, чтобы он посмотрел. Ему нравится, какой получается книга. И мне – с растущей уверенностью – тоже.

Если честно, я начинаю восхищаться этой новой рукописью, и меня охватывает ужас всякий раз, когда я вспоминаю, в каком состоянии отправила ее Клэр. Теперь она гораздо лучше. Настолько лучше, что мне стыдно думать о том, что́ я отправила в прошлый раз.

Я добираюсь до последних замечаний и смотрю на часы. В комнате светло. На улице за фиолетово-зелеными стеклами проплывают серые облака. Мне так уютно, что хотелось бы остаться здесь на весь день.

Но пришло время для ежемесячного совещания редколлегии. Мне пора покинуть волшебную комнату. Пора уходить.

Прежде чем это сделать, я достаю ручку и пишу на полях в пятнадцатой главе:

Итак, Таинственный Редактор, почему же ты помогаешь мне?

Вопрос простой, но, пока я пишу его, у меня все равно учащается сердцебиение. Читая замечания, я уже много раз задумывалась над этим, но никак не могла набраться смелости и спросить.

Отчасти я боюсь, что он прочтет это и подумает: «А знаете… действительно, почему я ей помогаю?» И бросит меня на волю безнадежной судьбы. Но чем дольше мы работаем вместе и выкладываемся по полной, тем отчетливее мне кажется, что я не одна. Мы команда. Поразительно, но я чувствую, что он желает успеха моей рукописи так же сильно, как я.

Это нелогично. Но я это чувствую.

Спустя пятнадцать минут я сижу за овальным столом в переговорной «Магнолия», которая постепенно заполняется людьми. Я стучу ногами по полу (тик, который у меня появился благодаря Оливии), просматривая последние замечания. По пути на работу я прошла под дождем четыре тысячи шагов, но уже третий раз за неделю все равно отстаю от цели.

На месте Жизель тихо сидит новенькая, которая выглядит неуверенно рядом с Бритни, ассистенткой миз Пеннингтон. Это наверняка моя новая начальница. Хотя… как-то быстро все произошло, не правда ли? Нам определенно понадобилось бы несколько недель, чтобы найти ей достойную замену. И почему Уилл не нанял кого-нибудь из издательства? Это ведь новая проблема в дополнение к уже существующим, которая лишь усугубит его положение.

В последние несколько дней он стал вести себя более резко. Сотрудники начали говорить: «Яблочко от яблони недалеко падает», – что для всех, кроме самой миз Пеннингтон, совсем не комплимент. За три дня Уилл перевел ночного сторожа – бедного Робби, который работает у нас уже двадцать шесть лет, – на полставки и распределил среди нас обязанности по уборке, отнял у трех (насколько мне известно) сотрудников корпоративные кредитки, убрал новую эспрессо-машину и купил обычный кофе из супермаркета.

И, если честно, я не уверена, что именно чувствую по этому поводу.

Я не виню остальных в том, что они переполошились. Я оживленно кивала, когда Мэгги заявила: «Если уж мы будем жить в условиях “1984”[31], то нам могли хотя бы оставить кофе!» И я определенно боролась за Йосси. Но в то же время каждый раз, когда я вижу утомленное лицо Уилла в коридоре или прохожу мимо двери в его кабинет, которая всегда приоткрыта и за которой всегда горит свет вне зависимости от времени суток, мне невольно становится его жалко. Он босс, который принимает решения, но выглядит более несчастным, чем те, кого он увольняет. С другой стороны, Йосси пока еще остался.

«Возможно, я все-таки на что-то повлияла, – думаю я. – Возможно, отчасти Йосси оставили из-за того, что я сказала Уиллу. Но никто об этом не узнает».

Ко мне подбегает Лайла и наклоняется к моему уху:

– Мне только что позвонили!

– Роб, закрой дверь, пожалуйста, – говорит Уилл, начиная совещание, и атмосфера в комнате меняется.

Даже издалека я вижу напряжение на лице Уилла, когда он начинает вставать вместе с миз Пеннингтон. Она делает шаг влево и оказывается во главе стола.

– Итак, – произносит она более высоким, чем обычно, голосом, – начнем.

Такова миз Пеннингтон. Она всегда хочет быть в центре событий и знать обо всем, что происходит. Контролировать все до последней детали. И если с Гарри, бывшим издателем подразделения «Пен», который был скорее микрофоном, транслирующим желания начальницы, чем настоящим боссом, это более-менее работало, сменившего его Уилла это явно напрягает. Это все видят и ощущают. Каждый день.

– От кого? – шепчу я Лайле.

– От «Фрэнк Стеннети Энтертейнмент»! – шепчет в ответ Лайла так, будто это очевидно. С ее выступления в «Полар Стар» прошло две недели, за которые у нас было двенадцать совещаний, одна проблема со складом для отгрузки книг, один разговор с разъяренным агентом, три разговора с апатичными агентами и два с такими, перед которыми пришлось заискивать. Тот вечер так же далек от моих мыслей, как влажные вещи, забытые на три дня в стиральной машинке.

– Хватит возиться, – продолжает миз Пеннингтон.

– Никто не возится, – тихо говорит Уилл. – Все уже сели и готовы.

Мы с Лайлой переключаем внимание на Уилла. Мне хочется сжать губы, чтобы не произнести: «У-у-у-у-у!» – как дети, которые наблюдают за началом драки в школьном коридоре.

Теперь я вижу, что он кажется более взвинченным, чем обычно, будто только что закончил очень долгий и неприятный спор. Кто знает? Возможно, они ругались за закрытыми дверями.

Миз Пеннингтон, которая выглядит очень стильно в своем красном костюме, делает вид, что ничего не слышала.

– Йосси, – говорит она, – я не видела обновленную заявку. Я ждала ее у себя на почте еще два дня назад.

– Как мы уже обсуждали, – вмешивается Уилл, прежде чем Йосси успевает что-либо сказать, – ты не получила ее, потому что он отправил ее мне, издателю этого импринта, и я ее отклонил. Ту книгу не стоит публиковать.

Я вижу, как при этих словах миз Пеннингтон стискивает зубы. Она встречается взглядом с сыном, и в ее ледяных голубых глазах пылает тот же гнев.

– У нее увлекательная концепция.

– Она старомодная. Внимание читателей не привлекут великие игроки на губной гармошке девятнадцатого века.

– Значит, мы можем заставить их обратить на это внимание. Это наша обязанность. Мы создаем культуру. Мы обогащаем общество.

– Да, но насколько это обогатило нас в прошлом отчетном периоде?

Тишину в комнате нарушает только черкание Бритни, которая остервенело записывает их разговор. Мы все не смеем дышать.

Несколько долгих мгновений спустя миз Пеннингтон вскидывает подбородок.

– Я вспомнила, что мне нужно срочно ответить на одно письмо. Я оставлю вас и буду ждать вечером отчет от мистера Пеннингтона.

Одним плавным движением миз Пеннингтон умудряется проскользнуть сквозь толпу, собравшуюся вокруг стола и у стен, а Бритни с ручкой и блокнотом следует за ней по пятам.

Теперь все переводят взгляд на Уилла в ожидании того, что будет дальше.

Он встает с непроницаемым лицом, будто считает, что благополучно завершил разговор и пора переходить к следующему пункту в списке. Вместо того чтобы выглядеть так, будто все в нем кричит: «Поверить не могу, что я сказал такое матери! Нужно срочно исправиться!» – как было бы со мной, он спокоен. Жутко спокоен.

– Здравствуйте. Спасибо, особенно команде продаж, что пришли и прервали ради нас свои поездки. Мы это ценим.

Мужчины и женщины, стоящие вдоль стен, натянуто улыбаются.

– Во-первых, как можете заметить, сегодня у нас пополнение. Позвольте представить Мойру. – Он указывает на новенькую. – Это наша новая стажерка.

Новая. Стажерка.

Новая стажерка, которой не платят.

А-а.

– У нее начался весенний семестр третьего курса в Белмонте, так что она будет приходить в основном днем и помогать сотрудникам нашей редакции. Но я также хочу, чтобы она попробовала себя в каждом из отделов и поняла, как устроена издательская индустрия. Могу заверить вас, она нам всем очень поможет, но я надеюсь, что мы тоже принесем ей пользу и возможность получить необходимый опыт работы. Так что, пожалуйста, тепло поприветствуйте ее после совещания.

Он кивает бедняжке Мойре, которая выглядит как палочка от мороженого с приклеенным смайликом. Ну и первый день на работе.

– Во-вторых, хочу проинформировать вас о том, что Йосси повышен до позиции шеф-редактора.

Услышав это, я чуть не опрокидываю свой кофе.

– Как вы все знаете, – продолжает Уилл, – Йосси с самого начала был ценным сотрудником «Пеннингтона». Говорят, что ему не хватает… пунктуальности, – тут Уилл наконец позволяет себе хитрую улыбку, и в переговорной раздаются смешки, – но это не отменяет его верности, доброжелательности и энтузиазма в работе, которые выдержали проверку временем.

Мы с ним встречаемся взглядами, и у меня перехватывает дыхание.

Уилл не собирался увольнять Йосси.

Он прислушался к моему совету. Более того, он использует те же слова, которые я ему сказала. «Как?» – раздается у меня в голове. Возможно ли, чтобы Уиллу Пеннингтону, сыну директора этого издательства, были настолько важны мои мысли, что он стал бы полагаться на них, принимая решение?

Кто я такая? Всего лишь жалкий редактор в конце пищевой цепочки компании, полной экспертов. Я не обиделась, когда меня не позвали на ту встречу руководящих лиц в «Полар Стар». Мне это даже в голову не пришло. Почему? Потому что я Саванна Кейд. Я не моя мать Лори Кейд, не моя бабушка Хейзел Кейд и даже не мой дедушка Джоффри Кейд, который во время Первой мировой чинил в госпитале с ампутированной рукой скрипучую кровать, а просто… я.

Так что же он во мне такое видит, что вызывает у него доверие?

Я не уверена, но то, что я замечаю в его глазах сейчас, телепатическое послание, которое я получаю по воздушным волнам в этот самый момент, говорит об одном: он мне доверяет. По какой-то странной, безумной причине он уважает мое мнение. Уважает меня.

Шок от осознания этого не покидает меня до конца совещания, и в груди уютно оседает необычное чувство. Меня никогда еще не уважали. По-настоящему – нет. Ни моя семья. Ни Феррис. Ни Жизель. Возможно, это начало чего-то хорошего.

Совещание проходит как никогда гладко. К моему удивлению, предложенного мной автора отвергает не команда продаж, а сам Уилл, который посреди моего выступления перебивает меня со словами: «Ты меня не убедила. Идем дальше». Резко. Другим это определенно кажется жестким. Но, учитывая то, что я сказала ему, пока мы играли в дартс, я не обижаюсь.

После совещания я стою у кофейника в углу. Оно длилось дольше обычного, уже поздно, и, пока я наливаю себе чашку кофе, из комнаты выветривается ощущение эйфории. Только что произошел редкий момент единения. Йосси уж точно нас всех удивил, толкнув речь о силе слов и нашей работы, и, пока в мою чашку наливается горячая жидкость, у меня с лица не сходит румянец.

Я делаю глоток, и, хотя на вкус кофе дешевый и пережженный, даже это не может испортить мне настроение.

– Ну как? – Уилл подходит ко мне и берет бумажный стаканчик сверху стопки. Он хорошо выглядит. Определенно уже не так напряженно, как два часа назад, когда вел поединок с директором… и собственной матерью.

– Тебе нужна честность? – спрашиваю я и, повернувшись, с улыбкой облокачиваюсь на столешницу.

– Если ты не против, то да.

Я подмечаю то, как он на меня смотрит, и обдумываю его слова. Он будто просит о чем-то еще. Намекает на наш разговор в его кабинете, когда я попросила не втягивать меня в принятие решений. Кажется, он хочет знать, не против ли я снова ему помочь.

Я улыбаюсь шире, давая ему ответ одним лишь выражением лица, но для ясности также говорю:

– Абсолютно не против. – Помолчав, добавляю: – Твой кофе – полный отстой.

Глаза Уилла округляются, и он берет кофейник.

– Вот как? Чтобы ты знала, это лучший молотый кофе, который можно купить за три с половиной доллара за пакет.

Я весело наблюдаю за тем, как он отпивает кофе и чрезвычайно долго ждет, прежде чем проглотить его.

– Уже скучаем по эспрессо-машине, не так ли? – дразню его я.

Он бросает стаканчик в мусорку, попутно забрызгав целлофановый пакет кофе.

– Ладно, сдаюсь. Я верну эспрессо-машину. Но я не буду покупать абсурдно дорогие зерна из «Фацатти». И никаких сиропов.

– Зерна для эспрессо из «Бин Стейшн» оптом, – предлагаю я, – и мы сами будем приносить сиропы для общего пользования.

Уилл долго смотрит на меня, а потом протягивает руку.

– Ты отлично торгуешься.

– Рада представлять интересы народа, – отвечаю я и крепко жму его ладонь.

– Представитель интересов «Пеннингтона», – произносит Уилл и улыбается, не отпуская мою руку. – Знаешь, возможно, я назначу тебя на эту должность.

– Уверена, нам будет что обсудить, – говорю я совершенно искренне. От этой идеи у меня по венам бежит электричество вплоть до самой ладони, которая лежит в его теплой руке.

Забавно. Никогда не осознаёшь, что у тебя есть ожидания касательно того, какой будет на ощупь чья-то рука. Целенаправленно я об этом не думала. Но ожидала, что рука Уилла будет мягкой, возможно, потому что отчасти предполагаю, будто он всегда имел дело с портфолио и гладкими дверями такси, а не с тяжелыми агрегатами. С чего его руке быть сильной и в мозолях, если его жизнь вращается вокруг фактов и чисел? И все же… Я прикусываю нижнюю губу, чтобы перестать думать об этом. Мне не хватает смелости отпустить его руку, но я по крайней мере заставляю себя прекратить смотреть на то, как она обнимает мою.

– Ну, как там все сложилось у Лайлы? – спрашивает Уилл, наконец прерывая рукопожатие.

Я делаю вдох и быстро опускаю руку.

– Хорошо. Ей все-таки позвонил тот агент. – После паузы я быстро добавляю: – Не то чтобы она планирует уйти из «Пеннингтона». Она обожает свою работу.

– Да, я понял, – говорит Уилл и многозначительно смотрит на Лайлу, которая стоит в толпе коллег с таким видом, будто вешается со скуки. У нее из ушей явно торчат эйрподы. Увидев мои округленные глаза, он добавляет: – Не волнуйся. Я уже понял, что эксцентриков лучше предоставлять самим себе. – Он замолкает. – Ну, по большей части. Возможно, нам придется запретить ей разговаривать по телефону.

Я смеюсь.

– Тебе уже пожаловались?

– Половина звонков, которые мне поступают, связаны с ней. – Он пожимает плечами. – Но она самый талантливый человек среди сотрудников этого издательства, включая меня. Я не собираюсь терять Лайлу из-за ее несдержанности. К тому же она все высказывает по делу, и, если честно, отчасти мне нравится, что она говорит правду.

Я улыбаюсь шире.

– Плохой из тебя издатель, Уилл Пеннингтон.

В его глазах появляется блеск.

– Тогда, надеюсь, это будет нашим маленьким секретом.

И я действительно держу это в секрете.

Глубоко в своих мыслях, пока иду домой по морозу.

Пока поднимаюсь на третий этаж.

И подхожу к двери.

Новая догадка – более того, весь наш разговор – поселяется в моей голове на постоянку и устраивается поудобнее на диванчике в гостиной. Уилл Пеннингтон, который после совещания подошел не к кому-то, а ко мне. Игривая улыбка Уилла Пеннингтона. Непоколебимый авторитет Уилла Пеннингтона, когда он принимает решения во имя всеобщего блага. Шуточки Уилла Пеннингтона.

И его слова.

Я прохожу через гостиную с ноутбуком на плече, словно в розовом тумане, и чувствую себя легкой, как перышко, хотя протащилась кучу кварталов под ледяным дождем. Направляясь к своей комнате по коридору, я оставляю на полу влажные следы и слышу, как за кухонным столом Феррис и Оливия приглушенно спорят о каком-то свадебном документе.

Все хорошо. Даже лучше, чем просто хорошо.

Почему? Потому что с нарастающей уверенностью я сажусь на кровать и достаю свою рукопись, которую успела положить в сумку с ноутбуком до закрытия здания. Пролистав, я останавливаюсь на странице сто сорок девять и вижу слова. Те самые слова, которые Уилл сказал мне после совещания: «Тогда, надеюсь, это будет нашим маленьким секретом».

Жирными черными чернилами.

Это точно он. Уилл Пеннингтон.

Иначе быть не может.

Глава 13

Это не он.

Я не верю своим глазам, когда спустя два дня захожу в комнату сигнальных экземпляров.

Уилл уехал два дня назад.

А я нахожу свечу на полу в центре нашей тайной комнатки.

И, что еще хуже, она горит.

Она источает сильный аромат гардении. Я делаю глубокий вдох, но, хотя должна улыбаться и быть взволнована, не чувствую радости. Горящая гирлянда придает комнате романтическое сияние. Но я точно знаю, что в эту минуту Уилл Пеннингтон находится в очередной командировке в Нью-Йорк в полутора тысячах километров отсюда.

Так что это не он.

Не он.

Мне требуется время, чтобы переварить эту мысль.

Мой таинственный редактор – не Уилл Пеннингтон.

Значит, это кто-то другой.

Кто-то другой развесил в комнате гирлянды.

И зажег свечу.

И приложил огромные усилия, чтобы поддержать меня в работе над книгой.

Остроумный, очаровательный, сильный и… замечательный.

Возможно, это Сэм.

Сэм.

Я обдумываю эту мысль до тех пор, пока порыв ветра не ударяет в старый витраж с воробьем, заставляя меня прийти в себя.

Сэм.

Сэм не так уж плох. Он ведь понравился мне достаточно для того, чтобы на первой неделе работы пойти с ним на свидание. И да, оно прошло не настолько хорошо, чтобы сходить еще на одно, но мало ли какие на то были причины.

Возможно, он слишком скромный, чтобы раскрыться по-настоящему. Чтобы на первом свидании показать того мужчину, которого я видела на бумаге последние несколько недель. Кто знает? Возможно, Жизель его так запугала, что он привык подавлять свое истинное «я», чтобы сохранять мир, привык разговаривать о погоде, продуктах и прочей ерунде. И ни о чем – со страстью.

Но этот Сэм, думаю я, переворачивая следующую страницу рукописи и просматривая слова по диагонали, – сокровище. Этот Сэм, если это действительно он, – тот, кого мне точно стоит узнать поближе.

Я вижу новый комментарий и застываю. У того вопроса, который я оставила на днях и с тех пор проверила раз десять, наконец появился ответ.

Под моей фразой «Почему же ты помогаешь мне?» написано: «Потому что я верю в эту историю. Верю в Сесилию. Сесилия настоящая. Неидеальная. Человечная и все же уникальная. Ты написала книгу, которая даст читателям надежду на то, что, несмотря на недостатки, их тоже могут и должны так ценить. Миру необходимо услышать эту историю».

Я десятки раз перечитываю этот абзац.

Ему нравится моя история. Он верит в Сесилию. Она ему симпатична. Он ее понимает.

И если он ценит Сесилию, то ценит и…

Нет, нельзя делать выводы.

Я встаю и четко осознаю кое-что.

Сэм это или нет, я влюбляюсь в моего таинственного редактора.

Глава 14

У меня на столе стоят цветы.

Большие мягкие розовые бутоны, смотрящие в разные стороны, окружены ярко-зелеными листьями и гипсофилами. В кабинете пахнет так, будто я вошла в «Баф энд боди воркс»[32].

Уже почти обед, и я вернулась после того, как забежала к Йосси обсудить Чарльза Генри, моего нового автора, которого я получила после понижения Жизель на первый этаж, где она продолжает пилить ногти в рабочие часы. Полчаса назад цветов еще не было. А теперь есть. Они терпеливо ждут меня.

В День святого Валентина.

Я делаю робкий шаг, пытаясь усмирить свои ожидания. У меня нет парня. Мама с папой, какими бы прекрасными людьми они ни были, сегодня слишком заняты кейтерингом на благотворительном мероприятии в центре города, чтобы послать мне букет из жалости по поводу моего одиночества и приближающейся свадьбы сестры. Значит, остается…

Я не смею об этом думать.

И просто беру открытку.

Открываю блестящий золотой конверт и слегка дрожащими пальцами вытаскиваю ее. Под заголовком «Зачарованный флорист» написано послание: «Сегодня перед сном ты будешь в моем сердце».

Я смотрю на эти слова.

Они такие искренние. Такие откровенные.

Он просто взял и сказал это. Прыгнул с обрыва.

И я осознаю, что мы переходим на новый уровень. Такой, на котором прекращаем игры и смело задаем вопрос: «Что ты думаешь не о сценах, персонажах и сеттинге, а о… нас?»

Я чувствую, как заливаюсь краской, и жалею, что у Лайлы выходной и я не могу это с ней обсудить, потому что она сейчас на выступлении в честь Дня святого Валентина в баре на крыше, декорированном в духе Долли Партон.

В любом случае ее здесь нет, так что мой ответ… да.

Я готова сделать этот шаг.

Хотя я пообщалась с людьми и выяснила, что Сэм и Жизель расстались несколько месяцев назад, ситуация все равно рискованная. Еще одно принятое приглашение на свидание от него посчитают мятежом. Жизель, может, мне больше и не босс, но она по-прежнему меня пугает.

Она способна сделать что-то коварное, если захочет.

А это хуже всего.

Например, отравить мой йогурт на общей кухне.

Я просто сижу за столом, вращаю открытку в руках и думаю о том, каким образом Жизель может сделать мою жизнь неприятной или и вовсе ее разрушить, когда меня заставляет вздрогнуть стук в открытую дверь кабинета.

Я оборачиваюсь.

– Феррис, привет, – говорю я, убирая открытку в ящик и захлопывая его.

– Привет, – отвечает он, широко улыбаясь. Зайдя в кабинет, он переводит взгляд на цветы у меня на столе. – Что ж… с Днем святого Валентина.

– И тебя, – быстро отвечаю я, вставая перед букетом. Не знаю почему, но мне хочется спрятать его, чтобы не разговаривать об этом с Феррисом. Во-первых, я не хочу объяснять свою таинственную ситуацию. А во-вторых… Что «во-вторых»?

– Саванна… О. – В дверях останавливается Уилл с пачкой бумаг в руках. Он замирает и вежливо улыбается Феррису. – Привет еще раз.

– Привет. – Феррис вежливо улыбается в ответ.

Наступает многозначительная пауза, и Феррис смотрит на Уилла, а тот слегка хмурится на Ферриса. Я же стою перед букетом, который хочу скрыть без особых на то причин.

Наконец, когда становится ясно, что Уилл не собирается шевелиться, Феррис поворачивается ко мне.

– Ну что, Савви. Я просто… хотел узнать… – он быстро переводит взгляд на Уилла, – …свободна ли ты в обед?

– Ой, – удивленно произношу я. – Я думала, ты сегодня будешь покупать диван с Оливией.

– Да… Да, я собирался… Но ей нужно работать. И я надеялся, что ты мне поможешь.

Покупка дивана. Что ж, не лучший вариант весело провести время на День святого Валентина, но приятная замена размокшему сэндвичу с куриным салатом, который ждет меня в комнате для кофе-брейков.

Я только открываю рот, как вдруг вмешивается Уилл:

– Вообще-то, Саванна, – он с нажимом и целиком произносит мое имя, – мне нужно съездить в суд и нотариально заверить кое-какие бумаги. Я надеялся, что ты поедешь со мной. Ты ведь теперь официальный представитель народа в «Пеннингтоне».

Его щеки слегка приподнимаются в улыбке, и Феррис неуверенно переводит взгляд с меня на Уилла.

– Ах, официальный? – переспрашиваю я. – Я не знала, что это одобрили.

Я поворачиваюсь к Феррису, запоздало осознавая, что покинула свой пост перед цветами, и надеваю пальто.

– Прости, Феррис, – говорю я, хотя мне совсем не жаль. – Могу съездить с тобой в другой раз. И ты ведь знаешь Оливию. Просто выбери самый функциональный и самый серый диван – и дело в шляпе.

– Да. Конечно. – Феррис убирает руки в карманы и выглядит таким удивленным и, если честно, отвергнутым, что на секунду я задумываюсь, а не поменять ли мне свой план. Но поехать на машине с Уиллом… Обсудить с ним варианты того, как помочь компании… Это слишком хорошая возможность, чтобы от нее отказаться. Не говоря уже о том, что я могу узнать о нем что-нибудь интересное. В офисе он до сих пор остается загадкой. Он внезапно появился в нашей жизни. И так же тихо и неожиданно уезжает в таинственные командировки. Никогда ничего не рассказывает о своей личной жизни. Кто знает, что я выясню во время совместной поездки на машине?

И кое-что я узнаю́ уже спустя пять минут.

Что у него такая машина.

Я никогда специально не задумывалась, на чем он ездит, но уж точно не ожидала, что окажусь перед таким автомобилем.

Уилл открывает передо мной дверь старого красного «шевроле». Она непокорно скрипит.

– Спасибо, – говорю я, опешив не только от формальности его манер, но и от самого внедорожника. Он выглядит так, будто сделан в восьмидесятые. В правом переднем углу капота внушительная вмятина. А по бежевой обивке салона, кажется, двадцать тысяч раз кто-то ходил ногами. Но, несмотря на степень износа, внутри царит идеальная чистота: нигде не видно ни крошки, ни бумажки. Немного пахнет кедром и машинным маслом. Тут уютно, как в лесной хижине на Аляске.

Уилл закрывает за собой дверь и включает зажигание.

– Должна сказать, – произношу я под звук ожившего мотора, – я не ожидала, что ты водишь такую машину.

– Ты думала, что я скорее по «лексусам», да? – без удивления спрашивает он.

– Ну да. В конце концов, взгляни на себя. Ты же не одеваешься как дровосек.

– Моя работа не позволяет мне так одеваться. – Он улыбается, выезжает на шоссе и, помолчав, добавляет: – Это был внедорожник моего отца.

В его словах есть что-то странное. «Был». Когда-то.

– Я получил его в наследство в прошлом году, – продолжает он.

А-а. Вот в чем дело.

– Мне очень жаль, – говорю я искренне.

– Спасибо. – Уилл кивает, не отводя взгляда от дороги.

Мне мало что известно о личной жизни миз Пеннингтон, кроме того, что двадцать лет назад она развелась с мужем и с тех пор живет одна. Прежде я ничего не слышала о мужчине, за которым она была замужем, знала лишь, что за всю жизнь у нее был всего один муж и один сын – какая-то большая шишка по имени Уильям, который работал в издательской сфере в большом городе.

– Он любил эту машину. И всегда был практичным человеком. Мне бы хотелось думать, что я продолжу этому у него учиться.

Я смотрю на приборную панель. Тахометр слева скрыт за полароидным снимком, которому на вид лет тридцать. На плохо проявленной фотографии изображен младенец, сидящий на высоком деревянном детском стульчике перед небольшим круглым тортом. Его руки и щеки покрыты глазурью, а большие голубые глаза смотрят в камеру. На торте нарисована голубая единица. Рядом стоит мужчина, который улыбается во весь рот и обнимает мальчика одной рукой, и женщина, судя по пронзительным голубым глазам, несомненно, молодая миз Пеннингтон.

– Он очень отличался от… твоей мамы? – Мне неловко спрашивать у босса про его личную жизнь, особенно в таком внедорожнике. Возможно, если бы мы ехали в каком-нибудь элегантном и безликом БМВ, все было бы по-другому. Но, сидя на потертой ткани в окружении запахов кедра и ностальгии, я не могу сдержаться. Импульс спросить о чем-то личном неизбежен, как если бы я зашла к нему в спальню.

– Во многом да. Но в чем-то – не особо. Мама… старомодная. Она держится за прошлое так, будто это ее обязанность, вне зависимости от ситуации. Папа был таким же. У него в амбаре было больше антикварных фермерских инструментов, чем могло пригодиться – и ему, и теперь мне.

– А где они сейчас?

– В данный момент? Все еще на ферме. Как и все остальное барахло, доставшееся мне по наследству. – Уилл слегка улыбается. – У меня есть четыре кофейника, в которых я могу сделать себе утренний кофе в дорогу на работу. Ведь каждому человеку необходимо именно столько кофейников.

Я ненадолго замолкаю.

– Так ты переехал в его дом? Полный его вещей?

– Пока да.

Я смотрю в окно, удивившись его ответу. Ни за что в жизни я бы не подумала, что Уилл Пеннингтон из тех мужчин, которые переезжают из гламурного Нью-Йорка в фермерский дом в сельской местности. Более того, не раз, гуляя по центру, я смотрела на высотки с огромными окнами, кирпичными стенами и сверкающими люстрами и думала, не там ли он живет. Не знаю почему. Я просто предположила.

– Позволь уточнить, – говорю я. – Значит, ты живешь не в апартаментах в центре.

В его веселом взгляде возникает удивление, но он качает головой.

– У тебя в лобби нет официанта, который готов отвезти твою одежду в химчистку.

Уилл слегка улыбается и снова качает головой.

– Это называется «консьерж». И – нет.

– Почему я думала, что у тебя он есть? – спрашиваю я вслух, если честно, немного озадаченно.

– Потому что, судя по всему, ты считаешь меня заносчивым, – отвечает он и, подавляя смешок, поворачивает.

– Нет, это потому, что ты приехал из Нью-Йорка, – убежденно возражаю я. – Мне кажется, что все, кто работает в нью-йоркских издательствах, должны быть максимально гламурными людьми. И каждый вечер есть суши.

– Ну, мы правда любим суши, – соглашается он.

– Ходить в новейший элитный джазовый клуб и пить «Маргариты» по пятнадцать долларов.

– Вообще-то «Оксфордские запятые»[33], – поправляет меня Уилл. – И они обходятся скорее в двадцать три с чаевыми.

– Вот видишь? Гламур.

Какое-то время мы молча стоим на светофоре, пока на лобовое стекло падает снег.

– Вообще-то мне здесь нравится. Я люблю Нью-Йорк, но мое сердце всегда было здесь. И я был нужен маме.

Я вскидываю бровь.

– Маме? Но… разве они…

Кажется, он ожидал этого вопроса.

– Они уже давно разошлись, но… не до конца.

Я удивленно поднимаю брови еще выше.

– Хочешь сказать, они… что? Жили в разных домах, но продолжали быть вместе?

Уилл пожимает плечами.

– Думаю, они так друг друга и не отпустили.

Я откидываюсь на сиденье и задумываюсь. В теории эти люди были такими разными – у него куча кофейников, а она любит старые книги и, как диктатор, требует повиновения, – но так и не смогли окончательно распрощаться друг с другом. Убрать имя супруга из счета за электричество. Вычеркнуть из адресной книги. И внезапно по вечерам один из них оказывался у дома другого.

По-своему мило. Мило и грустно.

Уилл делает еще один поворот.

– Она этого не показывает, но ей тяжело пережить смерть папы.

Я мягко улыбаюсь. Так он приехал еще и за тем, чтобы поддерживать мать. Быть с ней, пока она проживает горе.

– Я рада, что ты можешь быть рядом с ней.

– Я тоже.

Зажигается зеленый, и машины начинают движение. Уилл жмет на газ, и мы пыхтим дальше.

– Итак, – говорю я, скорее чтобы нарушить неловкую тишину, чем из интереса к этой теме. – Кажется, ты хотел обсудить идеи насчет компании.

– Могу я узнать, зачем сегодня приходил Феррис?

Феррис? Что?

На мгновение я оказываюсь слишком поражена, чтобы ответить.

– Позвать меня покупать диван, – наконец произношу я так, будто ответ очевиден.

– Да, он так и сказал. Но он не поделился с тобой настоящей причиной?

Я хмурюсь. Я достаточно умна, чтобы понять его намек, и мне не нравится направление, в котором движется наш разговор.

– Через месяц он женится на моей сестре. Они хотят купить в гостиную новый диван.

За этим следует длинная пауза – настолько длинная, что через припорошенное снегом лобовое стекло я замечаю здание суда.

– Саванна. Я хочу задать тебе несколько вопросов, но не как твой работодатель, а как… – Он замолкает. – Как твой друг. Разумеется, ты можешь не отвечать. Но если ты не против сделать мне одолжение, то я был бы тебе благодарен.

Он говорит так искренне и с такими добрыми намерениями, что я невольно сдаюсь.

– Конечно. Спрашивай.

Уилл сразу же начинает:

– Сколько вы с ним встречались?

– Где-то… восемь лет.

Он смотрит на меня настолько удивленно, что я поправляю себя:

– С перерывами. Иногда они длились больше года.

– Ты серьезно? Этот мужчина был с тобой восемь лет, а теперь помолвлен… – Он будто даже не может закончить предложение, так что я помогаю ему:

– С моей сестрой. Да.

– А сколько он встречался с ней до их помолвки?

– Три месяца, – отвечаю я, прекрасно осознавая, как это звучит. – Обручены они уже девять.

На этот раз пауза настолько длинная, что я решаю сразу все разъяснить.

– Я понимаю, как это наверняка выглядит со стороны, но они влюблены друг в друга, – повторяю я мантру, которую моя семья произносила уже тысячу раз.

– Он ушел от тебя к ней, – говорит Уилл, и на его лице появляется одно из тех ужасно пугающих выражений, с которым он увольняет сотрудников, – но просит тебя выбрать с ним диван для своей невесты. Твоей сестры.

– Я знаю, как это звучит. Но так все устроено у нас в семье. Мы верны друг другу до конца. Это что-то типа нашего девиза.

Уилл занимает последнее свободное место на углу здания суда. Переключив коробку передач на режим парковки, он на секунду задумывается, а затем поворачивается ко мне.

– Мне кажется, я должен тебя поправить, Саванна. Ты, может, и верная, но, похоже, твои родные тебе не верны.

Он говорит так строго, будто редактирует мою жизнь.

Но, несмотря на эту откровенность, с которой со мной никто – даже Лайла – никогда не разговаривал, я чувствую, что немного ломаюсь под весом его слов.

В них столько силы и убежденности. Непоколебимой поддержки. Я так привыкла игнорировать подобные слова и мысли, что и забыла про эмоции, спрятанные за ними. По своей реакции на сказанное Уиллом я понимаю, что мне до сих пор очень больно из-за того, что произошло. Не только из-за того, что я потеряла Ферриса. Возможно, вообще не из-за этого, а из-за одиночества. Предательства. Из-за того, что от меня требуют, чтобы я притворялась храброй и продолжала повторять заученные реплики.

Всегда.

Я раскрываю рот, чтобы произнести привычное: «Ты же знаешь – сердцу не прикажешь», – но чувствую, как у меня перехватывает дыхание. Это будет бесполезно. Он мне не поверит.

– Ну, я втайне надеюсь, что в день свадьбы пойдет дождь, – говорю я и закрываю рот рукой.

Уилл не выглядит удивленным. Более того, он улыбается:

– И площадка, где она будет проходить, промокнет?

– Будет потоп, – продолжаю я, ухмыляясь и опуская руку. – Такой сильный, что гости не смогут пройти по узкому разукрашенному мостику к месту церемонии. И все фотографии получатся настолько затуманенными, что на них не будет видно людей. И у Оливии раскрутятся кудри. И все те дурацкие, дурацкие цветы, которые моя семья обсуждает без остановки уже девять месяцев, унесет ветром.

Мы улыбаемся друг другу.

– Но… – приходя в себя, говорю я.

– Что?

– Более достойная часть меня надеется, что после всех этих невзгод они скажут друг другу «да» в окружении самых близких людей и проживут хорошую жизнь вместе. Правда.

Глаза Уилла прищуриваются от улыбки.

– Знаю. В любом случае ты хорошая сестра и потрясающе чуткий человек. Ты заслуживаешь того же счастья, которого желаешь им.

Я чувствую, как от этих слов меня с головы до ног наполняет тепло.

– И все же, – добавляет он, – не думаю, что они дойдут до алтаря.

Моя улыбка опадает.

– Что?

Уилл окидывает меня взглядом.

– Саванна. Этот мужчина пытается купить с тобой диван. Он забирает тебя, когда вы едете сдавать кровь. Он приносит тебе цветы на День святого Валентина. Ты правда думаешь, что так себя ведут все зятья?

Он открывает дверь и подводит разговор к логичному завершению. Ему не нужен и не интересен мой ответ. Однако, сидя во внезапно воцарившейся тишине, я думаю о том, что он не прав. Цветы были не от Ферриса, а от Сэма. Но… я не хочу с ним этим делиться.

– Это нечестно, – говорю я, не собираясь сдаваться, и тоже выхожу из машины. – Откуда ты знаешь, что у меня нет парня?

– А у тебя есть парень? – спрашивает Уилл, стоя по другую сторону, хотя звучит это так, будто он уже знает ответ.

В чем дело?

Я что, похожа на девушку, у которой не может быть парня? Во мне есть что-то очевидное, из-за чего он мог подумать: «Ах да, Саванна Кейд. Она никогда ни с кем не встречается».

– Ну, нет, – слегка неохотно отвечаю я и неожиданно сильно захлопываю дверцу.

Мы входим в здание через заднюю дверь и останавливаемся у лифта в середине коридора. На черно-белой плитке видны царапины от бесконечного потока подошв, и в старых коридорах пахнет вездесущей хлоркой и бумагой. В суде всегда так много народу? Я вижу, как несколько человек остановились, чтобы посмотреть карту здания на стене, и вместе с десятью остальными посетителями мы заходим в лифт.

– Ладно, – говорю я и вскидываю подбородок, пока мы втискиваемся внутрь и Уилл нажимает кнопку с цифрой два. – У меня есть предложение, которое касается сотрудников.

– Какое? – спрашивает он, держа перед собой папку с бумагами. Рядом какая-то парочка начинает увлеченно гладить друг друга. Я округляю глаза и быстро отвожу взгляд.

Но понимаю, что они не одни. Слева от меня женщина хватает лысого мужчину за красные щеки и притягивает к себе. Что, черт побери, происходит?

Я не могу сдержаться. Взглянув на удивленное лицо Уилла, которому, похоже, так же некомфортно, как и мне, я давлюсь от смеха.

Парочка рядом меняет расположение рук, и женщина тыкает Уилла локтем в затылок.

– Итак, – говорит он, прижимая руки к груди, чтобы не задевать парочку. – Предложение.

– Да, – говорю я, весело глядя на него. – Итак. Всех штатников… – я замечаю двигающийся локоть и уворачиваюсь, чтобы он не угодил мне по лицу, – летом по пятницам … – о боже, парочка рядом с ним начала медленный танец, – …нужно отпускать после обеда.

Загорается цифра два, и двери открываются.

Мы вываливаемся в коридор.

Вот только на этом этаже столько же народу. Под потолком везде висят бумажные сердца. Из колонок раздается музыка. И к двери в конце коридора стоит очередь из пар.

Это что, лепестки роз на полу?

– Ты говорила… – произносит Уилл, явно пытаясь притворяться, что не замечает этого дурдома.

– Да, – продолжаю я, отходя в сторону, чтобы пропустить женщину в свадебном платье с длинным шлейфом. – Как я говорила… Все в нашей индустрии так делают, и нам стоит. Если у нас не будет этой опции, то мы будем выглядеть компанией, которая не дотягивает до уровня крупных издательств. А наличие такой возможности повысит нашу самооценку.

– Возможности сходить на дневные сеансы в кино или в театр, – возражает он, явно не в восторге от того, что ему в лицо прилетело плетеное сердечко. Я отвечаю лишь взглядом, и он добавляет: – Никогда не понимал эту традицию. Это же просто уловка, чтобы люди из Нью-Йорка не попали в пробку, уезжая на выходные за город.

– Ну, даже если это правило придумали для отдыхающих в Хэмптонсе, мы тоже этого заслуживаем. Мы настолько же квалифицированы и трудолюбивы, и мне кажется, что после такого года это лучший способ поднять всем настроение.

Я вижу, что он задумался.

– Тебе не кажется, что это плохо отразится на продуктивности?

Я улыбаюсь, ощущая близкую победу.

– Я гарантирую, что не отразится.

Мы делаем еще три шага вперед. Затем еще два, и наконец он протягивает мне руку.

– Если – и это мы еще посмотрим – все смогут выполнять тот же объем работы за четыре с половиной дня, то я соглашусь отпускать их с первого июня до последней недели августа. Но я буду следить за продуктивностью и верну все обратно, если увижу, что компания от этого страдает.

Я беру его за руку и так быстро ее жму, что он вздрагивает.

– Идет.

Какой-то мужчина отстраняется от своей невесты, которая довольно крепко обнимает его, и указывает на наше рукопожатие.

– Видишь, Делайла? Нам нужно сделать так же – пожать руки, и все.

Женщина, которую, видимо, зовут Делайла, качает головой, обнимая его, как коала дерево.

– Нет, Дэнни. В тысячный раз повторяю – мы либо официально оформим наши отношения, либо я ухожу. И забираю телевизор.

Ого. Настоящая любовь.

Мы с Уиллом обсуждаем еще несколько вопросов, и, хотя они не получают такого же быстрого согласия, я добиваюсь значительного прогресса в отношении количества мест на парковке, странного запаха в женском туалете, нелогичного принципа, согласно которому корешки сигнальных экземпляров выглядят иначе, чем у основного тиража, – ведь в девяносто пяти процентах случаев в книжных магазинах мы видим именно корешки, – и термостата, температура которого всегда на пять градусов ниже необходимой.

Наконец, после того как с десяток невест покинули кабинет окружного клерка, цепляясь за своих новоиспеченных мужей, и одна женщина выбежала оттуда одна, выбросила букет в мусорку в коридоре, а ее несостоявшийся супруг понесся за ней, мы подходим к кабинету двести шесть. Наконец-то.

– Мне… – Я сомневаюсь и внезапно чувствую дискомфорт при мысли о том, что мне придется зайти внутрь. Но если выбирать между тем, чтобы стоять в углу и смотреть, как Уилл заверяет документы, или остаться в этом брачном дурдоме среди избыточного количества тюля и прилюдных выражений любви, то мои предпочтения очевидно написаны у меня на лице.

– Конечно, – отвечает Уилл. – Это займет всего минуту.

Поэтому мы вместе заходим внутрь.

Кабинет непритязательный. В нем одно окно с открытыми пыльными жалюзи, которое выходит на ряд окон на заднем торце другого здания. Но если в коридоре на полу были разбросаны только цветочные лепестки, то здесь как будто взорвался целый цветочный магазин. Дорожку от двери к столу красным морем покрывают лепестки роз. Все свободное место на столе заставлено букетами искусственных роз. К старой бежевой рубашке клерка, сидящего напротив нас, приколота бутоньерка с одной гвоздикой.

Он замечает нас и поднимается с места, не отрывая взгляда от стопки бумаг на столе.

– Встаньте сюда, пожалуйста.

– Э, ладно, – говорит Уилл и неуверенно идет вперед, поднимая бумаги. Будучи послушной девочкой, я следую за ним без вопросов. – Итак…

– Придержите пока вопросы. – Мужчина откашливается, нажимает костлявым пальцем кнопку «плей» на древнем магнитофоне на столе, и внезапно из динамиков раздается «Свадебный марш».

Я тут же чувствую, как меня охватывает истерика, будто поднявшаяся из желудка кислота, которая шипит за грудиной. Я крепко сжимаю губы и смотрю на Уилла. Но это лишь все усугубляет. Его обычное хладнокровие мгновенно испаряется, а шея над сшитым с иголочки пиджаком выглядит так, будто он провел полдня на солнце без защитного крема. На Бермудских островах.

– Дорогие возлюбленные, – произносит клерк, читая по бумажке на столе, – в этот момент… – он проверяет часы, – в четырнадцать минут второго во вторник, четырнадцатого февраля две тысячи двадцать первого года мы рады приветствовать здесь этого прекрасного джентльмена… – Он вскидывает брови и многозначительно смотрит на Уилла.

– Э, Уильям Пеннингтон, но, кажется, произошло недоразумение. Это же кабинет клерка?

– Верно. Приветствовать этого джентльмена, Уильяма Пеннингтона, и эту юную даму… – Он делает паузу и на этот раз поворачивается и впервые как следует смотрит на меня.

К этому моменту щеки у меня уже пылают.

Я как раз открываю рот, еще не решив, назвать ли свое полное имя и продлить ли еще ненадолго этот фарс, когда Уилл вскидывает руку.

– Сэр, я приехал заверить документы.

– Мы заверим ваше свидетельство о браке в конце. Пожалуйста, если вы не заметили, то нам нужно обслужить довольно много пар, так что будьте добры следовать моим указаниям…

– Мы пришли не для того, чтобы жениться! – кричит Уилл и, будто чтобы подчеркнуть это, делает гигантский шаг от меня.

Я невольно прикрываю рот рукой, чтобы не разразиться гомерическим хохотом из-за всей этой ситуации. Клерк переводит взгляд на меня, явно интерпретировав мой жест как признак надвигающейся истерики, и шумно сглатывает.

Он моргает, и на его лице появляется сострадательное выражение.

Откашлявшись, он открывает ящик и вытаскивает из него буклет.

– У нас сегодня выделена особая комната для таких «моментов». Пройдите в двести двенадцатый кабинет, все спокойно обговорите, а потом… – он многозначительно смотрит на меня, – в зависимости от того, как все пройдет, вы сможете вернуться. Мы также рекомендуем просмотреть эту брошюру, – добавляет он и сует мне ее в руки. Я смотрю на огромное стоковое фото тикающих часов, над которыми написано: «ЗАЧЕМ ЖДАТЬ?»

Очень, очень крепко сжав губы, чтобы не рассмеяться над его добрым предложением и тем самым не проявить неуважение, я делаю максимально приличное и спокойное выражение лица и благодарно киваю.

– Я подожду в коридоре, – умудряюсь прошептать я, пока моя грудь горит от подавляемого смеха.

Который я выпускаю наружу, как только снова оказываюсь в коридоре и закрываю за собой дверь.

Еще несколько минут я стою у двери посреди толпы влюбленных, с улыбкой вспоминая лицо Уилла. Наконец он открывает дверь с бумагами в руке.

В этот же момент наши взгляды встречаются.

И мы начинаем смеяться.

Парочки вокруг нас прерывают свои романтичные объятия и с любопытством смотрят на нас, а некоторые даже от души хлопают.

– Я не могу… даже… – начинает Уилл, после того как наш смех переходит в улыбки, и качает головой. – Я даже не знаю, что сказать. Просто… Извини. Мне так жаль.

– Почему? – спрашиваю я, улыбаясь еще шире, чтобы показать ему, что меня все это не задело. – Я вынесла для себя урок: никогда не ходи в суд в День святого Валентина. Никогда.

– Только если хочешь жениться.

– Естественно.

Уилл улыбается так, будто благодарен мне за то, что я не раздуваю из мухи слона. Вдалеке раздается звон колокольчика, и он смотрит в конец коридора, где раскрываются двери лифта, из которых появляются новые парочки. Он переводит взгляд обратно на меня.

– Может, выйдем через главный вход? Чтобы избежать повторения курьеза в лифте?

– Хорошая идея, – отвечаю я и искоса бросаю на него взгляд. – Итак… Прежде чем мы пойдем, я хочу обратить внимание на то, что ты сделал шаг размером с «Титаник», надеясь дистанцироваться от меня. Возражение я могу понять. Небольшой шажок, чтобы подчеркнуть свое решение, тоже. Но разве обязательно было делать такой гигантский шаг? Не думала, что я настолько неподходящая невеста.

– Дело не в тебе, – возражает Уилл, глядя на проходящую мимо пару, в которой женщина, судя по всему, считает, что свадебные платья должны быть сделаны целиком из черной кожи. – Просто у меня был очень плохой опыт.

– Что… Ты случайно женился в Вегасе?

– Нас чуть не обвенчал священник в пресвитерианской церкви.

Я киваю.

– А-а. Так у тебя небольшой ПТСР, связанный с алтарем. Интересно.

– Это было неверное решение, принятое в верный момент.

Я вскидываю бровь, но не развиваю эту тему, пока мы спускаемся по лестнице и идем к выходу из здания. У меня и так ощущение, что я неожиданно нашла сундук с кладом в виде информации. Мне кажется неразумным спрашивать о деталях.

– Ну, я больше не буду дразнить тебя тюлем.

– Или голубями, – добавляет он и, улыбаясь, открывает дверь. – Мне трудно на них смотреть.

– Ладно. Голубями тоже, – соглашаюсь я. – Но у тебя проблема только с ними или со всеми птицами, а то, думаю, нелегко ходить по улице…

Я умолкаю, когда мы выходим на широкую бетонную лестницу перед фасадом старого здания. Тучи наконец объединились и решили одним махом сбросить все свои осадки. Ветер стих, и теперь огромные хлопья снега – я таких в жизни не видела – просто падают на землю. Они покрывают фонари. Стойки для велосипедов. И землю, насколько простирается взгляд.

Я поднимаю лицо к небу и улыбаюсь, потому что в такой момент поистине нельзя удержаться от улыбки.

Толстые снежинки цепляются за мои ресницы, и я опускаю взгляд. Отчаянно моргая и вытирая веки, замечаю выражение лица Уилла. Он смотрит не на небо. И не на покрытую снегом землю. Он смотрит… на толпу.

Любопытствующих людей.

Они образовали коридор на лестнице. Некоторые из них машут постерами с нарисованными сердечками. Другие бросают рис в парочку, которая держится за руки и пробегает сквозь толпу. Все радостно кричат.

Когда пара перед нами спускается на тротуар, толпа выжидающе поворачивается к нам с радостными лицами.

Уилл застывает. Смотрит на заверенную бумагу, которая, осознаю я, очень даже похожа на свидетельство о браке.

А потом на меня.

У него в глазах возникает веселый вопрос.

Я улыбаюсь в ответ.

– Ну, по крайней мере голубей нет.

Не теряя больше ни секунды, он хватает меня за руку и триумфально поднимает бумагу в воздух. Пока мы спускаемся по ступенькам, женщина, которая явно обожает истории любви, трясет постером и громко визжит. Нам в лицо летят не только снежинки, но и рис, и его так много, что я морщусь и полпути закрываю глаза.

Эйфория.

Несмотря на окружающий нас хаос, я не могу не обратить внимание на руку Уилла в моей собственной.

Внезапно то, насколько она шершавая, кажется логичным. Внезапно я представляю его в старой кухне с пожелтевшим линолеумом на полу, где он каждое утро выбирает один из кофейников. Смотрит на снег на заднем дворе своего детства. Думает о трудолюбивом отце – возможно, с сожалением, возможно, предаваясь приятным воспоминаниям, – а также о жизни, смерти и их переплетении. Об удачных и неудачных ошибках, которые ведут нас вперед.

Уилл держит меня за руку, пока мы спускаемся на тротуар, и наконец, когда мы огибаем здание и скрываемся из виду толпы, отпускает ее.

Выдыхает и улыбается мне.

– Они так на это надеялись, – извиняющимся тоном произносит он.

– Согласна, – говорю я, улыбаясь в ответ. – Мы не могли их подвести.

Я понимаю, что он стоит очень близко ко мне. На несколько сантиметров ближе, чем требует обычный разговор. Достаточно, чтобы я могла почувствовать слабый аромат кедра и машинного масла, который источает не только его внедорожник, но и он сам.

Моя ладонь тут же замерзает без его руки, и мне хочется снова ощутить тепло и комфорт от его прикосновения.

Между нами падают снежинки, и во взгляде Уилла формируется едва заметный вопрос. Над его головой будто возникает пузырь с мыслями. Но, что бы ни было внутри, он не лопается, а Уилл ничего не говорит.

Вместо этого он снова улыбается и разворачивается по направлению к парковке.

Я тем временем, изо всех сил пытаясь игнорировать разочарование, прячу руку в карман пальто.

Переваривая произошедшее за последние полчаса, мы идем по усыпанному снегом тротуару и прокладываем тропинку из свежих следов. Мы оба молчим. Что вообще можно сказать боссу после едва не состоявшейся росписи?

Когда мы подходим к машине, Уилл со скрипом открывает передо мной дверь, и на секунду я жалею, что это не он редактирует мою рукопись. Что я не им увлеклась настолько, что больше ни о ком не могу думать. Мне нравится Уилл.

Можно признаться открыто, пусть и только самой себе.

Но я не могу отрицать, что тот, о ком я думаю днями и ночами, тот, с кем постоянно разговариваю у себя в голове, тот, кто знает меня наизусть, поддерживает, критикует и пытается понять меня, кто слушает мои (хорошие и плохие) истории и делится своими, тот, разговоры с кем я радостно предвкушаю каждое утро, и тот, от кого я хочу большего каждую ночь, когда ложусь спать, – это мой таинственный редактор. И ничто, даже то, что мы, держась за руки, пробежали между рядами аплодирующих нам людей, этого не изменит.

Пришло время познакомиться с моим редактором.

Глава 15

Это, несомненно, худший поцелуй в истории человечества. Ты хоть раз с кем-нибудь целовалась?

Сидя в кресле-мешке, я возмущенно и страстно пишу под этими словами ответ:

Чтобы ты знал, я много с кем целовалась. МНОГО С КЕМ. Я буквально живу с омелой над головой.

Ладно, это не совсем так. Если не считать родителей, которые до сих пор целуют меня в щеку чаще, чем считается культурно приемлемым.

И все же это главная кульминационная сцена. Главный поцелуй. Тот самый, после которого произносят фразу: «И жили они долго и счастливо».

Сказать, что мне с трудом далась сцена финального поцелуя, все равно что сказать, что хирург – хороший врач, пока не наступит момент операции. Разозлившись, я сдаюсь и возвращаюсь в офис.

Спустя час я нахожу следующую записку:

Они ведут себя так, будто сделаны из картона. Где их руки? Висят по бокам, как у восьмиклассников на школьной дискотеке.

Он никогда ничего не подчеркивал. Использовал восклицательные знаки, да. Много раз. Какие-то слова писал заглавными буквами, определенно. Но здесь он подчеркнул фразу не один, а целых три раза. Я почти вижу, как он черкает ручкой при свете гирлянд и в окружении аромата гардений. Мы перестали задувать свечу: мы приходим сюда так часто, что за ней практически весь день есть кому следить.

Я рассерженно пишу под его комментарием:

Ну забыла я про руки. Включи воображение. Читатели так делают, знаешь ли. Заполняют пробелы сами.

Он отвечает еще до обеда:

Читатель не сможет включить воображение, потому что слишком разозлится из-за того, как она сначала притянула героя к себе, а потом сразу сделала шаг назад. Ты восемь предложений описывала дерево, под которым они стоят, но не написала ни слова о самом поцелуе. Они ведут себя так, будто ненавидят друг друга. И поцелуи.

Я всплескиваю руками и пишу первое, что приходит мне на ум, – правду:

Ладно. Признаю. Я ненавижу целоваться. Это отвратительно. И негигиенично. Это странный культурный феномен. Ты хоть знаешь, сколько бактерий во рту у человека? Шесть миллиардов. ШЕСТЬ. МИЛЛИАРДОВ. Как именно, раз уж зашел такой разговор, я должна описать хоккейный матч языками в куче слюны? Ты правда этого хочешь? Если быть предельно откровенной, я считаю, что весь мир должен прекратить целоваться. Лучше нежно обниматься. Это хотя бы имеет смысл. И не распространяет мононуклеоз.

После обеда я нахожу его ответ:

Холли. Я знаю, что это псевдоним, но мне нужно подчеркнуть свои слова обращением по имени. Неважно, по какому имени. Так что – Холли. Ты правда решила писать любовные романы, но при этом не веришь в одну из важнейших заповедей романтической литературы? Влечение между двумя людьми – это самое главное. Если ты так не думаешь, лучше выбери другой жанр.

Я мешкаю, но затем отвечаю:

Но их ПРАВДА влечет друг к другу! Просто… они предпочитают держаться за руки. В любом случае романтика заключается не только во влечении, но и в привязанности. Мы же не видим, как девяностолетние старики, которые прошли через две мировые войны и вырастили пятерых детей вместе, страстно целуются на лавочке, и не думаем: «ВОТ она, любовь».

Мы видим, как они держатся за руки, как подают друг другу яичницу на тарелках, которые им подарили на свадьбу, как листают газеты по утрам и им не требуется заполнять тишину пустыми разговорами. Потому что они счастливы. Просто счастливы. Вместе. Вот почему я хочу писать в этом жанре. Я читала достаточно любовных романов, в которых герои моментально влюбляются друг в друга на конференциях и в супермаркетах. В этих книгах предполагается, что внезапное влечение волшебным образом гарантирует счастливую совместную жизнь. Но я-то знаю, что на самом деле происходит после того, о чем рассказано в книге.

У меня все сжимается в груди, но я продолжаю:

Я знаю, что это такое, когда мужчина бросает тебя, увлекшись более красивой и изящной девушкой, которая сражает всех наповал. Так что, пожалуйста, не пытайся убедить меня сменить жанр из-за того, что я не могу описать поцелуй. Я хочу увидеть и показать читателям историю о двух нормальных людях с их горестями и радостями, которые проведут всю жизнь вместе, поедая яичницу с тарелок, подаренных им на свадьбу.

Закончив писать, я откидываюсь в кресле и смотрю на свои слова. Они звучат слишком страстно. Слишком эмоционально.

Слишком… неадекватно.

А с чего все началось-то?

Со сцены. Простой небольшой сцены. Я долго обдумываю, не скомкать ли мне эту страницу и не выбросить ли ее в мусорку, а потом больше никогда о ней не упоминать. Но я этого не делаю.

Я оставляю написанное.

Потому что… ну… это настоящая я.

Так что, если я надеюсь на дальнейшее общение с ним за полями моей рукописи, то он должен увидеть настоящую меня, со всеми недостатками.

Я бросаю ручку, заставляю себя перестать думать и сомневаться и выхожу за дверь.

Вернувшись днем, я обнаруживаю, что он еще не ответил.

Но в конце дня я нахожу его комментарий.

Глава 16

Извини. Я говорил с иронией, но на бумаге ты это не считала. Как бы то ни было, ты более чем выполнила свои задачи в этой истории. Я тобой горжусь.

Возвращаясь к сцене, если ты хочешь, чтобы в ней был поцелуй, то они должны целоваться как нормальные люди. Ты никогда не задумывалась о том, что… не любишь описывать поцелуи, потому что тебя саму никогда хорошо не целовали?

Я таращусь на эти слова. Он посмотрел на мой пылкий монолог, вежливо погладил меня по голове и велел идти поиграть, пока взрослые занимаются делами. В данном случае дела – это обсуждение моих жалких навыков написания сцен с поцелуями. Которое переросло в неожиданно болезненный и личный разговор о моих отношениях и умении целоваться.

«Ладно, – пишу я. – Раз уж сегодня мы говорим о моих романтических похождениях, то нет. Мой бывший был первым и последним человеком, с которым я целовалась, и, если быть предельно откровенной, то я всегда думала, что стирка вещей – более полезное времяпрепровождение. Вот. Возможно, раз ты настолько хорошо целуешься, то тебе следует написать эту сцену вместо меня».

Я ставлю точку так ожесточенно, что под ручкой появляется клякса, и бросаю рукопись на кипу книг рядом с креслом. Затем грубо задуваю свечу. Выключаю гирлянду. И направляюсь к двери.

Итак. Сэму нравилось целоваться с гламурной Жизель. Ничего страшного. Это даже логично, учитывая, что я не могу придумать ни одной другой причины, по которой он бы оставался с ней столько лет. Жизель. Страстная в том, что касается слов и поцелуев.

Не. Правда. Ли. Шикарно?

По пути домой мое настроение не улучшается. Мысль о том, что я наконец-то добралась до последних страниц рукописи, пытается выбиться на передний план и подбодрить меня, но, несмотря на все ее усилия, мое воодушевление испаряется секунду спустя, когда мне в голову приходит мрачное осознание.

Сэм целовался с Жизель. Скорее всего, тысячу раз.

Я вожусь с ключами от входной двери.

О, и не забывай! Ты успеешь сдать рукопись до дедлайна!

Она наверняка привязала его к себе, как сирена. И поэтому он невольно влюбляется в нее снова и снова. Возможно, именно это и происходит. В перерывах между отношениями она как-нибудь ненавязчиво загоняет его в угол, хватает за воротник и подчиняет себе с помощью шелковых кудрей, которые идеально спадают ей на один глаз, и малинового блеска для губ.

Еще три дня – и можешь отправлять! Тебе это удалось!

И, что бы ни произошло, она всегда будет поджидать за углом, готовясь снова его украсть.

– Савви, ты в порядке?

Я поднимаю взгляд и вижу, что стою посреди гостиной с отвращением на лице.

– Ты выглядишь так, будто тебе нехорошо. – Оливия, как обычно, крутит педали на тренажере и придерживает пальцем страницу в книге.

– Нормально, – отвечаю я, изображая легкую улыбку. – Все нормально. Я просто… думаю об одном рабочем разговоре.

– А, хорошо, – говорит она с неподдельным облегчением на лице. – Нельзя, чтобы ты пропустила банкет.

В другом контексте можно было бы воспринять эти слова как искренние. Будто сестра сказала мне: «Ой, я так рада, что ты хорошо себя чувствуешь. В конце концов, ты моя сестра и лучшая подруга, и я не хотела бы идти на классное мероприятие без тебя». Но я-то знаю, о чем она на самом деле думает.

Банкет для сбора средств в пользу «Шагов на всю жизнь» проводится каждый год в конце февраля. На этом мероприятии Оливия выступает на сцене с мотивационной речью, призывая участников завершить марафон на высокой ноте, а в центре каждого стола стоят серебряные мисочки, куда подтянутые богачи кладут пожертвования, позволяя этой программе существовать и дальше. Моя задача – примерно как у родственников сенатора. Во время речи мы с родителями стоим у Оливии за спиной и красиво выглядим.

– И не забудь, что надо надеть воинский синий, – добавляет сестра.

Я хмурюсь.

– Я же сказала, Оливия. У меня нет ничего в «воинском синем». И у меня нет времени, – или денег, думаю я, – чтобы ходить по магазинам. Можно я надену красное платье, которое ты подарила мне в том году? Я надевала его всего один раз. – В прошлом году. На это же скучное мероприятие.

Оливия с отвращением морщит лоб.

– Красный не подойдет, Савви. Тематические цвета – воинский синий и победоносный белый. Мы обязаны прийти в одном цвете. Ты же будешь на сцене, когда нас будут фотографировать. Ты разве не хочешь хорошо выглядеть на фотографиях? – Впадая в тревогу из-за цвета моего наряда, она начинает крутить педали быстрее. – Я бы с радостью дала тебе одно из моих платьев, просто… – Она умолкает, и я заканчиваю предложение за нее:

– Знаю. У тебя размер XXS, а я слон. – Я поворачиваюсь к коридору.

– Тебе бы не пришлось так себя чувствовать, если бы ты позволила мне помочь! – кричит Оливия у меня за спиной, заглушая шум тренажера, который она крутит своими паучьими ножками.

До конца вечера я доделываю редактуру для одного из своих авторов и максимально критически просматриваю собственную рукопись. И все же к тому моменту, когда я выключаю лампу и переползаю в кровать, я испытываю уверенность. Наконец-то.

Моя рукопись правда готова.

За исключением финальной сцены.

На следующее утро я захожу в комнату сигналов еще до того, как в офисе сварили кофе. В коридорах пусто и пахнет лимонным чистящим средством. Не знаю, произошло ли за ночь какое-то чудо или нет, но желание узнать ответ моего таинственного редактора слишком сильное, чтобы ждать.

Я не буду писать сцену за тебя. Но… возможно, я смогу помочь.

Я почти уверена, что в этот момент похожа на богомола. С огромными выпученными глазами.

Он сможет… помочь.

Мне.

Написать сцену с поцелуем.

Я сосредоточена не столько на словах, сколько на многоточии в середине. «Но точка точка точка возможно, я смогу помочь».

Мои щеки заливает краской. Указательный и большой пальцы слегка увлажняются, держа страницу.

Как… именно… он хочет помочь?

Не имеет же он в виду…

Не может быть…

Ни в коем случае.

Я прикладываю ручку к губам и размышляю, как сформулировать ответ.

Да, было бы чудесно!

Я зачеркиваю слова так же быстро, как написала их. Не стоит выдавать свой энтузиазм. Кто так делает? Это все равно что крикнуть: «Поцелуй меня! Я хочу, чтобы ты поцеловал меня!» – кому-то в лицо за секунду до поцелуя. Ужасно.

Так… что это значит? Ты… хочешь меня поцеловать? Мы что, во втором классе?

А! Едва написав эти легкомысленные и саркастические слова, я ощущаю невероятный прилив стыда и зачеркиваю их так лихорадочно, что отрываю уголок страницы.

Наконец, померив комнату шагами, я нахожу нужный ответ:

Я не откажусь от любой помощи. Какие у тебя идеи?

Все. И, пока я снова не убедила себя зачеркнуть свои слова, я ухожу.

Глава 17

Я бы хотел сводить тебя поужинать.

И все. Он хочет поужинать. Прочитав эти аккуратно написанные слова внизу страницы, я выдыхаю, но у меня до сих пор кружится голова. Разумеется, он не собирался целоваться со мной в темной комнате «в образовательных целях».

Это же абсурдная мысль, Саванна.

Безумная.

Он хочет поужинать. В приятном ресторане, где мы наконец встретимся лицом к лицу и обсудим написанные мною сцены перед тем, как я отправлю книгу в издательство. Как адекватные взрослые.

Но, перевернув страницу, я замечаю, что он написал что-то еще.

Поясню – это свидание. Я хотел бы сводить тебя на свидание.

Где-то три секунды мое сердце выписывает кульбиты, и еще минуту я не шевелюсь. Он хочет сводить меня на свидание. Первое свидание. Одно из таких, которые мы все это время обсуждали на полях в отношении других людей и ситуаций. Вот только на сей раз речь обо мне. Он не собирается вести в «Кэтбёрд Сит» какую-то девушку по имени Челси, чтобы она рассказала ему, как отказ от глютена изменил ее жизнь. Он хочет поговорить со мной. В романтической обстановке. Потому что хочет со мной встречаться.

Я окрылена и будто парю.

И все же… эта история подошла к концу. Магия этой комнатки… скоро развеется. Он готов покинуть детский домик на дереве, полный песен и игр, и начать настоящую жизнь. Он уже спустился на землю и жестом зовет меня последовать за ним.

У меня ощущение, что я увидела повзрослевшего Питера Пэна, будучи к этому не готовой.

Но мы же партнеры. Игра не может продолжаться, если одна половина команды решит сдаться. Я пишу:

С удовольствием. Когда?

С этого момента мы обмениваемся посланиями весь день.

Сегодня. В семь вечера.

В семь не могу. У меня благотворительный банкет в пять. Может, в восемь… Или в полдевятого?

Идет. Встретимся в 8:30. Здесь?

Идеально.

Итак. Я иду на свидание с таинственным редактором.

Сэм. Я иду на свидание с Сэмом.

Эта мысль обволакивает меня, пока я направляюсь по коридору на совещание, переполненная эмоциями.

Меня волнует не столько то, что я встречусь за ужином с таинственным редактором. Я очень хочу с ним увидеться. Теперь он занимает мои мысли на протяжении всего дня (а иногда и ночи). Он гениальный. Остроумный. Прямолинейный, да, но я начала это уважать. И самое главное – я стала хотеть, чтобы он сопровождал меня повсюду.

Куда бы я ни пошла, что бы я ни делала, я хочу, чтобы он был со мной.

Например, пока я смотрела, как Оливия с Феррисом пытались одновременно бежать на месте, готовя суп и запечатывая приглашения на свадьбу. О, он бы счел это уморительным.

Пока сидела в «Тин Кэн» с Лайлой и слушала живое выступление музыкальной группы. Правда же, гитарист похож на Брэда Пейсли?[34] Просто жуть как похож.

Пока стояла в коридоре суда и смотрела на очередь из невест и женихов.

Ну то есть как раз тогда я о нем не думала. В тот день – нет.

Но остальные девяносто пять процентов времени я постоянно думаю о своем редакторе.

Единственная небольшая проблема заключается в том, что мне трудно сопоставить остроумного и коммуникабельного интеллектуала, который так изумительно держит меня в тонусе, с… Сэмом. С Сэмом, в числе хобби которого членство в совете попечителей YMCA[35] и Rotary International[36]. С Сэмом, который в прошлом году взял отпуск на неделю, чтобы съездить в Брэнсон, Миссури.

Брэнсон, Миссури.

Так что бо́льшую часть времени я их не сопоставляю.

И просто притворяюсь, что они два совершенно разных человека.

Но теперь… мне придется посмотреть в лицо фактам: Сэм – невероятно потрясающий и так же любит шоу «Забавный ужин врагов на ферме»[37]. И подолгу разглагольствует о QuickBooks[38].

Я первая – довольно рано, надо сказать – прихожу на совещание, посвященное названиям книг, и, взглянув на часы, кладу распечатки и ноутбук на стол и начинаю ходить. Сегодня я прошла всего три тысячи шестьсот шагов, ничтожно мало, и я бы попробовала наверстать упущенное по пути домой после работы, вот только вечером банкет. Я сегодня на машине – мне надо сразу поехать домой, все-таки втиснуться в платье в «воинском синем» на два размера меньше и по пробкам добраться до центра. Если судить по прошлому году, сейчас мне нужно набрать как можно больше шагов, чтобы Оливия опять не вытащила меня на сцену в качестве «живого примера» того, как «нам может казаться, что надежда утрачена, но на самом деле нам лишь нужно окружить себя теми, кто будет на нас положительно влиять и мотивировать становиться лучшей версией себя» (то есть такими, как она).

Я ускоряю темп и сокращаю ширину шагов, из-за чего начинаю походить на пингвина, который куда-то торопится вразвалочку.

Я слышу какое-то шуршание, поворачиваюсь и вижу Сэма, вошедшего в комнату.

Он останавливается.

И у него такой вид, будто он застал меня голой.

– Сэм, – говорю я, тут же замирая и испытывая нарастающий стыд. – Извини… Я участвую в пешем марафоне и… ну… – Я неловко замолкаю, понимая, что не знаю, как закончить предложение.

Или абзац.

Или разговор.

Мы впервые оказались с ним лицом к лицу наедине.

Последние несколько недель мы избегали друг друга. Наверное, он, как и я, более охотно открывается на бумаге, чем глядя кому-то в глаза. В конце концов, быть честным на бумаге так легко, например…

Глядя ему в глаза, я кое-что вспоминаю и бледнею.

Например, я призналась, что у меня недавно был грибок ногтя на ноге. Я защищала героиню, которая использует коврик и сланцы в спортзале, и закончила свою тираду следующими словами: «Поэтому в ду́ше всегда нужно носить обувь. Никогда не знаешь, какие бактерии там таятся».

На что он ответил: «Я имел в виду всю эту сцену. Она не нужна. Как бы сильно я ни ценил урок по личной гигиене, проблема в самой сцене. Они сталкиваются в спортзале. Нам не обязательно знать, что потом она принимает душ и читает себе нотации о стопе атлета».

Ой, как унизительно.

Я помню, что делилась с ним этими вещами, но думала, что при встрече это станет неважным, я просто пожму плечами и посмеюсь с ощущением, что неловкие секретики и личные истории только сблизили нас. Но теперь, судя по его бегающему взгляду, я понимаю, что это не так.

– Молодец, – говорит Сэм, отмахиваясь от моего объяснения. Он до сих пор стоит в дверях. – Я как раз обсуждал с Нанетт ограниченную подвижность в рабочие часы. Я бы хотел придумать, как поощрять друг друга больше двигаться.

К слову, я замечаю, что он по-прежнему не шевелится.

А затем замечаю еще и предметы у него в руках.

Две кофейные кружки. Темно-зеленого цвета с золотым курсивом, которым написано… Я прищуриваюсь, но Сэм двигает руками, и внезапно надпись оказывается скрыта из виду. Кофейные кружки, упаковка эспрессо и… Он что, посматривает на общие сиропы в другом конце комнаты?

Он хочет украсть общие сиропы?

– Ладно, – продолжает Сэм, перехватывая мой взгляд и поворачивая запястье, чтобы посмотреть на часы. – Я кое-что забыл. А ты… продолжай, – добавляет он и натянуто улыбается.

– Спасибо. Так… и сделаю… Увидимся позже? – спрашиваю я, нерешительно заходя на территорию честности.

Он оживленно кивает. Тут же. Так быстро, что я даже не успеваю закончить предложение.

– Непременно. Удачи с шагами.

– Спасибо. – Но я обращаюсь к пустой комнате, потому что он уже ушел.

В нашей тайной комнатке появилась кофемашина.

Как только я захожу внутрь, то чувствую запах кофейных зерен.

В углу на стопке книг в небольшом кофейнике на двоих булькает горячий свежесваренный кофе. А на полу рядом аккуратно стоят две темно-зеленые кружки. Теперь, при свете гирлянд, я четко вижу написанные на них слова.

«Ты озаряешь» – цветистыми золотыми буквами на первой.

«Мою жизнь» – на второй.

Небольшой кофе-уголок. Но без сиропов, невольно подмечаю я с улыбкой.

Я подхожу к кружкам, беру одну из них и поворачиваю в руке. Со слов свисают нарисованные гирлянды.

Ну, немного банально, но по моему телу все равно разливается тепло.

Сэм, может, и не лучшая компания вживую, но он действительно единственный в своем роде. За мной еще никто так не ухаживал.

Это… все это… Со мной никогда не происходило ничего настолько романтичного.

Я беру кофейник и наливаю напиток себе в кружку, хотя предпочитаю кофе со сливками и вообще уже пять часов и мне пора идти.

Я ухожу с кружкой в руке, желая унести с собой частичку этого момента и сделать символический шаг вперед.

Я забираю ее с собой.

Во внешний мир.

Кофе немного горький, думаю я, но все равно делаю большой глоток, спускаясь по широкой винтовой лестнице старого особняка, чтобы встретиться с Лайлой в вестибюле.

На входе суетится толпа людей, которые застегивают пальто и повязывают шарфы, собираясь домой. Я кладу пальто на сгиб локтя и вижу, как по лестнице спускается Сэм.

Я издалека ловлю его взгляд и, набравшись храбрости, поднимаю кружку. «За сегодня», – думаю про себя и делаю еще один глоток горького кофе.

У Сэма глаза лезут на лоб. В буквальном смысле.

Его нога застывает над последней ступенькой, он оступается и врезается прямо в спину Уилла.

Я подавляю смешок, не смутившись от того, насколько поведение этого мужчины отличается от настоящего Сэма, которого я знаю. Я намерена дойти до конца во что бы то ни стало. Я поднимаю кружку в предвкушении встречи, которой так давно ждала. Ничто меня не остановит. Ничто не лишит меня решимости испытывать чувство окрыления от того, что мы наконец встретимся. Ничто.

К лучшему это или к худшему – за сегодня.

Глава 18

Только если меня не доконает это дьявольское платье.

А конкретнее, то, как из-под подола при свете софитов выпирают мои ляжки.

На банкете в присутствии нескольких сотен людей.

Я тяну за жесткую «воинскую синюю» ткань, которая поднимается по моим бедрам до невразумительных высот. После получасового спора непреклонная Оливия убедила меня надеть это ужасное платье с коротким рукавом с ее выпускного. Я боролась, но проиграла битву, когда ее сторону заняли мама с папой, которые с дрожащими жемчужными сережками в ушах и раскачивающимся галстуком на шее соответственно маршировали на месте в гостиной, вместе с Оливией набирая дополнительные шаги перед банкетом.

Мама переложила свою сумочку с пайетками цвета шампанского из одной руки в другую, посмотрела на меня и сказала:

– Милая, ты прекрасно выглядишь. И в самом деле, чего ты волнуешься? На сцене все равно никто не будет смотреть на тебя.

Поэтому на мне сейчас не прошлогоднее красное платье в пол с привлекательной золотой деталью на одном плече, которое мне идет. Нет, на мне платье из спандекса в стиле девяностых длиной до колен и на два размера меньше, чем нужно, в котором моя попа напоминает две булочки в духовке. Под софитами моя кожа кажется бледной и болезненной.

Оливия же держит микрофон невероятно подтянутой рукой и похожа на модель из журнала.

Родители стоят слева от меня и с энтузиазмом кивают, вторя каждому ее слову.

Феррис стоит справа, и его лицо… ну… оно зеленого цвета.

Его взгляд прикован к Оливии, но, вместо того чтобы кивать в те моменты, в которые нам было велено, он просто таращится на нее. Таращится. Мрачно. И так пристально, что, вероятно, он ее вообще не слышит.

Ого.

В первый раз на этой сцене меня тоже сковал страх, но Феррис выглядит так, будто он на грани нервного срыва.

– Любой может сказать, что у него есть мечта, – говорит Оливия и широким жестом обводит толпу. – Многие люди составляют списки целей и желаний. Но знаете, что отличает вас от них? – Она довольно пугающе бьет рукой по кафедре при каждом слове: – Вы. Действительно. Что-то. Для. Этого. Делаете. Вот чем вы отличаетесь. Все, кто сегодня потрудился сюда прийти и настроен серьезно, настоящие звезды. А еще только февраль, народ. Год едва начался. Так что сделайте его своим годом. И это касается не только шагов и укрепления здоровья. Привнесите в каждую сферу своей жизни настоящие, ощутимые достижения. Все начинается здесь. Давайте вместе сделаем первый шаг на этом фантастическом пути.

По банкетному залу проносится волна аплодисментов, и мы с мамой и папой тоже хлопаем, чтобы выразить свою поддержку. У нас даже была инструкция. Хлопать нужно с должным энтузиазмом, но не слишком привлекая к себе внимание.

В этот момент я нарушаю протокол, поворачиваю голову и шепчу:

– Феррис.

Он не шевелится.

– Феррис, – снова шепчу я, пока стихают аплодисменты.

Я пихаю его локтем в бок, и он вздрагивает так, будто только что проснулся.

– Ты в порядке? – одними губами произношу я.

Он встретился со мной взглядом и не отводит его. Теперь он сосредоточен на мне.

Я очень широко улыбаюсь ему, как бы говоря: «Видишь? Вот что нужно делать, когда паникуешь на сцене. Смотреть вперед и улыбаться». Затем поворачиваюсь к Оливии.

Но Феррис не следует моему примеру. Он не меняет позы.

Пришло время снова кивать, и я делаю это как можно оживленнее и радостнее.

В разгар очередного раунда кивков и аплодисментов я чувствую, как кто-то тянет меня за локоть. Это Феррис.

– Нам надо поговорить.

Я округляю глаза.

– Сейчас? Мы немного заняты.

– Сейчас, – отвечает он, и даже не шепотом! Он стоит на сцене, пока за нами наблюдает куча людей, держит меня за локоть и разговаривает так, будто мы в кофейне.

Даже Оливия замечает это и посреди фразы, когда она должна триумфально воздеть руку в воздух, переводит на нас изумленный взгляд, говорящий: «Какого черта вы творите?»

Я открываю рот, взвешивая два одинаково плохих варианта: повернуться к Оливии и притвориться, что Феррис не пытается стащить меня со сцены, или поддаться ему и уйти со сцены посреди ее выступления.

Учитывая доступные мне опции, я выбираю ту, которую предпочла бы в любом случае.

– Пойдем, – шепчу я и пингвиньими шажками шаркаю к вельветовому синему занавесу.

Едва скрывшись с глаз публики, я оборачиваюсь. Или, возможно, меня разворачивает Феррис. Я не уверена. Как бы то ни было, я остро осознаю, что он сжимает мои локти.

– Я совершил ужасную ошибку, – заявляет он.

Я вскидываю бровь, хотя на задворках моего сознания уже появляются предупреждающие вспышки.

– Феррис, если ты боишься сцены, то не переживай. Ты можешь просто занять твердую позицию и…

– Дело не в этом. Хотел бы я, чтобы дело было в страхе сцены. – Внезапно он отпускает меня, отстраняется и с отчаянием запускает руку в волосы. Делает шаг в сторону, затем назад.

Его что-то терзает. Вспышки в моей голове становятся сильнее и ярче. Я не видела Ферриса таким с тех пор… ну… с тех пор, как он в последний раз приходил ко мне после нашего расставания в колледже.

О нет.

Нет, нет, нет, нет, нет.

Я скрещиваю руки на груди, и тугая синяя ткань платья натягивается до предела. Он не может так поступить. Ни в коем случае. Это невозможно. Я скучная, посредственная, ни с чем не справляющаяся Саванна, и он уже выбрал Оливию.

Идеальную, блистательную, сногсшибательную и суперуспешную Оливию.

Мою сестру.

Которая собирается выйти за него замуж через две недели.

– Феррис? – взываю я к нему более высоким тоном, чем планировала. С металлическими нотками.

Когда он останавливается и смотрит на меня, мои последние сомнения исчезают.

– Мне так жаль.

У него хриплый голос. Но не чувственно хриплый. Не такой, как в последний раз, когда он приполз к моей двери. Тогда этому манящему голосу невозможно было сопротивляться. Я поняла, что прощу его, в ту же секунду, как открыла дверь и увидела его печальные щенячьи глаза. Он опирался на дверной косяк так, будто это была его дверь.

Но сегодня он выглядит как мужчина на грани панической атаки.

– Я не знаю, что произошло, – произносит он, качая головой. – Мы с тобой… Мы тогда накануне поругались из-за какой-то ерунды… Я даже не помню, из-за чего именно…

– Потому что мы постоянно ссорились, – тихо говорю я.

– Да, – кивает он. – Да. Да, мы ведь всегда ругались? В нас было столько страсти.

Я осознаю, что он говорит об этом так, будто это что-то позитивное. Будто наши частые ссоры были признаком чего-то хорошего. Но мы были не из тех киношных вспыльчивых парочек, которые орут, швыряют тарелки, а в итоге целуются на битой посуде. Нет, насколько я помню, в наших ссорах мне казалось, что меня не слышат, и мне было холодно и одиноко.

Феррис проводит руками по лицу, будто он и правда в отчаянии.

– Я не знаю, что сказать, чтобы загладить свою вину.

Я понимаю, что он бормочет это скорее себе, чем мне, будто уже давно пытается в этом разобраться.

– Ничего не говори, – отвечаю я.

Внезапно он опускает руки и смотрит мне в лицо. Затем хватает меня за запястья и ровным уверенным голосом, какого я еще от него не слышала, произносит:

– Саванна, я тебя не заслуживаю.

– Я не… – начинаю было я.

– Пожалуйста, – продолжает он. – Пожалуйста, просто выслушай меня. Пожалуйста.

Я долго на него смотрю. Теперь я замечаю, что, несмотря на отличный смокинг и идеально уложенные гелем волосы, его медово-карие глаза покраснели, будто он уже несколько дней не спит. Я вижу отчаяние. Искреннее, глубокое отчаяние. И оно трогает мое сердце.

– Нас могут увидеть, – шепчу я и начинаю вырывать руки из его хватки.

– Пускай, – решительно отвечает Феррис. – Пускай. Мне плевать. Я больше не могу играть в эти игры.

– Мне не плевать. – Я освобождаю руки. – Ты через две недели женишься на моей сестре.

– Я не могу. – При этих словах его голос надламывается, а взгляд перемещается на занавес и Оливию вдалеке. – Я не могу на ней жениться.

– Но вы такая идеальная пара, – напоминаю ему я. – Ты же всегда говоришь: «В меня выстрелил Купидон».

– Нет, в меня выстрелил Долос[39] и обрек на страдания, – возражает он жестким тоном. – Знаешь, каково это – быть с ней? Ты хоть представляешь, каково это – на самом деле быть с ней, Саванна?

– Ну, – оторопело говорю я, – иногда она бывает властной…

– Властной? – Феррис смеется. – Это мы прошли несколько месяцев назад. Я тоскую о днях, когда она была просто властной. Теперь я только и делаю, что записываю, что ем, сколько дел успеваю сделать до обеда, сколько шагов прохожу. Сколько шагов прохожу! Ты хоть знаешь, когда последний раз я нормально ел в ресторане? Знаешь, как давно я не ел стейк? А свадьба! – Он всплескивает руками. – Эта дурацкая свадьба все никак не наступит! Знаешь, в скольких пекарнях я побывал за последние девять месяцев?

Он повышает голос так сильно, будто потерял контроль над собой. На нас начинают посматривать люди за кулисами, но, к моему удивлению, Феррис, кажется, этого не замечает или ему плевать.

– В шести? – предполагаю я.

– В тридцати двух. В тридцати, черт бы их побрал, двух.

Он смотрит в пол, но вдруг поднимает взгляд, будто вспомнив, где он и что хотел сказать.

– Но ты. – Он делает шаг ко мне. – Ты была сокровищем. Саванна, то, что я упустил тебя, – это главная ошибка всей моей жизни.

Наступает пауза, и Феррис подходит еще на шаг. Приблизив свое лицо к моему, он понижает голос и говорит:

– Давай уйдем отсюда. Сейчас же. Куда угодно. Сделаем что угодно. Черт, да мы можем хоть сейчас долететь до самого Вегаса и пожениться. Только пожалуйста, пожалуйста, прости меня за все, что я сделал. И обещаю… всю оставшуюся жизнь я буду пытаться загладить свою вину.

Я смотрю на него. Вдалеке, за занавесом, я слышу какой-то гул и звон бокалов. Но в основном мое внимание приковано к его глазам. К его отчаянным, уставшим, голодным глазам, которые пристально смотрят в мои.

Феррис хочет уйти от Оливии.

Он жалеет, что бросил меня.

Он хочет… жениться на мне.

Прямо сейчас.

У меня ощущение, что моя голова – это корабль с кучей разных ящиков, который взорвался, и теперь я пытаюсь разобраться в обломках и на каждом повороте нахожу новые пугающие эмоции и воспоминания.

Но вместе с этим мне приходит на ум одна мысль. И не отступает.

В этот момент я получила все, о чем мечтала.

В один краткий миг все мои тайные надежды и мечты, которые я лелеяла в течение последнего года, осуществились. Оливии разобьют сердце, как и мне. Хоть раз в жизни Оливию отвергнут, несмотря на ее идеальную линию подбородка, неутомимое упорство, стиль жизни кролика «Энерджайзера» и целый ряд достижений в аккуратных рамочках. А я… возможно… снова буду с Феррисом.

Выйду замуж… за Ферриса.

И наконец-то получу свой сказочный финал.

Как долго я мечтала, пусть и предельно тихо, о том, чтобы выйти за него? Треть жизни.

И все же.

Громче всего в моей голове – и это самое странное – звучат слова Уилла Пеннингтона. Не Сэма, моего таинственного редактора. А Уилла.

Те, которые он сказал мне, глядя в глаза, у здания суда: «Ты заслуживаешь того же счастья, которого желаешь им».

И он прав.

А счастье для меня не в Феррисе. Долгое время оно заключалось в мечте о нем. Представлении о том, какими мы могли быть. Но сам он никогда не был моим счастьем.

Мое счастье – это Уилл.

За этой мыслью сразу следует другая: «Ну разумеется. Как ты вообще могла считать иначе?»

Так было с самого начала. Каким бы прекрасным ни был мой таинственный редактор, Сэм, но при каждой нашей встрече мне не хватает того, что нельзя создать искусственно. Как бы я ни пыталась, я не могу насильно зажечь между нами искру, если ее нет. Хотя мне и больно признавать это.

Я делаю шаг назад и замечаю вопрос в глазах Ферриса.

Он что, правда думал, что я вернусь к нему? От этой мысли к моим щекам приливает жар.

– Я понятия не имела, что ты так ко мне относишься, Феррис, – говорю я, отряхивая платье, будто отряхиваясь от этого разговора. – Мне очень жаль это слышать.

Он изумленно округляет глаза.

– Конечно ты знала, Савви. А как же кофе и наши разговоры? А как же цветы? Ты знала…

– Ну, видимо, в этом и проблема, Феррис. Трудно понять, что ты пытаешься флиртовать со мной, когда ты приносишь и мне, и своей невесте кофе по утрам, а вечером даришь цветы от вас обоих.

Феррис замирает.

– Они были не от нее. Они все были от меня. Только от меня.

То, что он сказал «все», заставляет меня задуматься. Я замолкаю, а потом поднимаю палец.

– Ты дарил мне больше одного букета?

– Два! – восклицает он. – Дважды за прошлый месяц! Я знаю, что приносить их к тебе на работу было рискованно, но я должен был это сделать. – Он снова энергично проводит рукой по волосам. – Я должен был показать тебе, что ты мне небезразлична. Я с ума схожу без тебя…

Я замечаю, что он снова тянется к моим рукам, и отпрыгиваю назад, будто ко мне медленно ползет медноголовая змея.

В этот момент мой взгляд выхватывает знакомый оттенок «воинского синего» у Ферриса за спиной.

Лицо Оливии перекошено от ужаса, а ее длинные тонкие пальцы прижаты к губам. Ее глаза блестят от слез, но, несмотря на это, я вижу, что она готова защитить свою старшую сестру.

– Прости, Феррис, – говорю я, стискивая зубы. – Мне нужно помочь сестре. Удачи тебе там, куда приземлится твоя гнусная задница.

И, не теряя больше ни секунды, я отхожу от него и тянусь к сестре, которая после шестилетнего перерыва наконец разрыдалась.

Глава 19

Казалось бы, невозможно использовать столько синонимов, чтобы описать одно и то же.

– Да, – говорю я, кивая и заходя в комнату. – Он ужасен.

– «Ужасен» – это еще мягко сказано, – возражает Оливия, ожесточенно вытирая нос бумажным платочком. – Он самый недоделанный, омерзительный, гнусный, непорядочный мужчина, который когда-либо существовал на земле.

Она протягивает руку с платочком в мою сторону, и я подаю ей стаканчик мороженого. Еще один.

Стоя в дверях, смотрю на часы. Тринадцать минут девятого. Я уже два часа подношу Оливии платочки, мороженое, сыр и коробки овсяных хлопьев, которые она ест всухомятку. Кажется, я ее сломала. Один ободряющий комментарий насчет того, что она может сделать небольшой «перерыв» в диете, – и вот к чему это привело. К этому.

Но тринадцать минут девятого – это еще не так плохо. Если я смогу ускользнуть сейчас, то успею встретиться с Сэмом. Если потороплюсь.

Я делаю шаг в сторону коридора.

– Я, наверное, быстренько сбегаю в магазин. Могу принести что-нибудь на утро. Хочешь, Оливия? Может, тот вкусный йогурт, который ты любишь?

Она хмурится, сидя на полу в лужице синего шелка у ног. Платье наполовину расстегнуто на спине. Вокруг нее валяются пустые картонные упаковки. А сколько туши стекло по ее щекам и засохло на них… Она выглядит как девушка с обложки диска рок-группы из восьмидесятых. Если бы мы с ней сейчас стояли на школьной дискотеке, то впервые из нас двоих выбрали бы меня.

Хотя нет, беру свои слова обратно. Получается, это был бы второй раз.

– Что я сделала не так? – спрашивает Оливия, откусывая кусок сыра. – Что пошло не так?

Я сострадательно пожимаю плечами.

– Иногда мы выбираем не тех людей, Оливия. Век живи – век учись.

– Нет, – сдавленно произносит она, глядя на меня глазами енота. – Правда, Савви. Что я сделала не так? Мне не нужна твоя эмпатия. Мне не нужны сентиментальные афоризмы. Я хочу понять, что сделала не так. Мне нужны количественные данные.

– Ну, можешь начать вот с чего, – немного резко отвечаю я. – Прежде всего, не рявкай на людей по любому поводу. И перестань называть меня Савви. Ты же знаешь, что мне это не нравится.

– Хорошо, – говорит Оливия и тянется к блокноту на прикроватной тумбочке. Ну вот опять. Еще один список. Она щелкает ручкой и начинает писать. – Не рявкать. Я могу меньше рявкать.

Ладно. Раз уж мы завели этот разговор…

– И быть не такой требовательной, – добавляю я.

Оливия спокойно кивает, будто мы обсуждаем что-то столь же объективное и безличное, как показатели на фондовом рынке, а не ее недостатки. Но мне приятно говорить ей обо всем том, что выводит меня из себя, и видеть, как она – впервые в жизни – слушает. Будто на внезапной распродаже, я решаю хватать все, что вижу, и озвучиваю все свои претензии к ней, пока есть такая возможность.

А она, разумеется, прилежно все записывает.

Следующие несколько минут у меня ощущение, что я загадала желание, сдув с пальца ресничку, и оно на самом деле исполнилось.

Но спустя десять минут эйфория сходит на нет. У Оливии такой искренний и серьезный вид, что я невольно умолкаю, подхожу к ней и, прямо пока она пишет, осторожно забираю блокнот у нее из рук.

Она поднимает взгляд.

– Ты счастлива, Оливия?

Секунду она изумленно смотрит на меня.

– Я имею в виду не сейчас, а вообще. Ты счастлива?

Она оглядывается и как будто по-настоящему задумывается.

– Не знаю, что ты чувствуешь на самом деле, – продолжаю я, – но я уже давно живу с тобой и вижу, какой ценой тебе достается успех. На первый взгляд, все не так уж плохо. Пока я жила с Лайлой, то издалека узнавала о твоих повышениях, опубликованных статьях, марафонах, благотворительных начинаниях и поступлениях на докторские программы. Но, будучи рядом, я вижу, как сильно ты на себя давишь. И делаешь не просто все это, а все сразу. Ты занимаешься фитнесом, пока готовишь еду для пожилых людей и слушаешь аудиокниги на французском. Планируешь свадьбу, катаясь на велосипеде, и называешь это свиданием. Феррис не смог жить под таким давлением. И, возможно, тебе стоит задуматься о том, чтобы притормозить и правда спросить себя, а можешь ли ты так жить. Жить счастливо.

– Могу ли я…

Я вижу, что рука Оливии тянется к блокноту, и если я не достучусь до нее, то к утру понедельника рядом с велотренажером обязательно будет стоять стопка книг по саморазвитию высотой до потолка.

– Ты пыталась убедить меня попробовать твой стиль жизни, – продолжаю я. – Почему бы тебе не попробовать немного пожить как я и посмотреть, что из этого выйдет?

Несколько секунд Оливия молчит. Как будто эта идея лишила ее дара речи.

– Так… если я хочу жить как ты…

– Следи за тоном, – вставляю я.

– Тогда, – продолжает она уже мягче, – что бы ты мне посоветовала делать сейчас?

– Думаю, тебе стоит доесть мороженое и хорошенько выспаться, – отвечаю я. – А в понедельник утром первым делом ты должна записаться во «Флоут Спот».

После еще двух стаканчиков мороженого я наконец уложила Оливию в постель и бегу в «Пеннингтон Паблишинг». Я опаздываю. Сильно.

Но, учитывая обстоятельства, у меня не было выбора.

Разумеется, он поймет.

Иначе быть не может.

Любой адекватный взрослый понял бы.

По крайней мере в этом я себя убеждаю.

Мы взрослые. Жизнь непредсказуема. Семья – это главное.

И, конечно, я знаю, что он поймет.

Потому что мы взрослые. Жизнь непредсказуема. Семья – это…

Как заезженная пластинка. Поднимаясь на каблуках по скрипящим ступенькам, я роюсь в сумочке в поисках ключей. Сквозь стекло вижу, что в вестибюле темно. Нигде в здании не горит свет.

Я хочу посмотреть на время, но вспоминаю, что у меня на запястье ничего нет после того, как, поддавшись импульсу, я заставила Оливию снять часы. Забыть про время. И шаги. И быть свободной.

Она настояла на том, чтобы мы сделали это вместе, и нервно хихикала так, будто мы незаконно купались голышом в ледяном озере в Мичигане. Сняв часы, Оливия реально вскрикнула от радости.

В любом случае мне не нужно знать время. Мне нужно лишь открыть эту дверь.

Еще немного повозившись, я открываю ее и начинаю пробираться вверх по лестнице при свете фонарика на телефоне. С каждым пролетом я немного теряю надежду. Придя в комнату сигнальных экземпляров, я пробираюсь сквозь шкаф для бумаг в наш тайник, и моя надежда исчезает полностью.

Ничего.

Даже гирлянды не горят.

Только записка на рукописи. «Жаль, что я тебя не застал».

Я падаю в кресло и чувствую себя очень паршиво. Потому что он даже меня не винит, а делает вид, что это он промахнулся и не застал меня.

Я ищу ручку.

И начинаю писать.

Мне очень жаль, что я не смогла поужинать с тобой. Я приложила все усилия, но мне надо было разобраться с семейным форс-мажором, который сейчас сидит в квартире в слезах и поедает мороженое. Короче, моя сестра больше не помолвлена, а мой бывший самым небрежным образом сделал предложение мне. Полный бардак. И хотя меня подмывает использовать эту ситуацию, чтобы оправдать свое опоздание, я чувствую, что дело не только в этом. Я больше не могу скрывать от тебя правду.

Сегодня я поняла, что меня интересует другой мужчина.

Мне очень жаль. Мне так нравилась наша дружба на страницах рукописи. Жалко, что в реальной жизни у нас не такие отношения.

В любом случае ты сделал для меня гораздо больше, чем я могу выразить словами. Я так благодарна тебе за то, что ты потратил свое время на этот проект. Если хочешь, давай останемся друзьями. И если ты не против (надеюсь, что да), то я угощу тебя ужином. Завтра я сдаю рукопись и хотела бы отметить это с тобой.

Жду с затаенным дыханием,

С.

Ну вот. Я выпрямляюсь и смотрю на свое послание на странице.

Оно искреннее. Болезненное. Мне больно даже просто читать его.

Но я должна была это написать.

Потому что сегодня я кое-что поняла. Кое-что о себе. И я поняла, о чем на самом деле должна помнить в этой жизни.

Оказывается, куча достижений ничего не значит. Жизнь – это не игра, в которой побеждает тот, у кого больше всех медалей. В ней главное не идеально устроенный дом, получение специальностей, которыми ты никогда не воспользуешься, обхват твоей талии и уж точно не подсчет шагов. Жизнь состоит из движения и пауз. Работы и отдыха. Отношений. Нужно ценить близких и показывать им это. А еще ценить себя и уникальные, заключенные в твоей ДНК цели и мечты.

Жизнь – это приготовить субботним утром блинчики с сиропом и оставить посуду в раковине, чтобы посидеть с Лайлой за кухонным столом и поболтать о ее новом агенте. Набрать ванну и так долго в ней читать, что вода остынет, а пальцы станут морщинистыми. Да, в жизни должно быть место для банкетов по сбору средств, благотворительности и упорного труда, но нужно и замедляться. По-настоящему быть в моменте.

Нужно ценить удивительный дар жизни. Как можно сильнее любить окружающих. И да, ценить то, что естественным образом делает тебя счастливой, и где возможно искать это.

Поэтому сегодня я должна была написать Сэму.

Потому что осознала, что сделает меня счастливой.

Я хочу еще раз сыграть в дартс с Уиллом.

Хочу ехать на его внедорожнике по городу и разговаривать о нашем прошлом.

Хочу, держась с ним за руки, пробежать через туннель из людей под потоком риса и толстых снежинок.

И, в отличие от Ферриса, я не могу танцевать с другими партнерами, на самом деле желая настоящего счастья.

Глава 20

«Письмо отправлено».

Всего два небольших слова, а у меня земля уходит из-под ног.

Письмо. Отправлено.

Я смотрю на это уведомление в почтовом ящике и долгое время сижу в тишине.

Теперь моя рукопись во входящих у Клэр Донован. Мои надежды полностью в ее руках. От этого зависит все.

Я делаю глубокий вдох и оглядываюсь. В комнате что-то поменялось. То же предвечернее солнце заставляет летающие пылинки сверкать, окружающие меня книги по-прежнему источают запах плесени и кожи. Но воздух стал холоднее, и на февральском ветру витраж с воробьем дрожит печальнее, чем когда-либо.

Забавно. В самом начале я злилась, когда обнаружила, что кто-то еще пользуется этой комнаткой. Я ценила уединенность своего убежища. Ценила время, которое проводила наедине с собой.

Теперь же я невольно чувствую себя одинокой. Будто осталась одна на старом заплесневелом чердаке, где меня ждут лишь холодные выключенные гирлянды.

Три дня я не включала их, ожидая его возвращения. Я тянула с отправкой письма, надеясь, что сделаю это после того, как мы поговорим.

Но так ничего и не дождалась. Ни кофе. Ни сверкающих гирлянд. Ни горящей свечи и запаха гардений, заполняющего комнату.

Ни записок.

Ничего.

И пусть я не стала бы брать обратно свои слова и каждая встреча с Сэмом во плоти лишь подтверждала отсутствие между нами химии, мне все равно хочется, чтобы он мне написал. Снова. Если не ради отношений, то хотя бы как друг.

Больнее всего от того, что он мог подумать, будто я им воспользовалась.

Это самая невыносимая мысль.

Что я просто использовала его время и силы ради своих целей. Увлекла его разговорами на полях рукописи. А как только она была закончена, оставила его в подвешенном состоянии. Но я точно не хотела, чтобы так вышло. Ни за что на свете. И я отчаянно хочу убедиться в том, что ему это известно.

Но мне нелегко донести это до него. Последние три дня Сэм избегает меня как чумы. И, хотя я пытаюсь уважать его желания, мне кажется, что нам обоим было бы лучше все прояснить. Я не стану его задерживать. Не буду переходить границы. Но я должна его как следует отблагодарить.

Что же до самой рукописи, я так и не исправила финальный поцелуй.

Я прочла десяток классических сцен, посмотрела четыре легендарных ромкома восьмидесятых и изучила десяток статей по теме. Но мои слова все равно казались плоскими. Стало лучше. Но все равно… плоско.

И я не собиралась просить его о помощи.

«Ладно, – думаю я, закрывая ноутбук и вставая, – что сделано, то сделано». Возможно, сцена с поцелуем не самая идеальная, но все остальное сейчас в лучшем виде. В конце концов, поцелуи можно отредактировать, если рукопись возьмут.

Теперь я могу только ждать ответа Клэр.

– Вы хотите… использовать в качестве обложки… фотографию вашего сына… в машине для картинга.

Уже при входе в кабинет я слышу, как Лайла делает медленный и долгий вдох носом. Взглянув на нее, вижу, что она настолько высоко возвела глаза к потолку, что наращённые ресницы касаются недавно откорректированных бровей.

– Доктор Шо, милая…

Услышав это имя, я настораживаюсь. Это мой автор, доктор Аннабель Шо, уважаемый профессор антропологии, которой я послала обложку ее новой книги «Инопланетяне. Как теории о жизни за пределами Земли повлияли на культуру». (И да, отредактировав ее, я смотрю в небо с большей опаской, чем раньше. И порой немного волнуюсь, когда чищу зубы и вижу в зеркале себя и шторку за своей спиной.)

Суть в том, что Лайла разговаривает. С моим автором. По моему телефону.

Закрыв глаза, она сжимает переносицу пальцами.

– Как бы мило ни смотрелся ваш сын в семейных альбомах, нам нужен другой образ. – За этим следует пауза. Лайла молча слушает, а затем открывает глаза. – Потому что это книга о внеземных цивилизациях в культуре и истории. Если только вы не собираетесь сказать мне, что ваш сын на самом деле инопланетянин, я не понимаю, каким образом его фото на обложке может…

Я с упреком смотрю на Лайлу и протягиваю руку за телефоном.

Она замечает меня и поворачивается на кресле к своему компьютеру.

– И я понимаю, что вы уважаемый антрополог. Но я знаю книжный рынок.

Я делаю шаг вперед и разворачиваю Лайлу обратно к себе. Она упирается каблуками в пол, чтобы кресло не двигалось.

– И я понимаю, что ваш сын тоже человек. Но, кажется, это вы кое-чего не понимаете. Вы, конечно, считаете, что у него самая очаровательная улыбка на свете, но всем остальным на это совершенно наплевать. Никто – и я не устану это подчеркивать – не купит книгу только из-за того, что на обложке какой-то восьмилетний мальчик с хитрой улыбкой сидит в своем рождественском подарке. И… могу я быть с вами откровенна?

– Лайла! – шиплю я, дергаю кресло и хватаюсь за длинный завивающийся провод, соединяющий мой телефонный аппарат с трубкой, крепко прижатой к ее уху.

Лайла хмурится, услышав на другом конце провода что-то неприятное.

– Нет, я говорю так не потому, что протестую против андроцентричного общества и придерживаюсь мужененавистнических взглядов. Я говорю так, потому что это книга про теории об инопланетянах и ваш сын здесь совершенно ни при чем!

Она настолько повысила голос, что Мардж и Роб в кабинете напротив оторвали взгляды от компьютеров.

У меня не остается выбора, и я бросаюсь к трубке.

Лайла крепко вцепилась в нее, как мать, защищающая свое дитя.

– Перестань! – шепчет она, прижимая ее к груди. – Она должна знать!

– Что ты спятила? – парирую я, пытаясь вырвать трубку у нее из рук.

– Эта женщина хочет поместить на обложку своих родных, будто это какой-то семейный альбом! – рявкает она.

Я пускаю в ход локоть и, пихнув им Лайлу в ребра, делаю еще один рывок. В этот момент я вижу, что она смотрит мне за плечо, и чувствую, как она выпускает трубку из рук. Все будто в замедленной съемке: ее длинные розовые ногти разжимаются, я с силой тяну трубку к своему животу, а потом меня по инерции отбрасывает назад.

Назад, назад, назад, пока я не осознаю, что мои ноги не поспевают за верхней половиной тела, и мне ничего не остается, кроме как упасть на пол.

С грохотом.

Сразу после чего телефон тоже с грохотом слетает со стола, а провод вырывается из стены.

Секунду я сижу и думаю, не повредила ли внутренности. Поняв, что ничего, кроме пульсирующей боли в ягодицах, я не заработала, я собираюсь встать. И тут замечаю рядом чьи-то туфли.

Уилла. Черные, блестящие, хладнокровные оксфорды Уилла Пеннингтона.

Я испытываю странную смесь воодушевления и страха.

С профессиональной точки зрения – страха.

Но в личном плане… Ну, разумеется, это не самый выгодный ракурс для встречи после трехдневного перерыва, но главное, что он вернулся. Из очередной командировки в Нью-Йорк.

Я поспешно встаю на ноги, все еще прижимая к груди трубку.

– Уилл. Привет, – произношу я с гораздо большим придыханием и жаждой, чем намеревалась. Соберись.

Но, к моему удивлению, его улыбка – и, если уж на то пошло, взгляд, обращенный на меня, – настолько скоротечна, что я едва успеваю ее заметить. Он смотрит на Лайлу, которая, раскрыв ярко накрашенные красным губы и как бы говоря: «Упс», – выглядит максимально виноватой.

– В мой кабинет, – говорит он, указывая на коридор. – Сейчас же.

Я раскрываю рот.

– Рада тебя снова видеть, – вмешиваюсь я в разговор, пока Лайла встает. – Я, эм, обдумала некоторые идеи насчет сотрудников, пока тебя не было. Я бы хотела обсудить их с тобой и узнать твое мнение…

– Сейчас не могу, Саванна.

– Но я думала…

Уилл прерывает меня и впервые смотрит мне в глаза.

– Пожалуйста. Позже.

Я замолкаю и хмурюсь. У него серьезный мрачный вид, будто он делает мне одолжение, выделив секунду своего времени на то, чтобы отвергнуть мою инициативу.

Он не сводит с меня взгляда до тех пор, пока не убеждается, что я его поняла, а потом снова поворачивается к Лайле. Когда они уже собираются уйти, он произносит через плечо:

– Пришли мне свои идеи на почту. Когда освобожусь, прочитаю.

Прислать ему письмо на почту.

Позже.

Не встречаться с ним. Не сидеть у него в кабинете, не ездить по городу по делам и не болтать за игрой в дартс в каком-нибудь салуне.

Просто ждать, будто я всего лишь его подчиненная.

Наверное, так и есть.

Он не мог еще более ясно дать мне понять, что это все, чего он от меня хочет.

Глава 21

Последние две недели время ползло еле-еле, будто скрипящая карусель на последнем издыхании.

Когда у меня был месячный дедлайн, дни пролетали так быстро, что это приводило меня в ужас. А теперь каждая минута тянется невыносимо долго, и я по-прежнему в ужасе.

– Знаешь, ты ведешь себя как сумасшедшая, – говорит Оливия, когда я в миллионный раз обновляю страницу со входящими письмами на почте.

Надо отдать ей должное: она сидит на диване и наслаждается моим изобретением – попкорном под шоколадом, – о котором узнала три дня назад.

Если посыпать попкорн шоколадной крошкой и поставить его в микроволновку, получится липкое шоколадное месиво, из-за которого в обычных обстоятельствах Оливия прочла бы мне лекцию о соли, сахаре и важности приемов пищи за столом. Но сейчас, в десять утра, она сидит на диване в пижамных штанах и ест попкорн.

Если честно, я еще никогда ею так не гордилась.

– И это я говорю, – добавляет Оливия, игриво шевеля бровями и отправляя в рот еще пригоршню попкорна.

Два дня назад, вечером, когда она заметила, как я каждую минуту обновляю почту, я наконец посвятила ее в свой секрет. Что втайне мечтаю занять место в книжном мире не только в качестве редактора, но и как автор. К моему удивлению, она не сказала ни слова против. Даже когда я объяснила, в каком жанре пишу.

– Я всегда втайне хотела работать в сфере фитнеса, – сказала она, сидя в легинсах и поедая из миски попкорн.

– Фитнеса? – воскликнула я. – В смысле… на полную ставку?

Оливия посмотрела на меня и пожала плечами.

– Знаю, это не самая уникальная или прибыльная идея, но я обожаю заниматься спортом. Я все в спорте обожаю. Запах только что развернутого коврика. Вид огромных стеклянных дверей, через которые я вхожу в спортзал. Пот, который стекает у меня по рукам, пока я достигаю новых вершин. Я это обожаю. Я всегда думала о том, каково было бы иметь собственный спортзал.

Я удивленно уставилась на нее. Она впервые в жизни заговорила о чем-то кроме финансов, и все-таки… это логично. Более того, как только она это сказала, я поняла, что не могу представить, как она занимается чем-то другим.

– Ты должна это сделать. У тебя должен быть свой спортзал.

Оливия изумленно рассмеялась.

– Ага, как же. Мало написать две диссертации – надо параллельно еще и открыть собственный бизнес? Ты прямо как я.

– Нет. Брось учебу. В жизни ограниченное количество часов. Лучше провести их занимаясь тем, что ты любишь.

Она вскинула бровь.

– Ты украла мою речь.

Я улыбнулась.

– Я столько их наслушалась, что у меня невольно вырываются такие реплики. Я ходячий мотивационный постер.

– Да? Тогда подумай вот о чем, – сказала она и взглянула на телефон у меня в руке. – Ждать чего-то, что все равно произойдет, – пустая трата времени. Получай наслаждение от процесса, а не только от результата.

Я нехотя убрала телефон, села рядом с ней, и мы стали смотреть кино.

Мы уже несколько раз смотрели этот фильм, но теперь, без жужжания велотренажера и отвлекающих французских субтитров, у меня было такое чувство, словно я видела его впервые.

Однако, несмотря на позитивные утверждения о том, что нужно с удовольствием проживать каждый момент, я не могу игнорировать тот факт, что прошло уже две недели без ответного письма от Клэр.

Две недели.

И, хотя я проведу субботнее утро гораздо лучше, если не буду пялиться в экран, мне необходимо знать.

Мне необходимо прочитать ее письмо, как только оно придет.

Мне необходимо, чтобы это мучительное ожидание наконец закончилось.

Так или иначе, мне необходимо…

Я останавливаюсь.

Потому что на экране загорается значок входящего письма, будто я вызвала его силой мысли.

Звучит «дзинь», от которого у меня замирает сердце.

Рядом со словом «Входящие» появляется цифра один.

1.

1 новое сообщение.

От Клэр Донован.

Даже Оливия услышала «дзинь» и заметила, наверное, по моему перепуганному лицу, что что-то случилось.

– Это от нее? – спрашивает она.

Я ничего не могу ответить. Просто киваю.

У меня мурашки бегут по рукам.

Я просто смотрю на тему, написанную жирным шрифтом: «RE: Рукопись».

Наконец-то.

Тема – моя рукопись. Письмо от Клэр.

– Ну? – спрашивает Оливия.

Мой палец замирает над мышкой, но я не могу на нее нажать.

Потому что внезапно понимаю, что стою на границе между незнанием и знанием.

И, на самом деле, если подумать, Край Незнания не такой уж пугающий. Там еще есть надежда. Шанс на то, что у меня все сложится. А вот в Краю Знания – если я зайду в него – я, несомненно, получу ответ. И, если он мне не понравится, я не смогу вернуть себе надежду. Нет, надежда для тех, кто остается в Краю Незнания.

Тут я замечаю, что надо мной нависла Оливия.

– Все в любом случае будет хорошо, Сав, – тихо говорит она и берет меня за плечи. – Давай.

Я сжимаю губы.

– Знаешь, я часто говорю авторам, что чем больше времени мне требуется на ответ, тем вероятнее, что письмо их обрадует. Когда я понимаю, что идея плохая, на отказ нужна всего секунда. Но для работы с рукописью, у которой есть потенциал… Нужно много. Она занимает много времени.

Оливия ободряюще кивает.

– А она уже говорила, что у твоей книги большой потенциал, – добавляет она. – Еще до того, как ты внесла правки.

Я киваю и медленно собираюсь с силами, чтобы нажать на кнопку.

– Это правда.

– Я сама прочитала кусок. Меня затянуло с самого начала.

– М-м-м, – мычу я, хотя понимаю, что, если бы это было так, Оливия дочитала бы рукопись еще два дня назад, когда получила ее от меня.

– Я на восемьдесят шестой странице! – восклицает она, будто это о чем-то говорит.

Если честно, она никогда особо не любила читать. По крайней мере развлекательную литературу. В ее мире это, наверное, и правда о чем-то говорит.

– Давай, – подбадривает меня она и улыбается. – Праздничный ужин за мой счет. Просто открой письмо. Неважно, что там написано.

Энтузиазм в ее глазах наконец заставляет меня решиться, и, кивнув, я поворачиваюсь к компьютеру и нажимаю на кнопку.

От: Клэр Донован

Получено: 10:03

Кому: Саванне Кейд

Тема: RE: Рукопись

Дорогая Саванна, с глубоким сожалением сообщаю тебе, что «Бэйрд Букс» не возьмет твою рукопись. Хотя меня очень впечатлила финальная версия, которую ты прислала, мое мнение расходится с представлениями остальных членов команды, и мне не удалось их переубедить. Уверена, ты и сама знаешь, что сейчас трудные времена. На рынке ожесточенная конкуренция. Однако я не сомневаюсь, что ты найдешь чудесное место для своей истории. Ты правда можешь многим гордиться.

С наилучшими пожеланиями,

Клэр Донован,

главный редактор направления романтической прозы

«Бэйрд Букс Паблишинг»

Какое-то время мы с Оливией молчим.

Я перечитываю письмо. И еще раз. Очень серьезно. Очень спокойно.

Мою книгу отвергли.

Мою мечту… разрушили.

После четвертого прочтения я замечаю, что Оливия стоит уже не у меня за спиной, а в углу гостиной, прижимая к уху телефон.

– Да, я бы хотела заказать доставку, пожалуйста. Какие у вас особые блюда? – Она замолкает и слушает. – Да, хорошо. Привозите все. Да. Все… Все.

Глава 22

Следующая неделя пролетает незаметно.

Я стараюсь быть позитивной. Стараюсь держаться за слова, которые Оливия написала мне на десятке бумажек и приклеила в разных местах, и позволяю ей произносить длинные монологи за завтраком. Стараюсь помнить, что «есть другие варианты», «“Бэйрд Букс” не единственное издательство в мире» и «Разве не приятно знать, что она в восторге от книги? Разве не стоит радоваться этому прекрасному шагу на своем пути?» Но в конце концов я должна посмотреть правде в лицо: издательство моей мечты отвергло меня. И у меня нет контракта. И даже потенциальной возможности его подписать.

Потому что в этом ведь и заключалась уникальность данной ситуации.

У меня нет литературного агента. Я не писала годами заявки, не обращалась к агентам, не развивала свой аккаунт в социальных сетях. Тысячи людей не ждут от меня рассылку каждую неделю и не купят мою книгу, как только она выйдет. У меня нет ничего. Ничего.

Кроме рукописи.

И ни одно издательство не захочет подписать со мной контракт сейчас.

«Бэйрд Букс» стал для меня золотым билетом, потому что я познакомилась с Клэр лично, а такие возможности предоставляются очень редко. Начинающие авторы платят тысячи долларов за пятнадцатиминутный питчинг с редактором на писательской конференции, а мне – счастливице из счастливиц – подарили целый час.

И ей понравилась я и завязка моей истории. И Клэр достаточно влиятельна, чтобы в теории взяться за мою рукопись без прочих внешних факторов, потому что она работает в «Бэйрд Букс». Они могут продать что угодно, даже книги затворников, у которых нет аккаунтов в соцсетях и чьи имена еще не на слуху.

Но теперь мне, Саванне Кейд, придется вникнуть во все, что потребуется, чтобы показать свою рукопись уважаемым литературным агентам и редакторам и чтобы хоть кто-нибудь воспринял меня всерьез. На это уйдут годы. А может, и десятилетия.

И все же я пытаюсь постепенно примириться с этой мыслью. Оливия повторяет мне: «Как можно съесть слона? По ложечке».

Меня ужасает этот образ. И так было всегда. Но она права. В конце концов, мне ведь правда нравится писать.

Когда я пишу, то чувствую себя счастливой. И мне даже кажется, что таким образом я вношу свой вклад в этот мир. Напоминаю людям о том, что важно. Даю им возможность отвлечься от трудностей, пусть и всего на несколько часов. Помогаю им почувствовать себя счастливыми, наблюдая за счастливой концовкой истории. Вспоминая истины. Возвращая себе чувство собственной ценности. Любовь к людям. Желание вести достойную жизнь. Учиться.

Я хочу это делать.

Поэтому я продолжу. Хотя впереди трудный и долгий путь, я не сдамся.

Часы бьют двенадцать, и я отстраняюсь от стола. Убирая ноутбук в чехол, замечаю очередную упавшую бумажку и наклоняюсь за ней.

На бумажке нарисован улыбающийся человечек, который держит ложку, стоя рядом со съеденным наполовину слоном.

Я улыбаюсь.

– Не хочешь пойти поесть тайской еды? – спрашивает Лайла, направляясь к двери. – Я встречаюсь с Райаном. Ты можешь к нам присоединиться.

Подняв взгляд, я замечаю в ее глазах неподдельную тревогу.

– Нет, не стоит, – отвечаю я, улыбаясь рисунку и кладя его рядом со своей растущей коллекцией. – Лучше, чтобы он не вспоминал меня и ты бы все объяснила сама, – говорю я, представляя, как подхожу к ее менеджеру вместе с ней.

– Ой, да он тогда просто сделает мне комплимент по поводу моей гениальности, – говорит она, отмахиваясь от моего опасения. – К тому же когда-нибудь он с тобой да встретится.

– Лучше, если это произойдет во время твоего официального турне. – Если честно, как только она подписала контракт с Райаном, все так быстро завертелось. У нее уже запланировано четыре мероприятия. На местном уровне, но все же. Четыре. За реальные деньги. И обеды с бабл-ти за счет менеджера. – Тогда мы устроим ему большой сюрприз.

– Ладно, – говорит Лайла, улыбаясь – явно при мысли о том, как отправится в турне. – Но я вернусь с яичными рулетиками.

Взяв зеленую кружку с наполовину выпитым остывшим кофе, я вешаю на плечо сумку с ноутбуком и выхожу в коридор. Я больше не жду, что Сэм появится в воробьиной комнатке. Он меня избегает, и я поняла, что ничего не изменится.

Я шаркаю по коридору и дружелюбно улыбаюсь всем, кто так же, как и я, уходит на обед.

Дверь в кабинет Уилла в конце коридора открыта – редкое зрелище. В последние две недели он уезжал чаще обычного, как всегда без предупреждения и не сообщая, когда вернется. В отъезде он шлет письма на почту так же часто, как и сидя в офисе, и держит нас всех в тонусе. Возможно, так будет все время. Он будет сидеть где-то еще и общаться с нами только в переписке.

Я заношу ногу над ступенькой лестницы и решаюсь заглянуть в его кабинет.

Он что-то печатает, сосредоточенно и напряженно глядя на экран компьютера сквозь очки в квадратной оправе. На секунду я чувствую прилив утраченной надежды и тоски по нему.

Но вдруг Уилл моргает и замечает меня.

Несколько мгновений, пока мимо проходят люди, мы смотрим друг другу в глаза.

На моих губах играет тень улыбки.

Похоже, он собирается встать и подойти ко мне. Звонит телефон. Уилл его игнорирует, и на секунду во мне расцветает надежда. Но потом он смотрит на номер и, вздохнув, с извиняющейся улыбкой отворачивается и берет трубку.

Я какое-то время жду, но он все продолжает говорить без намека на завершение, и тогда я поднимаюсь по лестнице.

Наверное, я бы так и продолжала думать об этом до конца дня, но, проходя мимо полок с сигнальными экземплярами, я невольно замечаю свет в дальней части комнаты. Впервые шкаф для бумаг открыт нараспашку.

Торопливо и даже готовясь обороняться, я захожу в комнатку, подгоняемая мыслями.

Ее нашел кто-то еще?

Почему она открыта?

Но, быстро осмотрев пустое помещение, я закрываю за собой дверь, чувствуя, как успокаивается сердцебиение, и замечаю в центре на полу записку. Я подхожу к ковру и поднимаю ее. На ней написано только: «Тебе сделали предложение насчет рукописи?»

Я переворачиваю ее, но на обратной стороне ничего нет.

Поспешно пишу ответ: «Нет. Мне отказали. Но я все равно не могу выразить, как сильно ценю твою помощь. Еще раз спасибо. Правда. И… с возвращением».

Полминуты я размышляю, не написать ли что-нибудь еще, спросить, что он чувствует по поводу всего происходящего, и попытаться снова завязать разговор. Но сдерживаюсь. И напоминаю себе о первом правиле: писать по существу.

Так я и поступаю.

Надеюсь, мой ответ достаточно хладнокровный и достаточно отдален от темы наших отношений, чтобы заставить его продолжать этот диалог. Хотя я не знаю, куда он может нас привести. Но разве это важно? Не особо. Я просто рада, что он вернулся.

Даже комната выглядит так, будто радуется его возвращению.

В углу стоит кофейник со сладким черным кофе, которым я наполняю свою кружку. Делаю глоток, беру зажигалку и зажигаю свечу.

Делаю шаг назад и любуюсь пламенем.

Сейчас у меня не все в порядке.

Более того, кое-что действительно плохо.

Но я все равно невольно ощущаю внутри тепло, садясь в кресло-мешок и начиная долгую работу над заявкой для своей книги. И все вокруг сияет.

В этот момент я оглядываюсь на проделанный мной путь с благодарностью.

Глава 23

Оказывается, все в издательском бизнесе, включая меня, злые люди.

Я открываю автоматическое письмо с отказом от двенадцатого агента за эту неделю и едва сдерживаюсь, чтобы не удариться головой об стол.

Они хоть осознают, сколько труда авторы вкладывают в то, чтобы написать заявку? И тем более рукопись? Серьезно, я вспоминаю, сколько раз сама беспечно отправляла письма с отказами полным надежды авторам и их агентам, и содрогаюсь.

Я ужасна. Ужасный, ужасный человек, и я даже об этом не подозревала.

Забудьте про рукопись. Представьте, сколько времени нужно, чтобы понять, как сделать сайт, получить хостинг, найти и купить доменное имя, составить список адресатов новостной рассылки и шаблон для этой рассылки и понять, как «создать свой бренд», если тебе пока нечего продавать… – достаточно, чтобы мозг взорвался. Я прошла уже половину курса «Стань блогером за месяц!» какой-то бодрой семнадцатилетней девушки, которая красит губы блестящей розовой помадой и слишком много жестикулирует, но я все равно растеряна.

И мне постоянно не дает покоя вопрос: каким образом я должна администрировать сайт, два раза в месяц рассылать новостное письмо, каждый день вести эфиры в инстаграме, фейсбуке[40], тиктоке, твиттере и на ютубе и при этом успевать писать книги? Что это за безумные требования?

Я виню во всем письма с отказами.

Не забывайте, девяносто девять процентов отказов – автоматически отправленные письма. Но иногда агент выделяет время, чтобы написать одно-два предложения о том, почему тебе отказали… В них говорится то же самое. «Милая история, но для рассмотрения нам нужно более активное присутствие в социальных сетях».

Поэтому я прислушалась к советам и попробовала несколько вещей.

Но, в самом деле, чтобы понять, как заставить хоть кого-то подписаться на тебя в соцсетях, нужно отучиться в колледже. Я две недели выкладывалась на полную, но пока у меня есть только самодельный на вид сайт с поломанными ссылками, аккаунт в твиттере без постов, потому что я всегда теряюсь на главной странице, и тридцать два подписчика в инстаграме. И, чтобы вы знали, раньше их было тридцать четыре. В процессе от меня отписались два родственника.

И, что еще хуже, в комнате сигналов царит полная тишина. Та краткая вспышка света от его появления исчезла.

Поэтому я продолжаю свой путь одна. Работаю допоздна, а в обед пытаюсь разобраться с нудными техническими навыками, к которым у меня нет способностей, но которыми я, как современный автор, должна обладать.

Уилла я вижу редко. Как обычно, половину недели его нет, а когда он возвращается, то выглядит занятым и ведет за закрытой дверью загадочные разговоры. Иногда по телефону. Иногда к нему приходит бухгалтер. А иногда – и в такие моменты поднимается сильный шум – его мать.

Я очень хочу увидеться с ним и поговорить, но тот проблеск надежды на лестнице оказался обманчивым, и Уилл заинтересован в общении со мной не больше, чем Сэм в том, чтобы со мной помириться.

Кажется, в тот день обе мои интерпретации происходящего были неверны.

Зато в моей жизни снова есть Оливия, в таком качестве, в каком ее не было с детства. На прошлой неделе она даже затащила меня домой к родителям и провела своеобразные разборки, в ходе которых объявила, что ей очень, очень жаль, что она столько меня ранила за последние годы – особенно с Феррисом, – и настояла на том, чтобы мама с папой тоже извинились.

Так что у меня есть она и позитивные подвижки с семьей. И Лайла.

В последнее время они все были для меня бальзамом на душу.

Мне много за что нужно быть благодарной.

Я смотрю на время и выхожу из почты.

– Ты готова? – спрашиваю, вставая с кресла.

Лайла, погрузившись в свои гениальные мысли, рисует что-то для нового проекта. Она так сосредоточена, что, кажется, не слышит меня.

Я подхожу к ней и стучу по плечу.

Она подскакивает. Поднимает голову. Вытаскивает наушник из уха.

– Пора на совещание, – говорю я.

– Не могу, – щебечет она. – У меня до сих пор испытательный срок.

Судя по всему, после того как Лайла высказала все доктору Шо, Уилл перевел ее на «испытательный срок» на обозримое будущее, и теперь она не ходит на совещания и не отвечает на звонки и письма от кого бы то ни было. Можно сказать, она в рабочей тюрьме: с девяти до пяти занимается дизайном без какого-либо общения с людьми (кроме меня и Уилла, который, очевидно, служит посредником в ее переписках), но я никогда не видела ее счастливее.

– А, точно. Ну… ладно. Я пошла, – говорю я и направляюсь к двери.

– Удачи, – задумчиво отвечает она, снова глядя на экран компьютера.

Я спускаюсь по лестнице. Это не обычное совещание. Вчера Бритни разослала оповещение об общей встрече сегодня утром. Все остальные встречи нужно было отменить. Все запланированные поездки отложить. Нас наверняка ждут какие-то важные новости, поэтому там должны присутствовать все (кроме Лайлы на испытательном сроке, которая радостно рисует наверху).

Я захожу в переговорную «Магнолия» и, встав сзади, отдаленно припоминаю, как стояла здесь, когда Уилла впервые представили компании. Как я споткнулась на этом ковре, а он поднял страницу моей рукописи и молча отдал ее мне.

В тот день мой будущий босс показался мне чрезвычайно пугающим, когда я встала на ноги и уставилась ему в грудь. Устрашающим был напряженный взгляд его голубых глаз-сосулек и идеальный, сшитый на заказ костюм.

А сейчас…

Уилл Пеннингтон выглядит точно так же, как в тот день. Сшитый на заказ костюм. Напряженное выражение лица. Никакого намека на радость.

Он оглядывает собравшихся в комнате сотрудников, и все замирает.

– Спасибо всем, что пришли так быстро. Мы с моей матерью… – он едва заметно кивает миз Пеннингтон, которая с прямой спиной и неохотной одобрительной улыбкой сидит в первом ряду, плотно скрестив ноги в лодыжках, – …позвали вас сюда, чтобы обсудить ситуацию в «Пеннингтоне» и будущее издательства.

По комнате прокатывается волна шепота, несомненно вызванного страхом.

– Ни для кого не секрет, что недавние экономические проблемы оказали влияние на всю индустрию и небольшие издательства вроде нашего попали под самый серьезный удар. Но сокращения бюджета и даже сотрудников «Пеннингтона» за последний год оказалось недостаточно. – Уилл смотрит на бумагу в руках и продолжает читать. – По моим прогнозам, а также прогнозам наших бухгалтеров и сторонних юридических экспертов, если «Пеннингтон Паблишинг» продолжит работать в том же режиме, что и последний год, то в течение трех месяцев разорится.

Теперь шепот перерастает во взволнованные разговоры, и Уилл поднимает руку, пытаясь всех успокоить.

– Прошу вас.

Он осматривает собравшихся и ждет, пока наступит такая тишина, в которой будет слышно, как на крышу упадет капля дождя.

– Несколько месяцев назад я ушел из «Стерлинга» не для того, чтобы просиживать здесь штаны. А потому, что верю в эту компанию. Верю в ее цели. В ее сотрудников. И у меня был план.

Уилл ушел?

Его не уволили?

– План нового курса компании, который позволит «Пеннингтону» остаться верным своим корням, выпуская качественную интеллектуальную прозу и нон-фикшн, а каждому сотруднику, присутствующему здесь сегодня, сохранить свою должность и, я надеюсь, вырасти. Первого апреля «Пеннингтон Паблишинг» продадут «Арчеру».

– «Арчеру»? – шокированно бормочу даже я. Но «Арчер» ведь…

– Да, – говорит Уилл, кивая, когда в помещении снова поднимается шум. – «Арчер» – компания, которая специализируется на коммерческой прозе. И нам, разумеется, придется к этому приспособиться. Некоторым из вас представится шанс использовать свои компетенции в работе над коммерческими проектами, например вестернами, уютными детективами и любовными романами. Другие – особенно те, кто неравнодушен к выбранной сфере и обладает самым большим опытом, – продолжат работу в прежних подразделениях. Но многие из вас будут вынуждены сменить жанр.

Он дает всем время осознать эту информацию, и, к своему удивлению, я вижу мало недовольных лиц. Более того… многие просияли. Некоторые пихают соседей локтями. Даже Йосси улыбается?

– Значит… потребуется создать новый список партнеров, которым мы будем рассылать пресс-релизы? – повышает голос Мардж.

Уилл кивает.

– Тем из вас, кто занимается связями с общественностью и сменит сферу деятельности, – да. Вам нужно будет выстраивать новые связи.

– После перехода, – вклинивается Тонья, – мы будем редактировать совершенно другую литературу. Книги авторов вроде Дебби Макомбер и Франсин Риверс.

– Да. Если вас переведут, то да.

К моему удивлению, Тонья расплывается в улыбке, будто выиграла в лотерею.

Уилл смотрит на нее.

– Это тебя… радует, Тонья?

– Радует? – переспрашивает она и достает из сумки три толстые книги небольшого формата. У них мягкие обложки голубого, розового и зеленого оттенков, на которых изображены влюбленные парочки.

И впервые за долгое время я вижу, как Уилл улыбается. Впервые у него расслабляются плечи.

– Рад слышать. И спасибо, что подвели меня к следующему пункту. Помимо этих перемен, подразделение «АрчерПеннингтон» создаст новую линейку коммерческой прозы. Она будет посвящена милым жизнеутверждающим любовным романам. Мы назовем ее «Арчер Харт».

Мое сердце едва не останавливается.

Новая линейка… любовных романов.

– Я уже давно разрабатываю ее с вашим директором, моей матерью. И хотя она, как многие из вас знают, недолюбливает развлекательную литературу, недавно она осознала ценность историй с большим коммерческим потенциалом, которые при этом несут в себе фундаментальные посылы, открытые литературными гигантами прошлого. О единстве. О победе добра над злом. О преодолевающей все любви. И, говоря о том, чего читатели могут ожидать от «Арчер Харт», я не смог бы выбрать лучшего образца… чем автор, знакомство с которым для меня большая честь. Холли Рэй.

Теперь мое сердце действительно останавливается.

Я хватаюсь за стул впереди, чтобы не упасть.

– Холли Рэй? Вы о ней слышали? – раздается чей-то голос в другом конце комнаты.

– О да, я читаю ее в книжном клубе. Она очень хороша, – отвечает кто-то еще.

– О-о-о. Холли Рэ-э-э-эй, – шепчет какая-то женщина, будто кто-то упомянул давно любимого ею автора.

Уилл ловит мой взгляд. Под профессиональным выражением лица безошибочно проглядывает улыбка, и он продолжает, вновь оглядывая присутствующих:

– Я лично прочел и одобрил эту рукопись и, обсудив ее с друзьями и коллегами, работающими в массмаркете, отослал роман Мэгги Сэмсон, – он делает паузу и кивает ей, – которая возглавит импринт «Арчер Харт». Короче говоря, она в восторге. – Он снова замолкает и улыбается еще шире. – С удовольствием объявляю, что ее команда собирается предложить Холли заманчивый контракт на три книги. Теперь нам лишь остается надеяться, что она его подпишет.

По комнате разносится одобрительный смех.

А я тем временем не могу дышать. И двигаться.

Наконец Уилл кладет листок с речью и обращается к своим подчиненным:

– Так что в самом ближайшем будущем ждите перемен. Нам будет непросто распределить новые должности. И я не сомневаюсь, что иногда будут возникать напряженные ситуации. Но в целом мы с моей матерью очень довольны этим решением и надеемся, что вы тоже. – Затем с непрошеной улыбкой, адресованной мне, он поднимает зеленую кружку с кофе. – За «АрчерПеннингтон» и его многообещающее будущее.

Совещание продолжается, и все переходят к другим логистическим вопросам, но я ничего не слышу. Мой мир настолько сильно пошатнулся, что колонны, которые раньше поддерживали мои убеждения, рухнули, и теперь я вижу лишь обломки у своих ног. Мой таинственный редактор не Сэм. И никогда им не был.

Это был Уилл. Все те записки и послания были для него. И от него.

Все это время.

К концу совещания воздух в комнате наэлектризован. Все вокруг воодушевленно болтают, обмениваются вопросами вроде: «Тогда кто возьмет какое направление?», «Значит, мы сами выберем жанр, с которым будем работать?» и даже «Он ведь не заставит меня читать триллеры? Потому что я не собираюсь этого делать, Гертруда. Не собираюсь».

А у меня ощущение, что мои туфли пригвоздили к полу и я не могу сделать ни шагу.

К тому моменту, как Уилл подходит ко мне, почти все уже ушли.

У меня гудит голова, а мозг тщетно пытается осознать то, что только что произошло и выяснилось.

Уилл осторожно приближается ко мне. Он улыбается, но в его глазах видна неуверенность.

– Давай кое-что проясним, – говорю я, когда он останавливается напротив меня. – Ты предлагаешь мне контракт.

Он качает головой.

– Не я. Мэгги.

– Да, точно. Мэгги, – киваю я, затем еще раз шесть киваю себе и смотрю на Мэгги. – Она знает, что это я?

Уилл снова качает головой.

– Я оставлю это на твое усмотрение.

– Конечно. – Я снова киваю и перевариваю информацию. Значит, Мэгги выбрала мою рукопись. Не потому, что мы однажды разделили йогурт в комнате для кофе-брейков. Не потому, что как-то раз я намеренно добавила в кофе тыквенный сироп, зная, что она хотела добавить в свой остатки ванильного. Не из солидарности сестер по издательству. А потому, что ей понравилась моя книга. Ей понравилась моя книга.

Но, поскольку я не умею просто чему-то радоваться, у меня в голове появляется небольшая тучка, и я прищуриваюсь.

– Значит, ты дал ей рукопись, и она ей понравилась, потому что так положено. Ты же ее босс.

Уилл смеется, будто ожидал этого от меня.

– Вообще-то, Саванна, я намеренно отправил ей десяток заявок. Как раз по этой причине. И она выбрала твою.

Я ничего не могу с собой поделать – мысль о том, что она правда выбрала мою рукопись из всех остальных, настолько меня окрыляет, что я невольно улыбаюсь.

– А откуда же ты взял десяток заявок?

– Как откуда? У Клэр Донован, – отвечает он. – Мы с ней старые друзья, разумеется.

Я удивленно смотрю на него, и он продолжает:

– Когда на том совещании я сказал, что Клэр – моя подруга, с которой я хотел встретиться перед ее уходом на пенсию, то не врал. Я все-таки встретился с ней, чтобы обсудить потенциальный проект слияния двух издательств, и она с радостью предложила мне несколько отвергнутых заявок, у которых, по ее мнению, есть потенциал, но которыми она по тем или иным причинам не сможет заняться сама.

– И из этих заявок…

– Мэгги отобрала три, из которых самой многообещающей была твоя. – Глядя на мое растерянное лицо, он улыбается и смягчает тон: – Это неудивительно. Я не лукавил, когда сказал, что у тебя хорошая история. И что она заслуживает того, чтобы ее прочитали.

– Даже если… – Я не могу не упомянуть об этом. Я хочу быть абсолютно уверенной в том, что он понимает, о чем говорит. – Ее ведь отвергли в «Бэйрд Букс».

– Это их потеря, – парирует Уилл, нисколько не смутившись. – Саванна, я провел десять лет в «Стерлинге». Более того, я был буквально рожден в книжном бизнесе. Я знаю эту индустрию. И я знаю, что если ты позволишь нам, то мы продадим твою книгу.

Если я позволю им. Если. Он должен понимать, что это не обсуждается. Ведь так?

– Я должна признаться – я совсем не разбираюсь в тиктоке, – говорю я после долгой паузы. – Я уже две недели там сижу, но у меня всего пять подписчиков. И я не уверена, что это настоящие люди.

Уилл сжимает губы, пытаясь подавить улыбку.

– Думаю, у нас все получится, несмотря на это препятствие.

– И я создала рассылку. Но сейчас на нее подписаны только моя сестра и родители.

– Тогда я уверен, что с кликабельностью у тебя все в порядке, – отвечает он. – И раз уж такое дело, то подпиши на нее и меня.

Он говорит серьезно.

Он правда верит в мою книгу, несмотря ни на что. И правда предлагает мне контракт.

Я долго не могу придумать, что сказать. Остается только собрать ниточки этого разговора в большой запутанный ком и крепко прижимать его к груди до тех пор, пока мне не удастся ускользнуть отсюда и распутать его. Я запечатлеваю этот момент у себя в голове. Запоминаю, как Уилл на меня смотрит.

Его улыбка опадает, выражение лица меняется, и он говорит уже без шуток:

– Я хочу, чтобы ты знала, что мои чувства к тебе здесь ни при чем. Ты правда написала прекрасную книгу, и, несмотря на то, как сложились наши личные отношения, с профессиональной точки зрения я не испытываю к тебе ничего, кроме уважения и восхищения твоей обучаемостью и изобретательностью. Я серьезно считаю, что с Мэгги ты добьешься успеха и…

Я поднимаю руку.

– Извини, но, по-моему, нам нужно обсудить один недостающий элемент этой картины.

Тут к Уиллу сзади подходит Бритни и стучит его по плечу. Рядом с ней стоит Сэм, который явно испытывает волнение и неловкость.

Уилл оборачивается.

– Можете ее вернуть? – спрашивает Бритни, взглядом показывая на кружку в руке Уилла. – Она мне дорога́.

– Не надо, Бритни, – просит Сэм, неуверенно смеясь. – Им просто захотелось их одолжить.

– Сэм, в пятнадцатый раз повторяю тебе: если кто-то берет вещь без спроса и пользуется ею несколько недель подряд, это не «одолжить». – С милой улыбкой она снова смотрит на нас.

Признаюсь, я, кажется, не слышала, чтобы Бритни разговаривала с тех пор, как стала личной ассистенткой миз Пеннингтон. Я только видела, как она бегает за начальницей и лихорадочно что-то записывает ручкой в блокноте. Забавно. Я не таким представляла ее голос. Он совсем не… мягкий.

Мы с Уиллом смотрим на кружку у него в руках.

– Так… она не твоя? – спрашивает он у меня. – Это не ты поставила их в комнату?

– Не я, – тут же отвечаю я, прикладывая ладонь к груди. – Я думала, это был ты. – Я смеюсь. – То есть, если подумать, мне показалось это чересчур сентиментальным, но…

– Эй, – перебивает меня Бритни, хмурясь и протягивая руку.

Уилл тут же отдает ей кружку.

У меня в голове медленно возникает новый вопрос. Если кружки их…

– А что… насчет гирлянд? – спрашиваю я.

– Это была я, – отвечает Бритни.

Я округляю глаза.

– А свеча?

– Тоже я, – говорит она с гордостью. – Я подумала, что там должно быть больше света.

– Мне понравилось, – быстро произношу я. – Классный штрих.

Бритни улыбается, как маленькая девочка, вскидывает брови и смотрит на Сэма, словно говоря: «Вот видишь? Я же сказала, что так лучше».

Я перевожу взгляд на Сэма.

– Значит… вы пара. Которая тоже нашла тайник в комнате сигнальных экземпляров.

Бритни улыбается и очень громко отвечает:

– Да. Я нашла его в прошлом июне, когда выполняла поручение миз П. Дверь была открыта…

Я невольно вздрагиваю, смутно припоминая, как однажды летом засомневалась, закрыла я дверь или нет.

– …и я была в шоке, когда увидела, что там внутри. Но у меня не было повода использовать ее…

Повода? О чем это она? Это же потайная комната!

– …пока мы с Сэмом не начали встречаться, – продолжает она. – И да, мы встречаемся. Я не хотела говорить об этом, пока Жизель не ушла. Но теперь, когда она…

– Работает официанткой в салуне «Пейнтид Пони», – подсказываю я.

– Точно, – кивает Бритни. – Теперь, когда она в «Пейнтид Пони», мы рады объявить об этом официально. – Она берет Сэма за руку и крепко ее сжимает. – Мы иногда ходили в ту комнатку, чтобы втайне побыть вместе, пока не сможем всем рассказать.

– Но это не отразилось на нашей работе, – внезапно добавляет Сэм, глядя на Уилла. – Мы об этом позаботились. Как и вы наверняка.

В этот момент мы с Уиллом смотрим друг на друга.

– Конечно, – говорим мы одновременно.

– Точно, – добавляет Уилл.

– И если уж на то пошло, как я теперь понимаю, вы там явно работали, – говорит Сэм, немного расслабившись после того, как все прояснилось, и смотрит на меня. – Правда… Холли? – Когда он произносит это имя, его глаза слегка загораются. – Не волнуйся, – продолжает он, наверняка заметив, как я покраснела. – Я же юрист и привык к конфиденциальности. Мы сохраним твой секрет.

– Мы можем быть друзьями по комнате сигнальных экземпляров, – добавляет Бритни, зардевшись от этой идеи. – Как в тайном братстве.

Я киваю, и разговор с энтузиазмом переключается на самодельные футболки с логотипом нашего тайного клуба на груди, групповые рукопожатия и двойные свидания. На последнем мы останавливаемся, и я перевожу взгляд на Уилла.

Он тоже неуверенно смотрит на меня.

– Бритни, давай заберем кружку из кабинета Саванны и попьем кофе? – предлагает Сэм, верно оценив ситуацию.

Они уходят, и мы с Уиллом остаемся наедине.

– Я думала, это был Сэм, – сразу же признаюсь я и тру виски пальцами. – Ой, у меня в голове такой бардак. Я думала, что моим редактором был Сэм.

– Сэм? – удивленно переспрашивает Уилл так, будто ему дали пощечину. – Как ты могла думать, что я был Сэмом?

– Ну, я постоянно его там встречала, и он каждый раз выглядел таким виноватым, и… ой. – Я закрываю глаза. – Теперь все понятно. Значит… Дай-ка я произнесу это вслух. Ты – это он.

– Я – это он.

– А он – это ты. – Я открываю глаза.

Уилл наклоняет голову. Я определенно его забавляю.

– Он – это я.

– Значит… что? – спрашиваю я, когда мне приходит в голову новая мысль. – Тебе было известно о потайной комнате, потому что ты сын миз Пеннингтон. Ты наверняка знаешь каждый сантиметр этого здания. Разумеется, ты знал.

– Мне известно об этой комнате, потому что я сам обустроил ее во время первых летних каникул в средней школе, – отвечает он. – Изначально это была пристройка к комнате сигнальных экземпляров. Папа много лет учил меня столярному ремеслу. Однажды я по какому-то поручению выносил хлам из пристройки и понял, что если закрыть старую дверь шкафом для бумаг и изловчиться, то я скрою ее от посторонних глаз. И превращу эту комнатку в свое убежище.

– О ней много кто знал?

– Несколько человек. Большинства из них уже нет. Но мама осталась.

Я вскидываю бровь.

– Твоя мама? Она знает про комнату?

– А кто, по-твоему, обеспечил меня ковром и мебелью? – Уилл улыбается, понижает тон и наклоняется. – Мама – фанатка Нарнии.

Ничего себе. Миз Пеннингтон любит счастливые книжки. Забавные причудливые истории, в которых нет безысходных концовок или чего-то такого.

Уилл делает шаг назад и хмурится.

– Ты правда не думала, что это я. Все это время. Верится с трудом.

– Я хотела, чтобы это был ты. Но нет. А потом я начала борьбу с собой, потому что так… – Я замолкаю.

Он сдвигает брови.

– Потому что?..

Я выдыхаю и сознаюсь:

– Так увлеклась человеком на страницах… но когда я сталкивалась с тобой лицом к лицу, то ощущала то же самое, и меня это так сбивало с толку, ведь я думала, что испытываю чувства к двум совершенно разным людям и должна выбрать. Но… – не договариваю я.

– Но?

– Но вот что вышло. Оказывается… Мне вовсе не нужно выбирать.

– Погоди. – Он поднимает палец: кажется, что-то вспомнил. – Это значит… когда на бумаге ты написала, что тебе кто-то небезразличен…

– Я отвергла тебя, потому что мне нравился ты? Да, – отвечаю я.

Уилл умолкает на мгновение, а потом разражается смехом. Он смеется от души, и так громко, что ковер у нас под ногами трясется.

– Знаешь, тебе надо написать об этом книгу. Это неплохой поворот сюжета.

Я улыбаюсь и наклоняю голову.

– «Встречи на полях». Хорошо звучит.

Мы стоим и улыбаемся друг другу, и веселье в его глазах сменяется чем-то еще. Будто он о чем-то вспомнил. О чем-то… приятном. Он смотрит на меня.

– Итак. Ты исправила ту сцену с поцелуем?

Я закусываю нижнюю губу, чтобы подавить в себе надежду и волнение, и качаю головой.

– Значит, Мэгги не сможет опубликовать мою книгу?

– Боюсь, что нет. Нельзя ведь публиковать любовный роман без нормального поцелуя.

Тут я понимаю, что он касается моего локтя.

И делает шаг ко мне.

Я чувствую, как меня окружает старый запах кедра и машинного масла. Почти ощущаю тепло внедорожника и представляю, как утром он выбирает из четырех кофейников, глядя на падающие за окном снежинки. Я хочу быть частью этой жизни. Хочу быть в ней.

– Но… – мягко продолжает он, глядя мне в глаза – его лицо всего в нескольких сантиметрах от моего, – …если ты не против, я с удовольствием подкину тебе парочку идей.

Он проводит пальцем по моему подбородку и легонько приподнимает его, и я ахаю. Взглянув на него, чувствую, как меня заполняет надежда.

– Ну, ради рукописи… – едва слышно шепчу я и встаю на носочки.

Затем, будто он всю жизнь ждал этих слов, Уилл берет в руки мое лицо и притягивает меня к себе.

Наши губы соприкасаются, и его дыхание смешивается с моим.

Если до этого я сомневалась, то теперь, после поцелуя, я точно знаю ответ: он хочет меня. Наверное, всегда хотел меня. Саванну Кейд. Девушку, которая рассказывает истории про грибок в душевой спортзала. Которая устраивает истерику, когда кто-то подвергает сомнению имена ее персонажей. Которая притворяется в барах агентом своей лучшей подруги, не влезает в платья размера XXS в «воинском синем» и любит пересматривать чудовищно сентиментальные фильмы, хотя всегда из-за них плачет.

То, как он касается моей шеи и прижимает меня к себе, говорит о том, что он уже давно все знает и от этого хочет меня только сильнее.

Как удачно, ведь я чувствую то же самое.

Его губы изгибаются в почти что застенчивой улыбке. Мы отстраняемся друг от друга, и он берет мои руки в свои. Хотя улыбается он скромно, в его взгляде полыхает огонь, и он будто извиняется за проявление такого неожиданного и бурного желания, но в то же время готов повторить это в любой момент.

– Итак… – говорит Уилл и замолкает.

Я краснею. Мой затылок, с которого он только что убрал сильную руку, горит.

Мы долго просто смотрим друг на друга, а потом…

– Да… Это было неплохо, – непринужденно произношу я, при этом отчетливо осознавая, что улыбаюсь от уха до уха.

И это разрушает чары.

– Просто «неплохо», – изумленно повторяет Уилл. – Просто… – в его тоне слышится искреннее любопытство, – …неплохо?

– Ну, как сказать… – Я добавляю тоном учительницы: – Где были твои руки? Могу поклясться, они висели по бокам… – (мои глаза сияют) – …будто картонные.

– Они обнимали тебя! – возражает он. – В смысле – где были мои руки? Они обнимали тебя!

– Разве? – невинно спрашиваю я, будто не помню – хотя на самом деле помню очень отчетливо, – где именно его руки касались моих предплечий, как они притягивали меня к нему, как обхватывали мои щеки и шею последние три минуты. Я пожимаю плечами. – Знаешь, думаю, главное – тренироваться. Я уже вижу, что нам придется много тренироваться. В помещении. На улице. Как можно больше – до тех пор, пока у нас не получится.

За этим следует длинная пауза, и Уилл обдумывает мои слова.

Наконец он сдержанно кивает.

– Справедливо.

Несколько минут спустя он подводит меня к двери моего кабинета, где по коридору мимо нас ходят туда-сюда сотрудники издательства, и я невольно улыбаюсь, когда он опирается на дверной косяк и спрашивает:

– Ну что? В комнате сигнальных экземпляров в два?

Эпилог

Два года спустя

– Да, у нас на сайте есть наборы для библиотекарей, или вы можете найти их на… на… на…

– HollyRay.com, – заканчиваю я, блаженно улыбаясь Габриэль.

Она наш новый редактор. Ей двадцать два. Она чудесная. И очень переживает, что облажается.

– Я справлюсь, Габриэль. Может, сделаешь перерыв, выпьешь кофе? – предлагаю я, глядя на девушку, которая приходит в ужас при виде длиннющей очереди библиотекарей, выстроившейся к нашему стенду.

Они пришли на мою автограф-сессию. Поправка – автограф-сессию Холли Рэй.

В честь выхода второй книги в серии.

Забавно, что из всех людей в Нэшвилле псевдоним себе взяла я.

Теперь я полдня пишу книги, а вторую половину работаю выпускающим редактором мейнстримной линейки «АрчерПеннингтон». Я уже думала о том, чтобы уйти с позиции редактора, но плюсы этой работы настолько велики, что вряд ли я на такое решусь. Во-первых, я по-прежнему работаю с Лайлой (чей испытательный срок, если не считать мероприятий в рамках КБА, был продлен навечно). Я все еще редактирую книги, хотя список моих клиентов сократился до приемлемых шести, и я с такой же страстью отношусь к их уютным детективам, янг-эдалту и антиутопиям, как к своим собственным романам.

Я все так же нахожу убежище в потайной комнатке, только теперь ко мне присоединяется Уилл. А иногда и Бритни. И Сэм, который все-таки оказался довольно приятным человеком.

Мы правда придумали тайное групповое рукопожатие.

Слушая женщину, которая рассказывает мне про своих взрослых дочерей, я заканчиваю подписывать мою новую книгу и вдруг слышу, как поверх общего шума раздается голос Лайлы:

– Защищаем крепость! Защищаем крепость любой ценой!

Я поворачиваюсь и вижу, как Лайла борется с той же библиотекаршей, которая два года назад намеревалась украсть постер Освальда. Волосы Лайлы по-прежнему уложены в стиле Долли Партон и оживленно летают вокруг нее. А ее округлый живот свидетельствует о том, что через полтора месяца ей рожать. На четвертой неделе турне она осознала, что, возможно, все-таки не создана для жизни звезды кантри. Теперь она выступает в разных заведениях по выходным, а мы с Уиллом, Гарреттом и даже Сэмом и Бритни ходим ее поддерживать.

– Извините, – вежливо говорю я женщине и отдаю ей книгу.

Я замечаю в углу погруженных в разговор Йосси и Мардж. Габриэль только что ушла пить кофе. Уилл на встрече. Придется разбираться мне.

Я вскакиваю, как можно быстрее и с максимально профессиональным видом подбегаю к Лайле, беру ее за плечи и спокойно спрашиваю:

– О чем мы только что говорили в машине, милая?

Лайла напрягается, но не отпускает картонный постер. Сжимает губы и морщит нос.

– О чем? – повторяю я и, улыбаясь, смотрю на нее до тех пор, пока она не сдается.

Испепелив взглядом библиотекаршу, она поворачивается ко мне.

– Надо напоминать себе, – монотонно произносит она, – что у людей есть чувства. И они важнее вещей.

– Каких вещей?

Лайла поднимает взгляд к потолку.

– Книг. Ручек. И постеров.

– А что Уилл сделает, если увидит, как ты снова гоняешься за библиотекарями?

Лайла вздыхает, отпускает картонку и скрещивает руки на груди.

– Вынудит встать перед всеми на следующем совещании и по очереди делать каждому комплименты.

– Верно, – соглашаюсь я, успокаивающе потирая ее плечи. Затем я поворачиваюсь к библиотекарше и озаряю ее широкой улыбкой, говорящей, что мы все здесь адекватные. – Простите, пожалуйста, но этот постер не является мерчем, который мы раздаем.

Престарелая разбойница лишь негодующе хмурится, и ее совсем не беспокоит, что она хочет украсть мое же лицо.

– Я с радостью подарю вам свою книгу. И подпишу ее, – добавляю я.

Библиотекарша, не выпуская из рук картонку, делает шаг назад.

Я слышу, как рядом шипит Лайла.

– Знаете что? – Я наступаю Лайле на ногу. – Может, я подпишу вам постер, и вы его заберете? Я с удовольствием.

Но когда я отвлекаюсь, чтобы взять маркер, миниатюрная женщина разворачивается быстрее, чем я ожидала, и, как белка, бросается в толпу.

Что ж. Иногда и такое бывает.

Я возвращаюсь на свое место к библиотекарям, многие из которых за последние два года оказались самыми милыми, поддерживающими и влиятельными фанатами моих книг. К концу автограф-сессии я чувствую это по тому, как болят щеки от улыбок.

– Спасибо, мисс Мишель, – говорю я, отдавая книгу. – Буду ждать с нетерпением.

Мисс Мишель, добрая библиотекарша из Восточного Теннесси, убирает книгу в набитую сумку к другим сигнальным экземплярам, которые заполучила сегодня.

– Спасибо, Саванна. Нам всем очень не терпится с тобой поболтать.

– Мне тоже, – отвечаю я и искренне улыбаюсь ей.

Некоторых авторов, как, например, Освальда (которого, несмотря на перестановку в компании, я оставила себе просто потому, что он был на грани нервного срыва при одной мысли о том, чтобы сменить редактора), встречи с читателями пугают. Но не меня. Общаться с книжными клубами – это, возможно, самая любимая часть моей работы.

Библиотекарша уходит в толпу, и я пользуюсь моментом, чтобы посидеть на барном стуле и все впитать. Людской гул. Радостные лица.

Спустя несколько секунд поток идущих мимо людей разрывается, и я замечаю Уилла, который стоит по другую сторону прохода.

Он просто смотрит на меня так, будто давно стоит там и тоже все впитывает. На его губах играет легкая улыбка.

Затем неторопливо подходит ко мне – в его руках две книги в твердом переплете.

Узнав яркую оранжевую обложку, я ахаю.

– Это что…

– Новинка Грина? Да. Взял одну для тебя и одну для твоей мамы. Но пришлось поторговаться. У Грина были особые пожелания.

Он хитро улыбается, и у меня в голове возникают невозможные мысли.

– Он же… не хотел… мою книгу? – изумленно спрашиваю я с растущим трепетом.

– Нет, – отвечает Уилл, без стеснения руша мои надежды. – Еще одна попытка.

Я окидываю взглядом столики у себя за спиной, на которых лежат наши книги.

– Джексона?

Уилл качает головой.

Я снова осматриваюсь.

– Хью?

Он снова качает головой.

– Освальда, – наконец говорит он, улыбаясь так широко, что его глаза превращаются в узкие щелки. – Судя по всему, у Трейса какие-то проблемы с полевками, и он считает, что Освальд ему поможет.

На мгновение я поражена, представив, как Грин, автор совсем другого ранга, листает книгу Освальда под лампой, сидя в огромном кожаном кресле в своей огромной домашней библиотеке. Но потом мне приходит в голову идея.

– Попроси его написать блерб. И мы поместим его на следующую обложку Освальда.

– Уже попросил, – говорит Уилл, обходя стойку, чтобы встать рядом со мной. – И кстати, я вчера дочитал твою рукопись.

Я с надеждой вскидываю бровь.

– И?

– В последовательности событий есть проблемы. Второстепенные персонажи слабые. Но, признаю, завязка сильная.

– Вот как? – спрашиваю я и притворно бью его по плечу.

– Осторожно, миссис Пеннингтон. – Он с улыбкой потирает ушибленное место. – На тебе же бриллианты.

Это правда. Я убираю руку и невольно любуюсь бриллиантом, сверкающим на моем пальце под высокими флуоресцентными лампами конференц-центра. Это подарок от миз Пеннингтон – то есть Патриши, мысленно поправляю себя я, хотя мне кажется, что я никогда не привыкну называть ее так. А рядом – кольцо от моей матери, которое перешло к ней по наследству.

Уилл наклоняется и, как всегда, вне зависимости от обстановки, будь мы под флуоресцентными лампами, под деревьями в парке или в окружении сияющих гирлянд, дарит мне идеальный поцелуй.

Идеальный, потому что это мужчина, которого я люблю – и буду любить вечно – и с которым я буду есть яичницу с подаренных нам на свадьбу тарелок.

Благодарности

Идея этой книги пришла мне в голову, когда я осматривала издательство «Томас Нельсон» со своим редактором, которым на тот момент была Джослин Бейли. В офисе царила чудесная атмосфера. Меня вдохновлял гул активности на нескольких этажах и люди, которые посвящали свое время единственной цели – публикации живительных книг. Затем я попала в небольшую скромную комнатку, по размеру не больше кладовки, где стояли полки с сигнальными экземплярами. Это было потрясающе. Сотни пробных экземпляров, которые были напечатаны до запуска тиража. Мой редактор показала на них рукой и произнесла два волшебных слова: «Возьми что-нибудь». В тот момент, вспомнив про зарождающийся у меня на глазах роман между одним очаровательным юристом и чудесным редактором, я поняла, что нашла свою следующую историю. Разве было место лучше этого, о котором я могла бы написать? Где еще начать, как не в комнате с сигнальными экземплярами, спрятанной в сердце этого книжного царства?

Так что в первую очередь я поблагодарю всех, кто работает в «Томасе Нельсоне». Вы не только применили свои таланты в области дизайна, редактуры, продаж, маркетинга и рекламы, но и вдохновили меня на написание этой книги. Спасибо. Спасибо. Спасибо. Линн Бакли, спасибо за потрясающую обложку для этого романа. И особая благодарность тем, с кем я с радостью общалась: Лоре Уилер, Лесли Питерсон, Керри Потс, Кимберли Карлтон, Аманде Бостик, Беки Мондс, Саванне Саммерс и Маргарет Керчер.

Моему первому редактору, которая приняла меня, прожила со мной эту и многие другие истории, а потом отправилась на поиски новых приключений. Джослин Бейли, спасибо.

Моему агенту Ким Уэйлен – спасибо за то, что ты всегда рядом.

Эшли Хейес – за то, что ты такой чудесный товарищ.

Николь Коули – за то, что идешь по этому пути вместе со мной и творчески поддерживаешь мои книги.

Кристин Берг – за то, что всегда остаешься моей первой и любимой читательницей.

Моему мужу и семье – спасибо за постоянную поддержку.

Букстаграмерам и инфлюэнсерам, которые рассказывают о моих книгах. Вы мне очень помогаете, и я вам многим обязана.

Христу – за то, что дает мне смысл и причины писать.

И спасибо читателям, которые подписываются на меня в соцсетях, отвечают на мою рассылку, делятся моими книгами, пишут отзывы, рассказывают о моих романах в книжных клубах и заставляют меня почувствовать себя частью уютного книжного сообщества. Я ценю все, что вы делаете, больше, чем могу выразить словами.

Рекомендуем книги по теме

Завтра ветер переменится

Стефания Бертола

Притворись влюбленной

Бэт Риклз

Я помню музыку Прованса

Анн-Гаэль Юон

Палома

Анн-Гаэль Юон

Сноски

1

Нейтральное обращение к женщине, используемое, когда ее семейное положение неизвестно или не имеет значения. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

В США, наряду с продуктами и бытовыми товарами, в супермаркетах продаются и книги.

3

Крупнейшие издательства, контролирующие львиную долю книжного рынка США: Penguin Random House, Hachette, HarperCollins, Macmillan и Simon & Schuster.

4

Традиционный клич китобоев, оповещающий о струе, которую кит выпускает из дыхала.

5

Роман Германа Мелвилла о капитане Ахаве, одержимом местью гигантскому киту и убийце китобоев Моби Дику.

6

Американская традиция, которая заключается в том, что школьники каждый день одеваются в какой-либо новой тематике (например, в цвета школы). Обычно эта неделя проводится перед встречами выпускников в конце сентября – начале октября.

7

Невидимый барьер, препятствующий продвижению той или иной группы людей в какой-либо иерархии. Чаще всего этот термин применяется по отношению к женщинам.

8

Американская франшиза придорожных фастфуд-кафе.

9

Растение-сорняк, также известное как пуэрария дольчатая. Во влажных субтропиках образует непроходимые джунгли.

10

Заставлять кого-то сомневаться в адекватности своего восприятия реальности, в том числе отрицая или обесценивая произошедшие факты.

11

Ведущая шоу «Колесо фортуны», американского прототипа передачи «Поле чудес».

12

Американская комедия про приключения семьи Гризволдов на рождественских каникулах.

13

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

14

В оригинале использованы британские эквиваленты нейтральных слов.

15

Густой суп, популярный в штате Луизиана и по консистенции напоминающий рагу.

16

Итальянское миндальное печенье.

17

Паста в виде широких трубочек.

18

Белка-летяга (фр.)

19

Английский поэт XIV века, которого часто называют отцом английской литературы.

20

Отрывок из «Общего пролога» «Кентерберийских рассказов» в переводе И. Кашкина.

21

Жанр французской литературы XII–XIV веков, небольшие развлекательно-поучительные новеллы в стихах.

22

Американский ситком (1993–2004) о психиатре Фрейзере Крейне, который возвращается в родной Сиэтл и становится ведущим радиошоу.

23

Американский телеканал, который каждое Рождество выпускает десятки предсказуемых клишированных фильмов.

24

Американский ситком (1974–1984), роль Фонца в котором исполнял Генри Уинклер.

25

Бессмысленный (фр.).

26

Традиционный танец под музыку кантри, в котором люди выстраиваются в один или несколько рядов и выполняют определенную хореографию.

27

Американская сеть универмагов. Самый известный филиал, располагающийся на Манхэттене, каждый год проводит масштабный парад в честь Дня благодарения.

28

Перевод Н. Немчиновой.

29

Американский кантри-певец.

30

«Королева кантри», одна из наиболее успешных исполнительниц в этом жанре.

31

Имеется в виду роман Джорджа Оруэлла, антиутопия, в которой действие происходит в государстве с тотальным контролем над его гражданами.

32

Сеть магазинов, специализирующихся на предметах гигиены и ухода за телом.

33

Коктейль из джина, вермута, ликеров «Мараскино» и «Шартрез» и сельдерейного сока, украшенный лимонной цедрой.

34

Американский кантри-исполнитель и автор песен.

35

Молодежная волонтерская организация, целью которой является применение христианских ценностей на практике посредством развития здорового тела, разума и духа.

36

Международная неправительственная организация, целью которой является совместное осуществление гуманитарных проектов.

37

Ресторанное шоу, по сюжету которого две враждующие семьи решают заключить перемирие на один вечер и устраивают конкурсы с участием посетителей. Проводится в Брэнсоне, Миссури.

38

Программное обеспечение для бухучета.

39

Древнегреческий дух обмана и коварства.

40

Деятельность продуктов компании Meta (Instagram и Facebook) запрещена на территории РФ.

Content

Мелисса Фергюсон
Встречи на полях

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог

Благодарности

Рекомендуем книги по теме

Сноски