Виржини Гримальди

Это останется с нами

Дорогая читательница, дорогой читатель, добро пожаловать к Жанне, Ирис и Тео.

Надеюсь, вы почувствуете себя здесь как дома. Спасибо, что читаете меня! ♥

С дружеским приветом,

Виржини Гримальди

Серене, Софи и Синтии, несомненно и безотказно моим

Трещины есть во всем.

Так внутрь проникает свет.

Леонард Коэн

Не стоит бояться счастья – это просто хорошее время, и оно быстро проходит.

Ромен Гари

Virginie Grimaldi

IL NOUS RESTERA ÇA

© Librairie Artheme Fayard, 2022

Photo Pascal Ito © Flammarion

© Клокова Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Пролог

Жанна

Тремя месяцами ранее

Накануне великого дня Жанна не спала всю ночь. Она поправила пучок и приколола вуаль слегка дрожащими руками, что сильно усложняло задачу. Она решила готовиться в одиночестве, хотя все настойчиво предлагали составить ей компанию. Она осознавала важность поворотного момента, который навсегда запечатлевается в памяти, и непременно хотела посвятить ему всю себя, без остатка. Июньское солнце, проникая через окно, заливало дубовый паркет спальни. Эта золотистая лужа была ее любимым местом в квартире. Она появлялась поздним утром, когда лучи протискивались мимо печных труб на крыше здания напротив. Жанна обожала топтаться на ней, ощущая ступнями нежное тепло. Однажды Пьер застукал ее, когда она стояла лицом к окну, закрыв глаза и раскинув руки, залитая светом. Совершенно голая. Ей было так стыдно, что захотелось просочиться в щели между паркетинами, но Пьер рассмеялся и сказал:

– Я всегда мечтал жениться на сурикатше.

Это было невероятное, оригинальное, почти безумное предложение руки и сердца. Четвертое с момента, когда они стали жить вместе. Предыдущие она отвергла, свирепо защищая свою свободу. Нежась в солнечном свете, соблазненная фантазией мужчины, принимающего ее странности, она сказала «да». Часы в гостиной подали голос, напоминая, что она опаздывает. Жанна бросила последний взгляд в зеркало и вышла из квартиры. Она решила пройти пешком две улицы до церкви, наплевав на реакцию окружающих. На нее озирались. Какая-то молодая девушка сняла Жанну на телефон. Ее наряд привлекал внимание. Жанна ничего не замечала, одержимая единственной мыслью: через несколько минут она будет с Пьером. Наверное, он уже там, в красивом сером костюме, который она сама выбрала.

Паперть была пуста, все вошли внутрь. Жанна разгладила ладонями длинное платье, пытаясь унять дрожь. Ноги едва держали ее. Она надела на лицо улыбку и миновала деревянные двери.

Церковь была битком набита людьми. Скамеек не хватило, и по бокам расставили стулья, но многим пришлось стоять. Все смотрели на Жанну, а она медленно шла к нефу, глядя только на Пьера. Ей вдруг показалось, что сердце вот-вот вырвется наружу, проломив грудную клетку. Органист играл что-то незнакомое, хотя она выбрала «Аллилуйя» Леонарда Коэна. Священник стоял за алтарем, сцепив пальцы в замок.

Движение справа привлекло внимание Жанны. Сюзанна жестом указывала ей на свободное место на первой скамье. Она улыбнулась и пошла дальше – к мужчине, которого любила.

Музыка смолкла, когда она оказалась рядом. Стало тихо. Жанна долго смотрела на лицо Пьера. Длинные ресницы, круглый подбородок, прямой лоб. Она всегда любила смотреть на него, черты его лица стали ее пейзажем, лучшим украшением жизни. Как ей теперь обойтись без него? Священник откашлялся, готовясь начать церемонию. Она мельком улыбнулась ему, вспомнив отца Мориса, который пятьдесят лет назад обвенчал их в этой церкви, подняла черную вуаль, взялась за гроб, наклонилась и запечатлела на губах мужа прощальный поцелуй.

Тео

Двумя месяцами ранее

Я нашел старую тачку. Какой-то парень спросил, можно ли повесить рекламу в булочной. Я как раз глазировал кофейные эклеры.

Он сказал Валери: «Это срочно, мне очень нужны деньги».

Она отказала – ненавидит, когда прилавок завален бумагами, и всегда посылает людей с рекламными листовками или объявлениями куда подальше. Я догнал мужика уже на тротуаре. Его внешность – часто мигающие глаза и ладони размером с лопату – вызывали скорее желание сбежать, чем довериться ему, но он нуждался в бабках, а я в обиталище…

Он ждал на стоянке после закрытия. Памятуя про объявленную цену, я не ожидал ничего хорошего, но это оказалось хуже самого худшего. Белый «Пежо-205», одно крыло помято, остальные немногим лучше. На капоте и багажнике пришпандорен логотип «Феррари». Заднее стекло сплошь залеплено наклейками всех цветов и размеров. Я попросил показать двигатель – капот еле открылся, но с места машина тронулась, а остальное не имело значения.

– Сто евро, – предложил я.

– Триста – и это не обсуждается, – ответил он.

– Твоя развалюха далеко не уедет, не стоит она трех сотен.

Его глаз судорожно заморгал – похоже, он угрожал мне на азбуке Морзе.

– Я сказал «не обсуждается», так что не отнимай у меня время. Берешь или нет?

Я еще раз обошел машину и проверил сиденья, они оказались в приличном состоянии.

– Двести евро и один кофейный эклер. Все, что могу предложить, дружище.

Он опустил голову, и я посмотрел на его ладони. Лучше бы не отвлекался: одной оплеухой он мог бы отправить меня на орбиту, следом за Тома Песке[1]. Он протянул мне руку:

– Пусть будет 200, эклер оставь себе, я на диете.

Он зачеркнул свою фамилию в техпаспорте, и мы заполнили договор продажи. Он дважды пересчитал купюры, убрал их во внутренний карман куртки – треть моей первой зарплаты! – а перед тем, как уйти хлопнул меня по плечу так сильно, что я чуть не лишился руки. Бросив сумку на заднее сиденье, я приклеил букву «А» и стартовал.

Парижские улицы забиты, я то и дело торможу на красный свет. За рулем я впервые с тех пор, как получил водительские права, – в столице передвигаюсь на метро.

Завтра будет два месяца, как я работаю. В старших классах учителя уговаривали учиться дальше, но у меня не было выбора. Имея сертификат о профессиональной подготовке, я получаю около половины минимального заработка. В кондитерской сразу предупредили: на постоянную работу после получения диплома не рассчитывай. Но работы хватает. Я способный – там, где жил раньше, все обожали мои пирожные, требовали их при каждом удобном случае, а меня не надо было уговаривать. Наверное, теперь скучают по ним.

Кто-то сигналит, в зеркале заднего вида беснуется молодой парень в ретроавто. Поворачиваю ключ в замке зажигания, жму на газ, машина кашляет, пробую еще раз, она заводится, когда загорается желтый. Я трогаюсь и машу скандалисту. Он в ответ поднимает вверх средний палец.

В Монтрее оказываюсь с наступлением ночи. Нахожу место на улице Кондорсе, напротив домика с синими ставнями. Достаю из сумки сандвич, купленный у Валери за два евро. Она собиралась его выбросить, но на вопрос: «Можно заплачу завтра?» – раздраженно зашипела. Руку даю на отсечение, что скупердяйка использует туалетную бумагу с обеих сторон.

Начинается дождь, проверяю дворники – не работают. Плевать… Я не собираюсь ездить на этой колымаге. Устраиваюсь на заднем сиденье, кладу голову на рюкзак, накрываюсь пальто, втыкаю наушники и слушаю последний диск Гран Кор Малада[2]. Закуриваю самокрутку, которую берег с утра, и закрываю глаза. Давно так хорошо себя не чувствовал. Сегодняшнюю ночь не придется спать в метро. За двести евро я купил дом.

Ирис

Месяцем ранее

В два года я упала с деревянной лошадки, катаясь на карусели. Отец плохо меня пристегнул, его отвлекла моя мать, которая, сидя на скамейке, кричала, чтобы он держал меня крепче. Я сломала запястье, мне сделали операцию и наложили швы. Мама злилась на отца, папа злился на мать, я злилась на лошадку. Так появился мой первый шрам.

В шесть лет, не желая уступить кузену пальму первенства, я что было сил мчалась на войлочных коньках по бабушкиному паркету. Моя нижняя губа «расступилась» без вмешательства Моисея[3]. В больнице ее склеили кусочками пластыря. Добро пожаловать, шрам № 2.

В семь лет абрикосовый пудель наших соседей откусил кусочек от моей икры. Шрамов стало три.

В одиннадцать лет, на уроке английского, я согнулась пополам от сильной боли, не дослушав вопрос учительницы.

Она приняла это за уловку, чтобы не отвечать, и не отпустила меня в медицинский кабинет. На следующее утро меня прооперировали по поводу аппендицита, и я стала любимицей училки, которая чувствовала себя виноватой. Привет, шрам № 4.

В семнадцать лет мне удалили родинку на щеке. Она выпирала и уродовала лицо, казалось, что к коже прилип «Коко Попс»[4]. Мне сделали пять обезболивающих уколов и наложили шесть швов. Это был мой пятый шрам.

В двадцать два года я проснулась однажды утром с болью в копчике, из-за которой могла передвигаться только как тюлень на ластах. При осмотре врач обнаружил абсцесс, последовала немедленная операция. Анестезия подействовала слабо, я думала, что умру, но, проснувшись, увидела потолок и убедилась, что жива. В течение трех недель толстая повязка смягчала боль, когда я садилась. Шрам № 6 занял свое место.

В двадцать шесть лет я загорала на пляже, порыв ветра вырвал из песка зонт моего соседа, и он ударил меня по голени. Бедняга рассыпался в извинениях и… пригласил меня на ужин, но я предпочла уехать с пожарными в больницу. Честь имею, шрам № 7.

В тридцать лет я встретила Жереми. И получила восьмой шрам.

Сентябрь

1

Жанна

Жанна опустила поварешку в гусятницу и задумчиво наблюдала, как расходится мякоть овощей.

За пятьдесят лет у них с Пьером выработались стойкие привычки. Она всегда просыпалась первой, выдернутая из сна мрачными мыслями. Так и родилась с этой неистребимой меланхолией, набрасывавшей непроницаемый покров на любые хорошие новости и радостные моменты. Иногда, без всякой видимой причины, она чувствовала, как у нее в животе разверзается бездна и засасывает ее. Она сжилась с этим, как с фоновыми шумами.

Жанна тихонько вылезла из постели, налила себе чаю и перешла в другую комнату, где всегда шила в ожидании, когда встанет Пьер. Они вместе завтракали, вместе собирались и вместе уходили, каждый на свою работу. По вечерам она возвращалась следом за ним, он заходил в булочную, она – в кулинарию, они вместе готовили ужин и вместе смотрели какой-нибудь фильм или передачу.

Уже три месяца Жанна распускала, петлю за петлей, полотно привычек. Множественное число стало единственным. Та же обстановка, те же часы, но все звучало в пустоте. Даже меланхолия исчезла, как будто вся жизнь была тренировкой траура, с которым ей теперь придется бороться. Она стала бесчувственной.

Будин залаяла, когда в дверь позвонили. В дверях стоял почтальон с заказным письмом в руке.

– Пожалуйста автограф, мадам Перрен!

Она выполнила просьбу, пока Будин увлеченно обнюхивала обувь посланца. Эта псина идеально подражала хрюканью свиньи.

Жанна не стала вскрывать конверт, она знала, что в нем. То же, что и в двух предыдущих. На последний звонок она тоже не ответила. Банковскими счетами занимался Пьер, и он не скрывал от нее, что в последние месяцы их финансовое положение стало неустойчивым.

Жанна и Пьер принадлежали к так называемому среднему классу. Зарплаты позволили им в 1969-м купить четырехкомнатную квартиру в XVII округе и жить комфортно – без излишеств, но и не ущемляя себя. Раз в год они путешествовали и делали пожертвования в несколько ассоциаций. Выход на пенсию повлиял на ритм жизни, они отказались от дальних поездок, стали покупать меньше рыбы и мяса, и дела со счетами наладились.

Пенсия по случаю потери кормильца, которую она теперь получала вместо пенсии Пьера, резко ухудшила дело. Банковский консультант посочувствовал Жанне и предложил выход – продать квартиру, что было исключено. Это была не ее, а их квартира. Пьер все еще жил в комнатах, в запахе трубочного табака, пропитавшем стены, в кухонной двери, которую он однажды весенним днем выкрасил в зеленый цвет, и она все еще могла разглядеть в окно его сутулый силуэт.

Жанна положила конверт на буфет в прихожей и позволила Будин забраться к ней на колени, включила телевизор и наугад выбрала канал. Что угодно, только не тишина. На экране молодой человек показывал покупателям комнаты, а голос за кадром озвучил цифры того, что он представил, как бурно развивающийся вид жилья. Заканчивался сюжет слоганом: «Снимайте квартиру на паях – и ваши дела пойдут на лад!»

2

Тео

Как и каждый четверг, меня будят мусорщики. Шесть утра. Я утыкаюсь головой в подушку, которую стащил в «Монопри». Никто ничего не заметил, хотя пришел я с плоским животом, а вышел «на пороге родов». Я не стал хамить, взял самую дешевую. Это был вынужденный шаг: первую ночь я спал головой на рюкзаке и заработал жуткую кривошею. Мой нос смотрит строго влево, а передвигаюсь я боком, как в «Лебедином озере хромоногов». Я не слишком привередлив и привык спать где попало. Хуже всего было в метро – не из-за кафельного пола, а из-за страха: однажды трое воришек хотели отобрать у меня телефон, и я думал, что пропал. В собственной машине куда удобнее.

Я брожу по соцсетям, как и каждое утро. Пришло сообщение от Жерара – его я не открываю. Других нет. Они быстро меня забыли.

Дом с синими ставнями все еще спит, мне нравится представлять себе жизнь в нем. В лицее учителя вечно ругали меня за рассеянность, называли мечтателем. Я не мечтаю, а убегаю. Реальность – моя тюрьма.

За синими ставнями я представляю в спальнях мягкие ковры, в которых утопают ноги, не такие грубые, как коврики в моей машине. Запах ванили, горящих свечей. Фоном звучит музыка, классическая или что-то в этом роде. Ключи на комоде в прихожей, под ним тапочки. Чашка дымящегося кофе на журнальном столике. Мать на диване, все еще в пижаме, по пятому разу читает Ромена Гари. Отец насвистывает в ду́ше. Сын спит под пухлым одеялом на собственной, а не краденой подушке. Кошка мурлычет, растянувшись на животе у хозяина. Черт, черт, черт! Мое воображение подобно рождественскому фильму.

Ищу мотивацию, чтобы встать и одеться. Каждую ночь я раздеваюсь перед сном и накрываюсь старым пальто, которое дал мне Ахмед, когда я уходил. Каждые две недели я стираю в прачечной Красного Креста. Чищу зубы водой из бутылки, умываюсь в пекарне, в обеденный перерыв. Дважды в неделю бесплатно моюсь в муниципальных банях и пользуюсь случаем, чтобы побриться. Всегда ненавидел немытое тело, больше всего мне не хватает регулярного горячего душа. И людей, для которых я бы что-то значил.

Я все еще пребываю в раздумьях, когда меня ослепляет свет. Чей-то кулак бьет по крыше, я понимаю, что это копы, и быстро открываю дверь, потому что стеклоподъемники давно «сдохли».

– Национальная полиция, ваши документы, пожалуйста.

Хочу ответить шуткой, но воздерживаюсь – вряд ли оценят.

Их двое, вполне симпатичные. Объясняют мне, что я должен исчезнуть. За два месяца у меня набралось двенадцать предупреждений, хотя я регулярно перемещаю машину с места на место, но этого недостаточно.

– Вы не можете здесь оставаться.

Я объясняю, что не делаю ничего плохого, что просто хочу отдохнуть, что каждое утро езжу на работу по 9-й линии метро, что прихожу домой вечером, чтобы поспать. Бесполезно – они хотят, чтобы я убрался.

– Почему вы выбрали эту улицу? – спрашивает тот, что помоложе.

Я пожимаю плечами. Они заявляют, что отгонят машину на штрафстоянку, но я их больше не слушаю. На втором этаже дома напротив открываются синие ставни.

3

Ирис

Я смотрю двенадцатую по счету квартиру, еще более жалкую, чем предыдущие одиннадцать, но и здесь победа проблематична. Агент по недвижимости не утруждается, он и двух фраз не сказал, работу за него делает рынок. Человек двадцать толпятся на лестнице, каждый жаждет написать свою фамилию рядом со стареньким звонком. Цена просто неприлично высокая, но какая-то молодая женщина заявляет, что может платить больше. Шумно возмущается бородатый претендент, другие, в том числе я, предпочитают не гнать волну и не высовываются из страха быть обойденными. Я исподтишка наблюдаю за остальными и пытаюсь по одежде и манере держаться определить размер жалованья. У скольких досье лучше моего? Наверняка у девятнадцати.

В Париже мои сбережения быстро растаяли. Студия, за которую я плачу понедельно, выходит дешевле номера в гостинице, но долго я так не протяну.

Агент закрывает дверь вожделенной конуры и убирает бумаги в сумку.

– Мы изучим документы, буду держать вас в курсе.

Я бегу вниз, оставив надежды на седьмом этаже. Никто не сможет за меня поручиться, работаю я неполный день… Не знаю, зачем хожу на просмотры. У меня больше шансов найти Ксавье Дюпона де Лигоннеса[5], чем квартиру.

Заглядываю к бакалейщику купить что-нибудь на ужин. Есть буду наедине с экраном, как всегда.

Мой сосед по лестничной клетке открывает дверь, услышав мои шаги, хотя я стараюсь вести себя бесшумно, но слух у него острый, как у крысы, а дыхание такое же зловонное.

– Кто ты такая?

– Снимаю эту квартиру, проживу здесь несколько дней. Мы виделись утром.

– Выпить у тебя есть?

– Кажется, остался апельсиновый сок.

Он громогласно хохочет.

– За педика меня держишь?

Ключ где-то на самом дне сумки, я перетряхиваю содержимое, но не нахожу его. Сосед не отстает, я слышу, как он приближается.

– А сигаретка найдется?

– Извините, не курю.

– Ну и дела, моя соседка – недотрога! – восклицает мужик, апеллируя к окружающему пространству.

Я решаю не указывать ему, что это слово не используют с доисторических времен и сегодня за него можно получить максимальный срок, но, боюсь, он не поймет.

Сосед распаляется, а я наконец нащупываю металл, вставляю ключ в замочную скважину, вхожу, поворачиваюсь лицом к входной двери, собираю все свое мужество, вздергиваю подбородок, выпячиваю грудь и шепотом выдаю лучшую из возможных реплику:

– Возвращайся в свою пещеру, кроманьонец!

4

Жанна

– Я посидела над счетами. Положение так себе.

Жанна наклонила лейку и полила землю в горшке с дипладенией[6]. Несмотря на хмурую погоду, на ней появлялись все новые бутоны глубокого розового цвета. Осень была у дверей, а она никогда не любила это время года, которое знаменует конец теплых деньков и бросает под ноги мертвому сезону ковер из красных листьев. На этот раз, впервые в жизни, приближение октября не повергло ее в грусть. Июль и август она прожила в состоянии полного безразличия и не пыталась задержать лето. Отныне все месяцы обрели одинаковый вкус.

– Знаю, ты сейчас смеешься, думаешь, я шучу, но я никогда не была серьезнее: я поработала со счетами. Все когда-то делаешь впервые, я потратила ровно 4 часа 12 минут, и вердикт обжалованию не подлежит: у меня не получится прожить до конца месяца на 200 евро, даже если свести расходы к минимуму.

Жанна вытащила из сумки мягкую тряпочку и принялась протирать таблички. Не торопясь, нежно почистила бронзовые буквы эпитафий: «Нашему профессору», «Нашему любимому дяде», «Любовь моя, мы всегда будем вместе». По раз и навсегда заведенному порядку напоследок она оставила фотографию на стеле. Погладила кончиками пальцев лоб, глаза, рот, вспоминая, какой была на ощупь его кожа. Самый сладостный и одновременно самый болезненный момент. Несколько мгновений отдохновения души, за которыми неизбежно следовало жестокое разочарование.

– Ты возликуешь, услышав от меня, что был прав. Нам следовало откладывать деньги на старость. Ну что же, ты всегда был предусмотрительнее меня.

Трезвый взгляд Жанны на конечность человеческого существования имел одно безусловно положительное следствие: она твердо, обеими ногами, стояла на земле Настоящего. «Начну завтра, на рассвете, не раньше…» – так она себе говорила, а предложение Пьера поэкономить звучало как слово на иностранном языке.

– Что, если я умру первым? – с тревогой спрашивал он. – Зарплата у тебя невысокая, так что пенсия будет просто смешная. Что станешь делать, дорогая?

– Это не в твоих интересах, – обычно отвечала она. – Не забыл, что я старше тебя всего на три месяца?

Жанна сложила тряпку и присела на ближайшую скамейку. Будин растянулась у ее ног. Ветер шевелил ветви плакучей ивы, и она задумалась, намеренно или нет посадили на кладбище это дерево.

– Не думала, что однажды ты исчезнешь, – прошептала она.

Жанна еще долго рассказывала Пьеру о новостях своей и окружающей жизни, причем все сюжеты излагала в мельчайших подробностях, как всегда делал при жизни ее муж. Сколько раз она теряла нить сюжета, когда он пускался в рассуждения? Не сосчитать… Родители Жанны приучили дочь открывать рот только в случае крайней необходимости. И вот теперь, в 74 года – дожили! – она пересказывает надгробному камню содержание передачи о том, как опасен повышенный сахар в крови. Жанна и телефонную книгу цитировала бы, стань это предлогом подольше оставаться здесь. Ей больше всего на свете не хватало разговоров с Пьером.

Она одинаково сильно любила делиться с ним своими мыслями и обсуждать социальные проблемы. Пьер знал и понимал ее лучше всех на свете, предвидел ее реакции, угадывал состояние души. Если они смотрели фильм и какая-то сцена потрясала ее (чаще всего – рождение ребенка), она краем глаза замечала, что Пьер поворачивает голову, кладет руку ей на бедро, давая понять: «Да-да, понимаю, я здесь, с тобой…» Как она вынесет эту жизнь без него?

Жанна встала, только когда день начал клониться к закату. Она вернулась к могиле мужа и приложила ладонь к фотографии.

– До завтра, дорогой. Не волнуйся, я найду решение.

* * *

Дома Жанна подобрала с пола почту и машинально вскрыла полученное письмо. Текст на белом листке бумаги был отпечатан типографским способом.

Зима 1980-го

Пьеру не удается развеять печаль Жанны. В 37 лет она осиротела. Ее мать два долгих года боролась с раком и вот умерла, вскоре после отца, которого на пороге 60-летия унес сердечный приступ. На похоронах Жанна и ее сестра Луиза держатся за руки, как в детстве. Жизнь Жанны продолжается, она каждое утро уходит на работу в мастерскую и каждый вечер возвращается к своему Пьеру, но горе стерло с ее лица привычную нежную улыбку. Пьер всеми силами пытается развеселить жену, водит ее в театр и в кино, везет в Страну басков, но она безутешна. Однажды ему в голову приходит идея. С четырьмя лапами, длинным телом и висячими ушами. Жанна влюбилась мгновенно и взаимно. Она решает назвать псину Колбаской и улыбается впервые за много недель.

* * *

Ноги у Жанны стали ватными. Сердце вознамерилось проломить грудную клетку. Она упала на диван и перечитала письмо еще два раза. Не подписано. Фамилию и адрес напечатали на этикетке, приклеенной к конверту.

Содержание письма было на удивление точным и потому пугающим. Кто мог его прислать? Все, кто был в курсе этой истории, так или иначе ушли из жизни.

Жанна так встревожилась, что пошла прилечь ненадолго. За те несколько секунд, что она читала текст, прошлое выступило из тени. Она удивительно ясно увидела Пьера с собакой на руках. Он задержался после работы, и она волновалась. Смерть родителей сделала ее уязвимой: она ждала, что все, кого она любит, тоже исчезнут. Пьер не произнес ни слова – он воспринял и перенял ее реакцию, – просто наклонился и поставил на пол маленького зверька. Тело в форме кровяной колбаски, мотающийся из стороны в сторону хвост, цокот когтей по паркету и нос-пуговка, принюхивающийся ко всему окружающему, положили конец ее сомнениям. Пьер доверительным тоном сообщил: «Один клиент хотел с ней расстаться. Я подумал, что бедолаге понадобится любовь и ты сумеешь отдать ей все, что осталось у тебя в душе». Это был один из счастливейших моментов их жизни.

5

Тео

Я подписался на Тиндер. Не знаю, что на меня нашло – я всегда говорил, что ни за что не зайду ни на один сайт знакомств. Я не слишком верю в любовь, но это как с Богом – надеюсь, однажды мне докажут мою неправоту.

Итак, я расположился в своем «авто» и, как и каждый вечер, задавался вопросами, глядя в потолок: Зачем мы здесь? Для чего жить, если все равно придется умереть? Почему я не родился в другой семье? Гаснет ли в холодильнике свет, когда закрывается дверца? – и вдруг почувствовал себя еще более одиноким, чем обычно, а ведь мое «обычно» – уже максимум.

В булочной Валери слушает радио «Ностальжи», и плей-лист полностью оправдывает название: весь день покойники воспевают жизнь. Сегодня во второй половине дня, во время передачи о сайтах знакомств, позвонила куча народу, и все заявили, что именно там нашли свою Великую Любовь. Вот я и зарегистрировался в Тиндере, когда чувство одиночества стало невыносимым.

Я разместил на сайте единственный снимок, который нравится мне самому, – спиной к фотографу, лицом к заходящему солнцу. Его сделала Манон, когда мы приехали в Сеньос[7], выскочили из автобуса и рванули на пляж. Я тогда впервые увидел море.

Стоило выдать всю полагающуюся информацию, как по экрану поплыли женские лица. Сначала было забавно. Кто-то хохотал, кто-то занимался аэробикой, йогой, пилатесом. Одни робко улыбались, другие явно перебрали с количеством фильтров, эти позировали с котом, те – всегда с подружками, многие – видимо, поклонницы Дюрера – изображали ожившую Меланхолию[8].

Я включаюсь в игру и делаю случайный выбор. Иногда ржу, например над некой Марией, у которой во всех декорациях одно и то же выражение лица, или над «Женни65» – она лежит на диване, в дупель пьяная, с бутылкой у губ, не женщина – живая реклама. Забулдыга и Диван. В общем и целом – удовольствие средненькое, как будто выбираешь наимоднейшую кепку на вещевом сайте. Может, дело в том, что я и сам не то чтобы красавец и знаю, что внешность – не главное, или Манон все еще живет у меня в голове, но ощущения скорее неприятные. Я чувствую себя еще более одиноким, думая об одиночках по ту сторону монитора. Собираюсь закрыть приложение и вдруг получаю уведомление. Совпадение! Девушка, которую я лайкнул, лайкнула меня в ответ.

Из чистого любопытства открываю окно. Псевдоним «Белла», 19 лет. Снимок ступней, зарывшихся в песок. В сообщении сказано, что я могу вступить в контакт. Судорожно размышляю. Я никогда ничего подобного не делал. Первая фраза не так важна, если я никогда ее не увижу, давайте представим, что она окажется женщиной моей жизни…

Она реагирует быстрее меня.

– Привет, все зовут меня Беллой, но ты можешь сам выбрать другое имя, прямо сейчас.

Не знаю, что делать, рассмеяться или отвалить. Она не оставляет мне выбора.

– Извини, я новичок, прочла где-то эту фразу, и она показалась мне забавной, а сейчас написала и поняла: отстой! Ты на самом деле Наруто или это псевдоним?

– Персонаж из манги.

– Знаю… Неудачно пошутила.

Я невольно улыбаюсь. Сам я – спец по неудачным репликам, чувство юмора у меня странноватое, нравится не всем. Надеваю гарнитуру и отвечаю: «Меня зовут Тео».

6

Ирис

Я прихожу к мадам Болье точно в положенный час, открываю дверь и громко, как учила наставница в день инструктажа, подаю голос:

– Добрый день, это я, Ирис!

Она отвечает из гостиной:

– Это ты, шлюшка?

Настроение у нее бодрое.

Четыре утра в неделю я провожу по два часа в обществе дамы с отъездом башки. Готовлю завтрак, помогаю прибраться, иногда веду прогуляться. Следующая помощница сменяет меня после обеда и дожидается возвращения ее дочери с работы. Мадам Болье нас не различает, что очень практично, и называет одним и тем же именем.

Следующий мой подопечный мсье Хамади обезножел после того, как его сбила машина. Потом я бегу к Надие, она чуть старше меня, но ее убивает рассеянный склероз.

– Утомительная у вас работа? – спрашивает она, наблюдая, как я глажу платье.

– Не жалуюсь.

– И давно вы занимаетесь этим неблагодарным трудом?

Я жму на кнопку, утюг плюется паром, и вопрос остается висеть в воздухе. Слава богу, а то я совсем не умею врать. Никогда не умела. Скажу правду, ей захочется знать больше. Десятилетний сын Надии читает, лежа на животе на диване. Идеальный способ сменить тему.

– Что за книга? – спрашиваю я.

– «Красное и черное», – отвечает пацан не поднимая глаз.

Улавливаю сарказм и решаю поддержать игру.

– Закончишь, переходи к Прусту. Это легкое чтиво, но оно подготовит тебя к встрече с «Тинтином».

Он наклоняет голову и встречается со мной взглядом. Я читаю в нем недоверие и высокомерное презрение. Мальчик захлопывает книгу, встает и уходит из гостиной, но я успеваю увидеть на обложке фамилию Стендаля. Его мать пожимает плечами.

– Повезло, что я знаю его с рождения, не то решила бы, что сына подменили! В его возрасте я читала «Великолепную пятерку» Энид Блайтон.

– А я задавала трепку моей Барби за свидания с Кеном.

Она хохочет, берет свои трости, поднимается и тоже покидает комнату.

Когда я выхожу от Надии, на улице все еще жарко. Она живет в XVII округе, до моего дома оттуда час пешего хода. На тротуарах полно народу, все возвращаются с работы – в разном темпе, в зависимости от степени усталости. Кажется, по статистике около десяти миллионов французов одиноки. Разглядываю окружающих, пытаясь определить, у кого из них нет близких. Является ли размашистая походка желанием поскорее увидеть родных? Если человек тащится медленными шагами, значит ли это, что он оттягивает вечерний тет-а-тет с собой любимым? Я только что в течение шести часов составляла компанию одиночкам. Какая ирония… Стою на переходе, а когда человечек на светофоре зеленеет, иду дальше – не торопясь, нога за ногу.

7

Жанна

Жанна три месяца не переступала порог второй спальни, впервые так долго обходясь без шитья. Она раздвинула шторы, впустила в комнату свет дня и как будто вернулась в знакомое место после долгого отсутствия, хотя чувствовала себя одновременно своей и чужой. Она обвела взглядом машинку, оверлок, кусок бежевой вискозы с меловыми пометками, провела пальцем по деревянному рабочему столику, доставшемуся от матери, погладила ладонью стопку отрезов на стеллаже, покрутила в пальцах катушку ниток. Это было ее логово, ее убежище. Спроси кто-нибудь несколько месяцев назад, без какой комнаты в квартире она никогда бы не сумела обойтись, ответ дала бы мгновенно: без второй спальни. И все-таки решение было принято.

Она надела плащ и вышла на улицу. Пальцы нащупали в кармане квадратные листки бумаги с текстом объявления. Какое-то время назад почерк у Жанны изменился, стал неразборчивым, буквы будто жались друг к другу, но когда она писала этот текст, очень старалась. Виноват был артроз, обострявшийся в дождливые дни. Раньше она все время жаловалась на боли в костяшках, считала их свидетельством упадка сил и увядания. Началось со зрения, на пороге сорокапятилетия. Однажды утром она проснулась в зыбком тумане и ужасно запаниковала: с ней случилось что-то серьезное, зрение не падает так резко, – но офтальмолог успокоил и переубедил ее, сказав, что это частое явление. Жанна смирилась с очками, восприняла их как уступку: отныне ее организм нуждается в подпорках, чтобы осуществлять функции, с которыми до сего момента справлялся самостоятельно. Чувство ущемленности росло по мере того, как во рту появлялись коронки, приходилось следить за уровнем холестерина в крови, пить препараты от высокого давления, а потом заменить тазобедренный сустав и носить ортезы. Десять лет назад опухоль в правой груди свела все эти огорчения до уровня досадных помех, но после выздоровления они вернулись – медленно и коварно, заняв прежнее место. Жанна клялась себе не заморачиваться и в конечном итоге не просто смирилась с ними, но и научилась радоваться: жизнь вошла в прежнюю колею. Сейчас она не думала ни об артрозе, ни о гипертонии – только о зияющей пустоте, оставленной уходом Пьера. Мельчайший кровеносный сосуд, самая крошечная клеточка, миллиметр кожного покрова стоял навытяжку и собирался с силами, чтобы дать коллективный отпор тоске. Чувство потери казалось непобедимым.

Торговец свежими овощами, числивший Жанну среди вернейших покупательниц, позволил прикрепить объявление у кассы. Продавец в табачном киоске указал на доску, которую специально завел на такой случай, но уточнил, что на нее мало кто обращает внимание. Бакалейщик тоже не стал возражать, а вот булочница отказала. Жанна никогда не умела настоять на своем – она поблагодарила, извинилась, пожелала хорошего дня и уже собиралась толкнуть дверь соседнего парикмахерского салона, когда ей на плечо легла чья-то рука.

8

Тео

Я вхожу в булочную в три минуты восьмого утра и удостаиваюсь «теплого» приема от Валери: «Ты снова опоздал!»

Я не реагирую. В день, когда Бог одарял людей дружелюбием, Валери опоздала к началу. Отвратительнее этой женщины только деревянный шпатель, который отоларинголог сует вам в рот, чтобы посмотреть горло. Знай она причину опоздания, не говнилась бы так из-за трех жалких минут. Вчера вечером я вернулся в Монтрей и не нашел своей машины. Я выполнил «предписания» легавых и припарковал ее на другой улице, но залез на «зебру» и – вуаля! Я позвонил на штрафстоянку, там подтвердили, что тачка у них и мне следует отправиться в комиссариат и взять у них ордер на возврат. Я так и сделал, но они потребовали оплатить все штрафы – за неправильную парковку, отсутствие техосмотра, страховочной квитанции, лысую резину. Я сказал, что схожу за банковской картой, и исчез. Ночевал в метро, проспал час или два, дольше не смог – утратил навык, а утром заскочил на стоянку забрать вещи. Объяснил дежурному: «Там вся моя жизнь!» – но он не пожелал слушать. В результате я остался при телефоне, бумажнике и шмотках, в которых был. Напяливаю рабочую одежду и присоединяюсь к моему наставнику Филиппу в холодильной камере. Сегодня утром мы трудимся над «Наполеонами». Филипп молчун, на вопросы отвечает бурчанием или жестами, но оживляется, когда речь заходит о выпечке, и его бывает не остановить. О пирожных он говорит как о живых людях – один раз я застукал его, когда он что-то им шептал! Филипп не устает повторять, что пирожное, сделанное с уважением и любовью, всегда вкуснее других. Мой учитель немножко чокнутый, за это я его и люблю.

Филипп знает, что я не спец по слоеному тесту, мне не слишком удается и мраморное, не говоря уж о том, что прямую линию я провожу как обкурившийся придурок. Один мой школьный учитель говорил, что я пишу как свинья, и то и дело лишал меня перемены и заставлял выводить буквы. По средам я встречался со специалисткой по психомоторике, очень миленькой и приятной, но потом переехал, и занятия пришлось прекратить. Почерк у меня и правда ужасный, иногда я сам с трудом разбираю написанное, но в этом нет ничего страшного, сегодня редко кто пишет ручкой на бумаге. Даже в учебном центре разрешено пользоваться компьютером.

Филипп наблюдает, как я глазирую торт шоколадом, мы оба сосредоточенны и собранны. Я так и вовсе напоминаю себе томатную пасту.

Натали присоединяется к нам в лаборатории и начинает с порога:

– До чего же трудно с людьми!

Мы с Филиппом не интересуемся деталями – знаем, что она сама все выложит. Раздражила ее до невозможности женщина, попросившая разрешения повесить объявление рядом с прилавком.

– У меня булочная или справочная? Мне платят за хлеб, а не за объяснения туристам, где взять проспекты! Хочет сдать комнату, пусть имеет дело с риелтором, будь она неладна! Не хватает мне только…

Не дослушав словоизвержения Натали, бросаю кондитерский мешок и мчусь к выходу, догоняю пожилую даму на тротуаре и касаюсь рукой ее плеча.

9

Ирис

Мой телефон завибрировал около четырех. На улицу я носа не высовывала – отказалась от этого по субботам с тех пор, как живу здесь. Хожу на работу, смотрю квартиры, бываю в бакалее, булочной и прачечной. Полеживаю на раскладном диване, смотрю фильм про гигантского спрута и задаюсь вопросом: с каких пор моя собственная жизнь стала менее захватывающей, чем существование моллюска? Кульминационным моментом дня, наравне с обнаружением кусочков клубники в полуденном йогурте, становится сообщение:

«Веселого дня рождения, Ирис! Будь счастлива в твои тридцать три с собственными зубами!»

Маму не колышат приличия: поздравление на каждый следующий день рождения она списывает с предыдущего, меняя только цифру. Я отвечу: «Спасибо большое, цел.» – как и SFR[9], тоже приславшей поздравление. Ни у кого другого нет моего нового номера телефона.

На экране спрут – вернее спрутиха – готовится разродиться, а в памяти всплывает вечеринка по случаю моего тридцатилетия. Жереми заехал за мной после работы, я очень удивилась: он уже два дня должен был гулять по Лондону. Мы встречались три месяца, а мне казалось – всю жизнь. С первой встречи я уверовала: наши пути сошлись, чтобы слиться воедино. Он завязал мне глаза и посадил в машину, а снял повязку у себя дома, и я увидела всех своих близких, скандировавших: «Сюрприииз!» Родители, брат, тетя, кузены, коллеги и три любимые подруги: Мари, Гаэль и Мел. Он собрал всех, кем я дорожила. Друзья пели и танцевали, мама подарила бабушкин браслет, а Жереми весь вечер не сводил с меня влюбленного взгляда. Никогда еще я не получала такого потрясающего подарка!

Новое вибрирование телефона вырывает меня из объятий сладких воспоминаний. Вытираю слезы со щек, глядя на умирающую мамашу-спрутиху, открываю сообщение, думая, что это снова мама или дурацкая реклама, но ошибаюсь. Написал хозяин студии, где я живу.

Мы никогда не встречались. Я плачу онлайн понедельно, ключи он изначально оставил в почтовом ящике, общаемся мы в личке. Зовут его вроде бы Жиль, если не врет.

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Я недоуменно перечитываю несколько раз. Как это возможно? Я сразу задала вопрос, доступна ли квартира на средний срок, он сказал «да» и добавил, что и ему так удобнее – не придется каждую неделю возиться с новыми жильцами. Чувствую себя несчастным моллюском, встряхиваюсь, чтобы ответить:

«Здравствуйте, Жиль, я удивлена, вы говорили, что квартира в моем распоряжении на определенный срок. Я упорно ищу жилье, но мне потребуется еще некоторое время. Могу ли я на вас рассчитывать?»

Он отвечает через час, и я все это время пялюсь в экран и спрашиваю себя, отменит он свое решение или выкинет меня на улицу. Ну вот, новое сообщение:

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Тот же текст. Наверное, он не понял. Не теряю надежды:

«Спасибо за ответ, прошу вас, подождите еще немножко, скажем месяц. Могу заплатить всю сумму авансом».

На этот раз он реагирует мгновенно.

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Делаю последнюю попытку – из принципа:

«Можете дать мне неделю или две, чтобы я успела найти жилье? Прошу вас о помощи».

Жду несколько минут, глядя на три точки на экране. Жиль пишет:

«Добр. д. Должен вернуться в мою квартиру. Вы оплатили по воскресенье, можете съехать в пон-к. Хорошего дня».

Замираю на мгновение, пытаясь осознать, что приговор окончательный: через два дня я лишусь крыши над головой. Мои пальцы печатают ответ, не посоветовавшись с разумом:

«ОК, хорошего дня, темная личность по имени Жиль».

* * *

Остаюсь в прострации, вся энергия мозга направлена на поиск решения. Идти мне некуда. Совсем. Кроме Мел, я никого в Париже не знаю, но ее втягивать не хочу. Домой я ни за что не вернусь. И опять в памяти картинки праздника по случаю моего тридцатилетия. Никогда бы не поверила, что наступит день, когда мне будет не к кому и некуда пойти.

Встаю, надеваю куртку, кроссовки и сбегаю по лестнице. Сегодня все-таки мой день рождения, пусть нет свечей, пирожное я съем обязательно.

10

Жанна

Молодой человек был одет в черную поварскую куртку и «шарлотту»[10] на голове. Говорил он быстро, с легким акцентом, который Жанна не смогла опознать. Тулуза? Байонна? Она хорошо знала юго-запад страны – они с Пьером часто ездили туда в отпуск. Жанна предпочитала Страну басков с ее лесистыми горами, величественным побережьем и несравненным сыром. Жанна подняла руку.

– Не тараторьте, юноша, я не поняла ни одного проклятого слова!

– Я услышал, что вы сдаете комнату, мне как раз нужно жилье, сколько вы за нее хотите?

Жанна не предвидела ничего подобного. Она составила объявление, не представляя, сколько нужно просить за комнату, уверенная, что поиск займет много времени и еще не факт, что удастся найти подходящего жильца. Эта мысль даже вносила успокоение в ее душу. Подумав несколько секунд, Жанна решила, что будет справедливо попросить ту сумму, которой ей не хватает на дожитие каждый месяц.

– Двести евро.

– Заметано! Беру!

Жанна долго смотрела в лицо претенденту. Взгляд у молодого человека был кроткий, входивший в странное противоречие с нахмуренными бровями. Он внушал доверие, но Пьер часто ругал ее за простодушие. В последний раз, открыв дверь постороннему, она купила у него десять томов какой-то энциклопедии.

Над дверью булочной звякнул колокольчик. На улицу вышла темноволосая женщина с картонной коробочкой в руке, остановилась и начала рыться в сумке.

– Сколько вам лет, молодой человек?

– Восемнадцать.

– Вы работаете здесь?

– Ну да, я подмастерье кондитера.

– Мне нужны гарантии. Можете принести три последние ведомости на зарплату и рекомендацию от вашего нынешнего квартиросдатчика?

Он кивнул, но не сразу. Жанна вытащила из кармана листок с объявлением и протянула ему.

– Здесь есть мой номер телефона, позвоните, когда соберете документы.

Он поблагодарил, повернулся, чтобы уйти, передумал и посмотрел Жанне в лицо.

– Мадам, мне правда нужна квартира! Я пока не знаю, где она находится, но готов поселиться там и каждый день пересекать Париж, добираясь до работы. Я смогу платить за комнату, правда, хотя зарабатываю немного, но намерения у меня самые серьезные. Прошу вас, дайте мне шанс.

– Простите, что вмешиваюсь, но… вы сдаете комнату?

Жанна и молодой человек одновременно повернулись на голос. Брюнетка из булочной с улыбкой смотрела на Жанну. Ей очень шла стрижка каре, лицо не портила даже потекшая тушь под зелеными глазами.

– Собираюсь, – ответила Жанна. – У меня в квартире есть свободная комната, и я ищу жильца.

– Им стану я! – мгновенно отреагировал молодой человек.

– Не уверена… – подала реплику Жанна.

– В каком она квартале? – спросила брюнетка.

Жанна указала на одно из окон четвертого этажа в доме, отстоявшем от булочной метров на пятьдесят, не больше.

– Ух ты! – хором воскликнули «претенденты».

– Мадам, я тоже очень заинтересована, – заявила брюнетка. – Очень и очень. Жилье необходимо мне немедленно. У меня приличная зарплата, я скромная, сдержанная и честная. Заслуживаю доверия. Вы не пожалеете, если согласитесь взять меня на постой.

Жанна колебалась. Лицо молодого человека приобрело замкнутое выражение, лицо женщины дышало надеждой. Разрываясь между чувством справедливости и жалостью, она протянула объявление молодой женщине и повторила то, что сказала ее конкуренту:

– Я изучу ваше досье.

– Так нечестно, я был первым! – возмутился ученик кондитера.

Молодая женщина упрямо мотнула головой.

– Извините, я правда в безвыходном положении.

– Ладно, чего уж теперь… Мне в жизни никогда не везло.

Он крутанулся на каблуках и скрылся в булочной. Молодая женщина еще раз извинилась и тоже отправилась по своим делам. А Жанна вернулась в овощную лавку, заглянула к табачнику, бакалейщику и сняла объявления.

11

Тео

У меня очередной облом. Я готов был предоставить фальшивую рекомендацию от «предыдущего владельца квартиры» – уверен, она сдала бы мне комнату, но, как назло, влезла эта придурочная. У меня нет никаких шансов против ее реальной зарплаты. Я заметил, как на меня смотрела старуха! Я вызывал доверие. И дом совсем рядом с работой! Нет, это было бы слишком хорошо, а такой вариант не для меня. Я разнервничался и неудачно себя подал, значит, все пропало. Мне часто повторяли, что я слишком быстро воспламеняюсь, все мои психоаналитики и психологи сходились на этом. Один назвал меня гиперактивным, остальные пришли к выводу, что виновата «ситуация». Ох как же меня смешила эта их манера подменять нормальные, настоящие слова эвфемизмами! Как будто слова способны ранить сильнее фактов.

С первым моим специалистом, доктором Леру, я встретился в шесть или семь лет: он играл на телефоне, а мне вручал бумагу с карандашами и говорил: «Рисуй, дружок…» Потом был доктор Волан, очень милый человек, который на самом деле хотел мне помочь, вот только я не желал с ним разговаривать. Еще я помню доктора Банжеллуна, самого депрессивного человека Вселенной. На каждом сеансе он повторял, что мир дурно себя чувствует, человечество пропало, жизнь бесполезна, раз мы все умрем. Я покидал его кабинет, пропитанный оптимизмом из песни Адель. В подростковом возрасте со мной работал доктор Мерни. Мы встречались несколько лет. Во время сеансов он курил и всегда выглядел растрепанным. Он смешил меня, хотя настроение у него часто менялось, он то улыбался, то корчил козью морду. Как-то раз я вошел в кабинет и увидел, что он сидит, положив ноги на стол.

– Знаете, почему я так сижу? – поинтересовался он.

– Нет.

– У меня чирей на заднице.

В другой раз я отменил наше свидание в последний момент, потому что сильно простыл и почти лишился голоса, и он был сильно недоволен. Заявил, что не может всегда быть в моем распоряжении, что мне остается позвонить, когда я буду готов соблюдать взятые на себя обязательства. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг разорался – фигурально выражаясь, конечно, поскольку из горла вырывался жалкий писк. Он молча слушал мой «сип души» на тему: «Мне осточертело, что вы обращаетесь со мной как с коровьей лепешкой, я требую уважения!» – а потом очень спокойно предложил связаться с ним, когда голос восстановится и перестанет напоминать пищалку в животе у плюшевого щенка. Он скоро вышел на пенсию, о чем я жалел, потому что был не против наших встреч. Последним специалистом стал доктор Фабр. Этот выходил в приемную, приглашал меня в кабинет, устраивался в кресле, закрывал один глаз, устремлял на меня другой и не шевелился до конца сеанса. Не моргал. Я заранее составлял свой рассказ, иначе на сеансе царила бы мертвая тишина. Иногда я корчил ему рожу или делал козу, но он не реагировал – как чучело, и «оживал» только на последней минуте. Никогда не платил дороже за сеанс наблюдения за спящим.

В кармане джинсов подает голос телефон, я иду в сортир и закрываюсь в кабинке: Филипп терпеть не может, когда я в рабочее время пялюсь на экран. Это Белла. Мы обменялись номерами после первого разговора, и я тогда же ушел с сайта. Она предлагала обменяться еще и фотографиями, но я предпочел подождать. Она свою все-таки прислала, чего я совсем не ожидал. Белла – настоящая секс-бомба, длинноволосая и крутобедрая. Если увидит меня, сразу исчезнет.

«Привет, малыш, скучаю по тебе. Я на английском, препод ужасно нудный».

У меня крутит живот, когда я читаю сообщения, и уже неделю вспоминаю Беллу по несколько раз на дню. Я поклялся себе больше не влюбляться, слишком больно бывает расставаться. Придется сказать, что мне не нравится прозвище «малыш». Так звала меня мать. Отвечаю Белле сразу – полунебрежно-полузаинтересованно, убираю телефон, нащупываю листок с объявлением и тороплюсь написать сообщение, пока Филипп не разъярился.

«Мадам, мне очень жаль, что я вспылил и нагрубил вам. Поверьте, я не из плохих парней. Обещаю платить каждый месяц и ничем вам не мешать. Музыку буду слушать через наушники, а курить – на улице, могу печь для вас разные вкусности, у меня хорошо получается. Не хочу врать: я не смогу предоставить вам рекомендацию от нынешнего квартирного хозяина, потому что он… это метро. С наилучшими пожеланиями, Тео Рувье».

12

Ирис

Вся моя жизнь уместилась в чемодане. Том самом, что подарил Жереми в одну декабрьскую пятницу. Вскоре после моего дня рождения мы узнали о болезни отца, и эта новость потрясла нас. Жереми ждал меня после работы. Я хотела одного – упасть на диван с пакетом чипсов, включить телевизор и смотреть сериал, на который реагируют лишь поверхностные слои мозга, но увидела его и воспряла. Он жил в Ла-Рошели, я – в Бордо, встречались мы редко и очень друг по другу скучали. Он не повез меня домой, съехал на объездную дорогу и пресек все попытки выяснить, куда мы направляемся. До него я пережила долгий роман с мужчиной, который был жутко примитивен по части сюрпризов, и теперь получала истинное удовольствие от приключения.

– У меня никаких вещей с собой нет! – запротестовала я, когда мы добрались до аэропорта.

Он достал из багажника зеленый чемодан, купленный специально по случаю путешествия.

– Я положил все, что требуется, ничего не забыл.

Мы провели в Венеции волшебный, выпавший из реального времени уик-энд. На два дня я забыла о больничных коридорах и взгляде отца. Мы бродили, ели, занимались любовью, снова ели, фотографировали, опять ели, заходили в музеи и соборы, ели, смеялись, ели, предавались любви, ели, спорили, ели.

На обратном пути, в самолете, он протянул мне коробочку. Внутри лежал ключ.

– Хочу, чтобы мы жили вместе, – шепнул он.

У меня в груди случился фейерверк. Я очень сильно его любила.

Из Бордо я уехала только полгода спустя, чтобы до последней минуты не расставаться с отцом.

На третьем этаже я останавливаюсь перевести дух. Лифт в доме Надии сломался в тот самый день, когда мне приходится тащить тяжеленный чемодан. Задача – добраться до девятого этажа без выкрутасов вроде тех, что творит Вин Дизель в блокбастерах.

На пятом этаже меня обгоняет мужчина примерно вдвое старше меня, перепрыгивающий через ступеньку, как Марио[11]. Он вежливо здоровается – без намека на одышку!

На шестом этаже я понимаю, что готова расстаться с проклятым чемоданом.

На седьмом со мной решают расстаться мои легкие.

На восьмом начинаю молиться. Бесценные мои «жабры», простите мне все выкуренные сигареты, как мы прощаем тем, кто загрязняет окружающую среду, и не вводите нас во искушение, но избавьте от «Мальборо». Аминь.

На девятом, открывая дверь квартиры Надии, я не дышу, а сиплю как проколотая шина, зато улыбаюсь как покоритель Килиманджаро.

Она на кухне – готовит тажин. Аромат соуса из слив и миндаля мгновенно напоминает о моей подруге Гаэль, обожавшей колдовать над этим блюдом. Гоню прочь ее образ, пока не поддалась ностальгии.

– Переезжаете сюда? – интересуется Надия, взглянув на чемодан.

– Конечно, разве я не сказала?

Она смеется и почти падает в свое инвалидное кресло.

– Это день без… – сообщает она. – Ноги держат меня несколько минут и отказывают.

– Ничего, завтра будет полегче.

Я, конечно же, осознаю всю бессмысленность этой фразы, но, произнося нечто подобное, чтобы морально поддержать человека, мы пытаемся обмануть собственное бессилие. Расхожее выражение «такова жизнь…» чаще всего звучит в момент смертельной угрозы.

– Нет, серьезно, – не отстает Надия, – почему вы с чемоданом?

Кровь бросается мне в лицо, я глупо хихикаю – как всегда, когда вру. Ответ для Надии я приготовила дома и заучила наизусть, как стих в школе.

– В нем одежда, которую я должна передать подруге, к которой поеду после работы.

Жалко, что это неправда, но два часа спустя, отработав у Надии, я иду вниз по лестнице и понятия не имею, где буду ночевать.

Останавливаюсь на пятом этаже и захожу в квартирное приложение, чтобы проверить сообщения: ни один из двадцати «сдатчиков» не ответил.

На четвертом делаю «привал» и размещаю новые запросы. Мимо пробегает Марио.

На третьем я провожу маркетинг цен на гостиничные номера, проверяю банковский счет и оставляю один этаж на принятие решения.

На втором нахожу отель с доступной ценой, хотя отзывы сообщают о проблемах с гигиеной и недостаточном комфорте. «Единственная звезда, которую вы здесь найдете, – морская!» В моем положении не до выпендрежа, и я заказываю номер.

На первом посылаю эсэмэску:

«Добрый день, мадам, спешу напомнить, что очень хочу снять у вас комнату. Уверяю, если бы я не оказалась в трудном положении, никогда не вмешалась бы в ваш разговор с молодым человеком, который наверняка тоже нуждается в крыше над головой. Если вы еще не выбрали между нами, я пойму, если вы отдадите предпочтение ему. С уважением, Ирис».

Октябрь

13

Жанна

Жанна приходит на кладбище точно «по расписанию» – на это свидание она старается не опаздывать. Утром она побывала в парикмахерской и привела в порядок концы своих длинных волос, которые закалывает в пучок, собираясь на улицу. Раз в сезон, когда луна прибывает, длину уменьшают на несколько сантиметров.

Мирей, уже двадцать лет обихаживавшая голову Жанны, поинтересовалась, как дела у Пьера, она забеспокоилась, что давно его не видела. Вопрос причинил острую боль, Жанна не сумела ответить: «Он умер…» – и сказала: «Я его потеряла…» – эти слова очень точно выразили ее чувства.

* * *

На скамейке рядом с могилой Пьера сидела женщина с прямой спиной и пустым взглядом. Жанна поздоровалась, ответа не дождалась, но не огорчилась: ее ждал Пьер. Она погладила ладонью его фотографию, наклонилась к уху мужа и заговорила тихим голосом:

– Я ищу тебя повсюду, милый. В скомканных простынях, в запотевшей душевой кабине, в зеркале, за шторой, во взгляде Будин, в звуке шагов на лестнице, в рубашках на вешалках. Ищу в моих воспоминаниях, в программе телеканалов, в песне, в вибрирующем голосе, в дуновении ветра, в треске молний, в солнечном ожоге. Я ищу тебя во флаконе твоего одеколона, в начатом тюбике зубной пасты, в списке твоих незаконченных дел, в автоответчике. В кассетах, отснятых во время последнего отпуска, в так и не разобранных фотографиях. Я ищу тебя на углах улиц, на террасах кафе, в очереди в бакалею. Я ищу тебя, когда звонит телефон, когда стучат в дверь, когда открывают почтовый ящик. Я ищу тебя в три минуты первого ночи, в семь тридцать четыре утра, в полдень, в восемнадцать семнадцать, в двадцать один ноль шесть. Я ищу тебя в моей спине, в моей шее, под моими руками, у моего живота. Я ищу тебя повсюду и нигде не нахожу. Я потеряла тебя, мой любимый.

Жанна вытерла щеки и повернулась к скамейке. Женщина исчезла. Она обобрала сухие листья с цветов, полила их, начистила таблички и села.

– Я обещала, что найду решение с квартирой, и сдержала слово. Не уверена, что ты одобрил бы идею, но я долго думала и поняла: выбора нет, придется сдать вторую комнату. Я все равно больше не занимаюсь шитьем – просто не хочется, вот и снесла все вещи в подвал, а Виктор помог мне поставить комод и кровать. Жиличку зовут Ирис, она социальный помощник и показалась мне серьезным человеком. Придет сегодня вечером.

Жанна помолчала, глядя на фотографию мужа, он не ответил, и она продолжила.

– Мне не очень-то спокойно, ведь я ни с кем никогда не жила, кроме тебя. Виктор считает, что я поступаю правильно, мол, будет не так одиноко. Но я не чувствую себя одинокой. Я чувствую себя «без тебя».

Жанна снова замолчала, борясь с подступающими слезами, решила приберечь бессмысленные рассуждения для себя и перешла к сплетням, услышанным от Мирей. Пьер обожал сплетни. Он всегда возвращался из салона, где бывал чаще Жанны, с кучей сплетен о жизни квартала. У мадам Мино новый любовник, мсье Шмидт попал в скандальную историю. Младшие Лироны снова пошалили…

Они хихикали как гадкие дети, перемывая кости соседям.

Небо нахмурилось, когда Жанна попрощалась с мужем до завтра, обмотала шею шарфом, надела на Будин поводок и пошла к выходу, горбясь сильнее обычного. Чувство вины за полуправду давило на плечи.

* * *

В почтовом ящике ее ждало новое письмо. Она заскочила в квартиру и вскрыла конверт, даже не сняв плащ.

Весна 1993

Посмотрев в кинотеатре «Привидение», Жанна идет к парикмахеру, чтобы сделать стрижку а-ля Деми Мур. Она долго колебалась, но в конце концов решилась, сказав себе: «Ничего, отрастут!» Она ничего не сказала Пьеру – хотела сделать сюрприз, он всю жизнь видел ее только с длинными волосами. Жанна редко ходит в салон – у нее нет «своего» мастера, выбирает наугад и попадает на парикмахершу, которая часто делает эту модную прическу. На пути домой Жанна чувствует себя на редкость хорошо. Теперь она легкая, как Деми Мур. Пьер уже вернулся с работы, и Жанна, как подросток, разрывается между нетерпеливым ожиданием и опаской. Он удивленно разглядывает ее, просит покружиться, даже зажигает свет, чтобы лучше видеть, а потом говорит: «Ты великолепна! Новая прическа подчеркивает форму подбородка и красоту прямого носика. Знаешь, кого ты напоминаешь?» Жанна в восторге. Она не сомневается, что муж сейчас сравнит ее с Деми Мур, но подыгрывает ему и качает головой: «Нет…» Пьер взволнованно улыбается, как человек, придумавший великолепный комплимент, и говорит: «Мирей Матье!»

* * *

Жанна успела забыть этот смешной эпизод. Она смеется и вдруг понимает, что должна немедленно присесть. Ноги вот-вот откажут. Второе письмо взволновало ее даже сильнее первого: она надеялась, что оно придет, и боялась получить его. Автора она опознать не могла, но это не имело значения. За несколько секунд Жанна перенеслась в исчезнувший мир.

14

Тео

Не могу прийти в себя. Когда старуха позвонила и сказала, что комната моя, я решил, что она ошиблась номером. Последний раз удача улыбнулась мне то ли два, то ли три года назад, на игре в лото в обществе охотников. Мы с Манон, Ахмедом и Жераром – последний слишком молод для своего имени – болтались без дела, проходили мимо зала для вечеринок, увидели, как люди пялятся в карточки с числами, и захотели поучаствовать. Мы взяли одну карточку на четверых – так вышло дешевле. Это был последний тур с самым крупным выигрышем. Нам не хватало номера 63, чтобы закрыть все поля. Сидевшая рядом женщина, «забывшая дома брови», ждала номер 31. Перед ней лежало штук десять карточек и намагниченные жетоны, которые она подтягивала к себе специальной палочкой. У нас не было ни черта, но мы победили! Когда выпал № 63, мы прыгали от радости, будто выиграли финал чемпионата мира по футболу, бегали по залу, обнимали незнакомых людей, но мгновенно успокоились, узнав, каков выигрыш. Я и сейчас хохочу до слез, вспоминая лица наших приятелей, когда мы вернулись… с живым свином. Он стал нашим талисманом и получил имя Бордо Шеснель[12]. Я иногда думаю о нем, если вдруг погружаюсь в воспоминания, но стараюсь делать это как можно реже, потому что мама всегда говорила, что слезы – удел слабаков.

Звоню в домофон, и дверь открывается. Вижу почтовые ящики, дворик с деревьями и мусорные баки. Не понимаю, куда идти дальше, но тут из окна первого этажа высовывается мужик и спрашивает: «Вам помочь?» – а я даже имени хозяйки не знаю.

– Мне нужно к даме с пучком…

Он захлопывает окно и тут же выходит из красной двери с котом на руках, будто телепортировался, как инопланетянин, и представляется Виктором Джулиано, консьержем здания. Кажется, он в курсе дела.

– Мадам Перрен живет на четвертом этаже, поднимайтесь по лестнице.

Он указывает мне дорогу, я благодарю и собираюсь последовать совету, но дядька удерживает меня за руку.

– Имейте в виду, она очень милая дама.

– Ясно…

– Ведите себя с ней как положено, – не отстает он.

– Хотите сказать, что я не должен удушить мою квартирную хозяйку подушкой во сне или сожрать ее мозг? Очень жаль…

Виктор отшатывается, я успокаиваю беднягу: «Шутка, я никогда не любил мозги!» – он сдавленно хихикает, мол, понял. Притворяюсь, что верю, хотя консьерж пялится на меня, как индюшка на мясника накануне Рождества.

Старая дама открывает дверь, просит подождать на коврике и кладет к моим ногам два прямоугольных куска ткани.

– Теперь входите.

Я оказываюсь в маленькой прихожей, но дальше меня не пускают.

– Наденьте, пожалуйста, коньки!

– Что-что?

Она указывает пальцем на два куска войлока и объясняет, что это, конечно же, не «коньки», а что-то вроде тапочек для защиты паркета.

– Если останетесь в ботинках, будете скользить на войлоке, но можете и разуться. Это натуральный дорогой паркет, я за ним ухаживаю, но он очень капризный. У вас нет сумки?

Я качаю головой, становлюсь на… «лыжи» – так будет точнее! – и следую за хозяйкой к моему новому жилищу. Зовите меня Тео Канделоро.

Комната небольшая и не очень светлая, но сойдет и так. Тут есть одноместная кровать, комод, письменный стол и белый ковер – его, похоже, соткали из волос с задницы Пер-Ноэля[13]. Скольжу к окну и выглядываю в окно, оно выходит во двор.

– Устраивайтесь, все остальное я покажу вам потом, – говорит хозяйка, закрывая за собой дверь.

Наконец-то один! Сбрасываю кроссовки и падаю на кровать. Не могу перестать лыбиться как придурок, когда же еще, если не сегодня? У меня есть дом. Дом. Это чудо. Будь здесь больше места, я сделал бы тройной лутц. Я был уверен, что женщина из булочной перебила у меня это место. Это карма. Попыталась пролезть без очереди, не пожалела меня, ну и я не буду.

Хватаю телефон, чтобы поделиться радостью с друзьями, но в последний момент передумываю. Я не давал о себе знать с момента отъезда и не стану дразнить их, пока она еще там. Лучше напишу Белле, у меня со вчерашнего дня нет от нее новостей. Обычно мы пишем друг другу, как только появляется возможность, а по вечерам, когда ей нечего делать, общаемся часами. Она заботится о больном отце, изучает историю искусств и работает официанткой. У нас очень много общего. Она доверилась мне, рассказала то, что никогда никому не говорила, и я тоже открыл ей мои секреты. Кажется, она и правда меня понимает. Вчера я послал ей свою фотографию – она давно просила. Мне было не по себе: что, если Белла найдет меня противным? Но она ведь сказала «я тебя люблю», и у меня дрогнуло сердце. Нечасто я слышал эти слова. И не подозревал, что можно привязаться к человеку, которого ни разу не видел.

«Привет, Белла, как дела? Угадай, откуда я пишу <3».

Нажимаю на клавишу «Отправить», и в этот момент кто-то звонит в дверь. А потом до меня доносятся два голоса. Приоткрываю дверь, высовываю голову и вижу женщину, «встающую на лыжи». Она поднимает глаза, и я узнаю конкурентку из булочной с зеленым чемоданом.

15

Ирис

Я с детства не ходила в «паркетных тапках». Бабушка, натерев полы, всегда заставляла нас с кузеном надевать их, и мы играли в «кто доскользит дальше». Он был на два года старше и намного наглее. В моем характере уже тогда присутствовал соревновательный дух, и я делала все, чтобы не дать ему победить. Один раз «поцеловалась» со стеной, и на лопнувшую губу пришлось накладывать специальный пластырь, а за залитый кровью свеженатертый паркет меня лишили «Клуба Дороти»[14].

Я поднимаю голову и встречаюсь взглядом с парнишкой из булочной, улыбаюсь, и он закрывает дверь.

– Я решила принять на постой вас обоих – у меня две свободные комнаты. Идемте, покажу, где вы будете жить. Кстати, меня зовут Жанна.

Я следую за хозяйкой по коридору до моего нового пристанища. Комната не очень большая, но здесь есть все необходимое, а на кровати лежит притягательно-пухлое одеяло, зовущее прилечь и отдохнуть. Жанна оставляет меня одну и предлагает через десять минут обсудить условия и правила совместного проживания. Я за две минуты освобождаю чемодан от вещей, их немного, одежда на несколько дней да зубная щетка. Собиралась я как в тумане и далеко вперед не заглядывала, а сейчас я мечтаю только о горячем душе: гостиничная лейка плевалась слабенькими теплыми струйками. Я смотрю на белые шторы, явно сшитые вручную, на обои в облачках и спрашиваю себя, сумею ли однажды почувствовать себя здесь как дома. После Ла-Рошеля[15] это моя первая попытка где-то осесть. Я взяла на вооружение технику «пошаговых действий» и двигаюсь на ощупь, не зная, как сложится каждый завтрашний день. Я понимаю, что проживу в этом доме в лучшем случае полсрока, и все-таки чувствую успокоение, потому что обрела приют. Пусть и ненадолго.

Толкаю дверь гостиной – и на меня нападает свирепый зверь. Бегу к первому попавшемуся на глаза «убежищу» и вспрыгиваю на зеленый бархатный диван на глазах у изумленных соседей по квартире.

– Не бойтесь, милая, Будин просто хотела познакомиться и приласкаться.

– Не думала, что вы держите сторожевого пса.

Парень издает смешок и комментирует:

– Никогда не видел такого могучего питбуля.

– Будин – не питбуль! – восклицает Жанна, подхватив собачку на руки. – Она – карликовая такса. Ну-ну, дорогая, не слушай этих глупых молодых людей.

«Собачья» фобия появилась у меня в семь лет: абрикосовый пудель соседки пробрался в наш сад и принял мою икру за пулку жареного цыпленка. Я попыталась вырваться, дергая ногой в разные стороны, но пес не желал расставаться с добычей. На крик прибежал отец и избавил меня от агрессора. Результат – несколько швов и панический ужас при виде любого представителя псовых, независимо от размеров. Когда Жереми сообщил, что хочет завести лабрадора, я прошла курс терапии, надеясь справиться со страхом, но ничего не вышло. Он часто напоминал мне, как был разочарован…

На подгибающихся ногах возвращаюсь на пол и присоединяюсь к новым соседям за круглым деревянным столом. Новый сосед указывает мне на диван:

– Вы кое-что потеряли.

Потеряла? Странно… Встаю, провожу ладонью по подушкам: диван пуст.

– И что же я, по-вашему, потеряла?

– Чувство собственного достоинства, – очень серьезно откликается он.

Миленькое будет сожительство…

16

Жанна

После ухода Пьера у Жанны появилась привычка рано ложиться. Она изо всех сил пыталась сохранить прежний распорядок жизни, но некоторые правила утратили смысл. С Пьером они всегда досматривали фильм до конца, потом обсуждали его, обменивались впечатлениями, а иногда какая-нибудь сцена вызывала у них целый рой воспоминаний. Теперь все изменилось. Ни экрану, ни книгам не удавалось полностью завладеть ее вниманием. Разум и дух пребывали в другом измерении, где главным действующим лицом был Пьер.

Этим вечером Жанна легла еще раньше обычного, возможно, из-за вселения «сонанимателей». Она никак не могла избавиться от странного ощущения и уже много недель сбегала от него в сон, как в убежище, даже прибегала к помощи выписанного врачом снотворного, если долго не могла отключиться. Только так ей удавалось заглушить буйную печаль, укротить ее, ввести в приемлемые рамки и отдышаться перед встречей с бушующим морем дневной реальности.

Жанна больше не чувствовала себя «у себя». Вот о чем она думала весь вечер. За столом с ней сидели незнакомцы – какими бы милыми они ни казались! – и вся квартира, а следовательно, то, что она олицетворяла, изменило свою природу. Она приняла поспешное решение, подгоняемая страхом перед финансовыми проблемами, не сообразив, насколько все серьезно. Эти люди будут пить из тех же стаканов, что пил Пьер, класть головы на подушки в его наволочках, касаться тех же дверных ручек. А молодая женщина, та вообще умудрилась потоптать ногами диван в том месте, где он обычно сидел.

Жанна потянулась погладить Будин, занявшую половину Пьера в кровати, и собака шевельнула хвостом. Дать задний ход Жанна не могла – они подписали договор. Молодой человек поблагодарил ее раз десять, а Ирис с трудом сдерживала слезы, когда ставила подпись. Потом они сочинили подобие устава, чтобы сосуществовать мирно и интеллигентно. Все трое впервые оказались в подобной ситуации, каждый выдвинул свои предложения, и они проголосовали. Сошлись на следующем. Посетители не приветствуются, хозяйственные обязанности – по расписанию, свою комнату каждый убирает сам, шум строго запрещен, комнаты – частное пространство, куда не имеет права доступа никто, кроме их обитателей, в холодильнике и шкафу каждому будет отведена полка, совместные трапезы необязательны, плата вносится 5-го числа каждого месяца. Сон всех жильцов – святое дело. Правила будут меняться в течение совместного проживания. Так были заложены основы.

В самом конце собрания Жанна предложила вместе поужинать. Тео поблагодарил, но отказался – сказал, что перед уходом из булочной перехватил сандвич, Ирис согласилась, и они съели суп из китайской тыквы со вкусом каштана и киш лорен, приготовленные хозяйкой, подумавшей, что жильцы вряд ли успеют купить продукты. Жанна и Ирис обменялись несколькими банальными фразами. Потом молодая женщина убрала со стола и ушла к себе, а перед этим высказала настоятельную просьбу: «Мне бы не хотелось, чтобы моя фамилия фигурировала на домофоне!» Жанна удивилась, но тем не менее согласилась.

Она забылась глубоким сном, а в три ночи ее разбудил какой-то шум. Жанна встала, надела носки, халат и тихонько открыла дверь в коридор. Звук усилился. Она подошла ближе, стараясь не ступать на скрипучие половицы, приложила ухо к косяку третьей комнаты и убедилась в правильности догадки: Ирис плакала.

17

Тео

Я пришел на работу раньше обычного, и у Натали чуть глаза не выпали, так что я почти увидел ее мозг. Дорога от дома до булочной заняла ровно четыре минуты.

От дома. Давненько я не произносил ничего подобного. Впервые я попал в приют в пять лет и о том дне помню одно – как крепко сжимал кулачки, даже ладони поранил ногтями, и как ужасно кричала мама, когда меня забирали. Еще помню, что меня больно лягнул Жасон, один из старших мальчиков, которому не понравилось, что я не поздоровался. Никогда не забуду мой рюкзачок с головой коалы, с которым уходил из дома…

Вчера я подписал первый в жизни договор аренды жилья. Однажды у меня будет собственная квартира, я редко мечтаю – фантазии всегда развеиваются, но в эту мечту верю свято. Хочу повернуть ключ в моем замке, открыть мой холодильник, усадить мой зад на мой диван, поставить мою музыку и наслаждаться моей жизнью. Если получу диплом о профпригодности, хочу работать в большом ресторане или чайном салоне – в таком месте, где люди едят, – чтобы наблюдать за их лицами, когда они пробуют мои пирожные. Эти мгновения я люблю больше всего, если для кого-нибудь кашеварю. Момент, когда человек чувствует себя счастливым.

Присоединяюсь к Филиппу в холодильной камере. Он не один и знакомит меня с Лейлой, которая теперь будет помогать Натали за прилавком. Я был не в курсе – у них не принято делиться планами. Филипп отсылает меня к верринам[16], а сам остается с новенькой. Мой телефон вибрирует как очумелый, и я закрываюсь в сортире. Это Белла.

«Ты мне нужен, Тео».

«Тео, пож. это срочно!»

«Я в дерьме!!!»

Пугаюсь и звоню. Сейчас впервые услышу «живой» голос. Пока набираю номер, приходит новое сообщение.

«Не могу ответить, я в больнице».

«Что произошло?»

«Был приступ, он в коме. Мне страшно…»

Белла часто рассказывает об отце. Мать умерла два года назад, и у Беллы не осталось никого, кроме папаши. «Я не переживу, если его не станет!» – то и дело повторяет она.

«Ты мне нужен, Тео».

«Хочешь, приеду?»

Кто-то стучит в дверь. Это наверняка Филипп, так что придется выйти, но Белла отвечает:

«Не сейчас. У меня утром украли кредитную карту, а еще требуют двести евро за папину операцию. Можешь прислать купон PCS?»

У меня скручивает живот, я спрашиваю, что такое «купон PCS», хотя ответ уже знаю.

«Сходи в табачную лавку, спроси купон на двести евро, они дадут тебе код, а ты перешлешь его мне».

«Ладно, Белла. Сейчас займусь».

Филипп барабанит в дверь, но я не могу вот так сразу взять себя в руки. Меня «поимели», а я не понял, хотя слышал кучу историй о мошенниках с сайтов знакомств. Ну как можно быть таким придурком?! Достаточно нежного «люблю тебя», и меня можно брать голыми руками. Я растекаюсь как снеговик от контакта с любовью. За это меня Манон и бросила. Она считала, что я «слишком милый». Когда мы познакомились, я все время орал и любил подраться, но как только начал писать ей комплименты, собирать и дарить цветы, спорить, если мне не нравился ее тон, она ушла, забрав с собой приличный кусок моего сердца.

В дверь колотят что было сил. Я выхожу и вижу Филиппа со скрещенными на груди руками.

– Жаль, ты не гадишь нефтью, стал бы миллионером!

Лейла прикрывает рот ладонью, чтобы не расхохотаться, а Натали ржет во все горло за прилавком. Молча прохожу мимо них на рабочее место. Да пошли они все…

18

Ирис

– Это ты, шлюшка?

– Кто же еще!

Мадам Болье рада мне: с тех пор как я узнала о ее любви к «Скраблу», мы играем. Из-за ее проблем с мозгами правила упростились: слова можно ставить какие угодно и куда вздумается. Иногда она спрашивает, что значит какое-нибудь слово, и я придумываю ответ. «Питвоб» – оранжевый тропический цветок, «мукир» может случиться на людях в жару, а «зуб» – это маленький зебреныш.

Она наблюдает за мной, пока я хлопочу по хозяйству. Сначала я думала, это «надзор», но потом поняла – нет, театральное действо, а ваша покорная слуга – балерина с пипидастром[17]. Мадам Болье одержима навязчивым страхом насчет своего нижнего белья и каждые три минуты спрашивает, достаточно ли у нее «штанишек». Я отвечаю: «Не тревожьтесь, все панталоны лежат в шкафу, на третьей полке». Она довольно кивает, но еще через три минуты диалог повторяется. Дочь моей подопечной я видела всего несколько раз, и она всегда рассказывала, какой энергичной и крепкой была «мамочка» до болезни. «Она участвовала в движении за права женщин, решилась на развод, создала свое предприятие и наняла на работу тридцать человек. Мама была гранд-дамой, и я просто не могу видеть ее в таком… жалком состоянии!»

Иногда туманный небосклон сознания мадам Болье на мгновение проясняется. Сегодня мы встречаемся взглядом, когда я выставляю слово «говноокс» за утроенную стоимость.

– Тебе нравится твоя профессия?

Я киваю и собираюсь поменять тему, но вспоминаю, что она все равно мгновенно все забудет, и решаю не врать.

– Сиделка – не моя настоящая профессия.

– Правда? А какая настоящая?

Я очень давно не произносила этого вслух и не уверена, что у меня когда-то была другая жизнь

– Я кинезитерапевт[18]. Работала с еще двумя коллегами, кинезитерапевтом и остеопатом, у нас была общая практика.

Мадам Болье хмурится.

– Так какого же черта ты не практикуешь?

– Я не могла там оставаться, работу нужно было найти немедленно, а сиделки всегда требуются. И потом…

Я умолкаю, боясь, что слишком разоткровенничалась, но любопытство мадам Болье оказывается сильнее.

– И что? Да говори же!

– Было слишком рискованно работать по той же специальности.

Она долго смотрит на меня, не говоря ни слова, и я ругаю себя – боюсь, что бедняжка захочет узнать больше, а правда закопана так глубоко, что эксгумация окажется слишком болезненной.

Перемена почти неуловима – и все-таки заметна. Взгляд мадам Болье расфокусируется, плывет сквозь меня. Она смотрит в свой «другой» мир и через несколько бесконечно долгих минут спрашивает, что такое «говноокс».

Мой день заканчивается рано, я возвращаюсь в квартиру и не застаю никого из «сонанимателей». За неделю я запомнила их привычки: Жанна приходит не раньше шести вечера, Тео – примерно часом позже. Питбуль тоже отсутствует, чему я очень рада.

Наливаю в чайник воду и включаю газ. Открываю два шкафчика, нахожу чай. Кухонный гарнитур из светлого дерева с синими ручками куплен в 90-х. Все, что на виду, идеально убрано, зато все остальное… О-хо-хо… В ящиках – зона боевых действий. Приборы лежат внавал, макароны и рис валяются между пустыми коробками, а один пакет муки появился на свет раньше меня. «Это организованный беспорядок!» – заявила Жанна, заметив мое изумление. Я не призналась, что в этом мы похожи, побоялась, как бы Жанна не поменяла меня на хозяйственную фею. Знала бы она… Мне платят за то, что я организую чужую жизнь, мою, чищу и убираюсь у других людей, а свою наладить не могу. Я – сапожник без сапог, мясник-веган, лохматый парикмахер. У Жереми был прямо противоположный характер: свои вещи он держал в коробках с наклейками, расставленных в алфавитном порядке. Наливаю кипяток в чашку с изображением Уильяма и Кейт, и тут звонит телефон.

– У тебя все в порядке, дорогая?

– Здравствуй, мама.

– Ты в порядке? – настаивает она.

Голос выдает тревогу. Она знает. Я не успеваю ответить.

– Ирис, мне звонила мать Жереми и рассказала, что ты исчезла два месяца назад. Дело в свадьбе?

19

Жанна

Жанна вошла в здание, не переставая спрашивать себя, хорошая ли это идея. Ей, в отличие от Пьера, всегда хотелось верить в существование другого мира и другой жизни, потому она и восприняла звонок этого человека как знак свыше.

На черной двери позолоченная табличка, на которой написано:

Брюно Кафка

Голос ушедших

Сразу за дверью зал ожидания. Жанна прошла по переплетению ковров и села в кресло с потертой кожаной обивкой.

В детстве ее навсегда впечатлила история соседа, который рассказывал всем и каждому, что они с женой условились: тот, кто уйдет первым, тем или другим способом даст о себе знать оставшемуся. В вечер похорон супруги он ясно ощутил ее присутствие в спальне. Он трижды постучал в стену, подождал, и ровно через три секунды раздались ответные три удара. Маленькой Жанне, уже тогда задававшейся вопросами о смысле жизни и ее конечности, этого оказалось вполне достаточно, чтобы уверовать в идею встречи с… чем-то после великого перехода.

С годами возникло сомнение – несмотря на множество горьких потерь, которые должны были укрепить ее веру в «необычное». Она тем не менее продолжала подпитывать свои надежды, читая свидетельства людей, «общавшихся» с усопшими родственниками или описывавших «посмертный» опыт.

Возможно, господин Кафка окажется тем самым алхимиком, который превратит надежду в убежденность.

Дверь открылась, и Жанне улыбнулся лысый коротышка.

– Мадам Перрен? Я вас ждал.

Жанна встала, пытаясь сдержать дрожь. Собираясь на свидание с чародеем, она надела красную блузку, которая так нравилась Пьеру.

Она вошла в полутемную комнату: ставни на окнах были закрыты, горели свечи. Кафка пригласил ее сесть на диван, сам устроился напротив, по другую сторону круглого стола.

– Я обратился к вам, мадам Перрен, чтобы передать послание. Вашего супруга звали Пьер, я не ошибаюсь?

Жанна молча кивнула, не в силах произнести ни звука, собеседник открыл блокнот, взял ручку и продолжил:

– Пьер хочет вас успокоить: у него все хорошо.

Слезы подступили к глазам Жанны, но она справилась с нервами и спросила:

– Вы его видите?

– Совершенно отчетливо. Он стоит рядом с вами. Чувствуете его руку на вашем плече?

Жанна напряглась, но ничего не ощутила.

– Да, – ответила она.

– Он говорит о ваших детях. Не могу разобрать, сколько их. Двое, верно?

– У нас не было детей.

Кафка был раздосадован.

– А домашний питомец? Кот?

– Собака.

– В точку! Именно так! Связь с любимыми усопшими бывает затруднена, но это и впрямь пес. Сука. Пьер счастлив, что вы вместе. Он просит вас не тревожиться: когда вы окажетесь на той стороне, сразу увидите его. Ваш супруг выглядит совершенно умиротворенным.

Медиум замолчал, потом снял колпачок с авторучки и спросил:

– Хотите о чем-нибудь спросить мужа? Я смогу передать его ответы. Как и было сказано по телефону, все мои пять чувств поставлены на службу дорогих усопших.

Жанна получила ответ на главный вопрос: однажды она воссоединится с Пьером, – но кое о чем решила спросить:

– Откуда у вас мой номер телефона? Никто никогда не звонит мне на городской.

– Мне его дал ваш муж, когда связался со мной, и я позвонил. Еще вопросы?

– Я хочу быть уверена, что с ним все в порядке.

– Можете быть спокойны: он в отличной форме. Ну, для усопшего, конечно. Извините, юмор медиума!

Жанна пробыла на сеансе еще некоторое время и заплатила двести евро наличными за первый сеанс. Она встала, не зная что и думать, верить или нет в чудо загробного общения. Кафка проводил ее до двери и, прежде чем закрыть дверь, сказал:

– Пьер благодарен вам за красную блузку.

20

Тео

Сегодня у меня первое занятие по карате. Я купил подержанное кимоно, спустился после работы в метро и поехал в Монтрей[19]. Утром я оставил на кухне записку для Жанны – предупредил, что вернусь позже обычного. Не знаю зачем. Наши дела не особенно ее занимают, и это хорошо – я опасался, что старуха захочет все контролировать. Вчера вечером я задержался на полчаса и обнаружил ее прильнувшей к глазку. Мне показалось, что она тревожилась, но я могу ошибаться.

В зале для занятий нас собралось человек двадцать – старики, дети, женщины, мужчины. Преподавателю около сорока, торсом он неказист, но выражение лица человека, которого огорчать/дразнить/задирать (не вычеркнуто!) не хочется. Говорит он негромко, но стопорится на всех согласных, как говорят немцы на французском. Занимаю место между маленьким мальчиком и рыжеволосой женщиной. Разминка длится двадцать минут и отнимает у меня десять лет жизни. Я словно попал на военные сборы: мы бегаем, лазаем, прыгаем, отжимаемся. Я потею. Нам велят повторять движения под названием «кихон»[20], потом последовательность движений, именуемых «ката»[21]. На первый взгляд ничего сложного, но на самом деле… Руки и ноги решили послать мозг далеко и грубо. Мое тело сдалось прежде, чем была отрегулирована координация. Я вполне способен сделать движение левой рукой и одновременно – наверное! – повторить его правой, но, если меня просят сделать два разных движения и – о ужас! – присовокупить ноги, я сдаюсь. Ошибка системы. Однажды я пробовал играть на гитаре – впечатления остались незабываемые. Малыш, стоящий рядом, дает мне советы, у него зеленый пояс и он архиточен. Завидую, что тут скажешь…

Из-за интерната и бесконечных переездов я никогда не занимался спортом. Мы с ребятами играли в футбол, но мне это не сильно нравилось, а участвовал я, чтобы повыпендриваться. В коллеже я обожал гандбол, но в клубе не тренировался.

Остается несколько минут, и преподаватель просит нас разбиться на пары. Я, само собой, поворачиваюсь к малышу с зеленым поясом. Он не против. Его зовут Сэм, ему десять лет. Я пытаюсь нанести удар – он уходит в сторону, мне это не слишком приятно, но я не высказываюсь, чтобы не подвергать риску носовую перегородку. Парень выбрал правильную тактику: при каждом махе ногой я теряю равновесие и выгляжу как Ван Дамм в ветреный день.

Домой я возвращаюсь в невеселом настроении. Со мной это бывает. Случается неожиданно и означает, что все хорошо. Если дела плохи, нужно драться, и моему моральному духу нет места для самовыражения. Возможно, виновата женщина, которую я только что встретил на набережной. Она хохотала, кружилась в танце и выглядела счастливой, как будто узнала хорошую новость, а потом ее вдруг качнуло, она попыталась ухватиться за воздух, упала и осталась лежать на спине, рыдая и хохоча. Она была мертвецки пьяна. До отвращения хорошо знакомая мне картина.

Жанна с Ирис смотрели телевизор. Одна сидела на диване, другая на стуле. Мы поздоровались, и я проскользнул на кухню, потому что умирал с голоду – растратил на тренировке не меньше миллиона калорий. Моя записка лежит где лежала, но старая дама что-то написала поверх.

«В холодильнике кусок курицы и жареная морковка. Разогрей…»

Моя полка почти пуста, завалялись ломоть окорока и кусок грюйера[22]. Я часто перекусываю сандвичами в булочной, но сейчас ставлю тарелку в микроволновку, наливаю стакан кока-колы и, ни на секунду не задумавшись, присоединяюсь в гостиной к двум моим «соквартирницам».

21

Ирис

Зал ожидания в отделении неотложной помощи переполнен людьми. Я жду своей очереди уже час, но меня до сих пор не вызвали. Мой случай не приоритетный – нет ни раны, ни острой боли. А я, между прочим, чуть не отдала Богу душу.

Во всем виноват консьерж Виктор. С какой-то стати он решил сделать ступеньки такими же блестящими, как собственные идеи, и выбрал для этого семь утра – время интенсивного пользования? Не Виктором – ступеньками.

Я вышла из квартиры одновременно с Тео, который по-прежнему ведет себя с приятностью… плевка мокроты, и на первой же ступеньке почувствовала, что до низа в вертикальной позиции не доберусь. Нога поехала, не спросив разрешения, тело не успело воспринять информацию и мягко осело, как одна из детских деревянных игрушек, подгибающих ручки-ножки, если нажать на подставку, или сырное суфле, которое слишком рано вытащили из духовки (мне больше нравится первое сравнение). Я попыталась уцепиться за Тео, но схватила только рукав, тут же выскользнувший из пальцев. Ну а дальше… я пересчитала спиной и задницей с десяток ступеней в замедленном, как в кино, темпе. Хуже всего пришлось копчику, но больно было каждой косточке, мышце и связке. Застыла я в позе, которую чаще всего можно видеть на картинах Пикассо или в представлениях пластических акробатов. Мне показалось, что сосед по квартире издал смешок, но не исключено, что это всхлипнула моя промежность.

Тео помогает мне подняться.

– Все в порядке? Ничего не сломали?

Я ощупываю себя и убеждаюсь, что все осталось на положенных местах, беру его за руку, и мы добираемся до первого этажа, где он снова предлагает вызвать «Скорую».

– Не стоит, обойдусь своими силами.

Тео убегает на работу, и я сразу звоню в агентство, чтобы предупредить о случившемся, после чего отправляюсь в травмпункт, спеша убедиться, что все действительно в порядке.

На бежевых стульях из литой пластмассы сидит парочка, оба не отрываются от телефонов, и я вдруг вспоминаю давний случай. Как-то раз, вечером, Жереми застал меня за игрой: я составляла слова – чем длиннее, тем лучше – из букв, полученных из прикупа. Игроком я была опытным, с детства закалилась в боях после того, как родители подарили мне «Волшебный диктант»[23] и «Боггл»[24], а потом часами разгадывала кроссворды. Жереми захотел присоединиться, и я обрадовалась, что могу разделить с ним мою страсть и блеснуть талантом. Мне удавались выигрышные комбинации, а он с трудом выставил несколько слов, счет в мою пользу увеличивался, я притормаживала, но все равно обставляла Жереми. Мы не дошли и до конца первого уровня, когда он встал, и я сразу поняла, что дело плохо, побежала следом в комнату, прыгнула рядом с Жереми на кровать, мурлыкнула, попросила вернуться и пообещала давать ему больше времени, но ничего не добилась. Жереми упорно отмалчивался, и тогда я извинилась… неизвестно за что. Он не разговаривал со мной два дня, и я за это время раз сто обозвала себя злобной выпендрежницей, глупой как ребенок. А на третий вечер он вернулся с работы и вел себя как ни в чем не бывало. Мы никогда не возвращались к этому происшествию, он ни разу не упрекнул меня, но, когда я захотела снова поиграть в «слова», обнаружила, что приложение исчезло.

– Мадам Ирис Дюэн…

Я встаю и захожу в кабинет. Интерн просит меня раздеться, лечь на кушетку и рассказать, что случилось. Я описываю падение и объясняю причину поднятой тревоги, долго отвечаю на вопросы, она наливает мне гель на живот, и начинается УЗИ. Сердце ребенка перестукивается с моим, малыш на месте, с ним все в порядке.

22

Жанна

Каждое утро Жанна все позже выбиралась из постели, а часы, которые предстояло прожить до вечера, казались непреодолимым препятствием, чем-то вроде колючей живой изгороди. Побуждало к жизни только предстоящее свидание с Пьером. Мотор ее сердца раскочегаривался и несколько часов работал как положено, все остальное время Жанна чувствовала себя пустой оболочкой. Ирис и Тео не помогли ей встрепенуться, хотя их появление нарушило завладевшее квартирой отсутствие. Она дожидалась ухода новых соседей и только после этого поднимала себя на ноги.

Этим утром она неприятно удивилась, застав в гостиной Ирис, та стояла с чашкой в руке и разглядывала их с Пьером свадебную фотографию, которой Жанна раз и навсегда определила место на буфете.

– Вы сегодня не работаете? – спрашивает она.

Ирис вздрагивает от неожиданности.

– У моей подопечной утром обследование в клинике, так что я начинаю в час дня у господина Хамади. Хотите чаю?

– Спасибо, нет.

– Извините, что сунула нос куда не следовало, Жанна. Вы оба очень красивые на этом фото.

У Жанны перехватывает горло. Она может описать мельчайшие детали снимка с закрытыми глазами – как и все остальные в альбомах, лежащих на ночном столике. Лицо мужа навсегда запечатлелось в памяти, но она никак не может забыть последний взгляд Пьера, который нанес смертельную рану ее сердцу. Жанна боится, что больше не вынырнет на поверхность счастливых воспоминаний и навсегда останется в 15 июня.

Этим утром погода была несравненно прекрасная, Жанна распахнула окна и ступила босыми ногами в лужу солнечного света, разлившуюся по паркету. На стареньком проигрывателе – они с Пьером так и не смогли расстаться с ним – крутилась пластинка, Брель пел «Песню старых любовников», ее любимую.

И вся мебель

В этой комнате без колыбели

Помнит раскаты грома прежних бурь,

Хотя все стало иным…

На кровати лежит наполовину собранный чемодан с откинутой крышкой. Через несколько часов они с Пьером отправляются в Апулию[25], так что ей следует поторопиться. Он вышел за хлебом, чтобы сделать сандвичи, а она стоит и наслаждается теплом, вместо того чтобы закончить отбор одежды. Выйдя на пенсию, они путешествовали так часто, как могли, но далеко не забирались: Пьер не желал летать самолетом – говорил, что защищает экологию планеты, а на самом деле из-за непобедимой клаустрофобии. Они довольствовались Францией и Европой, решив считать фобию Пьера удачей, поскольку сделали множество волшебных открытий.

В конце концов, в конце концов

Нам понадобился весь наш талант,

Чтобы постареть, не став взрослыми.

На этот раз они взяли напрокат автодом. Поездка в Скандинавию в компании других автотуристов получилась просто восхитительной, и они решили повторить опыт. Это транспортное средство предоставляло им главное – желанную свободу во время путешествия. С улицы донеслись голоса, Жанна подошла к окну и увидела метрах в пятидесяти от дома, на тротуаре, небольшую толпу, окружившую двух мужчин: один лежал на спине, другой делал ему искусственное дыхание. Она сразу все поняла и кинулась к двери.

О, мой возлюбленный.

Мой нежный, мой ласковый,

мой волшебный возлюбленный.

Я все еще люблю тебя

От рассвета и до заката.

Когда она прибежала, Пьер был без сознания. Жанна опустилась на колени рядом с мужем, повторяя его имя как заклинание. Женщина с телефоном в руке сказала, что помощь уже в пути. Через какое-то время – Жанне показалось, что прошла вечность, – Пьер открыл глаза. Парень перестал делать массаж сердца, люди зааплодировали, а Жанна принялась целовать лицо мужа, не переставая беззвучно плакать.

– Как же ты меня напугал, родной!

– У меня болит голова, – прошептал он. – Я боюсь умереть.

Он не отрываясь смотрел на Жанну, и она видела в его глазах только ужас и боль. Этот последний взгляд она никак не могла забыть.

Несколько секунд спустя Пьер умер. Жанна смутно помнит дальнейшие события. Приехали пожарные, сделали попытку реанимировать пациента, зеваки начали расходиться, тело увезли, и она осталась на тротуаре одна, заледеневшая под полдневным солнцем, с лежащим у ног багетом.

Знаешь, я все еще люблю тебя.

Я тебя люблю.

Жанна стремительно прошла мимо Ирис, схватила рамку и вернулась к себе. Солнце заливало паркет. Жанна встала в центр комнаты, прижала к груди фотографию и судорожно зарыдала.

23

Тео

Видал я беспорядок, но такого – никогда! Выдвигаю ящик за ящиком – каждый будто грабители обыскивали. По внешнему виду квартиры не скажешь, но дверцу шкафа открывать не стоит, если не хочешь получить в глаз бретонским горшком. Не понимаю, как можно жить в подобном бардаке, у меня он вызывает содрогание. Сегодня днем Жанна, как обычно, отсутствует, Ирис сидит в своей комнате, и я решил немножко прибраться. Достал все с полок, рассортировал, вымыл и вычистил. Я делал подобную работу в интернате. Сначала на меня наезжали все кому не лень, но после нескольких выбитых зубов они успокоились. Я быстро понял, что один закон действует всегда и всюду: съешь врага первым, если не хочешь быть съеденным! Расстраивал не беспорядок и не пофигистское отношение хозяйки квартиры к жильцам – просто все вместе напомнило мне о матери. Она всегда жила в тотальном хаосе. Однажды я услышал в какой-то передаче, что есть такое понятие – солнечный капитал, максимум солнечного света, которое человек может принять в течение жизни без риска поиметь проблемы со здоровьем. В доме матери я достиг своего бардачного максимума. Она открывала пачку печенья и бросала обертку на пол, копила грязную посуду, пол был липким, сортир и ванная зарастали грязью. Иногда на нее находило: она включала музыку на полную громкость, открывала все окна и бралась за уборку, которая иногда длилась много дней. Мама заполняла мусором десятки больших пакетов, протирала мебель, ползала на четвереньках, оттирая с пола въевшиеся застарелые пятна, перестирывала горы белья, а я смахивал метелкой пыль, радуясь, что участвую в этой великой чистке. Всякий раз я верил в новое начало. И всякий раз реальная жизнь разрушала мои иллюзии.

– Чем ты занят? – спрашивает вошедшая Ирис.

Посуда и продукты рассортированы по категориям, я держу в руке губку, а ей необходимы «субтитры».

– Делаю эпиляцию груди, разве не видишь?

Она пожимает плечами. Я ее подколол! Вообще-то для женщины, принимающей таксу за питбуля, а лестницу – за горку, она симпатяга, но я не забыл, как эта мадам пыталась объехать меня на кривой козе. Еще чуть-чуть – и я остался бы на улице, без крыши над головой, вот и затаил злобу и при первой же возможности «делаю подкат».

Она наливает воду в чайник и подходит ко мне:

– Могу я чем-то помочь?

– Я почти закончил.

– Хочешь чаю?

– Не люблю, извини.

Она открывает коробку и издает короткий смешок.

– Придется посоветовать твоим родителям повторить правила хорошего тона.

Кровь закипает у меня в венах – она затронула чувствительную струну. Выпрямляюсь и смотрю ей в глаза.

– Не смей говорить о моих родителях…

Ирис реагирует так, что мой гнев мгновенно остывает: она делает шаг назад и выставляет руки перед собой как щит. Ее губы дрожат. Она шепчет, что пошутила, что не хотела меня обидеть, и уходит к себе, забыв о чайнике. Я чувствую себя полным придурком, потому что совсем не хотел напугать Ирис. Мне несвойственна агрессивность, но она восприняла мои слова как угрозу. Думаю, ее впечатлил мой низкий голос, он многих впечатляет, да и кричать не следовало. Расставляю тарелки на полках и закрываю шкаф.

Ирис открывает сразу. В ее комнате звучит музыка, наверняка какое-то старье, мне мелодия незнакома. Протягиваю ей дымящуюся кружку.

– Я налил тебе чаю. Прости, если напугал.

– Спасибо, мило с твоей стороны. Ты тоже меня извини за шутку «с бородой».

Не знаю, что еще сказать, и задаю первый пришедший на ум вопрос:

– Чем занимаешься?

И получаю запрограммированный ответ:

– Подстригаю усы, разве не видишь?

24

Ирис

Я закрываю дверь, с трудом сдерживая смех и так и не решившись признаться Тео, что его чай что угодно, только не чай. Он бросил горсть заварки прямо в чашку вместо чайника, но это не имеет значения: впервые за месяц парень не хамит и не дуется, и я лучше обойдусь без чая, чем нарушу волшебство момента.

Телефонный звонок застает меня в дверях. Мама набирает этот номер каждый день с тех пор, как узнала о моем бегстве. Я не отвечаю. Ее вечная тревожность очень заразительна, потому-то я ничего и не сказала: страх – вечный мамин спутник, а после смерти папы это состояние усугубилось. Она всегда безумно боялась за нас с братом и чуть-чуть успокоилась только после того, как мы с Жереми стали жить вместе. Он казался ей надежным и доброжелательным, именно о таком спутнике она мечтала для своей единственной дочери и вопреки моим опасениям не разозлилась, что он увозит меня так далеко. Я попала в хорошие руки, а она может спать спокойно или жить припеваючи.

Во время предыдущего разговора она сообщила, что он приезжал повидаться с ней, но о моем отъезде сообщил не сам – это сделала его мать. «Он невероятно предупредительный, не хотел доставлять мне лишние огорчения, а сам постарел на десять лет! Я его просто не узнала… Ты не велела давать ему твой новый номер, и я послушалась, но мне ужасно его жалко, малышка. Поверь, он чахнет от беспокойства, тебе следует поговорить с ним».

Я представила себе Жереми и содрогнулась. Он склонен все принимать на свой счет, его «чувствительность» зашкаливает. Как-то раз шеф сказал ему что-то нелицеприятное, и он слег на весь уик-энд. Этот человек постоянно нуждается во взбадривании, а я посмела загнать его в состояние удушающей неопределенности! Один раз аффективная зыбкость и неуверенность в себе поставили нас обоих в крайне неприятную ситуацию.

Мы тогда только съехались, и я после нескольких месяцев безуспешных поисков нашла кабинет, которому требовался физиотерапевт на замену уходящему на пенсию специалисту. Команда – еще один кинезитерапевт и остеопат – состояла исключительно из женщин, что более чем устраивало Жереми, которому очень не нравилось, что кабинет принадлежит обаятельному молодому доктору – в последний момент у него изменились планы.

Я уже неделю работала, успела подружиться с пациентами и коллегами, и все мне очень нравились. Жереми был чрезвычайно внимателен и нежен, сочувствовал и сопереживал, зная, что расставание с Бордо далось мне нелегко и я скучаю по семье и друзьям. Я предложила ему переехать в мой город, но от места управляющего имуществом в крупном банке не так-то просто отказаться. Жереми сумел убедить меня, что жизнь в Ла-Рошели будет просто сказочная, и не соврал – она оказалась волшебной, как он и обещал во время наших велопрогулок по старому городу на закате дня. Небо над моей головой было ярко-голубым, без единого облачка на горизонте.

В то утро я не должна была работать, первый прием был назначен на 14:00, но Корали, второй физиотерапевт, умоляла меня подменить ее на несколько часов, и я согласилась. Жереми работал на удаленке, и его машина стояла в гараже. Я опаздывала и, заехав на стоянку, выскочила, хлопнула дверью и даже сделала первый шаг, когда услышала странный лязг. Пришлось вернуться. Обойдя машину, я решила, что это был звуковой глюк, но в последний момент надумала открыть багажник и… Жереми лежал на боку с включенным телефоном в руке. Я застыла, прямо-таки окаменела, а он принялся сбивчиво объяснять, что решил уличить меня во вранье, что это не его вина, что у меня был «бегающий» взгляд, что я просто обязана вести себя беспрекословно честно, что его уже предавали и он не желает повторения пройденного. Я весь день думала, как поступить, а вечером Жереми долго извинялся и пообещал, что ничего подобного больше не случится. Никогда. Он плакал, жаловался на измену его бывшей с лучшим другом, я пожалела бедолагу и… простила.

Стираю сообщение матери не читая. Нужно быть осторожной ради нас. Со вчерашнего дня ребенок шевелится – в животе как будто пузырьки лопаются. Сначала я грешила на фаршированную капусту Жанны, но, думаю, это все-таки младенец.

Ноябрь

25

Жанна

Жанна впервые стала свидетельницей подобной суеты на кладбище. У решетки флорист продавал хризантемы в горшках. Жанна искренне удивилась – для нее каждый день был 1 ноября.

– Прости, что опоздала, зашла повидаться с сестрой, – шепнула она Пьеру, погладив фотографию на памятнике.

– Он вроде не сердится, – произнес женский голос.

Жанна оглянулась, увидела, что на скамейке у соседней могилы сидит давешняя женщина, притворилась, что не услышала шутки – как минимум неделикатной! – и продолжила свой монолог:

– Я давно не виделась с Луизой и пообещала скоро вернуться. Она рядом, что очень удобно. Ты помнишь, что Тео и Ирис уже три недели живут у нас? Ну так вот, я начинаю привыкать к ним. Присутствие рядом чужих людей перестало быть нестерпимым. Хорошо, конечно, что я нечасто их вижу, каждый много времени проводит в своей комнате, но иногда я получаю удовольствие от их компании. Будин со мной согласна, она терроризирует бедняжку Ирис и очень веселится.

Собака машет хвостом, услышав свое имя. Жанна вытаскивает из кармана пальто листок, просматривает его и продолжает:

– Я включила отопление. Прошлой ночью температура упала до восьми градусов. Зима будет холодной. Луковицы оделись в несколько слоев шелухи, это верная примета. Кстати, вчера я приготовила первый в этом году луковый суп. Ты очень его любил… Ирис оценила, а мальчик не съел ни ложки. Я предлагала добавить тертого сыра, но он сказал, что ненавидит лук. Уже четыре или пять дней мы ужинаем вместе, вернее сидим бок о бок перед телевизором. Все получилось совершенно естественно. В первый вечер я просто-напросто забыла, что осталась одна, и приготовила целого цыпленка, как делали мы с тобой – с бульоном и жареной морковкой. На второй вечер я сделала слишком большой омлет с грибами. Вчера вечером Тео принес десерт, шоколадные эклеры собственного изготовления. Не помню, говорила я тебе или нет, что он работает в булочной, где ты всегда покупал хлеб? Пустить пирожные в продажу они не могли из-за потрескавшейся глазури, а мы оценили их по достоинству.

Жанна помолчала, потом снова достала «памятку». С некоторых пор она стала записывать темы, о которых собиралась говорить с Пьером. Набирались они не так активно, как в начале, источник постепенно иссякал. За пятьдесят лет брака Жанна ни разу не заскучала и не устала от разговоров с мужем. В молодости ее тревожила перспектива провести всю жизнь с одним мужчиной, обсуждая только с ним проблемы быта и мироздания. Она как наивная дурочка верила, что «отношения» утомляют своей повторяемостью, и даже всерьез рассматривала отказ от замужества в принципе. Встреча с Пьером не сразу прогнала сомнения, но постепенно желание разделить жизнь этого человека отодвинуло все на задний план.

Жанна собиралась сменить тему – рассказать Пьеру о новой возлюбленной мсье Дюваля с третьего этажа, – но женщина со скамейки снова вмешалась в разговор.

– Давно он скончался?

На этот раз Жанна удостоила нахалку взглядом. Та оказалась значительно старше ее, короткие светлые волосы прикрывала черная фетровая шляпка. Она ответила открытой улыбкой.

– Кто вы? – спросила Жанна.

– Симона Миньо. Мой муж лежит по соседству с вашим. Я пятнадцать лет прихожу сюда каждый день и очень рада, что у меня появилась… компания помимо моего дорогого супруга, ведь он, скажем прямо, не слишком разговорчив.

Короткий разговор насмешил Жанну своей нелепостью, она хихикнула и сразу об этом пожалела, не желая поощрять собеседницу. Кладбище – не светский салон, она приходит сюда, чтобы провести время с Пьером. Симона производит приятное впечатление, но болтать с ней незачем. Она повернулась спиной к женщине и продолжила разговор с Пьером, надеясь, что та правильно поймет намек. Ничто не должно испортить один-единственный момент каждодневного счастья.

26

Тео

Я открываю дверь, и Филипп с ходу набрасывается на меня. Он успевает наговорить сорок бочек арестантов, пока я надеваю куртку, почти не улавливая смысла его страстного монолога. С трудом избавляюсь от остатков сна, концентрируюсь – и тут же жалею о сделанном. Надо было остаться в потустороннем состоянии…

– Объявлен новый конкурс, – тараторит Филипп, – на звание лучшего ученика парижского пекаря. Я тебя записал. Первый этап – через два месяца, есть время потренироваться. Задание узнаешь в последний момент, но я уверен, что оно будет техническим, значит, с этого и начнем. Сегодня утром – пирожное с кремом.

Дождавшись паузы, сообщаю:

– Ну, это без меня… Я здесь всего пять месяцев и наверняка провалюсь. И речи быть не может.

Натали встревает в разговор, хотя ее мнением никто не интересовался.

– Если начнешь с пораженческим настроем, наверняка проиграешь. Взбодрись, нам это сделает отличную рекламу.

– Моя рожа годится для плаката?

Лейла за спиной Натали издает короткий смешок. Натали пыхтит и издает звуки, как задница после фасолевой похлебки. Филипп пытается убедить меня, его эта затея явно вдохновляет. Они давят на меня, и я сдаюсь – соглашаюсь поучаствовать. Все возвращаются к своим делам и прекрасно себя при этом чувствуют, как будто не взвалили мне на плечи тонну страха.

Я один раз участвовал в конкурсе. В шесть лет. Мама не пила три или четыре месяца, она нашла работу, не забывала навещать меня, и учителя говорили, что я скоро буду снова жить с ней. Я был самым счастливым существом на свете. В школе устроили певческий конкурс, я пел наименее фальшиво из всех учеников, и меня выбрали представлять наш класс. Было страшновато, тем более что мама пообещала прийти. Учителя и дети сидели в зале, я стоял за кулисами, выглядывал маму, но не видел ее. Времени зациклиться на огорчении не было: моя учительница Коринна заставляла меня повторять текст выбранной песни. «Уметь любить» Флорана Паньи. Я до сих пор помню каждое слово.

Настал мой черед, я вышел на сцену, обвел публику взглядом и увидел ее. Она сидела в первом ряду. Я сразу понял, что моя мать выпила, потому что давно превратился в алкотестер, в который даже дуть не требуется. Я запел, и мама вскочила, зааплодировала, свистнула. Я пытался не смотреть на нее, но она пошатываясь подобралась к сцене и попыталась залезть наверх. Я заплакал и убежал.

Бывают воспоминания получше…

Около часа я делаю шу[26] и крем «Дипломат», потом выхожу во дворик покурить, что случается нечасто: хозяева возражают и табак нынче дорог, так что приходится экономить, но сейчас мне это необходимо.

– Угостишь? – спрашивает бесшумно подкравшаяся Лейла.

Она впервые заговорила со мной: не было возможности, она на подработке, я провожу много времени в учебном центре.

Сворачиваю для нее сигарету и говорю:

– Держи крепче, она дороже бриллиантового ожерелья.

Болван! Она решит, что я жмотярский жмот!

Лейла ухмыляется.

– Ну, может, я тогда сделаю из нее подвеску.

Я смотрю на девушку краем глаза, пока она прикуривает. У нее карие глаза, длинные черные ресницы и два передних верхних зуба «внахлест». Ногти обкусаны, волосы всегда убраны назад – из гигиенических соображений. Отворачиваюсь, чтобы не встретиться взглядом, но успеваю заметить, что она покраснела. Мы молча докуриваем и, что очень странно, успеваем сблизиться за несколько проведенных вместе минут.

27

Ирис

День тянулся бесконечно. В последний раз я точно так же считала минуты на уроке физики в средней школе. Преподавал ее мсье Рамор[27], и фамилия подходила ему идеально.

Мой маленький постоялец высасывает из меня энергию и будоражит чувства. Мечтаю об одном – вернуться домой, принять душ, купив по дороге в «Монопри» каштановый джем, по которому вожделею много дней. Пытаюсь выбрать между ванильным, с кусочками, в горшочке или в тюбике, и тут слышу знакомый голос. Сердце опережает мозг, подпрыгнув в груди. Она здесь, рядом, мне даже голову поворачивать не нужно, чтобы убедиться: это Мел. Моя закадычная подруга.

Мне было шесть, когда родители переехали в коттеджный поселок, состоявший из пяти домов, наш примыкал к соседнему через гараж. Пока взрослые затаскивали мебель, я отправилась на поиски сада. Он показался мне огромным. Ограду еще не поставили, и я ужасно удивилась, застав на нашей территории чужую маленькую девочку. Я подошла, сложив руки на груди и нахмурив брови – чтобы захватчица сразу поняла, с кем имеет дело. Она улыбнулась во весь рот и сообщила, что ее зовут Мелани. Наши территории слились в одну общую, детство и юность я провела между ее и своим домом, позже к нашей паре добавились Мари и Гаель, чьи семьи поселились рядом. Мелани я не видела больше года.

В первое время после отъезда в Ла-Рошель Мел, Мари, Гаель и я продолжали общаться. У нас была группа в WhatsApp, и мы «встречались» каждый день. Я редко ездила в Бордо – вопреки обещаниям, данным при расставании, – потому что Жереми обожал устраивать «любовные уик-энды». Подруги понимали и не обижались. Сначала. Первая язвительная реплика прозвучала, когда я отменила наше свидание во второй раз – из-за назначенной в последнюю минуту рабочей встречи Жереми. Мари намекнула, что он сделал это нарочно, я сначала приняла это за шутку, но ошиблась. Две мои другие подруги возражать не стали. Я оскорбилась за любимого: «Как они могли плохо о нем подумать?!» Один раз девочки приехали сами, с мужьями и детьми, сняли дом в двух километрах от нас, а Жереми накануне вечером отравился устрицей и провел выходные между кроватью и унитазом.

– Остаться с тобой? – спросила я.

– Не хочу лишать тебя подруг, – ответил он, и у меня отлегло от сердца. Я была счастлива, что смогу провести время с ними, и ушла из дома в два часа. А когда вернулась, Жереми напоминал пациента в агонии. Тазик – слава богу, пустой! – стоял у него на животе, волосы прилипли ко лбу, он хрипло дышал и жалобно стонал. Я попробовала смягчить ситуацию шуткой.

– Раздвиньте ноги, мсье, хочу посмотреть, насколько вы «раскрылись».

Жереми не оценил мой «гинекологический» юмор и попросил принести из ванной лекарство, добавив, что и сам бы сходил, но нет сил, так что время, проведенное в одиночестве, оказалось сущим мучением. Я отменила назначенную на вечер встречу, Мари предложила собраться у нас, и он назвал девочек эгоистками, не заслуживающими такой благородной подруги, как я.

Через несколько дней Гаель написала длинное послание в WhatsApp, она поделилась сомнениями насчет поведения Жереми, назвав его слишком властным, подавляющим мою личность. Мелани и Мари с ней согласились. Все они были уверены, что он хочет отдалить меня от родных и друзей. Напрасно я пыталась описать неизвестного им Жереми – внимательного, чувствительного и благородного мужчину, – они не сдавались. «Мы любим тебя и видим, какой хрупкой ты стала после смерти отца! Не позволяй ему воспользоваться твоей уязвимостью…»

Подруги стали писать реже, я испугалась, что потеряю их, и придумала праздничный уик-энд у мамы, что Жереми воспринял с энтузиазмом. Субботний ужин состоялся в доме Мел, среди коробок с вещами – она переезжала в Париж, где ей предложили место в адвокатской конторе. Она нашла старые фотографии, мы разглядывали их и хохотали как безумные, вспоминали занятия гимнастикой, увлечение готской модой в лицее, костюмированную вечеринку в выпускном классе, празднование защиты мною диплома, кемпинг в Нуармутье, лыжи, пижамную вечеринку у Мари…

Жереми все время смотрел в другую сторону и не реагировал, когда я пыталась привлечь его внимание. Мел хотела передать ему альбом, а он фактически бросил его на стол. Все замолчали. Я не понимала, что могло его так раздражить. У него аж скулы зацепенели от злости, и взгляд стал бешеный.

– Это просто старые фотографии, – заметила Мел, – и снимков «бывших» среди них нет, если дело в этом.

– Меня не интересует ее прежняя жизнь, – холодно бросил Жереми.

Мари схватила мою руку под столом и сильно сжала.

– Зачем ты так? – тихо спросила я. – Нам весело, мы не делаем ничего… неприличного!

Он резко оттолкнул стул, вскочил и скомандовал:

– Мы уходим!

Мари еще крепче стиснула мои пальцы. Мел улыбнулась.

– Ты можешь остаться, Ирис.

– Мы здесь, с тобой, – добавила Гаель.

Жереми шагнул к двери.

– Поступай как знаешь, Ирис. Я возвращаюсь. Не терплю неуважения.

Я сделала последнюю попытку уладить конфликт, понимая всю тщетность своих действий, пробормотала извинения и последовала за ним.

Много недель я пыталась объяснить реакцию Жереми – и свою собственную. Мари коротко ответила, Гаель ограничилась эмодзи. Мел хранила молчание.

Поворачиваю голову и вижу Мел с пачкой сухарей в руке, ее муж Лоик стоит рядом. Он первым замечает меня, я замираю, но он выглядит счастливым, улыбается, толкает плечом Мел, и мы встречаемся взглядом. В ее глазах удивление, радость – неявная и сильное смущение. Я облегченно вздыхаю, делаю шаг, другой и распахиваю объятия, как мы всегда делали при встрече. Увы – прежним обычаям пришел конец. Мел хватает банку варенья, разворачивается и уходит, не произнеся ни слова.

28

Жанна

Она получает новое письмо. На ощупь конверт кажется толще прежних. Открыв его, она видит вырезанную из газеты фотографию, приложенную к листу бумаги с текстом, и с трудом сдерживает дрожь в руках. Она узнала изображение.

Зима 1997-го

В Париже идет снег. Редкое явление делит город на два клана: тех, кто радуется, и тех, кто ворчит и злится. Жанна и Пьер из первых. Белоснежная декорация словно бы возвращает их домой. Надев специально купленные сапоги, они отправляются на Монмартр, где, по слухам, открыли импровизированную лыжную станцию. Зрелище просто фантастическое: дети съезжают вниз на мусорных пакетах, а самые отчаянные – на лыжах. Пьер предлагает рискнуть и прокатиться на санках, она наотрез отказывается: «Ни за что! Хочу напомнить, нам пятьдесят, а не двадцать!» Через несколько минут она сидит между раздвинутыми ногами Пьера, и они на полной скорости мчатся вниз на мешке, вопя от радости.

* * *

Ирис возвращается домой и находит Жанну спящей на диване. Она тихо похрапывает, рядом блаженствует Будин, которая тут же вскакивает, чтобы поприветствовать новую соседку, и будит хозяйку. Та потягивается и прячет за пояс листок бумаги.

– Вы хорошо себя чувствуете? – Ирис встревожена.

– Просто вдруг устала, теперь все в порядке. Как насчет аперитива? Кажется, у меня остались текила, мартини и портвейн. Мы с Пьером иногда любили выпить по стаканчику.

– Спасибо, согласна на апельсиновый сок.

Ирис вешает пальто на крючок и задает вопрос – мягко, деликатным тоном:

– Не сочтите меня бестактной, я просто не хочу, чтобы вы решили, что мне неинтересна ваша жизнь. Пьер был вашим мужем?

– Да, – на выдохе произносит Жанна.

– Его давно нет?

– Четыре месяца.

– Ох ты боже мой! Простите, ваша рана еще кровоточит…

– Мне кажется, прошла целая вечность.

Жанна ставит на стол два бокала.

– Не могу смириться… Он покинул наш мир. Стал «не от мира сего». Жестокое выражение. Я могла бы перевернуть небо и землю, обыскать всю планету – и все равно не нашла бы его. Он теперь существует в параллельном мире.

Голос Жанны сорвался. Она села рядом с Ирис, сделала глоточек текилы и спросила:

– Вы уже встретили любовь вашей жизни?

Молодая женщина опустила глаза.

– Не знаю… Думала, что да, но теперь не уверена.

Звяканье ключей прервало разговор. Дверь открылась, в квартиру вошел Тео и очень удивился, обнаружив «сожительниц» за столом. Он помахал им из прихожей.

– Выпьете что-нибудь? – спросила Жанна. – Апельсиновый сок, гренадин? Наверное, у меня остался и мятный сироп.

– Между прочим, мне уже есть восемнадцать! – хихикнул Тео. – Могу показать удостоверение личности.

– Вы младенец, – улыбнулась Жанна, – но раз так, есть портвейн, мартини и текила.

– Прошлый век! А пива случайно нет?

Пива не нашлось, и Жанна налила ему рюмку грушевой водки, положила на тарелку несколько соленых галет, насыпала в пиалу оливок. Тео выпил и скорчил рожу. Ирис приготовила гратен из китайской тыквы, и они вместе поели. Тео рассказал о своем увлечении выпечкой, она развлекла их забавными историями из жизни подопечных. Телевизор не включали. Жанна повела Будин на прогулку позже обычного, слегка захмелев от двух стаканчиков текилы и атмосферы за столом. Прежде чем закрыть дверь, она повернулась к Ирис и Тео, убиравшим со стола, и спросила:

– Может, перейдем на «ты»?

29

Тео

Раз в месяц я прохожу через главные ворота. Они мне не нравятся, не люблю ни входить, ни выходить через них.

Пришлось ехать поездом – когда жил рядом, все было проще, – я заснул и едва не прозевал свою остановку. На меня навалилась смертельная усталость – и все из-за проклятого конкурса. Ложусь поздно, каждый вечер тренируюсь после работы. Соседки не против, Ирис даже сделала двойной подход к «Опера»[28].

Дежурная в приемном покое даже головой не повела в мою сторону – ей плевать на посетителей: кто добровольно явится в такое место?

Делаю глубокий вдох и толкаю дверь. Я всегда так поступаю, хотя это ничего не меняет, разве что дает несколько лишних секунд для моральной подготовки.

Моя мать сидит в кресле в своей палате. Я осторожно поднимаю ее свесившуюся набок голову. Глупость несусветная, но каждый раз, входя в это про́клятое здание, я надеюсь, что она мне улыбнется, хотя доктора были категоричны: шансов – ноль! Это тело моей матери, но ее внутри нет. Не уверен, что она знает о моем присутствии.

Они говорят: «Ей повезло, могла бы погибнуть…» Разве это везение – остаться овощем в сорок три года? Слава богу, что никого не убила. Я уже пять лет не могу привыкнуть к случившемуся.

Сажусь на кровать и достаю из кармана телефон, но от мыслей избавиться не могу. Я представляю, какой была бы наша жизнь, не пей мама запоем. Она несколько раз «прерывалась», так что я знаю, о чем говорю, глотнул счастья и даже возвращался домой два раза. Мама выглядела уверенной в себе, и я тешил себя надеждой, потому что видел перед собой другую женщину. Мы веселились, она пела и танцевала, обожала готовить, особенно печь, водила меня в лес строить шалаши и даже на пляж, хотя до него было три часа езды. Она плевать хотела на пропущенную школу – говорила: «Сидя за партой, жизни не научишься!» Мы часто спали в одной кровати, иногда об этом просил я, в другие разы ей самой этого хотелось. Мама писала мне коротенькие записочки и расклеивала их по всей квартире, признавалась в любви «гениальнейшему из маленьких мальчиков, своему солнышку». Я сохранил все, они в машине, которую забрали на штрафстоянку. Потом, без видимых причин, происходил срыв, и она начинала пить «без просыха», как только открывала глаза. Пила из горла, в первые дни пряталась от меня, потом делала это в гостиной, в моей комнате, на улице. Она теряла работу, переставала готовить, не пела, не танцевала, ходила среди ночи в магазинчик на заправке за бутылкой. Меня она с собой брать не хотела, но я умолял, рыдал в голос, боялся, что убьется по дороге. Я выправлял руль в машине, и мы кое-как возвращались домой. Мама забывала провожать меня в школу, не брала с собой, когда уматывала с друзьями на уик-энд. Мы часто переезжали, но это не помогало: рано или поздно кто-нибудь из соседей доносил на нее, появлялись соцработники, беседовали со мной, я все отрицал…

Окажись я в тот день в машине, удержал бы руль. Ужаснее всего то, что последнего шанса не будет.

Всю вторую половину дня я мысленно «перестраиваю» наш мир, а уходя, по привычке целую ее в щеку, говорю, что никогда не держал на нее зла, что она не виновата, все дело в проклятой болезни, а потом читаю текст на листке, прикнопленном к стене, который нашли в ее бумажнике после аварии, и обещаю, что скоро вернусь.

Покидаю здание через главный вход. Не люблю это делать. Входить сюда тяжело, выходить еще тяжелее.

30

Ирис

Вхожу к мадам Болье и удивляюсь, не услышав привычного хулиганского приветствия. Гостиная пуста, ее дочь зовет меня из соседней комнаты. Она складывает в сумку какую-то одежду и туалетные принадлежности.

– Маму увезла «Скорая». Простите ради бога, Ирис, в этой суматохе я забыла позвонить в ваше агентство и предупредить их. Вы зря потратили время. Я сейчас еду к ней.

– Что случилось?

У нее дрожат руки, лицо заплаканное.

– Мы завтракали, и я вдруг заметила, что у нее скривился рот и она понесла какую-то чушь. Я вызвала врачей, и они приехали очень быстро. Предполагают нарушение мозгового кровообращения, хотят провести полное обследование.

Слова в данных обстоятельствах бесполезны, но я по себе знаю, что каждое становится крошечной повязкой на рану. После смерти отца очень многие люди пытались утешить меня, сказав или написав слова поддержки. Несколько слов, иногда страниц, мейл или эсэмэс от близких и не очень делали свое дело. Я читала и перечитывала их снова и снова, напитываясь любовью. Теперь я уверена, что израненное обнаженное сердце воспринимает любовь животным, почти первобытным способом, притягивает ее, захватывает, питается ею, выходя за пределы своих возможностей. Все остальное теряет смысл. Даже слова, улыбки, ласки и много чего еще.

«Надеюсь, все будет в порядке, – говорю я, – можете на меня рассчитывать, если что… Ваша мать – удивительная женщина, она часто меня смешила, а иногда и удивляла. Я рада, что знала ее, и надеюсь, что мы скоро увидимся и она снова назовет меня маленькой шлюшкой».

Женщина в ответ плачет и смеется.

Она уходит, а я остаюсь, чтобы навести порядок и помыть оставшуюся после завтрака посуду. Вспоминаю, что мне сказала основательница агентства о нашей профессии. «Мы попадаем в ближний круг пациентов и иногда становимся единственным связующим звеном с внешним миром, поэтому неизбежно привязываемся друг к другу».

Оставляю на столике записку с добрыми пожеланиями мадам Болье и выхожу, думая о всех моих ла-рошельских пациентах.

Я не случайно выбрала ремесло физиотерапевта. Я хотела чинить людей. Не исключено, что призвание родилось в том возрасте, когда я выворачивала руки моим Барби или когда бабушка просила растереть ей спину. Мне повезло найти работу сразу после окончания учебы. В исполнении мечты почти неизбежно содержится риск разочарования, но с первой минуты первого дня я знала, что занимаюсь тем, для чего была предназначена, и почти сразу взялась за двигательные расстройства у детей. Я заново учила их управлять мышечной и дыхательной системами, находя в этом безграничное удовлетворение.

Я не практиковала уже пять месяцев, но, когда работаю у Надии, мадам Болье, мсье Хамади и других, чувствую, что делаю то, чему училась. Я скучаю по моим пациентам и уже несколько дней захожу на сайт вакансий. Некоторые вполне подошли бы, но сейчас не время выходить на новую работу. Через два с небольшим месяца я буду в декретном отпуске, потом родится ребенок, а там посмотрим. Возможно, тогда я перестану бояться, что он обзвонит все кабинеты и консультации, пытаясь меня отыскать.

31

Жанна

Жанна раздосадована: Симона Миньо уже сидит на скамье. Она здоровается – почти беззвучно, но взглядом ее не удостаивает. Из-за поломки автобуса произошла задержка, и Жанна не намерена тратить ни одной лишней секунды на чужого человека. Увы – вдова «соседа» Пьера по кладбищу не понимает намека и восклицает:

– Только подумайте, до чего хорошая стоит погода!

Воспитанность побеждает, и Жанна произносит в ответ нечто невразумительно-нейтральное, мысленно умоляя Небеса заткнуть рот надоеде.

– Здравствуй, дорогой, – шепчет она, обращаясь к мужу. – Прости за опоздание, думала, никогда не доберусь, хотела даже пойти пешком, но, на беду, надела сегодня туфли на каблучке, а мои ноги, сам знаешь, не очень-то к ним приспособлены.

– Вот почему я ношу обувь только на плоской подошве, – вмешивается Симона. – Говорят, это вредно для позвоночника, так что и не знаешь, что хуже.

Жанна притворяется глухой, достает из кармана листок со списком тем беседы, бросает на него взгляд и продолжает:

– Сегодня утром выпила кофе с Виктором. Давно мы с ним вот так не сидели… Он хорошо обустроил ложу[29]. Его мать была бы довольна, хоть и предпочитала яркие цвета и оборочки, а Виктор выбрал строгие тона.

– Лично мне больше всего нравится белый цвет. Нет ничего элегантнее белых стен, украшенных несколькими картинами в рамах. Черно-белый интерьер – идеальный вариант. Моя невестка обожает все блестящее, и я каждый раз рискую ослепнуть, бывая в гостях. Навещаю их ради общения с внуками – если бы ждала, когда сын привезет детишек ко мне, успела бы мумифицироваться. У вас есть внуки?

Раздражение победило бонтонность – Жанна повернулась к Симоне.

– Вы разве не видите, что я беседую с мужем, мадам? Окажите любезность, не мешайте нам.

– Ах ты господи, простите, мне так неловко! Я редко могу с кем-нибудь побеседовать и, когда это удается, забываю о хороших манерах.

Жанна продолжила разговор с мужем, но очарование момента исчезло. Родители внушали ей уважение к окружающим – даже в ущерб себе, и она иногда проявляла излишнее сочувствие. Жанна крайне редко поступала в соответствии с собственными желаниями и всякий раз чувствовала себя немыслимо виноватой. Она почти неслышно объяснила Пьеру ситуацию, и они с Будин сели рядом с Симоной. Та и не подумала изображать обиженную и рассказала, что ее муж Ролан скончался пятнадцать лет назад, но она до сих пор ощущает его отсутствие, как если бы лишилась руки или ноги.

– Я ищу потерю здесь и за все эти годы не пропустила ни одного дня! Даже когда мне делали фибросканирование и хотели оставить в больнице до утра, я подписала отказ и не пожалела. Тут я счастлива. Значит, тут мое место, а он как будто рядом, понимаете?

О, Жанна понимала, еще как понимала: единственным смыслом ее собственной жизни были визиты к Пьеру.

Симона оказалась куда приятнее, чем могло показаться на первый взгляд, Жанна оценила момент общения, но все-таки вернулась к мужу.

Когда она уходила, новой знакомой уже не было, а на остановке оказалась в тот самый момент, когда водитель автобуса закрывал двери. Слава богу, он ее заметил и не тронулся с места, пока она не влезла. Такса лежала у ног хозяйки, а Жанна смотрела на дома, пешеходов, машины и фасады бутиков. Некоторые витрины уже украшали к Рождеству, и она подумала: «Как же быстро летит время…»

Тео и Ирис были на кухне, когда Жанна вернулась домой.

– Я напеку вам пирожных с кремом! – гордо заявил Тео, Жанна улыбнулась, поблагодарила, сослалась на срочное дело и закрылась в ванной, где долго рассматривала свое отражение в зеркале. Все в порядке, все на месте, но Симона очень точно выразила словами ее чувства. Уже четыре месяца Жанна чувствовала себя «ампутанткой».

32

Тео

Не уверен, что я создан для карате, а карате уж точно создано не для меня. Каждый раз, услышав команду «К бою!», я делаю все, чтобы моей парой стал Сэм, мальчик десяти лет. Тренер просек жульничество и поставил меня с Лораном, типом на две головы выше, с такими широкими плечами, что я мог бы сесть на них на шпагат. Будь у Лорана ветровые стекла, он выглядел бы как внедорожник. Не человек – стартовая башня для запуска ракет! Шкаф с руками-ногами. Большой, вроде гардеробной Бейонсе[30]. Когда он стоит напротив меня, я не могу решить, как реагировать – то ли руку ему пожать, то ли вывернуть запястье, – но быстро понимаю: этот чувак шутить не намерен.

В конце занятия я осознаю, зачем нас заставляют надевать защитные приспособления. Если бы не щиток, я бы поимел яичницу-глазунью. Надеваю кеды, стараясь не стонать, замечаю улыбку Сэма и спрашиваю:

– Надеюсь, ты не надо мной смеешься, а?

Он хохочет.

– Чуть-чуть… Не злись.

Мы выходим в темноту на холод. Хлопают дверцы машин, взрыкивают двигатели. Сэм говорит: «Пока!» – и идет за велосипедом, мне нужно к метро, но я слышу, как он восклицает:

– Эти гады спустили мне шины! Ублюдки!

Успеваю вовремя прикусить язык и не выдать фразочку типа: «Я в твоем возрасте не сквернословил…» В интернате каждый, кто хочет выжить, должен выглядеть взрослым и сильным, особенно если ты слабый малыш. Нужно уметь создавать шум и занимать место, не выказывая слабины. Иначе быть беде. Грубые слова и жесты становятся чем-то вроде знаков отличия, придающих тебе устрашающий вид. В десять лет я грязно ругался, без конца дрался и не мог дождаться момента, когда вырасту и необходимость в этом отпадет.

– Родители смогут тебя забрать?

– Нет, но я близко живу и дотолкаю велосипед до дома, не развалюсь.

– Я тебя провожу.

– Обойдусь…

– Ты ребенок, а дети не должны по ночам бродить по городу, одного я тебя не отпущу.

Он не умолкает всю дорогу. Рассказывает о трехлетней сестричке, «ужас до чего забавной, когда не тырит игрушки». О своей любимой игре Майнкрафт[31] – «жалко, что папа не разрешает играть на неделе». О коте Шарио – «он спит со мной с котеночных времен». О приятеле Мариусе, который принес в школу сигареты. О том, как ему не терпится пойти в шестой класс. О карате: «Я его обожаю не меньше хип-хопа». О велосипеде – «его уже два раза пытались украсть». Отдышавшись, он продолжает – и говорит, говорит, говорит ломающимся голосом то ли ребенка, то ли подростка. Он смешит меня, вставляя в свой монолог бранные словечки взрослых.

«Я знаю Мариуса с детского сада, он мой лучший друг. Иногда он бывает жутким занудой, но я не злюсь – умею разбавить вино водой»[32].

Или:

«Гребаные угонщики меня достали!»

Я смеюсь, и он принимает это за одобрение.

Дорога занимает десять минут. Малыш достает из рюкзака ключи и говорит: «Спасибо, что проводил…» Услышав, что дверь захлопнулась и замок щелкнул, я иду к метро, послав сообщение Жанне и Ирис: «Немножко задержусь, не волнуйтесь».

33

Ирис

Мадам Болье умерла. В больнице состояние стабилизировали, но через три дня случился второй удар, который ее прикончил. Директриса агентства «успокоила» меня, сообщив, что уже нашла новую подопечную, пожилую женщину с болезнью Паркинсона. Я растерялась, предпочла не отвечать и перевела разговор на другую тему. Деньги, которые я получала за работу у мадам Болье, составляли существенную часть моего заработка, но в день ее смерти они не были первой заботой. Чуть позже ее дочь прислала мне сообщение с благодарностью за заботу о матери. Я в ответ написала несколько удручающе банальных строк, но не решилась выразить свою печаль, зная, как велико ее страдание.

Надия лежит в кровати, когда я вхожу. Сын сидит рядом, погрузившись в чтение «В поисках утраченного времени».

– Он не пошел в школу – не захотел оставить меня одну в таком состоянии.

– Ваш мальчик в десять лет читает Марселя Пруста, не случится большой беды, если он прогуляет день-другой. Доктор был?

– Да, сегодня утром. Мой рассеянный склероз сделал еще один шаг вперед. Ноги больше меня не держат, приходится использовать кресло, что очень обидно, потому что я только что купила миленькое платьице и никогда его не надену.

– Я вам помогу!

– Оно слишком короткое, – рассмеялась Надия, – если напялю его и сяду в кресло, мои прелести окажутся на виду, а это недопустимо, да и снять его сама я не сумею. Я обречена носить легкие удобные туники, в которых выгляжу старухой.

– Извини, что влезаю в разговор, мама, но ты не такая уж и молодая.

– Ну спасибо, дорогой! Между прочим, мне всего тридцать шесть.

– И я о том же, – скрывая улыбку, ответил мальчик.

Надия принимает свою болезнь, но оказывает ей сопротивление, и это не может не впечатлять. Она не прыгает через препятствия, но взрывает их, напоминая мне детей, о которых я заботилась в Ла-Рошели. Они боролись и радовались жизни, даже этой борьбе, несмотря на болезнь. Мне случалось возвращаться домой морально выжатой из-за несправедливости матери-природы. Жереми выслушивал меня, подбадривал, твердил, что я занимаюсь потрясающим делом. Он тревожился за меня и задавался вопросом, достаточно ли я крепкая, не надорву ли собственное здоровье. Помню, однажды вечером я рассказала Жереми, как расстроилась, узнав, что шестилетний Люка вряд ли поправится, а он крепко обнял меня, погладил по голове и сказал:

– Знаешь, дорогая, у тебя много достоинств, но ты слишком чувствительна для профессии, которой занимаешься. Думаешь, малыш не почувствовал, как ты расстроена? Прости за резкость, но кто-то должен это сказать. Ты не создана для медицины и приносишь больше вреда, чем пользы.

Жереми подорвал ту часть меня, которую я считала непоколебимой, хотя раньше у меня не возникало сомнений насчет призвания, профессионализма и полезности. Я сомневалась по многим поводам, но только не по этому, а слова Жереми заставили меня усомниться. Самым печальным оказался тот факт, что я предпочла поверить в его правоту и ни на секунду не заподозрила, что любимый человек хочет мне навредить.

– Доктор считает, что на сей раз я не восстановлюсь, – сказала Надия. – Мне предопределена жизнь на четырех колесах!

– Не жизнь, а мечта! – воскликнул ее сын. – Я вот ненавижу ходить пешком, а повезло тебе!

Надия хохочет, и Лео прижимается к ней, радуясь, что они на одной волне и используют смех как обоюдоострое оружие. Я смотрю на них и представляю себе, сколько усилий требуется матери и сыну, чтобы не поддаться отчаянию, не переложить на другого свои страхи и страдание. Я восхищаюсь мужеством маленького семейства и готова поверить в существование чудес. Однажды Надия по какой-то причине решила открыться мне и рассказала, что отец Лео «испарился» уже во время ее беременности. Она нашла его и попыталась объяснить, какого счастья он себя лишает, мужик вроде бы внял, вернулся и… снова сбежал, когда Лео исполнилось три месяца, на этот раз навсегда.

Я тоже стану матерью-одиночкой, как множество женщин до меня, но мы обязательно будем счастливы. Клянусь в этом себе и малышу.

Декабрь

34

Жанна

Жанна всегда боялась пауков, особенно тех, которые напоминают карманных крабов. Заметив зверя на стене гостиной, она впала в ступор, а потом издала крик, достойный горной козы.

Прибежавшая Ирис едва не упала, споткнувшись о Будин, и застыла на месте при виде ужасного чудовища.

– Ч-ч-что это такое?

– Кажется, паук, – тоненьким голоском проблеяла Жанна.

– Какой огромный!

– Жуткий! Не знаю, как мы спасемся. Можешь дотянуться до швабры?

– До швабры – могу, но к этому не подойду! Только посмотри, какой у него коварный вид. Сейчас прыгнет. Не-ет, это без меня.

Появился Тео, восхищенно присвистнул, и Жанна облегченно выдохнула:

– Можешь спасти нас от этой напасти?

– На раз! Огнемет в хозяйстве имеется?

– Откуда?!

– Тогда я бессилен.

Ирис бросила на Тео недоверчивый взгляд.

– Боишься пауков?

– Я мало чего боюсь, но тварей, у которых ног больше, чем у меня, не перевариваю.

– Сходи за пылесосом, Тео! – взмолилась Жанна.

– На кухню можно попасть только через эту дверь. Если не заметили, этот… птицеед сидит прямо над притолокой.

Ирис нервно хихикнула, но смех перешел в хрип, как только паук потрусил в угол.

– Господи спаси и помилуй! – вскрикнула Жанна, а Тео храбро отступил на три шага.

Ирис решила позвать на помощь консьержа. Пока ее не было, погань успела пересечь гостиную по периметру стен. Явившийся Виктор нашел Жанну и Тео застывшими, как жена Лота, они не сводили глаз с темного многонога.

– Если моргну, – жалобно простонала Жанна, – он сбежит, а мы будем жить и думать, что чудище прячется под чьим-нибудь одеялом.

Виктор смахнул паука в прозрачную коробку, удостоился бурных оваций и сообщил, что убивать его не станет, а выпустит где-нибудь подальше от дома.

– Не ближе чем в трехстах километрах! – приказала Жанна.

– Само собой, – ответил Виктор, – как раз сейчас решаю, брать ему билет на поезд или нет.

Консьерж вернулся через десять минут, все выпили за избавление от незваного гостя.

– У вас вроде хорошо получается, – сказал консьерж, залпом осушив рюмку. – Ну, жизнь втроем…

– Разногласий нет, мы уважаем друг друга, – ответила Ирис. – Каждый старается, лично я начинаю чувствовать себя по-настоящему дома.

– Вы раньше жили в Париже? – спросил он.

– Нет, в провинции.

Жанна почувствовала, как напряглась Ирис, и поспешила вмешаться.

– Получается даже лучше, чем я могла надеяться. Одно плохо – Тео не больно-то организованный, но все молодые таковы…

Тео чуть не поперхнулся от возмущения, но вовремя сообразил, что старая дама дразнит его. Да, чувство юмора постепенно возвращалось к Жанне.

– Простите, если был грубоват с вами в первый день, – сказал ему Виктор. – Жанна очень мне дорога, и я беспокоился, как бы незнакомый человек не навредил ей.

– Да ладно, братишка, проехали.

Виктор остался ужинать. Жанна быстренько приготовила пюре из пастернака и пожарила пикшу, Тео испек яблочный пирог. После ухода Виктора Ирис легла спать, а Тео сказал, что выгуляет Будин и заодно покурит, Жанна поблагодарила, но отказалась, сказав, что ей требуется размять кости. Они вместе вышли в тишину ночи.

Было холодно, так холодно, что при дыхании изо рта вырывались облачка пара. Они медленно шагали к парку в конце улицы. Тео закурил, Жанна немедленно вырвала у него сигарету и жадно затянулась.

– Ты куришь?! – изумился Тео.

– Нет… – Жанна закашлялась и снова затянулась. – Никогда не брала в рот эту гадость – я видела, что никотин сотворил с моим бедным дедом, – но всегда тянуло. В моем возрасте не грех начать, бояться больше нечего, согласен?

Она посмотрела на сигарету, сделала последнюю затяжку и вернула ее Тео.

– Жалко, что вкус такой отвратительный.

35

Тео

Все в кондитерской проявляют к делу куда больший интерес, чем я. Филипп гоняет меня с утра до вечера, Натали – сама любезность, кажется, будто она только губами шевелит, а дублирует ее другая женщина. Хорошо, что Лейла рядом, говорит: «Ты лучший!» – и мне хочется испечь гору суперских пирожных.

Люблю дни, когда она на работе. Ничего особенного не происходит, но, стоит ей улыбнуться, я краснею, как полный болван, и говорю себе: «Даже не мечтай! Шансов у тебя – ноль! Такая девушка никогда не западет на такого, как ты…» Вот бы в один прекрасный день стать порассудительнее и не привязываться к человеку, проявившему ко мне минимальный интерес. Оно того не сто́ит. Каждый раз, когда я отдаю частицу сердца, она возвращается назад в катастрофическом состоянии. Если у тебя никого нет, ты никого и не потеряешь.

Манон обещала, что будет любить меня вечно, и я поверил. Как дурак! Мама говорила те же слова, а кончилось все, как кончилось… Мы с Манон ждали, когда нам исполнится по восемнадцать, и строили планы. Даже имя коту придумали. Мы были вместе два года, в интернате о нас говорили как о едином существе, называли «МанонИТео». Я думал, что сдохну, застав ее с Диланом. Так же бывало, когда бросившая пить мама ударялась в запой. Манон и не подумала извиниться, сказала только: «Ты слишком милый, я влюбилась, это сильнее меня, конец истории…» Променяла меня на Дилана, уму непостижимо! Я не из тех, кто судит о людях по внешности, но всему есть предел – у этого парня не зубы, а рояль! Отношения с Диланом не затянулись, Манон и его бросила. Я даже сейчас ни за что не признаюсь, что прибежал бы по первому ее зову, но она не позвала. Через два месяца мне исполнилось восемнадцать, и я покинул интернат. Таково правило: «Тебе восемнадцать? На выход!» – но я и без этого не задержался бы там ни на одну лишнюю секунду. Вообще-то воспоминания об интернате у меня хорошие, жили мы весело, у меня были друзья, самые близкие – Ахмед и Жерар. Обольщаться не стоит, никто добровольно в подобное заведение не «сдается», все попадают туда, успев досыта накушаться жизни, и каждый использует жестокость как оружие. Ахмед с Жераром много раз звонили, но я не откликался – приехав в Париж, хотел начать новую жизнь и забыть о прошлой, но часть моей души осталась там.

– Чем занимаешься? – спрашивает подошедшая Лейла.

– Начиняю кремом заварные пирожные, – поясняю я, схватив очередное шу.

Мы смеемся, и на нас с носорожьей яростью накидывается Натали:

– Что ты тут забыла, Лейла?

– Хочу достать из духовки шоколадные булочки.

– Ну так ускорься! Витрина сама не заполнится.

Лейла незаметно закатывает глаза и идет к печи, я возвращаюсь к пирожным, а Натали подпускает последнюю шпильку:

– Не знаю, что между вами, но это булочная, а не сайт знакомств!

36

Ирис

Кабинет УЗИ находится на первом этаже. Беру талончик в регистратуре и сажусь на стул в зале ожидания. Я совсем недавно слышала, как бьется его сердце, но все равно тревожусь. Внутри меня растет не просто ребенок, но обещание, надежда на будущее. Я запрещаю себе привязываться к ребенку, не появившемуся на свет, но уже люблю его до безумия.

Я росла с «потерей». Мне было пять, когда родился мой брат Клеман, и восемь, когда живот моей матери снова округлился. Она носила девочку, заранее получившую имя Анаис. Когда ребенок шевелился и кожа натягивалась, меня тошнило от омерзения. Потом мама поехала в роддом, а я приготовила коробку с подарками для маленькой сестрички: старого мягкого кролика, которого разлюбила, куклу, ставшую ненужной, заколки, лежавшие в ящике без употребления. Отец вернулся первым и сообщил нам новость. Помню, как он гладил нас с братом по волосам, беззвучно рыдая, я же плакала один-единственный раз – при возвращении мамы, поняв, что у меня не будет младшей сестры, с которой я намеревалась играть в Барби и настольную игру «Сила 4». Девочку Анаис не забыли, она вместе с нами праздновала каждый день рождения и Рождество, а каждое 24 апреля моя мать проводит в слезах, оплакивая малышку. Должна признаться, что никогда не осознавала всю глубину драмы, пометившей жизнь родителей. Никогда – до сегодняшнего дня. Теперь я понимаю, как сильно можно любить еще не родившееся незнакомое существо и что женщина способна совершить ради защиты зависящего от нее ребенка. Я ясно понимаю, что не переживу, если потеряю моего мальчика.

Помощница медсестры заводит меня в кабинет, говорит, что узист сейчас придет, и я пытаюсь расслабиться, пересчитывая плитки потолка, все пятьдесят шесть, две – с пятнами.

В кабинет входит молодой доктор – не будь на нем халата, приняла бы его за подростка, разминувшегося с родителями, – на вид ему лет двенадцать, и я готова спросить у него документы, но он уже размазывает по моему животу гель.

– Вам назначена морфология? – спрашивает врач.

– Что-что?

– Эхография двадцати двух недель, морфологическое обследование.

– Именно так.

– Давайте посмотри на все органы и узнаем, хорошо ли развивается малыш. Итак, начнем.

Врач исследует каждый сантиметр моего живота, водит датчиком по коже, глядя на экран, а я не свожу глаз с него, ловлю каждое движение бровей и губ. Он молчит, я не решаюсь задать ни одного вопроса, чтобы не прослыть матерью с повышенной тревожностью, каковой, конечно же… не являюсь.

– Ах ты… – вдруг произносит он.

– Что?

– Непорядок.

У меня кровь стынет в жилах, я перестаю дышать: может, если притворюсь мертвой, судьба обо мне забудет?

– Аппарат барахлит, – наконец объясняет он. – Его только что вернули из ремонта, должны были починить, а он опять не работает. Мне жаль, но картинку в 3D я для вас сделать не смогу.

Знал бы он, до какой степени мне сейчас плевать на 3D! Кровь «разморозилась», а ребенок, решив меня успокоить, совершает кульбит.

– Молодец! – хвалит его узист. – Я ждал, чтобы он повернулся. Хотите знать пол?

Выпаливаю ответ через полсекунды, а через полчаса выхожу из больницы, прижимая к груди папку без изображения в 3D, зато с фотографией крошечной пиписечки, которой жажду похвалиться перед всем миром.

37

Жанна

Второй визит медиуму Жанна нанесла, отбросив сомнения. Поразмыслив, она пришла к выводу, что у нее есть две возможности: она верит либо в другую жизнь, которую теперь проживает Пьер, либо в вечность без Пьера. Она села на диван Брюно Кафки и мысленно похвалила себя за выбор варианта № 1. Жизнь легче выносить, если она проходит не в мире смертных.

– Я счастлив снова вас видеть, – говорит спирит.

– Спасибо за сообщение о том, что Пьер снова захотел со мной пообщаться. Он здесь?

Кафка закрыл глаза, чтобы сконцентрироваться, потом улыбнулся и сообщил:

– Пьер с нами. Он говорит, что вы очень красивы.

Жанна покраснела. Готовясь к посещению, она была радостно возбуждена, как девушка, идущая на первое свидание. Пел Брель, она надела тюрбан, нанесла румяна, подкрасила губы и ресницы, надела темно-синее платье, которое Пьер купил ей в маленьком румынском бутике, и черное шелковое белье – он его обожал. Жанна очень надеялась, что после смерти муж обрел способность видеть через одежду. Насчет белья она сначала засомневалась – не слишком ли банально? – но все-таки решилась: их тела любили друг друга, как и души, значит, Пьер оценит красоту жеста.

– Муж гордится вами, – продолжил Кафка. – Он считает вас очень сильной женщиной.

«О да, я сильная… – мысленно хмыкнула Жанна, – если сила заключается в том, что я каждую ночь проливаю десять литров слез и каждый день с трудом держу их в узде!»

– Пьер хочет, чтобы вы знали: он рядом, он вас видит.

Жанну пробрала дрожь. Иногда – довольно часто – она ловила себя на мысли, что чувствует присутствие мужа, а если концентрировалась как следует, то чувствовала его дыхание на своей коже. Теперь медиум подтвердил, что она не сошла с ума. Вообще-то Жанна сомневалась насчет еще одного похода к Кафке – цена кусалась! Лелеять надежду, что Пьер все еще где-то здесь и ждет ее, стоило целых двести евро.

– Он отыскал своего брата? – спросила она. – А родителей? Он очень их любил…

Медиум выпучил глаза и издал странный глухой звук. Жанна понадеялась, что он успеет ответить прежде, чем с ним случится удар.

– Он встретился со всеми близкими, ушедшими раньше его. Я вижу его в окружении пожилых и старых людей. Кажется, родители тоже рядом.

Жанна с трудом сглотнула и кивнула, потрясенная картиной, явившейся ее воображению.

Медиум вышел из транса.

– На сегодня все. Контакт получился очень тесный. Думаю, мы еще увидимся?

Жанна согласилась без малейших сомнений. Ничего страшного, она продаст кое-какие украшения, деньги найдутся. Записав дату следующей встречи, она надела пальто и горячо поблагодарила Кафку.

– Пьер вас целует, – ответил он, открыв дверь. – Вас и ваших детей.

38

Тео

Я возвращаюсь с работы и обнаруживаю, что старушки ждут меня, и неожиданно понимаю, как это приятно. Я к такому не привык, а теперь, похоже, стал семейным человеком. Радость испарилась, как только я понял, что им требуется услуга. Ирис рассказала Жанне о женщине, которую болезнь усадила в инвалидное кресло. Ей потребовалась соответствующая одежда, чтобы было удобно надевать и снимать, и Жанне пришла в голову гениальная идея, она загорелась, как новогодняя елка, и спросила, можем ли мы спуститься в подвал и забрать оттуда необходимые ей вещи.

Ирис сжимала перила крепко, как сосок коровьего вымени, не хотела повторить спуск по ступеням в стиле мюзикла «Крутые виражи».

Я знать не знал, что в доме есть подвал, но согласился. Конечно, почему нет? Мы открывали дверь, когда из своей двери выскочил консьерж – не человек, пробка от шампанского!

– Ничего не случилось?

– Вроде нет, но помощь не помешает. На вас можно рассчитывать?

– Конечно! Что нужно делать?

– Мы расчленили Жанну и хотели спрятать части тела в подвале. Возьмете на себя ноги?

Этот прикол действует на всех. Лицо Виктора становится белым, как его зубы, а они такие безупречные, что я чуть не ослеп, когда он впервые мне улыбнулся. Ирис успокаивает мужика: «Он пошутил!» – и добровольный помощник звонко хохочет:

– Да я понял, понял!

Я спускаюсь первым – не из джентльменства, просто хочу побыстрее сделать дело. Ненавижу подвалы и подземелья, боюсь попасть в ловушку и умереть, задохнувшись без кислорода. Это один из худших кошмаров, терзающих меня с детства. В другом за мной гонятся, а я бегу на месте и не могу издать ни звука. В интернате над моей кроватью висел ловец снов[33], который Манон сделала своими руками. Несколько недель я спал без грез. Не знаю, что сработало, «ловец» или тот факт, что кто-то любящий позаботился обо мне. Я оставил его в интернате, когда уходил, решил, что кошмарам будет нечего делать в моей новой жизни. Я ошибся. Они вышли на мой след.

Я приготовил ключ заранее и отпер дверь без задержки. Подвал оказался маленьким, все вещи Жанны были покрыты простынями от пыли. Ирис приподняла одну из них и сказала:

– Жанна велела искать у правой стены.

Мы увидели деревянные стеллажи.

– Швейная машинка здесь. Картонные коробки тоже. Еще должен быть рабочий столик. Нашел? – спрашивает она.

Я понятия не имею, о чем она, но делаю вид, что ищу, протягиваю руку, сдергиваю простыню с предмета у противоположной стены и вздрагиваю от окрика.

– Тео, не трогай! Жанне вряд ли понравился бы обыск, который ты решил учинить из чистого любопытства. Ищи справа!

Я пытаюсь вернуть простыню на место, но она падает на пол, и мы успеваем увидеть детскую кроватку и лежащего в ней большого светло-коричневого плюшевого медведя.

39

Ирис

Я впервые иду по Парижу не на работу и не за покупками. Гуляю – безо всякой цели, ради собственного удовольствия. Удаляюсь от своего убежища, покидаю зону комфорта, и у меня кружится голова. Слишком много людей вокруг, незнакомые лица, движущиеся тела. Раньше я обожала толпу, живую жизнь людей в движении. Мои родители жили в Бордо, в одном из домов, стоявших в окружении виноградников. Мама часто ездила в центр на работу, и я всегда умоляла ее взять меня с собой, так сильно хотела «увидеть мир». Когда мы с Мел, Мари и Гаель подросли, стали кататься на автобусе до площади Гамбетты, чтобы послушать CD в Virgin Megastore[34], а потом по улице Сент-Катрин догуливали до площади Победы, пили кофе у Огюста и, насладившись жизнью, возвращались в нашу «глубинку». В студенческие годы мы с Мел жили в квартире за бульваром Эльзас-Лотарингия. Одинарный стеклопакет позволял слышать шум двигателей и голоса людей так ясно, как будто моя кровать стояла прямо на тротуаре, и я на вторую ночь вытащила из ушей проклятые затычки, с которыми не расставалась много лет: от тишины я глохла быстрее, чем от шума.

Жереми не рос в Ла-Рошели, он переехал из родного Прованса и безуспешно пытался «акклиматизироваться» в Авейроне, Нижнем Рейне и Луаре-Атлантике. Я восхищалась его чувством свободы, так сильно отличавшимся от моей неспособности оторваться от близких. Переселяясь к нему, я опасалась тишины, потому что его дом стоял в отдалении от оживленных мест, за высоким деревянным забором. Моя мать часто повторяла, что супружеская жизнь – это череда компромиссов, и я подумала: «Ладно, пусть этот будет первым».

Я смотрю на силуэты, наблюдаю за походкой людей, вглядываюсь в лица. Толпа, еще вчера дружелюбная, теперь, кажется, настроена враждебно. Опасность может таиться под вон той шляпой или за тем зонтиком, в проезжающей мимо машине или на другой стороне улицы. Я ускоряю шаг – ни за что не сдамся, не позволю страху и дальше управлять мной. Я слишком давно прячусь в коконе, иду «рядом» со своей жизнью. Вхожу в парк, читаю на указателе «Сквер Батиньоль», сажусь на первую же скамейку и жду, когда успокоится сердце. В сумке подает признаки жизни телефон – неизвестный номер. Ничего удивительного, у меня в «контактах» есть только мама, Жанна и мое агентство, через которое меня нанимают. Жду, когда вызов попадет на голосовую почту, но абонент не сдается, телефон звонит снова, сердце застревает в горле, я в полном отчаянии… Через несколько секунд наступает тишина, и хриплый вибро дает знать: «Сообщение оставлено…» Голос собеседника прогоняет страх, и я перезваниваю.

– Привет, Клеман.

– Как ты? Говори как есть.

Я целый час рассказываю брату все, о чем молчала, чтобы не расстраивать его. И защитить Жереми. Я не хотела, чтобы о нем плохо думали. Мой брат – один из немногих, кто никогда в нем не сомневался. Я опасалась его реакции, когда сказала, что уезжаю в Ла-Рошель, но он поддержал меня и подбодрил, чтобы смягчить боль, причиненную смертью нашего отца. Я тысячу раз хотела позвонить Клеману – и тысячу раз не звонила, потому что была старшей сестрой, защищавшей его на переменах в школьном дворе, покрывала прогулы, не находила себе места, когда он не возвращался вовремя. Я знала, что сам Клеман не позвонит, ему больше нравится общение в Инстаграме[35], поэтому установила приложение и создала аккаунт. Клеман – путешественник. В детстве он засыпал, любуясь горящим торшером-глобусом, а в восемнадцать лет, сдав по настоянию родителей бакалавриатский экзамен, отправился открывать мир с лучшим другом-рюкзаком на спине. Год спустя он вернулся. Мама надеялась, что ее любимый сын утолил жажду открытий, но это было только начало. Вот уже десять лет я чаще вижу его на фотографиях, чем живьем, зато он уже покоряет заокеанские земли. В Инстаграме* больше ста тысяч подписчиков ждут его съемок северного сияния, российских гор, прозрачных озерных вод и песчаных бурь.

– Откуда у тебя мой номер?

– Мама дала.

– Ничего ей не рассказывай, ладно?

– Заметано… Она считает, ты просто захотела проветриться и вот-вот вернешься. Кстати, не затягивай с радостным известием, пусть она узнает, что станет бабушкой, до того, как ребенку исполнится двадцать!

Я говорю, что пока мне удается прятать живот под свитерами на три размера больше моего, признаюсь в страхах за будущее малыша. Говорю сбивчиво и многословно, ведь Клеман первый, с кем я могу поделиться. Хорошо хоть хватает ума не описывать во всех подробностях состояние шейки матки!

Он слушает – терпеливо, не перебивая, смеется, иногда охает. Разговор с братом доставляет мне несказанное наслаждение, и я в который раз понимаю, как тяжело быть в разлуке с близкими.

– Я возвращаюсь через три недели. Мы сможем увидеться?

– Конечно!

– Только для начала мне придется заехать в Ла-Рошель, нужно кое-кому… посчитать зубы.

– Не смей! – со смехом восклицаю я. – Я сама справлюсь. Эта история и так стоила мне многих потерь.

– Хорошо, что ты об этом заговорила! Я получил сообщение от Мел, она попросила твой телефон, пришлось связаться с мамой. Ну так что, можно дать ей номер?

40

Жанна

Жанна ждала писем и боялась их: получив очередное, она на несколько минут возвращала Пьера к жизни и оживала сама. Но до чего же тяжело было читать последнее слово, как больно оно ранило сердце, напоминая об утрате! Одноразовая магия, ничего не поделаешь…

Письмо, пришедшее сегодня, подействовало, как и предыдущее, разбудив давнее воспоминание. Послания окутывала непроницаемая тайна. Кому могли быть известны мельчайшие эпизоды их с Пьером истории? Она теперь ясно осознавала, что любовь, которую они столько лет питали друг к другу, была чередой коротких мгновений счастья. Коротких, но нескончаемых.

Весна 2012-го

Сегодня Пьер работает последний день. Он сорок с лишним лет преподавал английский более или менее внимательным студентам, а теперь уходит на пенсию. Свою работу Пьер делал со страстью и строгой пунктуальностью.

Жанна – она уже несколько месяцев пенсионерка – знает, как угнетающе действуют на человека ощущение собственной ненужности вкупе со скукой, и радуется, что муж будет проводить с ней долгие дни без необходимости вставать в определенное время и следовать заведенному ритму жизни. Она решила устроить Пьеру сюрприз, чтобы отпраздновать великое событие. Много недель, с помощью сестры, разбиравшейся в технике, компьютере и социальных сетях, она связывалась с учениками, которые год за годом составляли круг общения мужа. Каждый согласился записать видео для старого учителя, и все они растрогали Пьера до слез. Он до конца жизни каждый месяц пересматривал запись, снова и снова восхищаясь той безграничной мерой любви, которая понадобилась его жене, чтобы он получил этот подарок.

Жанна долго держала письмо в руках, чтобы не прерывать связь с миром, где теперь обретался Пьер, а когда очнулась от наваждения, убрала его в ящик ночного столика к остальным и села за швейную машинку. Это была старая ручная модель, требовавшая деликатного обращения, чтобы не порвалась нитка и не застряла игла. Жанна знала свою машинку наизусть и умела так поговорить с ней, чтобы все получалось наилучшим образом. Рассказ Ирис о женщине в инвалидном кресле зажег в ее душе слабую искорку. Она послала «сонанимателей» в подвал за оборудованием, не объяснив своих намерений, но как бы между прочим спросила у Ирис, какая фигура у ее подруги. Потом она сделала выкройку – понадобилось несколько минут, чтобы вернулись все прежние навыки.

Больше сорока лет Жанна была швеей у Диора. Она поступила на работу в Дом в двадцать лет по протекции подруги матери, подметившей терпение и талант девушки. Начав ученицей, она за десятилетия проделала путь до первой швеи мастерской. Ей одинаково нравились высокая мода и готовое платье, изготовление выкроек, вышивка и ассамбляж, она пожертвовала ради своего дела зрением и пальцами, она шила, распарывала, перешивала и переперешивала, ее терпение подверглось суровым испытаниям, но страсть не иссякла. Создание каждой вещи требовало десятков, сотен часов командной работы, а конечный результат вызывал всеобщий восторг. Уход на пенсию стал одновременно радостным событием и самопожертвованием. Жанна радовалась, что сможет проводить с Пьером гораздо больше времени, но понимала, как сильно ей будет не хватать особой атмосферы мастерской. И она «открыла» филиал в своей квартире. Жанну огорчало одно – она не встретилась с Кристианом Диором, умершим задолго до ее прихода в Дом.

Час спустя Жанна закончила работу. Она сшила три вещи, чтобы с большей долей вероятности угодить той, кому они предназначались. Возвращения Ирис с работы Жанна ждала с нетерпением ребенка, предвкушающего встречу с Пер-Ноэлем. Давненько она не испытывала такого возбуждения…

– Я кое-что смастерила для твоей подруги, – сообщила она, не дождавшись, когда Ирис закроет дверь.

Она усадила молодую женщину на диван и устроила показ, по ходу комментируя вещи:

– Я проконсультировалась в ассоциации – хотела понять, что будет лучше всего отвечать специфическим требованиям человека, который большую часть дня проводит в кресле на колесах. У брюк эластичная талия, завышенная сзади, без карманов, которые могли бы создать дискомфорт. Материал – хлопок с эластаном. Платье застегивается на кнопки, но, если клиентке удобнее липучки, я их заменю. Застежку можно сделать и спереди, и сзади, длина рассчитана на то, чтобы закрывать ноги. Последняя вещь – накидка-плащ, надевается через голову, застегиваться может как спереди, так и сзади, в зависимости от того, сам человек одевается или с помощью сиделки. Я выбрала габардин, как ткань плотного плетения, водоотталкивающую и защищающую от холода. Я добавила капюшон на шнурке. Ну вот не знаю, одобришь ты мою идею или сочтешь, что я полезла не в свое дело, но мне ужасно захотелось помочь.

Ответной реакции долго ждать не пришлось: Ирис судорожно всхлипнула и рассыпалась в благодарностях и похвалах «коллекции». От неожиданности Жанна расплакалась, так что глазам вернувшегося Тео предстало зрелище совместного растроганного ликования.

41

Тео

Я, конечно, люблю двух моих старушек, но, если бы они прекратили ныть и лить слезы по любому поводу, сказал бы им огромное спасибо. А вместе со мной и все человечество, которому грозит второй потоп, если не перекрыть их слезные каналы. Возвращаюсь домой после нудного рабочего дня, и нате вам – рыдают дуэтом! Ну просто фонтан, да и только, хочется бросить монетку и загадать желание. Увидев меня, дамы начинают хохотать. Видал я чудных, но это что-то запредельное!

Здороваюсь издалека и иду к себе. Пока я был в булочной, звонили из центра, где находится моя мать: сегодня ночью ее госпитализировали из-за легочной эмболии. Я набрал номер и, пока ждал ответа, воображал всякие ужасы. Медбрат сказал, что состояние пациентки «стабильно тяжелое», на секунду мне полегчало, но я тут же сдулся, поняв, что однажды кто-нибудь позвонит и сообщит о маминой смерти. Не знаю, как справлюсь и справлюсь ли вообще, потеряв надежду, маму, шанс заслужить прощение, но порадуюсь, что она наконец обрела свободу. От тела, ставшего непригодным для жизни, и от самой жизни, слишком сложной для нее. Она иногда, очень редко, рассказывала мне кое-что о своем детстве, и я понимал: любой на ее месте глушил бы мозг алкоголем или чем похуже, чтобы ничего не помнить.

Через несколько дней, когда маму вернут из больницы в центр, я сразу туда поеду.

Машинально просматриваю видео на телефоне, пытаясь взять себя в руки, стряхнуть мрачное настроение. Заходит Жанна – она затеяла гратен из топинамбура, будет готов через полчаса. Не знаю, что это за блюдо, название доверия не внушает, но лучше уж поужинать с ними, чем скучать с телефоном.

Я еще успею принять душ – достаю чистые штаны и футболку и отправляюсь в ванную. Ирис моется по утрам, Жанна – в наше отсутствие, я – вечером, такой распорядок установился сам собой. Открываю дверь, не обратив внимания на то, что кто-то уже зажег свет.

– АААААААААААААААААА! – вопит во все горло голая Ирис.

– АААААААААААААААХ ТЫ ГОСПОДИ! – выкрикиваю я в ответ, заметив ее округлившийся живот.

Она толкает меня на дверь как костяшку домино, мы оказываемся в тесном помещении вдвоем, и я вынужден пялиться в потолок, чтобы не наткнуться взглядом на груди, ягодицы или – о ужас! – беременный живот. Жанна стучит в дверь.

– У вас там все в порядке?

– Да, не волнуйтесь, мне что-то почудилось, но я ошиблась.

– Ничего поубедительней придумать не могла? – шиплю я. – Ты ждешь ребенка?

Она заворачивается в полотенце.

– Нет.

– Понятно. Ну, тогда вынужден тебя огорчить: у твоего пуза отек Квинке.

Ирис молча выпихивает меня в коридор.

Я иду к себе и думаю о том, как много на свете странных людей. В детстве психологи и учителя хотели, чтобы я стал «как все», несмотря на свалившиеся на меня несчастья. Они относились к этому сверхсерьезно и читали мне бесконечные нотации, если я делал хоть шаг в сторону от нормы. С тех пор я вырос, стал увереннее в себе и теперь считаю, что не быть нормальным – это и есть норма.

Минут через двадцать мы садимся за стол. Волосы у Ирис еще не высохли, глаза на мокром месте. Она сразу берет быка за рога:

– Мне нужно вам кое-что сообщить.

42

Ирис

Три пары глаз уставились на меня и смотрят не отрываясь, хотя Будин можно во внимание не принимать. Я десятки раз воображала себе этот разговор – в голове он давался мне легче! Вслух я собираюсь произнести два этих слова второй раз в жизни.

– Я беременна.

– Но… как же так?! – восклицает Жанна.

– Сейчас объясню… – Тео издает смешок. – Папа сажает семечко в живот маме и продвигает его как можно дальше своим… хоботом.

Жанна кладет вилку на тарелку.

– Благодарю, молодой человек, на этот счет я уж точно осведомлена получше тебя. Какой срок, Ирис?

– Почти шесть месяцев.

– То есть ты была беременна, когда вселялась?

Я киваю.

– Извини, Жанна. Надо было признаться в первый же день, но я боялась, что ты мне откажешь, если узнаешь, а потом никак не могла выбрать подходящий момент. Не знала, как сказать…

Жанна не произносит ни слова, только смотрит непроницаемым взглядом, потом встает и выбрасывает еду с тарелки в мусорное ведро. Она почти ничего не съела.

– Все в порядке, – ухмыляется Тео, – она тебя не убьет.

– Прости, что врала и тебе.

Сарказм уступает место удивлению. Он вздергивает брови и выдает бледную улыбку.

– Проехали… Я не злюсь. Ты в аховой ситуации.

Я иду на кухню к Жанне. Она яростно чистит кастрюлю, опустив плечи, сгорбившись, и впервые выглядит на свой возраст. Будин растянулась у ее ног.

– Мне правда очень жаль, Жанна. Я не люблю врать, но у меня нет выбора. Надеюсь, ты меня простишь.

Она шумно выдыхает и признается тихим голосом:

– Я думала, что оставила все это в прошлом.

– О чем ты?

Она бросает губку, вытирает руки и поворачивается ко мне лицом.

– Я стараюсь, правда стараюсь, но ничего не выходит, даже если речь идет о человеке, которого искренне люблю. Всякий раз, когда слышу слово «беременность», печаль пересиливает радость.

Я вспоминаю кроватку в подвале, плюшевого медведя, облачка на обоях в моей комнате – и все понимаю.

– У вас не было…

– Нет. Мы все перепробовали. Это осталось незаживающей раной, хотя я надеялась, что со временем станет легче. Не беспокойся, через несколько дней я возьму себя в руки.

Она делает паузу, как будто вдруг смертельно устав, потом продолжает:

– Оставайся здесь сколько захочешь, Ирис. Я не стану задавать вопросов, но с радостью выслушаю твою историю, если однажды решишь ее рассказать.

Жанна угловатым движением вытирает мокрые от слез щеки. Я с трудом сдерживаю рвущиеся из груди всхлипы. Появляется Тео с пустой тарелкой в руке.

– Хотелось бы получить еще кусочек этого топи-как-его-там. О нет, вы не начнете снова! Что за недержание, в конце концов?!

Жанна смеется, кладет ему порцию гратена. Банальная сценка – люди вместе на кухне, обычный вечер буднего дня, но я, впервые за долгое время, чувствую себя хорошо.

43

Жанна

– Малышка беременна, – сообщает Жанна без лишних предисловий.

Она всегда знала, что Пьер обожает подобные… казусы, и потому торопится поделиться новостью. Чужая жизнь, в том числе – и особенно! – случающиеся в ней неожиданности, конечно же, не были излюбленной темой их разговоров, но им уделялось много времени.

– Я отреагировала неадекватно, – продолжает разговор Жанна, – почти сразу взяла себя в руки, но бедняжка успела расстроиться.

Жанна во всех деталях помнила, как ее коллега Мариза объявила о своей беременности. Они дружили не один год, но только у Жанны не нашлось сил, чтобы искренне поздравить ее. Остальные обнимали Маризу, желали всего наилучшего, а Жанна сослалась на недомогание, ушла и снова появилась на работе только через три дня, когда прошел всеобщий восторг и притупилась ее печаль. Это было непросто – учитывая чувство вины. Жанна корила себя за неспособность от души порадоваться чужому счастью, но ничего не могла с собой поделать. Беда, выпавшая на ее долю, была всеобъемлющей, мозг терзала одна-единственная мысль: «У других есть то, чего я не могу иметь».

Желание стать матерью омрачало всю жизнь Жанны. В детстве мать подарила ей фарфоровую куклу, Жанна назвала ее Клодиной, пеленала, кормила и укачивала как живого младенца.

Отрочество превратилось для Жанны в период нескончаемого нетерпения. Она читала волшебные сказки и думала, что скоро станет одной из тех, кто «выходит замуж и живет счастливо, нарожав кучу ребятишек».

Встреча с Пьером превратила желание в план. Они пятнадцать лет пытались создать новую жизнь. Следовали множеству советов, на которые не скупились окружающие: меньше думали о желаемом, расслаблялись, занимались любовью только в определенное время суток и в определенных позах, предпочитали одни продукты другим, ходили к специалистам, терапевтам, гипнотизерам и священникам, переживали вдохновляющую надежду и глубочайшее разочарование, чувствовали себя единым существом, отдалялись друг от друга, снова сближались, отслеживали овуляции и «правильные» дни, глотали лекарства, вздрагивали, заметив тот или другой симптом. Они обставили и украсили третью комнату, устроив там детскую. Жанна страстно, безмерно завидовала женщинам, чьи животы округлялись, в то время как ее собственный оставался бесплодным и плоским.

Потом время неизбежно ушло: не осталось ни надежд, ни планов – одни сожаления. О том, чего не случилось и уже не случится. Пришлось заполнять пустоту, искать другие источники воодушевления и радости, строить семью, отличающуюся от первоначально задуманной, и – главное – как можно меньше думать о несбывшемся.

Отсутствие ребенка стало краеугольным камнем существования Жанны.

– Я думала, что излечилась от боли, любимый, но с тех пор, как тебя не стало, мне вдвое тяжелее нести эту ношу.

Жанна не сразу поняла свою сестру Луизу, сознательно отказавшуюся от материнства. Их родители и тетки, преподаватели и друзья – все пытались урезонить ее, сочтя подобное решение нелепым и неприемлемым. Со временем суждения Жанны на эту тему изменились. Она, как никто другой, понимала, что не все женщины хотят родить, хотя общество оказывает на них беспрецедентное удушающее давление. Они с Луизой неоднократно отвечали на вопрос: «Когда собираетесь завести малыша?» – у них обеих были собственные причины находить его невыносимо бестактным.

Не желая расставаться с Пьером на печальной ноте, Жанна решила рассказать о фартуке, который начала шить, и об удовольствии, доставленном этим занятием, потом описала вкуснейшее пирожное из заварного теста с кремом и миндалем работы Тео.

Ей захотелось поздороваться с Симоной, беседовавшей со «вновь прибывшим», и впервые со дня знакомства не требовалось заглядывать в «шпаргалку», чтобы найти темы для разговора.

44

Тео

Я прихожу к маме и сразу включаю музыку, это вошло в привычку. Как только она попала сюда, я принес ей плеер и диски. Раньше она выбирала музыку сообразно настроению, и я, вернувшись из школы и прислушавшись, всегда знал, какое оно сегодня. Барри Уайт, «ABBA», Марвин Гэй[36] – в доме порядок, она веселая, будет петь, танцевать, обнимать меня и называть «деткой». Нина Симон, Джони Митчелл или Элла Фитцджеральд[37] – мама сидит за столом, смотрит в никуда, по щекам размазана тушь, перед ней бутылка или даже две.

Я нашел самые радостные альбомы, решил, что свою «норму слез» она уже выбрала, хоть и не был уверен, что она слушает музыку и вообще хоть что-то слышит. Честно говоря, музыку я включаю для себя, перекидывая мостик на тот берег, где она сейчас обретается.

В палату входит сиделка, напевающая что-то из репертуара Барри Уайта. Она сообщает, что тромб рассосался, мама получает нужное лечение и все должно быть в порядке. Я смотрю на женщину, лежащую на постели с опущенными веками и бледными губами, и думаю: «Иногда лучше бы не было…»

– Мне нужно привести ее в порядок, – сообщает женщина. – Вы останетесь?

Ну уж нет! Я на многое готов, но только не на это. Выхожу покурить – нигде не дымлю так много, как в этом заведении. На террасе сидят двое, родственники пациентов, здешняя обстановка кого хочешь до обморока доведет, вот и приходится выскакивать, чтобы продышаться.

Я возвращаюсь в палату и нахожу маму сидящей в кресле. Ставлю диск «ABBA» и устраиваюсь напротив. К одной из стен я прикрепил листок с текстом и фотографии. Никто, кроме меня, маму не навещает, все друзья остались в прошлой жизни. На некоторых снимках она, на остальных я и другой ее сын, совсем маленький, других я не нашел. У его отца единоличная опека, и мы с братом едва знаем друг друга. Мне было почти восемь, когда мама объявила, что у меня будет «братик», и я ужасно разозлился и набил морду Иоханну, ни в чем, кстати, не виноватому. Я не понимал, зачем ей другой ребенок, если есть я, а меня она не забирает. Через какое-то время мама бросила пить, у нее появились дом, муж и маленький ребенок, поэтому ей разрешили снова взять меня к себе. Брату было полгода, я пробовал не любить его и даже ненавидеть за то, что отобрал у меня мое, но не смог. Он смеялся каждому моему слову, ходил за мной хвостиком и научился говорить «Тео» раньше, чем «мама» и «папа». Мы спали в одной комнате, ели вчетвером за одним столом, и у нас была семья – во всяком случае, так это выглядело изнутри. Марк, мамин сожитель, был классный и очень милый, он проверял мои домашние задания и водил на футбол. У меня впервые появился отец: родной папаша умер сразу после моего рождения. Идеальная совместная жизнь продлилась год, потом мама сорвалась. Марк терпел несколько месяцев, а когда понял, что бутылку не переспорит, ушел. Он хотел забрать с собой меня, но я не согласился, а остаться с мамой не вышло – соцслужбы снова поместили меня в интернат. Марк с моим братом много раз приходили повидаться, но потом переехали, письма стали приходить все реже, я их не читал. Конец истории…

Домой я вернулся в настроении имени Нины Симон, увидел, что Ирис с Жанной сидят в гостиной, и проскользнул к себе, даже не поздоровавшись. У меня разболелся живот, хотелось залезть под одеяло и закрыть глаза, но даже пальто снять не успел – в дверь постучали. Ирис предложила сыграть в скрэббл.

– Спасибо, не хочу.

– Да ладно тебе! Меня только что разгромили в пух и прах, будет здорово, если начнем с нуля.

– Говорю же – не хочу.

– Ну и ладно, тогда обойдешься без десерта! – смеется она.

– Плевать мне на твой десерт, отстань!

– Ладно, не злись, я пошутила.

Я должен был остыть, тем более что злился не на нее. Ирис просто не повезло попасть под горячую руку.

– Не хочу, чтобы меня учила жить баба, которая собралась рожать без мужа.

Она приходит в ярость.

– Да кто ты такой, чтобы осуждать меня? ЗА КОГО ТЫ СЕБЯ ПРИНИМАЕШЬ?

– Отвянь!

– Ух ты, до чего убедительно! Ухожу – ты непобедим в споре.

Появляется встревоженная Жанна, услышавшая, что разговор идет на повышенных тонах. Она смотрит на нас, подходит ко мне и обнимает так неожиданно, что я не успеваю отшатнуться.

45

Ирис

Мы условились о встрече в кафе, я пришла первой, села за столик и вошла в Инстаграм[38], чтобы занять время. Мой брат сейчас в Патагонии, пейзажи там потрясающие, люди выглядят приветливыми, но я, несмотря на рассказы опытного путешественника Клемана, никогда не стремилась побывать в чужих странах. Да, я по достоинству оценила те несколько поездок, в которых побывала, но каждый раз радовалась возвращению. Я по натуре напоминаю кастрированного кота – никогда не отхожу далеко от собственного дивана.

– Привет, Ирис.

Мел садится напротив, и страх, мучивший меня в ожидании встречи, начинает рассеиваться. Она прислала сообщение на следующий день после звонка моего брата и предложила поговорить. Я знаю ее так хорошо, что легко угадываю за внешним спокойствием радость от нашего воссоединения.

– Прости меня, Мел, мне ужасно жаль, что все так вышло.

– Мне тоже. Я должна была понять.

– Я и сама не поняла.

– Знаешь, он ведь мне звонил.

Мое сердце притормаживает.

– Вешал мне лапшу на уши, сказал, что нуждается в совете по поводу одной тяжбы, – продолжает Мел. – Мерзавец скрыл, что ты ушла. Самоуверенный болван два года не подавал признаков жизни, и на тебе – явление Бернадетт в гроте![39] Говнюк придурочный!

Мел делает озабоченное лицо.

– Ну теперь-то я могу его так называть?

– Звучит почти нежно, – со смехом отвечаю я.

– Мне тебя не хватало.

– Я тоже скучала.

Два часа пролетают как десять минут. Близость возвращается как по волшебству, легко и просто. Мы начинаем с того места, на котором остановились. Мел рассказывает о своей адвокатской конторе и клиентах, которых защищает, о муже Лоике и двухкомнатной квартире в VI округе, о Мари, Гаель, родителях, вспоминает прошлое, просит как можно подробнее рассказать, как я жила с Жереми и как бросила его.

– Ты ведь знаешь, что он не перестанет тебя искать? – спрашивает она на прощание.

– Конечно знаю.

– Я уже полгода занимаюсь айкидо и, если понадобится, затолкаю ему яйца в глотку.

– У него их нет.

Мел хохочет.

– Ирис, ты бы подала жалобу на придурка, можешь попросить запретительный ордер.

– Подожду пока, может, все утрясется и он переключится на что-нибудь еще. О Париже Жереми вряд ли догадывается: я не просто так выбрала самый густонаселенный город Франции, здесь легко затеряться.

Мел выдает порцию смачных ругательств – это ее извечный способ продышаться, снять стресс, а перед уходом обходит столик и заключает меня в объятия. Я ничего не сказала о беременности – приберегла лучшую новость на последний момент.

– Что это такое?! – восклицает она, уставившись на мой живот.

– Не знаю, выросло сегодня ночью.

– Потрясно! Я стану тетей!

Мел еще раз обнимает меня, раз десять повторяет: «Поздравляю!» – и добавляет: «Очень надеюсь, что малыш не унаследует характер придурочного папаши».

Я возвращаюсь домой, чувствуя себя как сурок после зимней спячки. Как человек, потерявший из виду свою жизнь и снова ее обретший. Одиночество было моим единственным спутником, вернув Мел, я вернула и себя.

Поднимаюсь по лестнице с твердым намерением «прикончить» кофейный эклер, который вчера вечером принес мне Тео в качестве извинения за давешнюю грубость. Хорошо, что я сразу не записала его в категорию мелких придурков, и он успел объяснить, что у него был сложный день. Тео немногословен, но в некоторых случаях слова не требуются – хватает взгляда глаз, заглянувших во мрак.

Я почти добираюсь до верха, и тут в сумке подает голос мобильный: пришло новое сообщение. «Наверняка Мел», – думаю я, достаю телефон и… чуть не роняю его.

«Где ты, мой ангел?»

Он узнал мой номер.

46

Жанна

Жанна выходила из дома в привычное время, чтобы ехать на кладбище, когда ее окликнул Виктор.

– Мадам Перрен, можете задержаться на секундочку, если не трудно?

Она с тревогой взглянула на часы: автобус всегда приходил точно по расписанию, и она не должна опоздать на остановку, если не хочет сократить время общения с Пьером.

– Я вас не задержу, – успокоил ее консьерж.

Жанна прошла следом за ним в квартиру на первом этаже окнами во двор. На полу тут и там был разложен сухой корм для слепого кота с парализованными задними лапами. Бедолага до сих пор дышал только благодаря множеству операций, лечению и уходу, которые заставили бы ожить и деревянный стул. Виктор признавал свою одержимость, но давал ей прекрасное объяснение: он нашел сиамца четыре года назад на коврике перед дверью, когда вернулся домой из больницы, где только что умерла его обожаемая мать, и даже хотел прогнать непрошеного гостя, но тут заметил, что кот косоглаз – совсем как усопшая. Виктор, добрый католик, с легкостью сделал поправку к доктрине и убедил себя, что «мамочка отныне носит бежево-коричневую шкурку и хвост».

– Это насчет молодой женщины, которая теперь живет у вас.

– Ирис? – удивилась Жанна.

Консьерж кивнул и смущенно улыбнулся, не оставив у Жанны ни малейших сомнений насчет продолжения разговора.

– Хочу извиниться за падение на лестнице. Ничего бы не случилось, если бы я как дурак не переусердствовал с воском.

– Не стоит. Она уже все забыла. Извините, Виктор. Мне действительно пора.

– Как думаете, она любит цветы?

Жанна сделала над собой усилие, улыбнулась и дружеским жестом похлопала Виктора по плечу.

– Я думаю, она сейчас переживает смутный период, цветы безусловно ее порадуют, но вам не стоит ждать ответного жеста.

– Конечно, – улыбнулся Виктор. – Я понял.

Он проводил Жанну до двери и последний вопрос задал уже в спину:

– Возможно, шоколадные конфеты подойдут больше, как вы считаете?

Жанне пришлось бежать за автобусом. Водитель уже закрывал двери, когда она буквально запрыгнула в салон. Она долго восстанавливала дыхание, но никто и не подумал уступить ей место. Жанна не огорчалась, зная, что совсем скоро сможет поговорить с Пьером.

Симона сидела на скамейке, была не одна и увлеченно беседовала с бородатым мужчиной. Вдаль Жанна видела не очень хорошо, но ей показалось, что это тот же самый господин, которого она заметила несколько дней назад, и она подошла поздороваться.

– Познакомьтесь с Ришаром, Жанна, – торжественным тоном произнесла Симона. – Он вдовец, его покойная жена Матильда лежит в большом склепе в конце аллеи.

Она повернулась к бородачу и сказала:

– Я рассказывала тебе о Жанне, вдове Пьера.

Жанна слегка растерялась, не понимая, как отвечать на такое представление, напомнившее ей детство, когда у взрослых не было имен и их обозначали как «мама такого-то» и «папа той-то». Она вежливо кивнула и присоединилась к мужу, чтобы поскорее рассказать ему два свежих пикантных анекдота.

47

Тео

Я уже десять минут сижу в своей комнате и не решаюсь выйти. Мне немного страшно и очень стыдно.

Ирис несколько последних дней просит, чтобы я научил ее печь шоколадно-грушевую шарлотку. Я принес с работы все необходимые ингредиенты и пригласил ее на кухню. Ирис обрадовалась, Жанна обрадовалась, даже Будин обрадовалась, и я был доволен, потому что фруктовая шарлотка с шоколадом – хороший способ установить мир во всем мире.

Я поручил Ирис чистить груши и сказал Жанне, что она будет макать печенья. Старушка рассмеялась – непонятно почему, а я занялся муссом. И тут случилась драма в трех актах.

Ирис сказала: «Я порезалась…»

Жанна сказала: «Порез глубокий…»

Я сказал: «Бай-бай!» – и убежал к себе, не посмотрев, на месте палец или затерялся между печенюшками.

Это сильнее меня, я всегда боялся крови, увижу каплю – и выхожу из строя. В детстве у меня часто шла носом кровь, и каждый раз это кончалось обмороком. Все, что относится к внутренностям человека, наводит на меня чудовищный ужас. Как-то раз один психолог попытался научить меня так называемому «дыханию покоя». Я пытался объяснить, что результат будет обратный, но он требовал, чтобы я сконцентрировался на воздухе, входящем в горло и легкие. Доктор слегка обломался, когда я рухнул лицом на длинноворсовый ковер. Точно так же я никогда не мог играть в «Доктора Мабуля»[40] или смотреть «Жила-была жизнь!»[41].

В коллеже был курс PSC1[42]. Когда я понял, что нас будут учить оказывать первую помощь, сразу отказался ходить на занятия, а потом подумал о маме. Может, если бы ей сделали массаж сердца сразу после аварии, мозг не пострадал бы так сильно из-за отсутствия кислорода? Я решился, принудил себя и получил по полной программе: кровотечение, остановка сердца, нарушение мозгового кровообращения, ожоги, открытые раны… Бо́льшую часть времени я провел с закрытыми глазами, но зачет заработал.

Я открываю дверь моей комнаты и натыкаюсь на тишину. Зову Жанну – она не откликается. Бесшумно выбираюсь в коридор, заглядываю в ванную и вижу бутылочку антисептика и упаковку марлевых салфеток. Зову Ирис, Будин – ноль внимания. Начинаю паниковать. Вдруг они поехали в больницу? Что, если рана по-настоящему серьезная, а я их бросил? Прохожу через гостиную в кухню и, слава богу, успеваю услышать, как они шепчутся, иначе попался бы. Никогда не забуду это зрелище. Ирис и Жанна лежали на полу с закрытыми глазами, обильно политые кетчупом, на радость Будин, и пытались сдержать смех, но каждую выдавала содрогающаяся диафрагма. Черт меня побери, я и правда начинаю любить этих теток.

48

Ирис

Надия надела платье, сшитое Жанной. Оно невероятно ей идет, и выглядит она так, будто только что участвовала в модном дефиле. Она очень хотела заплатить Жанне: «Ну хотя бы за ткань!» Они поговорили по телефону, и моя сонанимательница наотрез отказалась от денег, заявив, что ей вполне достаточно простого «спасибо». Надия, конечно, расстроилась и положила в мою сумку несколько испеченных утром пирожных. По ее взгляду я поняла, что рискую «случайно» попасть под колеса кресла, если решусь на протест.

– Накидка произвела фурор в группе, – сообщила она, счастливо улыбаясь.

– Что за группа?

– Моя группа поддержки по рассеянному склерозу. Неужели я никогда вам не рассказывала? Я участвую в ней с того дня, как мне поставили диагноз, общаюсь с теми, кто знает об этой болезни не понаслышке, иногда бывает нелегко, но пользу разговоры приносят необыкновенную. Короче, все в восторге, в некоторых специализированных магазинчиках можно купить нечто подобное, но не такое красивое!

Надия протягивает руку к столику, берет стакан и тут же роняет. Ее лицо искажает гримаса боли.

– Вам плохо?

– Кривошея, сволочь! Наверное, спала в неудачном положении.

– Давайте я попробую помочь.

– А вы умеете?

Я помогаю Надие лечь на кровать и позволяю своим рукам отыскать потерянный много месяцев назад путь, постепенно перевожу мышцы пациентки в менее болезненную позицию, поворачиваю голову направо, налево, и через несколько минут контрактура отступает.

– Кривошея – это непроизвольный спазм мышц шеи, – объясняю я, массируя трапециевидные мышцы. – Метод Джонса Хопкинса идеально снимает боль, возвращая подвижность.

– Откуда вы все это знаете, Ирис? – изумляется Надия.

– Я училась на кинезитерапевта.

– Так почему не практикуете?

Чтобы не отвечать, я помогаю ей встать, она осторожно поворачивает голову и обнаруживает, что подвижность восстановилась в полном объеме.

– Немножко больно, но не так, как было! Кстати, у меня потекла раковина, вы случайно слесарным искусством не владеете?

– Еще как владею! А еще могу заняться вашей прической, но заранее отвергаю жалобы, если голова будет похожа на вспаханное поле.

Она смеется, но тактичность не позволяет ей настаивать. Как-то раз Надия сказала: «Вы мой человек – это точно…» Я не сразу поняла, о чем она, но позже услышала продолжение: «Между страдавшими женщинами существует невидимая связь. Мы узнаем друг друга…»

Она ни за что не покусится на то, что я не захочу рассказать сама, но однажды эта женщина, к которой я все сильнее привязываюсь, выслушает мою исповедь.

Дверь распахивается, в комнату влетает сын Надии с ранцем на спине. Он бросает его на пол, подходит обнять мать и смотрит на меня так, словно впервые видит.

– У тебя в животе ребенок?!

– Нет конечно, шоколад.

Взгляд Надии замирает на уровне моего пупка, глаза становятся круглыми от изумления, она подносит руку ко рту и восклицает:

– Вот-те на! А я и не заметила!

Я не отрицаю – надоело, а живот такой огромный, как будто внутри засела вся семейка Кардашьян[43].

– Ты замужем? – интересуется Лео.

Надия строгим тоном объясняет, что подобные вопросы нельзя задавать малознакомым людям, и он говорит, что я никакая не «малознакомая». Мои мысли заняты совсем другим – десятками сообщений от Жереми на телефоне.

49

Жанна

Жанна закрыла глаза, вдохнула аромат еловой ветки, и он перенес ее в атмосферу детства. Она всегда обожала Рождество. С первого дня Филиппова поста они с сестрой Луизой могли думать только о сочельнике, когда в большом доме тети Аделаиды собиралась вся семья. Чтобы усмирить нетерпение, она украшала стены и мебель гирляндами и серебряными звездами, вырезанными из фольги: обертки от плиток шоколада собирались весь год. Вечером к огромной елке сходились двадцать человек: женщины, весело смеясь, готовили ужин, мужчины разжигали камин или нарезали ветки остролиста для декорирования стола, а Жанна с кузенами устраивали и «населяли» ясли. После цесарки, полена и шоколадных трюфелей все одевались и шли в церковь на полуночную мессу. Жанна сохранила трепетные воспоминания о ночах после сочельника. Семеро кузенов с грехом пополам размещались в двух кроватях и обещали родителям «немедленно заснуть» – чего, конечно же, никогда не случалось: все караулили Пер-Ноэля! Они вскакивали на рассвете и находили подарки рядом с туфельками и ботинками. Был год, когда Жанна получила в подарок куклу с закрывающимися глазами. Она цела и сегодня – сидит на шкафу в спальне. Жанна всегда очень ценила все, что ей дарили: она не верила в истории о Пер-Ноэле, но понимала, на какие жертвы идут родители, чтобы устроить дочерям настоящий праздник, шумный, веселый и болезненно непохожий на окружавшее ее теперь безмолвие. Хорошо, что сегодня вечером к ее одиночеству присоединились два чужих.

– Куда класть остролист? – спросил Тео.

Жанна схватила ветку и положила ее в центре стола.

Первое Рождество без Пьера.

Он любил этот праздник так же сильно, как она, и отсутствие ребенка нисколько не умаляло их удовольствия, чего Жанна одно время опасалась. У них был обычай гулять ночью по парижским улицам, любуясь иллюминацией, а потом объедаться за изысканным ужином. Прожив вместе много десятилетий, Пьер и Жанна ухитрялись придумывать замечательные подарки и наслаждались реакцией друг друга.

Жанна глотнула шампанского, чтобы протолкнуть застрявший в горле комок, и села за стол. Ирис и Тео взяли всю подготовку на себя, что было очень мило, хотя получилось неидеально.

– Кто открывал устрицы? – спросила Жанна, почувствовав на языке осколки раковины.

– Я раньше никогда этого не делал, братишка! – начал оправдываться Тео.

– Бра… тишка? – Жанна едва не подавилась.

– Прости, я всех так называю, привычка… И вообще, не понимаю, как вы едите эти штуки! Они даже Будин не нравятся, а она и моими грязными носками не брезгует!

Основное блюдо имело больший успех: каплун получился нежный, каштаны придали ему пикантный вкус.

– Еще и десяти нет, – сказала Жанна, когда все доели. – Приличный сочельник не кончается раньше полуночи. Может, подождем с десертом и сыграем в какую-нибудь салонную игру?

– Богатая идея! – Тео закатил глаза. – А может, вместо этого сразу выпрыгнуть в окно?

– Твой неподдельный энтузиазм согревает душу, – ухмыльнулась Ирис. – Наверное, магия Рождества действует.

Тео воспользовался отсутствием Жанны, которая вышла в коридор, чтобы найти в буфете игру, и показал Ирис средний палец. Она ответила невинной улыбочкой. Жанна принесла пять костей и круглый поднос с приклеенным куском зеленого сукна.

– Играем в «Ямс»![44] – объявила она.

В первых двух партиях Тео всухую разгромил соперниц и заявил, что игра ему нравится, даже очень. Потом удача от него отвернулась, и он разочаровался. Ближе к полуночи Жанна последний раз бросила кости: вышло пять одинаковых изображений.

– Ямс! – закричала она, вскинув руки вверх. – Я победила!

– Облом… – пробормотал Тео.

– Что-что? – Жанна подумала, что ослышалась.

– Я в ББП[45] – то есть в безопасном, но, увы, лежачем положении.

– Боже, у меня сейчас будет удар, я ни черта не понимаю!

Ирис расхохоталась.

– Тео разочарован проигрышем.

– Я не проиграл, а стал вторым. Ты заняла третье место.

– Если не замолчишь, я рожу прямо сейчас – от смеха!

Тео и Жанна хором злорадно хихикнули, а Ирис, чтобы отвлечь внимание от своей неудачи, достала из висевшей на спинке стула сумки два подарочных пакета и протянула каждому.

– Счастливого Рождества!

Тео досталась афиша с изображением всей классической выпечки, Жанне – подушечка для иголок. Они поблагодарили, потом Жанна принесла из своей комнаты подарки, приготовленные для сонанимателей.

– Ух ты! – потрясенно выдохнула Ирис, развернув длинное черное платье.

Жанна объяснила, что талия в стиле ампир – идеальное вместилище для живота в конце беременности. Тео получил свитер цвета хаки и фартук. Он поблагодарил «своих» женщин и покачал головой.

– Мне стыдно, что я не подумал о подарках. Не привык ни дарить, ни получать, но приготовил для вас полено.

Жанна сделала строгое лицо.

– Правильно стыдишься, братишка, это полный облом.

50

Тео

С ума можно сойти, сколько народу празднует наступление Нового года как освобождение от ига или чего-то подобного и верит, что положение дел изменится. Моя мать перед сочельником уходила в запой – пользовалась, так сказать, случаем перед принятием «правильных решений», которые никогда не воплощала в жизнь. В интернате Рождество было не в чести, все обожали праздновать Новый год и устраивали вечеринку, которая становилась событием месяца. Я изображал пресыщенного субъекта, свято веря в эту свою ипостась, и теперь не понимаю, почему мне так досадно, что сегодня не с кем попраздновать.

Я валяюсь на кровати и смотрю серию на телефоне. Кто-то тихонечко стучит в дверь – наверняка Жанна, Ирис ушла в гости к подруге.

– Я приготовила гребешки и открыла бутылку белого вина. Не хочешь присоединиться?

Она очень красивая в вечернем платье и с подкрашенным лицом.

– Я в спортивном костюме.

– Ну и хорошо, не переодевайся, я дам тебе маленький аксессуар, который все изменит.

Через пять минут я сажусь за стол в штанах для утренней пробежки, футболке и черной бабочке на шее.

Мы впервые остались вдвоем, и я не знаю, что интересного могу рассказать старой даме. Хорошо, что она болтает за двоих, значит, смущена не меньше моего. Старушка описывает сочельники, которые праздновала с мужем, говорит, что они любили бывать в людных местах – ресторанах и дансингах, – где в полночь кричат: «С Новым годом!» Кажется, ей этого не хватает, она скучает по усопшему и часто смотрит в никуда, как будто надеется увидеть что-нибудь из прошлой жизни.

Мне очень нравится Жанна, я чувствую: достаточно самой малости, чтобы она стала важным человеком в моей жизни, хотя ничего специального не делала, она – это просто она. Большая редкость… Она наливает себе еще вина – уже третий бокал. Не могу не считать, привычка. Из-за мамы.

– Хочешь еще? – спрашивает она.

– Спасибо, нет.

Я всегда останавливаюсь вовремя: однажды напился и очень испугался.

– У нас с мужем был небольшой ритуал, – продолжает Жанна. – 31 декабря каждого года мы записывали на листке бумаги, что хорошего произошло в нашей жизни, и убирали его в бокал, стоявший в нашей спальне. Потом на другой бумажке перечисляли все неприятное и сжигали ее. Хочешь, сделаем это сейчас?

Я не против – почему нет? Прыгать от радости не стану, но соглашаюсь.

Начинаем записывать хорошее и кое-что называем вслух. Два лучших события в моей жизни – работа у Филиппа и крыша над головой, ну и расставание с интернатом, хотя это можно засчитать и за негатив. Жанна описывает поездку в Эльзас в начале года и проведенное там время с мужем, он был еще жив.

Мы не переговариваемся, когда перечисляем плохое. Я веду себя как в школе, загораживая ладонью листок, чтобы Жанна не списывала, и она поступает так же. Закончив, складываем бумажки и сжигаем в раковине. Жанна пытается скрыть слезы и трет глаза, я притворяюсь, что ничего не замечаю, но переживаю за нее и похлопываю по плечу. Силу я не рассчитал – бедняжка пошатнулась.

– Я не сказала тебе, Тео, что записала ваши с Ирис имена на листок со знаком «+». Привыкнуть было непросто, но теперь я очень счастлива, что вы здесь. Ты милый мальчик.

И тут, сам не знаю почему, я принимаюсь реветь как ребенок. Жанна обнимает меня и словно бы опускает монетки в «плакательный автомат», слезы льются, льются, льются и не думают останавливаться. Вот почему я всегда свирепо пресекаю попытки разнюниться.

Я рассказываю Жанне все. О матери, алкоголе, интернате, Манон, умершем отце, младшем брате, аварии. Жанна слушает молча, не перебивая, и только подсовывает мне бумажные платочки и гладит по щеке, но я знаю: она понимает. По-настоящему понимает. Я счастлив, как свидетель чуда: мне стало легче, потому что она сняла с моей души часть груза.

В полночь мы смотрим обратный отсчет по телевизору, поздравляем друг друга «хором» с Никосом Алиагасом и Артуром. После чего расходимся по комнатам. На телефоне меня ждет сообщение от Лейлы.

«С Новым годом, Тео! Желаю тебе всего самого лучшего, здоровья, богатства и – главное – любви!»

51

Ирис

Я не сразу согласилась пойти праздновать Новый год к Мел и решилась, только осознав, что основным препятствием был страх. Я знала, что гостей будет много – и все незнакомые. Нельзя, чтобы во всех окружающих тебе мерещилась опасность… Эту фразу я повторяла про себя много часов и все-таки, потянувшись к звонку, утратила все свое мужество, до последней капли.

Дверь распахивается, как по волшебству, и на меня напрыгивают две вопящие фальцетом фигуры. Я глохну на несколько долгих секунд и обмираю. Я не ожидала увидеть Мари и Гаель, подруг всей моей жизни, а они обнимают меня в четыре руки и тискают что было сил.

– Я совсем по тебе не скучала, – бросает Гаель.

– А я вовсе не рада тебя видеть, – подхватывает Мари.

Мел присоединяется к нам с изяществом тарана, и радость задает трепку моему страху.

Вокруг полно народу, но мы одни в целом мире. За два часа пересказываем два года жизни, говорим быстро, смеемся громко, то и дело касаемся друг друга, переглядываемся, словно хотим убедиться, что не привиделось, что мы здесь, все вместе.

– Как ты его назовешь? – спрашивает Мари.

– Есть несколько идей, но окончательно пока не решила.

– Нужно правильно выбрать крестную! – Гаель солнечно улыбается. – Не забудь, моя дочь – твоя крестница, намек понят?

Я вздергиваю бровь.

– Не поняла… Ты о Мел или о Мари?

– Бедное дитя, – вздыхает Гаель. – С ним дурно обращаются еще до рождения!

Мари придвигается ближе и понижает голос.

– Ему скажешь?

Подруги ждут ответа, а у меня начинает бешено колотиться сердце, как случается всякий раз при мысли о нем.

– Он знает.

– А вдруг он замахнется на единоличную опеку? Ну, или на совместную? – тревожится Мел.

– Вряд ли.

– Специально, чтобы тебя уесть, – добивает меня Гаель.

Радость испарилась, изгнанная страхом. Девочки мгновенно это замечают и наперебой пытаются рассмешить меня. Побеждает Мари, изобразившая Почти-Шакиру[46].

К нам присоединяются друзья Мел и Лоика. Один из них не сводит с меня глаз. Он из разряда надоед. Так и хочется спросить: «Вам с кровью или хорошо прожаренную?»

– Потанцуем? – спрашивает он наконец.

– Спасибо, нет – я танцую как слон.

– Ты приятельница Мел?

– Подруга детства. А ты?

– Мы с Лоиком работаем в одной адвокатской конторе. Ты тоже адвокат?

– Нет, сиделка.

Моя обостренная бдительность подает сигнал, заметив почти неуловимую перемену отношения. Он произносит еще несколько банальностей, потом заявляет небрежным тоном:

– Схожу возьму себе выпить.

– Не могу его выгнать, – шепчет мне Мел из-за спины. – Он свинья, думает не мозгами, а членом. Лоик его пригласил, не я.

– Не волнуйся, я разговаривала с ним из вежливости. Уж лучше быть без пары, чем с таким кавалером.

– Внимание, народ, полночь на пороге! – кричит Лоик.

Гости хором начинают обратный отсчет. Я мысленно пролистываю дни и события уходящего года, чтобы оставить в памяти только лучшее. Найти непросто, приходится цепляться за лучи солнца, чтобы защититься от тени, поедающей свободное пространство, посильнее бить ногами по воде, чтобы не пойти на дно, и вдыхать полной грудью свежий воздух. Худшее я тоже оставлю при себе – в качество антидота. Плохого я наелась досыта, но главное и лучшее подрастает у меня за пупком, обещая светлые дни в будущем, с улыбками и мирной тишиной. В следующем году я буду наслаждаться воздухом свободы, видеть свет в тенях, смеяться сквозь слезы и различать красоту, даже если ее хорошо замаскировали. Я желаю себе жизни и ее соли. С НОВЫМ ГОДОМ!

* * *

00:01

Новое сообщение:

«Он наступил, наш великий год.

Мне не терпится стать твоим мужем.

Наилучшие пожелания, мой ангел».

Январь

52

Жанна

Жанна с нескрываемым удовольствием подчинилась всем правилам приличий, связанным с празднованием Нового года. Написала поздравления на красивых открытках, полученных в подарок от одной из ассоциаций, которым каждый месяц делала небольшие пожертвования, и разослала их по раз и навсегда установленному списку: кузина Сюзанна, кузен Жак, терапевт, онколог, подруга Мариза, переехавшая жить на юг, дети кузенов, бывшие коллеги. Она зашла к Виктору, поздравила его, вручила всегдашний конверт с деньгами, но от кофе отказалась, потому что хотела успеть к сестре, прежде чем идти на «свидание» с Пьером.

Жанна всегда страшилась этих визитов и очень давно не была у нее, но больше отговорок не осталось.

Луиза уже пять лет покоилась через две аллеи от Пьера, но Жанна все эти годы не могла заставить себя навестить ее. Когда она заболела, сестра вместе с Пьером были ее главной опорой. Их мать и тетя скончались от рака груди, и они регулярно обследовались. У Жанны как раз началась ремиссия, когда Луиза нащупала под мышкой уплотнение. Это было просто ужасно.

Жанна жила, не испытывая потребности в новых привязанностях, общение с мужем и сестрой сделало ее счастливой. Она, конечно, ценила общество коллег – с некоторыми сошлась близко, у нее сложились тесные отношения с соседями и хозяевами окрестных магазинчиков, но главными столпами оставались Пьер и Луиза.

Жанне было два года, когда родилась сестра. Они быстро стали неразлучны, и младшая последовала за старшей в Париж, где начала работать продавщицей галантерейного отдела в «Бон Марше»[47]. Им не было тесно вдвоем в комнате для прислуги, она стала коконом, гнездом, дарившим покой и уют. Каждый вечер после работы они рассказывали друг другу, как прошел день, и всегда много смеялись. Даже встреча с Пьером и Роже никоим образом не отдалила сестер друг от друга.

Бывают на свете присутствия очевидные – люди, долго идущие рядом, становятся твоим продолжением. Луиза была не членом семьи Жанны, а частью ее самой, как рука или нога. Кислород, кровь и младшая сестра – без этих трех составляющих она не умела бы жить и помыслить не могла, что однажды той не станет.

Жанна поставила горшочек с вереском к подножию памятника, посмотрела на выбитые на плите имена Луизы и ее любимого мужа и прошептала:

– Здравствуй, милая моя сестричка.

Постояв у могилы, Жанна пошла назад, к Пьеру, и вдруг едва не задохнулась от мысли, что с мертвыми теперь встречается чаще, чем с живыми.

Симона сидела на скамейке одна.

– Желаю вам всего наилучшего в наступающем году! – сказала она, когда Жанна оказалась рядом.

– Спасибо, Симона. Вам тоже всего наилучшего, главное – здоровья, ну, и любви, если она вам нужна…

Жанна тут же пожалела о последних словах, но Симона в ответ звонко рассмеялась.

– При случае я люблю пофлиртовать, но дальше никогда не захожу. Поздно. Мне восемьдесят два, а мой возлюбленный уже пятнадцать лет лежит в земле на этом кладбище. Кстати, если позволите, я скажу вам кое-что, хотя вы можете счесть меня бестактной. Я была бы рада, дай мне кто-нибудь такой же совет… в свое время. Перестаньте ходить сюда как на работу. Кладбище – территория мертвых, а живая жизнь продолжается за воротами.

53

Тео

Возвращение к карате после двух недель праздников можно сравнить разве что с адским наказанием. Мой желудок все еще в процессе пищеварения, а мозг способен думать только о конкурсе на звание лучшего подмастерья, который состоится через три дня. Я не могу сконцентрироваться на том, что говорит преподаватель, все делаю наоборот, чем ужасно смешу малыша Сэма: судя по всему, уважение к старшим он проглотил вместе с рождественским поленом. Я выделываюсь, кривляюсь, и это у меня получается лучше, чем приемы на татами. Мама часто повторяла, что над моей колыбелькой склонилась не фея, а клоун. Чем хуже ей становилось, тем старательнее я корчил из себя шута горохового. Чаще всего она смеялась, а уж если не поддавалась, становилось понятно, что дела совсем плохи.

– Пятьдесят отжиманий! – кричит тренер.

Мне кажется, что это он нам, но, учитывая его косоглазие, решаю убедиться: сзади никого нет. Значит, наказывает за то, что придуривались на занятиях. Сэм ложится на пол и начинает отжиматься, а я пытаюсь делать вид, что ко мне команда не относилась – а вдруг прокатит и он отвлечется?

Не вышло… Тренер подходит ко мне, и выражение лица у него свирепое, как у серийного убийцы. Я мысленно взываю к своим ногам: «Унесите меня подальше отсюда!» – но они ведут себя как враги человечества. Препод останавливается в нескольких шагах и сообщает:

– Уже не пятьдесят, а сто…

Выбора нет.

Сэм заканчивает, когда я только начинаю, он подбадривает меня, но на тридцатом отжимании руки прощаются, сказав: «Пока, спасибо за все, было очень приятно, но мы предпочитаем продолжать без вас…» Я похож на двигатель с неисправным карбюратором семейства «Солекс»[48].

Тренер поздравляет меня – не знаю, всерьез или в шутку, а Сэм подмигивает.

– Извини, дружище, если бы знал, что у тебя пенопластовые руки, я бы смеялся не так громко.

– Маленький подлиза!

Он беззвучно хохочет.

В конце занятия преподаватель произносит короткую сентенцию насчет того, что боевые искусства – не просто спорт, но образ жизни, уважение – его основа, а тренировки помогают нам расти над собой.

Я выхожу последним. На улице холодно, рук я не чувствую, но мне нужно кое-что сделать, прежде чем возвращаться домой. Кое-куда зайти.

По дороге я размышляю о конкурсе, он уже несколько ночей лишает меня сна. Филипп давит, и я чувствую, что, если не пройду отбор, он очень расстроится. Я узнал, что мой наставник давным-давно участвовал в конкурсе на лучшего рабочего Франции – и провалился. Натали тоже только о том и думает, рассказывает о предстоящем испытании всем клиентам, со мной сюсюкает как с чихуа-хуа. А еще есть Лейла, которую я боюсь разочаровать. Она в меня верит, а я не просто трушу, я паникую!

Выхожу на улицу Кондорсе. На том месте, где я спал в машине, стоит мотоцикл. Не помню, сколько ночей провел тут. Замираю на несколько мгновений – и оборачиваюсь. Дом с синими ставнями никуда не делся.

54

Ирис

Меня давно никто так страстно не целовал. Не знаю, как это случилось, в темноте не различаю черт его лица, не знаю его имени, но чувствую его дыхание, к моим губам прижимаются горячие настойчивые губы, язык… лижет мой нос, подбородок, веки.

– Проклятие, Будин!

Примостившись у меня на голове, такса вырывает мое подсознание из странного сна, упоенно вылизывая лицо. Я поселилась в квартире три месяца назад и надеялась привыкнуть к псине, подружиться с ней, но не настолько. Я стала самым близким Будин человеком. Она ходит за мной по пятам, смотрит молящим взглядом. Многие душу бы продали за такое отношение! Мне она не мешает, хотя иногда, в некоторых местах, я бы предпочла оставаться наедине… с рулоном туалетной бумаги.

Наверное, я неплотно закрыла дверь, когда ложилась. Сама виновата, могла бы подремать еще немножко. В последнем триместре беременности живот стал помехой крепкому сну. До сих пор я была избавлена от множества неудобств, знакомых большинству будущих мамочек, – видимо, тело «готовилось» к финальному спурту. Теперь я получаю по полной программе – кислая отрыжка, отеки ног, нетерпеливый мочевой пузырь, капризный седалищный нерв, появление растяжек и исчезновение промежности.

– Хочешь прогуляться?

Будин машет хвостом, что я расцениваю как согласие. Наверное, Жанна не успела вывести таксу, у нее была назначена встреча на раннее утро.

Одной рукой я крепко цепляюсь за перила, чтобы не уподобиться на треклятой лестнице Сурие Бонали[49], в другой несу Будин, потому что ступеньки слишком высокие для ее коротеньких лап и она неизменно изображает падающую костяшку домино. А еще она обожает по пути на первый этаж «умывать» меня, точно зная, что третьей руки, чтобы отмахнуться, у меня нет.

Мы не покидаем квартал, мне нравится место, где я теперь живу, потому что переехала сюда, не имея предубеждений, и привыкла к звукам, запахам, фасадам домов. Я всегда считала, что легко приспосабливаюсь к переменам, потому что числю «домом» место, куда помещаю воспоминания и привычки. Дом там, где я. В этом квартале, этом доме, этой квартире, этой комнате, еще недавно чужих, но ставших моими.

Желудок подает сигнал, и я вхожу в булочную Тео. Молодая женщина обслуживает покупателя, потом здоровается со мной. Я отвечаю, улыбаюсь и говорю:

– Шоколатин, пожалуйста.

Она воспринимает просьбу как оскорбление. Я не впервые сталкиваюсь с подобной реакцией, так это слово действует на всех, кроме жителей юго-запада Франции.

– Здесь такого не пекут, – отвечает она, – возьмите шоколадные булочки, они намного вкуснее.

Я включаюсь в игру.

– Булочки? У них внутри шоколад? Нет, лучше шоколатин, они у вас очень красивые.

– А может, булочку с изюмом? – Она кивает на витрину.

Из задней комнаты выглядывает Тео – он узнал мой голос.

– Лейла, эта женщина неместная. Сейчас она попросит положить ей покупку в кармашек[50], снабдив пожеланием хорошего дня[51].

* * *

Когда мы возвращаемся к дому, консьерж протирает стекла.

– О, добрый день, рад вас видеть, мадам! Мы еще не встречались в этом году, и мне очень хотелось лично пожелать вам счастья, здоровья, хорошей работы, любви и всего-всего-всего!

– Большое спасибо, Виктор, вам тоже всего наилучшего.

Он смотрит на меня и улыбается, застыв перед дверью. Мой бедный желудок кричит: «Караул!»

– Можно мне пройти?

Он заливается краской и отодвигается.

– Знаете… – произносит он мне в спину, – на почтовом ящике до сих пор нет вашей фамилии, но почтальон оставил письмо на имя Ирис Дюэн. Это ведь вы, да?

Теперь застываю я.

Моего нового адреса не знает никто. Платежные бюллетени я забираю в агентстве, а всю корреспонденцию переадресовывают матери.

Виктор исчезает в своей квартире и через несколько секунд возвращается с коробкой шоколадных конфет и конвертом, протягивает их мне, бормочет:

– Это пустяк, но мне очень хотелось порадовать вас.

Я рассеянно благодарю, занятая мыслями о письме. Адрес написан почерком матери, и на душе становится легче. Открываю конверт и вижу внутри открытку с приклеенным к ней листочком.

Я не знала, стоит ли пересылать это, но Жереми написал тебе.

Не читай, если не захочешь.

Целую, мама.

На открытке изображен позолоченный олень в снегу, обвитый надписью: «С наилучшими пожеланиями!»

Ангел мой!

Я считаю минуты до нашей свадьбы. Мне не терпится обвенчаться с тобой и прожить вместе до конца дней. Я понимаю твои сомнения, они естественны перед такими серьезными переменами.

Позвони мне, я сумею тебя успокоить и убедить.

Люблю больше жизни.

Жереми

55

Жанна

Когда Жанна вернулась домой, Ирис рассеянно, без аппетита отщипывала кусочки от шоколадной булочки и была занята своими мыслями, явно не слишком жизнеутверждающими, так что Жанне не пришлось рассказывать о визите к офтальмологу, у которого она не была. Врать она никогда не умела, но предпочитала умалчивать о встречах с медиумом, чтобы никому не пришло в голову отговаривать ее от общения с ним. Сеансы подрывали ее бюджет, но она получила хорошую цену за золотые украшения. Придя к ювелиру, Жанна едва не передумала. Многие вещи имели сентиментальную ценность, в том числе крестильный медальон и браслет, подарок мужа, но она предпочла вещам из прошлого возможность общаться с Пьером в настоящем.

Они с Ирис обменялись парой фраз, после чего Жанна пошла к себе, то и дело касаясь ладонью лежащего в кармане конверта.

В последнее время письма приходили реже и были тем ценнее. Она устроилась в кресле у кровати, посадила на колени Будин и начала читать.

Зима 2015-го

Сегодня у Жанны был последний сеанс химиотерапии. Она уже много месяцев борется с раком груди. Пьер был с ней на всех сеансах и обследованиях, у каждого специалиста, который ее осматривал. Жанна впервые выходит на люди без парика. Волосы красивого серо-серебристого цвета постепенно отрастают, и она решила больше их не красить. Они идут пешком – прогулка по свежему воздуху очень ей полезна, тем более что ближайшие дни будут тяжелыми. Пьер и Жанна встречают соседку мадам Партель, ей известно о болезни Жанны, но она все-таки высказывается насчет ее «мужской прически». Жанна не отвечает, она почти никогда ни с кем не пикируется, зато Пьер, задетый замечанием в адрес жены, живо парирует: «Нужен настоящий класс, чтобы так стричься! Вам я бы не посоветовал…»

Жанна улыбается, вспоминая продолжение того инцидента. Соседка побледнела, поджала губы и молча пошла в другую сторону, а они с Пьером хихикали, как нахулиганившие подростки.

Мадам больше никогда с ними не здоровалась.

Боже, как же весело ей жилось с Пьером! У них обоих было чувство юмора людей, которым судьба не оставила выбора. Он был ее лучшим зрителем, она – его. Они часто сравнивали себя с ровесниками и приходили к выводу, что постарели только их оболочки. Пьер и Жанна чувствовали себя детьми, запертыми в телах взрослых, и им совсем не хотелось выбираться наружу.

Жанна начала было складывать письмо, но одна деталь привлекла ее внимание. Она медленно перечитала каждую фразу, пытаясь понять, что ее смутило, споткнулась на восьмой, прочла еще раз и наконец догадалась, кто прислал письмо.

56

Тео

Настал великий день. Конкурс проводился в кондитерской школе Фермад, в Курбевуа. Я собирался ехать на метро, но Филипп решил доставить меня на машине. Было странно видеть его вне стен булочной. Лейла сегодня не работала и тоже захотела присутствовать. Я не стал объяснять, что утром от страха перед испытанием не смог проглотить ни крошки, но, чтобы минимизировать риски, сел на пассажирское место.

Филипп решает, что мне слишком хорошо, и усугубляет ситуацию, как бы невзначай объявив, что, если я пройду этот этап и выиграю следующий, буду напрямую выбран для участия в национальном конкурсе.

– Не сказал раньше, чтобы ты совсем не перетрусил, но сегодня все равно сам узнаешь, так чего уж молчать…

– Да уж, ты выбрал самый подходящий момент, иначе не скажешь!

Лейла кладет руку мне на плечо. Времени возразить не остается, я бросаю взгляд в зеркало: Ирис мне улыбается, Жанна смотрит в окно. Они тоже записались в болельщицы и дружно давят мне на психику, я пытаюсь прогнать из головы мысль о провале, но становится только хуже.

Из тридцати участников-подмастерий, кажется, я один праздную труса, остальные либо и правда спокойны как удавы, либо лучше умеют держать фасон, когда внутри все дрожит от страха. Начало задерживается – ждут еще одного члена жюри, и мы маемся во дворе. Только меня сопровождает свита из четырех человек, другие явились в одиночку или с наставником. Мне неловко, но ничего не поделаешь.

Наконец дверь открывается, нас приглашают внутрь. Сопровождать меня может один человек, и Филипп решительно проходит в дверь вместе со мной.

Лейла снова сжимает мое плечо, и на этот раз я накрываю ладонью ее пальцы. Ирис желает мне удачи. Жанна просит «дать всем дрозда».

На больших столах разложены бумажки с фамилиями участников, в углу зала стоит все необходимое оборудование – печи, холодильники и морозилки, всевозможные ингредиенты. Появляется жюри – я никого не узнаю, но от страха могу сейчас и собственное имя забыть, не то что вспомнить чужие. Объявляют тему испытания: лимонный торт с меренгами. Филипп произносит последнее напутствие и присоединяется к группе поддержки, расположившейся на стульях у дальней стены.

«3, 2, 1, начали!»

Я замешиваю песочное тесто, убираю его на холод и берусь за приготовление крема. Счищаю цедру, разрезаю лимон пополам, чтобы выжать сок, попадаю ножом по пальцу, вижу каплю крови, еще одну, ручеек, в ушах возникает звон, черт, как здесь жарко, ой, звездочки замелькали перед глазами… Спокойной ночи, малыши.

* * *

На обратном пути никто не произносит ни слова. Филипп скрипит зубами. Когда я пришел в себя, он рявкнул: «Парень продолжит!» – но организаторы заявили: «Выглядит парень неважно…» – чем несказанно меня порадовали. Не знаю, намеренно это делает Филипп или нет, но в тот момент, когда он включает радио, Жан-Жак Гольдман предлагает «резать кору до крови…»[52]

Я сижу, уткнувшись в экран смартфона и чувствуя жуткий стыд пополам с облегчением. Слава богу, все закончилось! Листаю картинки и тут получаю сообщение от сидящей сзади Лейлы.

«Ты сделал, что сумел. Главное – преодолел страх».

«Спасибо. Филипп в ярости».

«Забудь, это его обычное лицо. Если хочешь, можем выпить где-нибудь в субботу».

«Это мило, только не нужно меня жалеть».

«Жалость ни при чем, я просто хочу».

57

Ирис

– Я же просила не давать ему телефон!

– Мне стало его жалко…

Беседы с моей матерью должны быть противопоказаны беременным. Если у меня не подскочит давление, значит, тонометр неисправен.

После первого сообщения Жереми мама пошла в жесткий отказ: «Я этого не де-ла-ла!» Я засомневалась вопреки очевидному – только ей, моему брату и Мел известен новый номер телефона, и двоих последних не разжалобил бы скулеж Жереми. В конце концов мама раскололась и признала, что не только регулярно с ним разговаривает, но и принимала дважды у себя.

– Он не понимает, почему ты ушла. Я, честно говоря, тоже. Скоро ваша свадьба, дорогая, ты не можешь просто взять и надуть всех гостей!

– Мама, я сознательно не стала ничего тебе говорить, чтобы ты не расстраивалась. Очень тебя прошу, не вмешивайся и не сообщай ему никакой информации. Слышишь, никакой! Надеюсь, ты не сказала, что я в Париже?

Она молчит.

– Мама! Скажи, что нет.

– Ну милая, ну детка, тебе в кои веки попался милый молодой человек! Он очень нравился твоему отцу, не забыла?

Я нажимаю на кнопку и швыряю телефон через всю комнату, меня обуревают ярость и страх. Я знала, что мама переполошится, но не думала, что из-за него. Она все еще относится ко мне как к ребенку, нуждающемуся в защите, не способному принимать разумные решения и не имеющему трезвых суждений ни по какому поводу. Мама считает: «Я взрослая, мне виднее…»

Иду на кухню через гостиную и вижу занятую шитьем Жанну.

– Ничего не случилось? – спрашивает она. – Я не шпионила, но крики слышала.

– Поговорила с мамой. Она сводит меня с ума.

Жанна улыбается.

– Я из-за моей иногда слетала с катушек. Мать, как никто, умеет надавить на болевые точки. Через несколько лет ты сама будешь доводить сына до исступления!

– Уже! Он так барахтается, как будто хочет сбежать!

Жанна улыбается, но я замечаю тень тревоги в ее глазах.

– Тебе больно?

– Нет, странно. Неприятны только пинки по ребрам. Хочешь посмотреть?

Предложение явно застает Жанну врасплох, и я мысленно обзываю себя идиоткой.

– Прости, не подумала…

– Я хочу! – перебивает меня Жанна и встает.

Я ложусь на диван – в таком положении мой младенец активничает вовсю – и задираю свитер, обнажив натянувшуюся, как на барабане, кожу. Несколько минут мы ждем, когда ребенок подаст признаки жизни.

– Вот так всегда: ночью, когда хочется спать, он решает, что матка – это трамплин, а днем затихает, если я хочу его сфотографировать.

– Будет тем еще шутником, – комментирует Жанна. – Можно?

Я киваю, она кладет ладонь рядом с пупком. Мы обе взволнованны.

– Я впервые делаю такое, – признается она. Тут-то мой сын и выделывает кульбит, и Жанна чувствует движущуюся шишку. Она вскрикивает, округлив глаза: – Невероятно! Потрясающе! У тебя внутри живое существо. Жизнь прекрасна!

Открывается входная дверь, и появляется Тео. Он смотрит на нас из коридора, заинтригованный «неуместным» зрелищем.

– Чем это вы занимаетесь?

– Иди сюда, – шепчет Жанна, – и увидишь волшебство.

Он подчиняется, делает шаг, другой, не сводя глаз с моего живота, и невольно отшатывается при виде вспучившейся кожи.

– Фу, гадость! Просто фильм «Чужой» да и только!

58

Жанна

По дороге с кладбища Жанна зашла в булочную Тео купить «Черный лес». Она решила никому не говорить, что ей исполняется семьдесят пять, но, как и каждый год, в этот день возвращалась к обычаям детства. Мать знала, что Жанна обожает шоколад, и всегда пекла для нее «Черный лес». Девочка росла, а торт словно бы уменьшался в размерах. В день рождения Жанна становилась королевой бала, и ей доставался первый кусок, как когда-то отцу. Луиза не любила шоколадную стружку, которой мать покрывала коржи, Жанна легко обходилась без вишенок, и они совершали обмен под заинтересованным взглядом их собаки по кличке Каприс, надеявшейся, что и ей перепадет крошка лакомства. Десятилетия спустя, почувствовав вкус взбитых сливок и бисквита, Жанна превращалась в восьмилетнюю девочку.

Верная привычкам булочница была не слишком дружелюбна, и Жанна мысленно восхитилась Тео, который терпит такую коллегу.

Она шла к своему дому, мысленно выстраивая план ужина, а войдя в подъезд, после секундного колебания направилась к квартире Виктора и постучала.

Будин немедленно нырнула в открывшуюся дверь, Жанна вошла следом, кивнув на приглашение консьержа. Они часто пили вместе кофе, и он не удивился неожиданному визиту.

– Для кофе поздновато, – сказал он, открыв холодильник, – но у меня должен быть лимонад или розовое вино.

– Нет-нет, не сегодня, мне нужно поставить торт в холодильник. Я зашла, потому что мне нужна твоя помощь. Ты помнишь мадам Партель?

– Конечно, – мгновенно ответил консьерж. – Мадам Партель со второго этажа. Кажется, переехала в Бретань, если не ошибаюсь. Мог и перепутать, с таким-то количеством жильцов. А почему вы спрашиваете?

Жанна открыла сумку, достала тонкую пачку писем и положила перед ним на стол.

– Потому что ее фамилия была не Партель, а Пардель. Ты всегда делал эту ошибку.

Виктор потер ладонью лоб. Жанна по глазам видела, что он судорожно пытается принять решение: признаться или сыграть непонимание?

Он родился в 1972-м, через три года после того, как Жанна и Пьер поселились в своей квартире. Его мать мадам Джулиано стала консьержкой, заняв место покойных родителей. Его отец, работавший в местной мясной лавке, умер молодым. Мальчик рос в здании, никогда не отходя от обожаемой матери, и жильцы часто в шутку спрашивали, не спрятался ли он под юбкой, если не видели Виктора рядом. Он был вежлив, услужлив и очень остроумен, чем завоевал всеобщую приязнь. Пьер и Жанна особенно к нему привязались, и он стал вхож в их дом. Пьер занимался с ним английским, когда тот учился в школе, а Жанна, как это ни странно, приобщила его к шитью. Виктор стал рассеянным подростком, часто витавшим в облаках, а позже превратился в одиночку, не вписавшегося ни в одну социальную страту. Защищенным и счастливым он чувствовал себя только в маленькой квартирке на первом этаже. Четыре года назад, после смерти матери, Виктор, само собой разумеется, занял ее место.

– Я решил, что это будет вам полезно, – неслышно произнес он. – В одном ток-шоу сказали, что человек легче переносит траур, если возвращается к счастливым воспоминаниям.

– Как тебе стали известны все эти истории?

– Вы же знаете, что у меня хорошая память и тонкий слух, я все слышу и все запоминаю. Историю мадам Партель – или Пардель – вы сами рассказывали моей маме. Я помню, как весело вы с ней смеялись…

Жанна забыла эту деталь.

– Простите, если сделал вам больно, – попросил Виктор.

– Не беспокойся, я знаю, ты тоже очень любил Пьера.

Он молча кивнул. Жанна была совершенно искренна, она не сердилась на Виктора и была очень растрогана. Он определенно сильно к ней привязан, если дал себе труд заняться эпистолярным творчеством. Привязанность была взаимной, Жанна ценила Виктора, а он сделал ей лучший из подарков – воссоздал воспоминания о жизни с Пьером.

Будин съела все кошачье печенье, Жанна сказала, что ей пора, и он проводил ее до двери.

– Могу я попросить, Виктор…

– Конечно.

– Напишешь мне снова?

Он кивнул, и она покинула квартиру с улыбкой на губах.

59

Тео

«Когда приедешь, братишка?»

С тех пор как я перестал игнорировать Жерара с Ахмедом, они жаждут встретиться. Жеже через месяц станет совершеннолетним, Ахмеду ждать еще полгода. Когда я был на их месте, мечтал об одном: убраться из интерната, который считал тюрьмой. В восемнадцать у человека нет выбора: ты обязан убраться независимо от того, есть тебе куда пойти или нет. Многие мои знакомые стали таким образом бомжами. Именно поэтому я не захотел учиться в институте – нужно было зарабатывать на жизнь. Сейчас я, конечно, не шикую, но не бедствую и ни от кого не завишу.

Не знаю, почему мне не хочется туда возвращаться. Возможно, дело в дурных воспоминаниях или в ребятах. По прошествии времени хорошие моменты постепенно занимают все больше места в памяти. В день моего ухода Ахмед взял гитару, и они спели на прощание. Слова сочинили сами – «по мотивам пережитого». Я крепко сжал кулаки – так что костяшки побелели – и сумел не разнюниться, Жерар подарил мне свою любимую бейсболку, малыши обнимали и целовали, Манон плакала.

В прошлом я пережил не одно тяжелое испытание. Воспитатель по имени Себастьян обращался с нами как с паршивыми псами, ухитрялся лупить по таким местам, где синяки никто не смог бы заметить. Я был маленьким и не смел дать отпор, но с Себастьяном не связывались и старшие ребята. Другие дети проявляли жестокость, и я не раз получал удары по физиономии – просто так, ни за что. У меня воровали вещи, которыми я дорожил, воспитанники вечно орали друг на друга, случались попытки побега и даже самоубийства. Но самую сильную боль причиняла надежда. Надежда на то, что мама придет меня навестить, что она бросит пить, что заберет домой. Как-то раз один психолог сказал: «В интернате тебе будет лучше, чем у матери…» Я нагрубил ему и убежал. Не мог слышать подобные слова. Я любил маму, как все дети, – безоговорочно. Я хотел одного – быть с ней. Понятия не имею, прав был тот мозгоправ или нет, мне и сегодня неизвестно, что правильнее для ребенка – безопасность и одиночество или постоянная опасность рядом с матерью.

Справедливости ради призна́ю, что и в интернатской жизни было немало хорошего. Два воспитателя, Нико и Асса, относились ко мне как к младшему брату. Мы играли в мяч, вечерами перелезали через стену и наслаждались свободой – если не попадались. В ду́ше хохотали до упаду и распевали во все горло. Смотрели телевизор. Ездили на пляж. На каток. Ахмеда и Жерара я любил как братьев. И Манон, Малика, Соню, Энцо, Эмму тоже. Общие трудности и горести сближают, хочешь ты того или нет. Любовь, которая переполняет душу, никуда не девается, даже если ее некому подарить. Настоящей семьей мы не были, но иногда умело ее изображали.

Я произношу какую-то глупость и резко обрываю разговор. Время за полночь. Гашу свет, залезаю под одеяло и закрываю глаза. У меня в голове есть убежище, в котором я прячусь, если становится невмоготу. Параллельный мир, воображаемая жизнь, где я ничем не рискую, где все всегда счастливо разрешается. Преддверие настоящей жизни, где мой голос решающий. Я долго думал, что у всех есть свое тайное место, но потом узнал, что подобных мне немного, и перестал говорить об этом. Все началось в раннем детстве. Помню, как лежал в кровати и представлял, что пою перед зрителями на новогоднем празднике. Стоит мне закрыть глаза, и я оказываюсь далеко-далеко, вдали от неприятностей, заморочек и подлянок судьбы. Бегство без помощи книг и кино. Индивидуальная короткометражка. С некоторых пор сюжет один и тот же. Я прихожу в булочную задолго до начала работы. Открываю дверь своими ключами, вхожу и иду переодеваться. Стою голый по пояс, как красавчик-пожарный с календаря. Появляется Лейла. Она медленно приближается, кладет ладонь мне на затылок и целует в губы.

60

Ирис

– Я ужасно по тебе скучала!

– А сейчас задушишь!

Я выпускаю брата из объятий, отодвигаюсь. Да, это он, собственной персоной!

– Ай, что ты щиплешься, совсем рехнулась?

– Хочу убедиться, что ты настоящий.

Я приехала в аэропорт на автобусе, не предупредив, что буду встречать, и он прошел мимо, не узнав меня. Не будь я так рада, могла бы обидеться…

На обратном пути он рассказывал о своем путешествии и встречах с разными людьми, показывал фотографии и видео. Большую их часть я уже видела в Инстаграме[53], но это повествование впечатлило бы и дерево.

Он забронировал номер в отеле, в двух шагах от моей квартиры. Мы вошли, он бросил рюкзак на пол, повернулся и уставился на мой живот.

– Поверить не могу – я стану дядюшкой!

– Знаешь как мне страшно… Через три месяца младенчик появится на свет…

– Чего ты боишься?

– Всего. Что он вдруг умрет, заболеет, что Жереми потребует права опеки, что сын будет злиться за то, что лишила его отца, что оказалась не на высоте. Чем ближе роды, тем чаще я говорю себе, что не справлюсь.

Высказанные вслух опасения обретают реальность. Я много недель отказывалась впустить их в свою жизнь, не позволяла накинуться на меня, зная, что легко поддаюсь сомнениям и страхам. Я ругала себя за все плохое, что со мной случалось, и пыталась дать шанс удаче. Постепенно, переживая провалы и успехи, я научилась верить в себя, в том числе благодаря окружающим, которые в меня верят. Вначале Жереми был одним из них.

Он проявлял понимание, слушал, интересовался моими чувствами. Подбадривал – иногда слишком активно. Все, что я делала, давало ему повод для похвал. Ризотто? «Никогда не ел ничего вкуснее!» Новая прическа? «Тебе все идет, можешь даже постричься налысо!» Новый пациент? «Ты его обязательно починишь, мой лучший на свете кинезитерапевт!» Между его «слишком» и моим «недостаточно» существовало нечто среднее, помогавшее сохранять равновесие. Потом все стало меняться – медленно, незаметно. Я хорошо помню первую фразу, резанувшую мне слух.

«Переварила. Тебе бы стоило поучиться у моей бывшей…»

Я расплакалась, он извинился, сказал, что перенервничал из-за упущенного контракта. И снова стал человеком, которого я любила. Потом была новая «оплеуха».

«Когда мы занимаемся любовью, я вижу только твой двойной подбородок».

И еще одна, и еще, и еще. «В этих джинсах задница у тебя просто огромная…» «До чего же ты унылая…» «Когда люди это поймут, никто не захочет стать твоим пациентом…» «Какой же дурой ты бываешь, бедняжка…» «Проклинаю тот день, когда позвал тебя жить вместе…» «Ты никогда не спрашивала себя, почему друзья перестали с тобой разговаривать?» «Ты и правда совсем никчемушная…»

Нападки затмевали комплименты, проблема заключалась в том, что первым я верила больше, чем вторым.

За каждым оскорблением следовало утешение. «Я не со зла, это для твоего же блага, я не хотел тебя ранить…» Жереми исправлял содеянное и становился нужным, он был одновременно моим палачом и спасителем. Ножом и повязкой на рану. Очень скоро я стала верить в него больше, чем в себя, решила, что без Жереми ни на что не способна, что он один может меня понять и любить. За три года этот человек разрушил все, что я строила тридцать лет…

– Ты будешь гениальной матерью, – заявляет мой брат. – Я знаю, ты столько лет обращалась со мной как со своим ребенком.

Я смеюсь, вспоминая то время, когда я подражала маме и однажды даже попыталась дать грудь малышу Клеману.

– Сделаю все, что смогу.

Он садится рядом, кладет голову мне на плечо и выпаливает признание:

– Я влюбился…

Новость изумила даже малыша.

– Ты? Не может быть! В кого? Где? Когда? Говори скорее, я двадцать восемь лет этого ждала!

Клеман никогда не знакомил меня со своими подружками, даже не намекал, что может быть влюблен, а если я пыталась задавать вопросы, молча пожимал плечами и хитро улыбался. Это сводило с ума, ведь сама я сразу все ему выкладывала. Я всегда подмечала мелкие детали, даже подслушивала, но не лезла в душу, веря и не веря, что в какой-то момент великое событие произойдет. Итак, ее зовут Камилла, она фотограф из Буэнос-Айреса и уже больше года сопровождает Клемана в его странствиях по миру. Они собираются жить вместе – во Франции или где-нибудь еще. Когда он говорит о Камилле, его глаза загораются, голос звучит мягче, он расслабляется. Потрясающее зрелище – мой влюбленный брат. Такого стоило ждать.

61

Жанна

В детстве Жанне внушали, что человек должен уважать других людей. Правила просты: другой – король, нельзя противоречить другому, разочаровывать другого, задерживать другого, огорчать другого, стеснять другого. Зная, чего от нее ждут, Жанна очень рано усвоила манеру поведения и подавила природный характер.

Жанна повзрослела и с течением лет сумела избавиться от многих наносных слоев, но некоторые угнездились так глубоко, будто впитались в кожу. Раздосадованная, она справлялась с эмоциями и безмятежно улыбалась. Только хорошо знающий ее человек мог разглядеть недовольство под маской уверенности. Тео и Ирис начинали узнавать Жанну.

– Ты сердишься? – встревожилась Ирис, устраиваясь рядом с ней на диване.

– Вовсе нет, – живо ответила Жанна.

– Но мы же видим, тебя что-то беспокоит, – вмешался Тео.

– Говорю же, у меня все в порядке.

Они молча переглянулись, надеясь, что не перешли границы дозволенного и ничего не испортили.

Все началось со звонка. Городской телефон подал голос во время ужина. Это случалось редко, и трубку всегда снимала Жанна. В этот раз она возилась на кухне, и ответила Ирис. Звонивший сказал, что хочет поговорить с мадам Перрен, Жанна подошла, и Тео с Ирис уловили смысл разговора. За столом Жанна сочла, что обязана раскрыть свой секрет.

– Я хожу к медиуму.

– Чтобы узнавать будущее? – спросил Тео.

Жанна не сразу призналась, что «специалист» помогает ей общаться с дорогим усопшим супругом. Ирис оказалась в курсе – ее подруга Гаель точно так же общалась с покойным отцом. Сначала она сомневалась, но медиум убедил ее, выдав несколько деталей, о которых не мог знать никто, кроме нее самой.

– У некоторых людей есть дар, – сказала Ирис, – но нужно опасаться мошенников. На сеанс к настоящим спиритам попасть не так-то просто, люди приезжают к ним со всех концов страны.

– Мне очень повезло, – ответила Жанна. – Он связался со мной напрямую, так что ждать не пришлось.

– Как связался? – спросил Тео недоверчивым тоном.

– По телефону. Пьер продиктовал ему наш номер.

– Вот дерьмо! – воскликнула Ирис. – В точности как с мадам Болье, моей пациенткой, которая умерла два месяца назад. Когда я пришла забрать халат и коробку для завтраков, ее дочь рассказала, что звонил некто, назвавшийся медиумом, и сказал, что мать передала для нее послание. Она повесила трубку. Все это очень странно.

– Еще как странно! – подхватил Тео. – Тухлое дело.

Жанна не подала виду, но пожалела, что доверилась им. Множество несоответствий и нелепых противоречий уже и так подорвали ее доверие к мсье Кафке, и она не желала, чтобы кто-то усугубил сомнения.

– Прости, если обидела, – сказала Ирис, поднимаясь с дивана. – Возможно, он настоящий специалист. Даже наверняка. Тебе лучше знать, мы ведь никогда его не видели.

Жанна расслабилась, но Тео не успокаивался.

– Можем это сделать.

– Что «это»? – удивилась Жанна.

– Повидаться с ним! И составить собственное мнение. Когда назначена следующая встреча?

62

Тео

На часах еще нет десяти, и я прячусь за баром, чтобы она, не дай бог, не решила, что нетерпеливый ухажер пришел заранее. После того как Лейла предложила пойти выпить, я то и дело готов свалиться в обморок, стоит мне встретиться с ней взглядом, даже вид крови из порезанного пальца не требуется. Ночью я почти не спал и стрессовал даже в своем воображаемом мире.

Сегодня у меня первое в жизни свидание. С Манон мы целовались – спонтанно, чаще по ее инициативе, а я позволял с невозмутимым видом, хотя тело ликовало от счастья. У нас были одинаковые заморочки, мы слушали одну и ту же музыку, она смотрела на меня глазищами с сумасшедшинкой – в пятнадцать лет успех обеспечен! До нее я встречался с одноклассницей – мы обжимались на велосипедной стоянке, скрываясь от чужих глаз. Она уверяла, что все дело в приличиях, но я думаю, ей просто было стыдно, только и всего. Честно сказать, большим спросом я никогда не пользовался, так что сегодня у меня впервые первое свидание. Тем более важное, что в девушку я уже сильно влюблен.

Докуриваю последнюю сигарету и считаю удары сердца – оно бьется слишком быстро для человеческого.

– Привет!

Я вздрагиваю от неожиданности при виде Лейлы, а сердце даже не замирает между двумя ударами. Меня подхватило бурное течение.

– Привет! – отвечаю я. – Как дела?

Хорошее начало, нечего сказать, увлекательное, как выписка из банковского счета.

В баре тихо и спокойно, мы устраиваемся в глубине зала, за высоким столиком. Лейла, кажется, смущена не меньше моего. Мы выпиваем по первой, обмениваемся несколькими банальностями, и я узнаю, что она уже полгода сама себе хозяйка, а раньше жила с родителями, братом и что ей скоро исполнится двадцать, что сейчас у нее три работы. Лейла стоит за прилавком в булочной, убирается в офисном здании и помогает брату в ресторане.

– А у тебя есть родные? – спрашивает она. – Та дама на конкурсе – твоя бабушка?

– Нет, мы просто живем в одной квартире – она, Ирис и я.

Лейла удивленно вздергивает брови. Ну вот, приехали. Сейчас придется решать, что делать: сказать правду или что-нибудь придумать. Интернатское прошлое всегда делало меня «не таким, как все». Окружающие, узнав об этом, начинают вести себя по-другому. В школе я был «парнем без родителей». Со мной или вообще не имели дела, или общались из любопытства, а иногда жалели. Иногда я чувствовал себя экзотическим обитателем зоопарка. Я был экзотом. Лейла ждет ответа. Я мысленно пытаюсь сложить слова во фразы, которые могут изменить все.

– Я родом из Брива. Зарабатываю достаточно, чтобы платить за жилье, в Париже никого не знаю. Семьи у меня нет, я вырос в интернате.

Произнеся все это на одном дыхании, застываю, глядя на свой стакан.

– Мне они показались милыми, – говорит Лейла. – Обе очень переживали, вот я и приняла их за твоих родственниц. Может, прогуляемся?

Ничего не случилось! Она не стала задавать вопросов почему да как. Может, не осознала моих слов или ей просто плевать.

На улице холодно, мы дышим туманным воздухом, я пытаюсь набраться храбрости и спросить: «Ты вообще слышала, что я сказал?» – и тут она говорит:

– Идем, покажу тебе кое-что!

Мы бредем по берегу Сены, рассказываем друг другу смешные истории о Натали – неисчерпаемая тема! – и хихикаем.

– «Нет, мсье, мы не отпускаем в кредит, – произносит Лейла. – Видите же, бороды у меня нет, я вам не аббат Пьер!»

– Ты классно ее изображаешь!

– Знаю, у меня имитаторский талант.

Она останавливается перед дверью, нажимает на кнопки, вводя код, и объясняет, что наводит порядок в бюро на последнем этаже. Мы оказываемся в частном дворике, и Лейла прижимает палец к губам, требуя тишины. Я поднимаюсь следом за ней по лестнице до самого верха, Лейла берет деревянную стремянку, стоящую у стены, подтаскивает ее к люку на потолке и знаком велит мне не отставать.

Ноги дрожат, голова кружится, дыхание перехватывает от красоты панорамы. Бесконечные парижские крыши, Сакре-Кер, вдалеке – Эйфелева башня. Лейла делает несколько шагов по коньку, я обнимаю трубу и сползаю вниз.

– Тебе плохо? – спрашивает она, приземляясь рядом.

– Не волнуйся, все в порядке. Дефибриллятор при тебе?

Лейла хохочет, а когда наконец успокаивается, мы долго молча слушаем ночь. Дрожь постепенно унимается, и я почти забываю, что сижу на крыше. Лейла замерзла. Хотел бы я знать, о чем она думает. Делаю глубокий вдох и спрашиваю:

– Ты слышала, что я сказал в баре?

– Конечно, слышала и понимаю, что для тебя это трудная тема. У меня тоже такие есть. Мы еще успеем поговорить… потом.

Меня снова трясет, голова как чужая, но не от страха. Лейла смотрит на меня, ее лицо совсем близко, на расстоянии вздоха, я гоню прочь страхи, закрываю глаза, и мы целуемся.

Странно, что на Эйфелевой башне не вспыхивает фейерверк.

63

Ирис

Жанна не соглашалась. Никто не настаивал – ей решать, что для нее лучше: питаться иллюзиями или принять реальность. Вчера за ужином она призналась, что передумала: нужно все выяснить!

Открывший дверь медиум явно удивился, что Жанна явилась не одна. Я протягиваю ему руку.

– Здравствуйте, я – дочь мадам Перрен.

– А я ее внук, сын дочери, – подает реплику Тео, кивнув на меня.

Я с трудом сдерживаю смех, а маленький придурок выглядит очень довольным.

Это первый тест. Жанна рассказала, что мсье Кафка в курсе насчет детей, но он не реагирует. Ладно, пусть пока помучается сомнениями.

Медиум приглашает нас за круглый стол. Все в его кабинете карикатурно нарочито, не хватает только хрустального шара и сушеных яичников карликовой хомячихи. Я хорошо помню, как Гаель описала своего медиума после первого сеанса. Ее поразила сдержанность обстановки, не имевшая ничего общего с тем, что она себе воображала. Бросаю взгляд на Жанну – она сидит с гордо поднятой головой, смотрит спокойно, открыто и ничем не выдает сомнений.

– Вы сказали, что Пьер прислал новое сообщение?

– Именно так, дорогая мадам! – оживляется спирит. – Усопшие редко связываются со мной так регулярно, вы определенно очень ему дороги.

Жанна улыбается. У меня нет никакого желания шумно разоблачать этого человека, пусть лучше окажется честным и искренним! Не хочу, чтобы он произносил слова, терзающие душу женщины, горюющей по любимому, только для того, чтобы содрать с нее побольше денег. Не решаюсь представить, что сейчас чувствует Жанна, разрывающаяся между надеждой и естественным скепсисом.

– Я повторю все, что сказал мне Пьер, – продолжает медиум. – Собственным голосом, но его словами. Итак, начнем.

Кафка откидывает голову назад, прижимает указательные пальцы к вискам.

«Здравствуй, дорогая, ты сегодня очень хороша. Я совершенно счастлив, что нашел способ общаться с тобой. Спасибо, что поверила мсье Кафке. Нам повезло, что связь не прерывается и я все время с тобой. По ночам мы лежим рядом на кровати в квартире на улице Батиньоль, совсем как раньше. Люблю тебя, милая. Надеюсь, мы будем разговаривать чаще».

По щекам Жанны текут слезы. Она достает из рукава платок, промакивает глаза и медленно поворачивается к нам.

– Вы были правы, ребятки.

Тео радостно вступает в игру и спрашивает у Кафки:

– Он здесь?

– Само собой. Дед стоит рядом с вами, возможно вы чувствуете его руку у себя на плече.

Тео закрывает глаза, делает глубокий вдох.

– Чувствую! – сообщает он, подняв веки. – Мы с ним были очень близки, я звал его Патапуфом.

Медиум устремляет взгляд на воображаемую точку в пустоте.

– Он прекрасно об этом помнит, ему очень нравилось это прозвище. Дедушка любил вас больше всех на свете, но не говорите остальным!

Жанна сохраняет полное спокойствие. Я придвигаюсь вместе со стулом и кладу ладонь на ее руку.

– Он оставил для меня послание?

Спирит снова принимает задумчивую позу, смотрит на мой живот и отвечает:

– Ваш папа счастлив, что жизнь продолжается. Ему очень жаль, что он не встретился с малышом при жизни, но обещает приглядывать за ним с той стороны.

Силен мерзавец! Растерянность Жанны рвет мне сердце.

– А вот я рад, что он не дожил, – вмешивается Тео, – в противном случае мне пришлось бы делиться наследством. Раз так удачно вышло, что он меня слышит, передайте: я очень ему благодарен, но денег слишком много. Не знаю, на что их употребить, пусть даст мне совет.

– Ну конечно! – восклицает медиум. – Патапуф будет рад помочь вам через меня. Давайте назначим встречу в конце сеанса, согласны?

– Договорились! Спросите, что он думает насчет первого вложения.

Я не понимаю игры Тео и слегка пугаюсь. Кафка слушает молча, кивает и сообщает, выдержав паузу:

– Он вами гордится. Поздравляет с ответственным подходом к делу.

– Слава богу, я боялся, он решит, что я погорячился. Оно того стоило: в состоянии покоя я выиграл десять сантиметров, а когда стою, сам себе напоминаю треножник. Чертовски практично, если сломаю ногу, смогу ходить на члене!

Улыбка Кафки выглядит слишком широкой. Я кусаю щеки, чтобы не рассмеяться. Жанна резко выпрямляется.

– Боже, что со мной?

– В чем дело, Жанна?

– Не знаю… Очень странно, но я вижу женщину, она стоит за спиной у мсье Кафки. Кажется, у меня виде́ние!

Растерянный вид Тео просто незабываем.

– Видение? – недоверчиво переспрашивает медиум.

– Да! Наверное, вы передали мне ваш дар! – восклицает Жанна. – Это ваша мать, у нее для вас послание. Она спрашивает: «Тебе не стыдно наживаться на людских горестях?»

– О чем вы?

– Не торопитесь, это не все! Я вижу, как вы открываете ящик, достаете деньги и возвращаете мне те тысячи евро, что я вам отдала.

Кафка больше не улыбается. Он возмущен, оскорблен и не понимает, с какой стати должен возвращать честно заработанные деньги. Жанна демонстрирует фантастическое спокойствие.

– Я поняла, как вы на меня вышли. Просмотрели рубрику некрологов. Вы регулярно это делаете, выбираете пожилых вдов и раздобываете их личные данные.

– Это низость, – говорит Тео. – Мне стоило бы прибить вас… «третьей ногой».

Жанна бросает на Кафку ледяной взгляд.

– Вот что я вам скажу, братишка: если не хотите, чтобы я подала жалобу, верните все, до последнего евро.

Убедить этого человека совсем не просто, он наверняка не впервые сталкивается с разоблачением и теперь изображает искренность, а мы не можем доказать мошенничество.

На обратном пути Тео все время шутит, я говорю не умолкая, но Жанна не реагирует. В квартире она велит нам сесть рядом с ней на диван, включает телевизор, прикрывает нам ноги пледом, откидывает голову на спинку и крепко стискивает нам с Тео руки.

64

Жанна

Как только Жанна переступила порог мастерской, на нее нахлынули воспоминания. Изменились лица, но не запахи, не звуки, не обстановка. Те, кто ее знал, покинули рабочие места, чтобы поздороваться, Вивиан, первая дама «ателье Флу»[54], долго держала ее в объятиях. Жанна вспомнила, как она пришла сюда на работу в 1980-м или в 1981-м, в год президентских выборов. Вивиан была тогда совсем молоденькой, а сегодня собирается на пенсию. Луис, Марианна, Клотильда, Поль и другие окружили Жанну, и ей вдруг показалось, что они расстались только вчера.

Уходя, она обещала «быть на связи» с бывшими коллегами, но слова не сдержала. В первые недели иногда забегала поздороваться, но не хотела мешать работе, боялась показаться навязчивой и постепенно перестала навещать их и даже перезваниваться.

Жанна почти сразу перешла к сути дела. Ее предложение было встречено восторженно, дирекция сразу выдала разрешение. Накануне, лежа без сна, она обдумывала идею, а поскольку три недели назад отказалась от снотворного, времени оказалось предостаточно. Жанна знала, что придется перетерпеть этот неприятный момент, но не сомневалась, что организм в конце концов справится. Каждый день в мастерской выбрасывали массу обрезков, из которых уже ничего нельзя было сконструировать, но они вполне годились для благого дела, задуманного Жанной. Рано утром она постучала в дверь благотворительной ассоциации, в работе которой время от времени участвовала, а вернувшись домой, сразу взялась за дело и встала из-за швейной машинки, только чтобы нанести визит Пьеру. Вечером, назавтра и через день работа продолжилась. Нежное прикосновение ткани к пальцам и стрекот машинки, вкупе с надеждой принести пользу ближнему, наполняли ее душу радостью. Жанна боялась, что никогда больше не ощутит ничего подобного. Она всегда, с самого детства, умела быть счастливой и хорошо понимала, как ей повезло, что природа уравновесила таким образом мрачную сторону натуры. Она часто думала, что именно умение ценить маленькие радости жизни помогло ей не утратить оптимизм, несмотря на все испытания. Со смертью Пьера что-то в ней угасло, и Жанна была уверена, что былой огонь не разгорится вновь, но теперь вышла из спячки и начала возвращаться к жизни.

Она сложила законченную работу и убрала ее в корзинку к остальным. Завтра все это отправится в ассоциацию, и можно будет продолжить. Очень скоро крошечные пухлые пальчики коснутся слюнявчиков, погремушек, мягких любимцев, боди и пеленок, сшитых из тафты, жакарда, парчи и органзы.

65

Тео

Я никого не предупредил о своем приходе. Не был уверен, что доведу дело до конца. Обхожу территорию вдоль ограды, узнавая дыры, через которые мы «уходили в самоволку», и обнаруживаю, что одну не заделали. Сначала я слышу их голоса. Младшие сбились в группу и играют во дворе. Старшие треплются и бьют по мячику. Ахмед сидит на столе для пинг-понга. На свист он оборачивается и с воплем прыгает на меня сверху.

Нико впускает меня, и я чувствую себя странно в плотном кольце ребят. Меня хлопают по спине, Мейлин, малышка, которая ходила за мной хвостиком, лезет с поцелуйчиками. Кажется, я напоминаю ей отца. Новенькие стоят в сторонке.

Сам не знаю, что чувствую, но не перестаю улыбаться. Как в кроссовере[55], когда два сериала сходятся в одном эпизоде. Похоже, прежняя жизнь проявилась в новой, и начинается все вполне успешно.

Ахмед говорит, что Жерар в спальне, мы вламываемся без стука и бросаемся на него. На Жераре наушники, он ничего не понимает, отбивается, а узнав меня, начинает ржать своим прежним козлетоном, и я тоже смеюсь. Над его кроватью висит снимок: мы втроем на катке. Нам было тринадцать или четырнадцать, и большую часть времени мы сидели на задницах, так что частица моей гордости осталась на том льду, но это и одно из лучших воспоминаний.

Ахмед попал к нам в три года, вместе со старшей сестрой. Их мать умерла, а отец не мог растить детей один как положено. Жерар появился через два года после меня, родители плохо обращались с сыном, и органы опеки отправили мальчика в интернат. Жерар никогда не вдавался в детали, но это и не требовалось – на теле и голове остались шрамы на память о папочке с мамочкой. Иногда дружба начинается с предисловия, нам и оно не понадобилось.

Мы проводим вместе два или три часа, и все происходит как раньше. Они засыпают меня вопросами о жизни «после», зная, что у многих не получилось, и я разливаюсь соловьем, чтобы успокоить парней и внушить им надежду. Если у человека в анамнезе кошмары, он движется, не оборачиваясь, нацелившись на мечту. Я рассказываю о работе, квартире, Жанне, Ирис и молчу о Лейле – они сами все понимают при встрече с Манон. Мы целуемся, обмениваемся парой фраз и… я ничего не чувствую. Ни дрожи, ни клубка в животе, ни комка в горле. Я рад ее видеть, только и всего. Я выздоровел.

Они берут с меня клятву прийти снова – и не откладывая, но я бы сделал это без всяких просьб. Не понимаю, как мог думать, что сумею оставить их в прошлом.

Время посещения вот-вот закончится, и я захожу навестить мать. Говорю об отношениях с Жанной и Ирис, принявших неожиданный оборот. Я надеялся найти в нашем «сожительстве» покой, а получил нечто гораздо большее: «Тебе бы они понравились, и Лейла тоже…» Мама всегда предпочитала людей «с трещинкой» монолитным. Она часто повторяла, что две гладкие поверхности скользят одна по другой, а покореженные сцепляются и вместе становятся крепче. Она не ошибалась.

Перед уходом я вешаю на стену новую фотографию. Иду по коридору следом за дамой с двумя сыновьями – они наверняка навещали кого-то из близких, – вдруг возвращаюсь, склоняюсь к маминому уху и признаюсь в том, что уже сделал, и в том, что собираюсь сделать.

66

Ирис

Сегодня мой последний рабочий день перед декретным отпуском. Надия встречает меня подносом маленьких пирожных.

– Думаете, я жду восьмерых?

– Попробуете – скажете спасибо за то, что их так много.

Я рада, что на время перестану работать. Живот у меня такой огромный и тяжелый, что я иногда думаю, а не родится ли мой сын верхом на танке? На будущее у меня масса дел, которые предстоит переделать между отдыхом, сном, чтением и снова отдыхом. Жанна так обрадовалась, услышав, что скоро я буду дни напролет проводить в квартире, что мне пришлось вписать несколько партий в ямс и скрэббл в насыщенное расписание дел.

Поселившись в этом доме, я продолжала смотреть квартиры, потому что не хотела навязывать ей жизнь с чужим грудным младенцем со всеми вытекающими обстоятельствами. Я оставляла заявки почти машинально, не думая, подходит мне жилье или нет. На прошлой неделе меня из двадцати кандидатов выбрал хозяин студии в Банье, я сообщила об этом за ужином, и Жанна мгновенно превратилась в инспектрису.

– Площадь?

– 32 м^2.

– Слишком маленькая. Плата?

– 720 евро.

– Слишком дорого. А стеклопакет двойной?

– Обычный.

– Плохая звуко– и температурная изоляция. Этаж?

Ни один мой ответ не встретил одобрения, после чего она предложила мне остаться у нее, покуда не найдется «достойная» квартира. Я даже не пыталась скрыть свою радость – просто не сумела бы, – а когда встала, чтобы расцеловать Жанну, Тео пригрозил, что уйдет, если мы снова разнюнимся.

– Я встречалась с вашей сменщицей, – сообщает Надия, выруливая на кресле к дверям. – Ее привела сотрудница агентства. Скажу прямо – так весело, как с вами, не получится. Сын испробовал на ней легкую шуточку, и ее только что реанимировать не пришлось.

– Какую именно шуточку?

– Совсем не злую. Бросил в ванну пластмассовую змейку.

Надия смеется, вспомнив проказу сына, и я следую ее примеру, мысленно благословляя Небо за то, что подшутили не надо мной. Покажите мне змею – и ведите прямиком в родильный зал.

Надия ездит за мной по комнатам, все время просит посидеть, забыть об уборке и поговорить с ней. Я в конце концов перестаю хлопотать и соглашаюсь выпить безкофеинового кофе.

– Вы не вернетесь после декрета, так ведь? – спрашивает она.

– Постараюсь вернуться к моей настоящей работе, – отвечаю я.

Надия вздыхает и улыбается. Я полгода прихожу в этот дом пять раз в неделю и стала своей. Увидела уязвимость, страхи, силу, отчаяние и мужество, и между нами возникла особая близость. Я знаю, что буду вспоминать мсье Хамади и мадам Лавуар, которую взяла после мадам Болье, но Надие в моей душе отведено особое место. Мне будет ее не хватать, как родного человека. Она заставляет меня забрать пирожные с собой и спрашивает, сможем ли мы видеться. Я с ходу отвечаю: «Конечно!» – и прощание превращается в обещание.

Февраль

67

Жанна

Покупая у флориста букет мимозы, Жанна разрывалась между двумя чувствами. Ей казалось, что она жила с любимым мужем вчера – и вечность назад, сердечная рана кровоточила – и заживала. Настроения менялись по несколько раз на дню – и она из последних сил пыталась противостоять их парадоксальной противоречивости.

Вчера или вечность назад Пьер подарил ей охапку мимозы, первых весенних цветов. Он поступал так каждый год, зная, что Жанна обожает желтенькие ароматные помпончики и умеет долго сохранять их свежими: она разбивала стебли молотком, ставила в прозрачную вазу со слегка подслащенной теплой водой, по несколько раз на дню опрыскивала из пульверизатора и держала на кухне, где было больше всего света. Главный секрет заключался в разговорах: Жанна беседовала с цветочками нежно и торжественно, что ужасно забавляло Пьера.

С рокового дня минул почти год, очень скоро замкнется круг «первых разов».

В автобусе Жанна вдруг подумала: «Я выжила…» – и чувство вины мгновенно прогнало эту мысль. Но след все-таки остался.

Жанна никогда бы не подумала, что переживет Пьера. Сколько раз она повторяла, не веря сама себе? «Я уйду раньше тебя, просто не смогу иначе…» Все получилось именно «иначе». Она ушла под воду, залегла на дне и беседовала на «ты» с тенями, хотела остаться там – одна и несчастная, мечтала сдохнуть, потому что утратила интерес к жизни. Ей говорили: «Время – ваш союзник, оно смягчит боль, поможет ранам затянуться…» – она отказывалась слушать. Печаль оставалась последним, что связывало ее с Пьером. И все-таки… С каждым новым днем солнце отбирало несколько секунд у ночи, жизнь отбивала мгновения у смерти.

Жанна вдохнула аромат мимозы, сказав себе: «Так, значит, это правда – пережить можно все».

Сегодня утром она встала в солнечную лужу на полу своей комнаты – обнаженная, с раскинутыми в стороны руками, похожая на суриката, который так нравился Пьеру. Потом она шила, слушая Бреля, Барбару и Селин Дион, одну из немногих современных певиц, которые ей нравились. Ирис поднялась поздно, как часто случалось после ухода в декретный отпуск. Жанна приохотила ее к «Отчаянным домохозяйкам»[56], и они посмотрели две серии, увлеченно обсуждая наряды Габриэль и поведение Бри.

Повседневность оделась в привычные цвета.

Она никогда не станет прежней. Ее сломали, а потом починили. Жанна знала, что чувство потери никуда не денется, да она этого и не хотела, чувствуя себя хрупкой, неустойчивой, но вставшей на ноги.

Ни Симоны, ни ее симпатичного знакомого на кладбище не оказалось, Жанна улыбнулась и заменила увядшие тюльпаны мимозой.

68

Тео

Лейла захотела, чтобы я давал ей уроки выпечки на дому, и я так разволновался, что не сумел этого скрыть – поделился с Жанной и Ирис, о чем почти сразу пожалел. Они сказали, что я должен надеть рубашку и туфли «прощай молодость». Наверное, подумали, что это приглашение на костюмированную вечеринку. Обе провожали меня до лестничной площадки, бормоча взбадривающие наставления, а когда я был уже на тротуаре, продолжили из окна. Можно подумать, мне предстоит покорить Эверест! Я притворился смущенным, но, по правде говоря, был доволен.

После первого поцелуя на крыше мы виделись вне работы всего дважды, но я все сильнее привязываюсь к ней. Не знаю, есть ли предел, потолок, пик, день, когда все застывает, прежде чем рухнуть вниз, но сейчас я бегом поднимаюсь к любви и кайфую, черт побери! В булочной мы делаем все, чтобы никто ничего не заметил, но при малейшей возможности касаемся друг друга, улыбаемся, обмениваемся нежными взглядами. В те дни, когда я учусь или Лейла не работает, думать могу только о ней. Раньше со мной ничего подобного не случалось, и хоть я и пугаюсь время от времени такой силы чувств, все равно хочу пребывать в этом состоянии всю оставшуюся жизнь. Лучше бы, конечно, чтобы сердце перестало изображать отбойный молоток, стоит мне подумать о Лейле, иначе проломит грудную клетку и вывалится наружу.

Рубашку я не напялил, но цветы принес. Жанна не оставила мне выбора: я лепетал, что с прошлого века никто такого не делает, но почти сразу понял, что некоторые границы с ней лучше не переходить.

Вазы у Лейлы не нашлось, она наполнила водой раковину и опустила букет туда. Квартира у нее крошечная, а кухня и вовсе не заслуживает этого гордого названия. Спрашиваю: «Где займемся выпечкой?» – и она отвечает, мило покраснев:

– Вообще-то я не собиралась печь.

– Ладно… Чем тогда займемся?

– Сыграем в «Монополию»? – со смехом предлагает она.

– Прекрасная идея!

Я смотрю на ее озадаченное лицо, и тут у меня в голове происходит взрыв. Вспоминаю Жанну и Ирис и прихожу к выводу – лучше поздно, чем никогда! – что последним понял, зачем пришел сюда.

Сердце вот-вот остановится, меня кидает в жар, и я снимаю свитер. Лейла подходит совсем близко и спрашивает: «Поможешь мне?»

Начинаю с рукавов, и по части тупых идей эта оказывается наитупейшей: воротник водолазки Лейлы застревает на середине лица, руки обездвижены в воздухе, а я тяну одежку вверх как полный болван. Водолазка наконец-то поддается, кажется вместе с ушами, но Лейла делает хорошую мину при плохой игре, хотя прическа растрепалась, а помада размазалась аж до лба. Она прижимается ко мне, целует – и у меня все волоски на теле встают дыбом – и ведет к дивану.

– Подожди секундочку, я его разложу.

– Давай помогу…

Мы падаем на простыни, целуясь взасос, она стаскивает с меня футболку, срывает свою, я ласкаю ее кожу, изумляясь, до чего она нежная, и плевать, что пружина пиявит ребра. Лейла оседлывает меня и пытается расстегнуть лифчик. Я, в романтическом порыве, говорю себе, что могу поучаствовать. Помочь. Глупая затея. Эти застежки изобрел тот же тип, который осчастливил потребителей легко открывающимися упаковками. С такими только мастер способен справиться. Лейла хохочет – и обходится без моей помощи. Теперь меня спасет не дефибриллятор, а только чудо. Говорю ей: «Ты великолепна!» Она отвечает: «Люблю тебя…» Шепчу: «Я тоже…» Мы успешно избавляемся от джинсов и приступаем к любви, минуя подготовительный этап.

69

Ирис

– Гулять пойдем?

Будин реагирует первой, опередив Жанну, бежит к двери, где на стене висит ее поводок, и весело машет хвостом. Жанна выключает машинку и надевает пальто. Гинеколог посоветовал мне как можно больше ходить, чтобы улучшить кровообращение и избежать отеков ног, превратившихся в толстые розовые колбаски. Каждое утро я трачу десять минут, надевая компрессионные чулки, еще столько же уходит на то, чтобы разогнуться после этой операции.

Когда я впервые предложила Жанне погулять вместе, мне пришло в голову подладиться под ее темп, чтобы она не устала, но в конце улицы старушка меня обогнала.

– Я – парижанка! – гордо заявила она вместо объяснения.

Дальше мы пошли в моем – медленном, по мнению Жанны, – темпе, который я предпочитаю называть «размеренным».

Виктор высовывается в окно, чтобы поприветствовать нас:

– Надеюсь, вы взяли зонт – у неба вот-вот отойдут воды!

Он каждый день отпускает новую шутку на тему моей беременности. Много недель мне казалось, что консьерж питает ко мне еще кое-какие чувства помимо вины за злосчастное падение на лестнице. Он всегда был изысканно вежлив, но очень смущался в моем присутствии, пока Жанна однажды не заговорила о моей беременности. Я не сомневалась, что Виктор и сам все понял, как только я перестала маскироваться под слишком широкой одеждой, но он с минуту не мог прийти в себя, стоял, выпучив глаза, переводил взгляд с моего живота на Жанну и обратно, а потом прыснул со смеху. Теперь ведет себя как заговорщик, преданно хранящий тайну, и неловкость сгладилась.

Жанна открывает зонт, выйдя из-под арки, я заматываю потуже шарф на шее и шагаю под его защиту, машинально уткнувшись взглядом в ботинки стоящего на тротуаре человека. Поднимаю глаза, вижу джинсы и куртку. Вижу лицо. Он улыбается мне. Жанна делает шаг вперед, а я застываю на месте.

– Здравствуй, ангел мой.

Жанна разворачивается и мгновенно оказывается рядом со мной. Она знает, ничего не зная.

– Рад тебя видеть, – продолжает Жереми, делает шаг и протягивает руку, чтобы погладить меня по щеке. – Мне ужасно тебя не хватало. Поиски затянулись, но не зря говорят: никому не под силу разлучить влюбленных. Знаю, ты обижаешься, но… я много думал и могу все объяснить. Давай поговорим, ладно?

– Ирис, все в порядке? – шепчет Жанна.

Я киваю, хотя все мое тело протестует. Я знала – так будет, думала, что готова, и тысячи раз мысленно проигрывала этот момент, что было не так уж и трудно без участия главного действующего лица. Сейчас у меня одно желание: сбежать, исчезнуть, оказаться там, где он меня не найдет. Мне страшно. Я боюсь его и – главное – себя. Вся моя сила испаряется в его присутствии. Решимость делает ноги. Три года он лишал меня убеждений и способности свободно судить о жизни. Дергал за ниточки. Я была управляемым существом. Сбежав, оказавшись вдалеке от его влияния, я смогла оценить масштаб бедствия. Меня ужасает мысль о том, что он снова начнет затуманивать реальность, убеждать, что все мои воззрения ложны. Три года я верила ему больше, чем себе, и не поручусь, что освободилась от его хватки. Жанна поглаживает меня по спине, я чувствую, что не могу отступить. Покидаю защитный купол зонта и иду к Жереми.

– Ладно, давай поговорим.

70

Ирис

Мы заходим в кафе, садимся за столик. Жереми заказывает две бутылки «Перье». Он в свитере, который я подарила ему за несколько дней до бегства. Он хватает меня за руку.

– Знала бы ты, как я скучал! С ума сходил от беспокойства, сначала боялся, что с тобой что-то случилось. Я счастлив, что отыскал тебя. Ты рада меня видеть?

Я молчу, и он улыбается.

– Вижу, ты меня пока не простила. Знаешь, я и правда много думал – времени хватало. Мы будем очень счастливы втроем. Это мальчик?

Я киваю. На глаза набегают слезы.

– Назовем его Луи. Как моего деда. Я освободил кабинет, устроим там детскую. Наша встреча – феноменальная удача. Родственные души – огромная редкость, Ирис. Я все понимаю: чем ближе свадьба, тем сильнее тревоги. У меня они тоже были, но в одном я уверен: мы созданы друг для друга. Иногда бывает так, что люди, которые слишком сильно любят, причиняют друг другу боль. Я помогу тебе собрать вещи, и мы вместе вернемся домой. Будешь допивать?

Я подношу стакан к губам и делаю глоток. В последнее время я часто думала о Жюли, девушке, с которой познакомилась во время учебы на кинезитерапевта. Как-то раз она пришла на занятия с зашитой бровью и подбитым глазом и попыталась убедить нас в том, что якобы случайно ударилась о дверь, но потом сказала правду: накануне ее избил дружок. Не впервой, но на этот раз особенно жестоко. Жюли вернулась жить к родителям и подала жалобу. Позже они помирились, о чем мы узнали совершенно случайно. Однажды она объяснила, что любит этого парня. «Ну да, он грубый, но и внимательный, щедрый и веселый и обещал пройти курс управления гневом». Мы больше не виделись, и я не знаю, остались они вместе или все-таки расстались, но хорошо помню, как тогда рассуждала. Я не понимала Жюли и даже осуждала ее. На взгляд со стороны было очевидно, что он не исправится, что она полностью в его власти, хотя ничто не может оправдать подобного обращения. Со стороны не всегда виднее. Когда живешь с кем-то, труднее быть категоричным, что очень опасно. Видишь человека каждый день, знаешь все нюансы характера, позволяешь счастливым воспоминаниям смягчать обиду и прощаешь то, что прощать никак нельзя. Я смотрю на Жереми и вспоминаю, как он целовал меня, вернувшись с работы, как бывал ласков, если я грустила, как шептал нежные слова, стоя у меня за спиной в ванной, как мы устраивали пикники на пляже. Все это имело место – как и его жестокость.

– Вместе мы никуда не поедем, Жереми, – говорю я, поставив стакан на столик. – Все кончено, свадьбы не будет, я остаюсь в Париже.

Он сжимает мне руку.

– Прошу тебя, Ирис! Я знаю, что налажал, но признай – ты не оставила мне выбора! Как я, по-твоему, должен был реагировать? Ты все еще не оправилась от смерти отца, что вполне естественно, и часто нуждаешься в помощи, чтобы успокоиться. Это непросто, но делается для твоего же блага. Сама знаешь, только я понимаю тебя по-настоящему.

Раньше его идеи сразу вытеснили бы мои собственные, но теперь, по прошествии месяцев, я ясно вижу детали, которых ни за что не заметила бы, живя с ним. Жереми ведет себя как грубый кукловод. Он расковыривает мои раны и пытается убедить, что, кроме него, их никому не залечить. Он умело подорвал мою веру в себя, и я почти готова была признать, что никто другой не захочет иметь дело с такой, как я. Жереми – пироман в форме пожарного.

– Подумай о ребенке, – продолжает он, еще сильнее сдавливая мои пальцы. – Ты понятия не имеешь, сколько сил и средств придется тратить на воспитание малыша! Одна ты ни за что не справишься. И вообще, ты не имеешь права лишать сына общения с отцом!

Он говорит и говорит, все громче и громче, но я его больше не слышу и не вижу. Мой разум переместился в Ла-Рошель, в комнату отдыха моего кабинета кинезитерапии.

Семь месяцев назад

Не знаю, как дождаться вечера. Он с ума сойдет от радости. Не могу насмотреться на две голубые полоски, возвестившие радостную новость: «Вы беременны, срок около трех недель!» Это наверняка случилось месяц назад, после нашего похода в японский ресторан. Мы поспорили из-за посетителя, сидевшего за соседним столиком. Жереми был уверен, что тот на меня «пялится», я разубеждала его, пыталась отвлечь, но он зациклился, дома присоединился ко мне под душем и удивил непривычной грубостью.

Уже много дней я чувствовала себя ужасно усталой. Даже едва не задремала на сеансе с малышом Тимео. Кроме того, у меня случилась задержка, и я поделилась с Корали, затаив в душе надежду. В обед коллега сходила в аптеку и купила для меня несколько тестов на беременность. Честно говоря, я не верила, что могла залететь: вероятность с противозачаточными таблетками стремится к нулю.

Не знаю, как сообщить Жереми. Он не любит сюрпризы, но я хочу сделать этот момент незабываемым. На прошлой неделе мы смотрели фильм по телевизору, и он прослезился на сцене родов. А еще он замечательно обращается с дочкой своего приятеля Фреда, так что отцом станет просто великолепным. Да, Жереми бывает слишком придирчивым и требовательным, но всегда по делу.

Звучит мелодия «С тобой или без тебя», рингтон Жереми на моем телефоне, в энный раз за день. Я всегда отвечаю, даже если занята. Однажды я забыла телефон в кабинете и ушла на сеанс, а он позвонил тридцать два раза и прислал почти столько же тревожных сообщений. Пытаюсь говорить непринужденным тоном, чтобы Жереми ничего не заподозрил, хочу обрадовать его лично, глаза в глаза.

Разговор длится две минуты, остаток дня – вечность. Никогда еще я так не торопилась домой. Жереми приходит через полчаса, улыбается, целует меня. Завтра мы уезжаем на уик-энд в Дордонь, смотреть пещеры. Я отступаю назад и задираю футболку, чтобы он прочел надпись у меня на животе: «Ребенок всходит на борт».

– Ты будешь папой, любимый.

Его улыбка становится еще шире.

– Как это так?

– Ну, твои сперматозоиды оплодотворили мою яйцеклетку, и мы скоро превратимся в родителей маленького существа, которое часто плачет и много какает.

Он смеется, приняв мои слова за шутку. Я достаю из кармана джинсов тест.

– Ты издеваешься?

Улыбка исчезла, как не было, тон ледяной. Моя радость тает, Жереми смягчается, обнимает меня.

– Нам с тобой хорошо вдвоем, мой ангел. Только ты и я. Ребенок отдалит нас друг от друга, можешь быть уверена. Я люблю тебя, ты – меня, и мы ни в ком не нуждаемся.

Моя голова плотно прижата ладонями к его груди, в кулаке я держу злосчастный тест.

– Я думала, ты обрадуешься.

Он резко отталкивает меня, и я едва не падаю, зацепившись за ковер.

– Даже не пытайся сделать меня виноватым, – холодно роняет он. – Мы часто об этом говорили, и я ни разу не заявил, что хочу завести ребенка сейчас. Возможно, когда-нибудь, там будет видно. Я полагал, ты поняла меня.

– И ошибся…

– Ты ведешь себя как обычно, раздуваешь историю из ничего! Будь ты чуточку внимательнее к другим, не устроила бы мне такую подлянку. Решила бы проблему сама. Теперь уик-энд испорчен.

Он проходит мимо меня в ванную. Я потрясена, не понимаю, как реагировать, и уверена лишь в том, что полюбила своего малыша в тот момент, когда увидела полоски на тесте.

Я готовлю еду, когда Жереми заходит на кухню, полностью одетый.

– Сходим куда-нибудь поужинать? – предлагает он.

– У меня нет аппетита.

– Черт, Ирис, не усложняй! Тебе мало меня одного, скажи честно?

Я молча чищу огурец. Жереми подходит совсем близко – только что не утыкается лицом в лицо! – и рявкает:

– Отвечай! Тебе не хватает меня одного?

– Хватает, – говорю я, глотая слезы. – Но дело не в этом.

– Очень даже в этом! Я хочу быть вдвоем с тобой, ты не можешь навязывать мне ребенка. Ты забыла принять таблетку – значит, сама виновата. Вот и исправляй ошибку.

– О чем ты говоришь?

– «О чем ты говоришь?» – передразнивает он меня. – Тебе нарисовать? Решай проблему молча. Я даже не уверен, что он мой.

Я научилась не возражать, чтобы не распалять гнев Жереми. Иногда это срабатывает, но чаще он принимает мое молчание за презрение, и тогда все кончается плохо.

Он хватает меня за плечо и толкает так сильно, что я отлетаю от стола, инстинктивно прикрыв ладонями живот, чем привожу его в бешенство. Он размахивается и бьет меня по щеке – так сильно, что в ухе возникает шум, я подношу правую руку к щеке, и Жереми пользуется моментом, чтобы ударить меня кулаком в живот.

Я слышу вопль – свой собственный, – бегу в спальню и прячусь за кровать, пытаясь расслышать его шаги через бешеный стук сердца и гул в ушах. Жереми появляется в комнате спустя долгое время. Я притворяюсь спящей, лежу лицом к стене.

– Я не хотел так поступать, ангел мой. Ты вывела меня из себя. Это не повторится, обещаю. Ты злишься?

Я не отвечаю.

– Ты злишься, Ирис? – громче повторяет он.

– Нет… – шепчу я, чувствуя затылком его дыхание. Он обхватывает руками мою грудь, спускает ладони на живот.

– Ты сама этим займешься, договорились? – бормочет он.

Я не отвечаю.

– Договорились, Ирис?

– Да, договорились.

Всю ночь я провожу без сна. Каждая секунда подобна крестной муке. У меня закипает мозг, я все время меняю решения. Остаться с ним и простить? Попытаться его переубедить? Вернуться к родителям? Уехать? Куда? Отменить свадьбу? Бросить его? Отказаться от моей нынешней жизни? Отречься от ребенка? А если Жереми меня найдет? Вдруг он прав?

Рано утром он целует меня и отправляется на пробежку. «До скорого, мой ангел, я принесу круассаны». Я жду, когда хлопнет дверь, смотрю в окно, провожая его взглядом, потом запихиваю в зеленый чемодан вещи – без разбора, что попадается под руку. Оставляю записку: «Я лучше обойдусь без тебя, чем без ребенка. Не ищи меня». Выхожу из дома, с трудом усмиряя дыхание. Сажусь в машину и трогаюсь с места, не зная, куда поеду.

* * *

– Ну же, ангел мой, будь благоразумна, – говорит Жереми и хватает меня за вторую руку. – Хочешь, чтобы я извинялся? Ладно, прости меня. Я совершил промашку, потому что ты застала меня врасплох. Я запаниковал, и мне стыдно, но разве можно из-за этого ставить все под сомнение? Неужели я заслуживаю наказания? Ты хочешь заставить меня страдать? Я ведь могу совершить идиотский поступок. Подумай о людях, приглашенных на свадьбу. Подумай о матери. Я знаю, ты меня любишь. Вижу это по твоим глазам. Мы сильнее наших ошибок, так давай вернемся домой и начнем строить семью.

Я отнимаю у него руки и не моргая смотрю в глаза.

– Я не вернусь. То, что ты назвал «проступком», было проявлением жестокости. Венцом истязаний и издевательств. Доводов своей правоты приводить не стану – ты все переиначишь и выставишь себя жертвой. Беременность помогла мне прозреть. То, что терпела я, не годится для моего ребенка. Я сумею восстановиться – уже начала и больше не боюсь тебя. Твоя власть надо мной закончилась. Ты меня не любишь, Жереми, а я не люблю ту себя, какой стала с тобой. Я больше не хочу тебя видеть. Если ты еще раз приблизишься ко мне, я подам жалобу. На следующий после избиения день я побывала в отделении неотложной помощи, меня осмотрели, сказали, что с ребенком все хорошо, и зафиксировали побои. Держись от нас подальше.

Никогда в жизни я так не тряслась от страха! Беру сумку, пальто и выхожу из кафе. Стоящая на тротуаре Жанна принимает меня под зонт.

71

Жанна

Этот визит к Пьеру стал для Жанны самым волнующим за все время с момента его ухода. Ночь она провела почти без сна, думала о том, что собирается сделать. Это имело для нее первостепенную важность.

Она попыталась направить мысли в другое русло, сосредоточив внимание на прохожих, машинах и прилавках, мимо которых ехал автобус. Это не помогло, и она вернулась мыслями к недавним событиям. Жанна испугалась, заметив, как Ирис посмотрела на своего бывшего при неожиданной встрече. Объяснившись с ним, Ирис рассказала им свою историю, общие черты которой Жанна угадала верно. Тео предложил проучить Жереми, заявив, что три месяца занятий карате дают ему некоторое преимущество перед врагом. Ирис наотрез отказалась, и он вздохнул с облегчением. Этим вечером откровенные признания превратили Жанну, Ирис и Тео из соседей по квартире в друзей.

Жанна осторожно, не спеша, подошла к Пьеру. Руки дрожали сильнее обычного. Она с любовью погладила фотографию, вспоминая, как трудно ей пришлось с выбором. Она тогда достала все альбомы, и каждый снимок оживил в памяти один из моментов их жизни. Что выбрать – официальное фото, на котором он не похож на себя, или лучше подойдет более естественное? Свадебная фотография или закат солнца в Сен-Жан-де-Люз? В костюме или в джинсах? Пьер бывал очень разным, и ни одно застывшее изображение не передавало его истинного облика, который запечатлелся в душе Жанны.

– Здравствуй, любимый, – шепнула она. – Я сегодня не одна.

Она сделала знак спутникам, стоявшим чуть поодаль, и они присоединились к ней.

– Представляю тебе Ирис и Тео, Пьер. Ирис, Тео, познакомьтесь с Пьером.

Ирис поздоровалась вслух, Тео сделал неловкий поклон. Он сам, без напоминаний надел рубашку и бабочку, чего не сделал даже ради свидания с Лейлой. Жанна очень растрогалась и постаралась удержаться от смеха. В отличие от Ирис…

– Они теперь часть моей жизни. Как бы мне хотелось, чтобы вы встретились при иных обстоятельствах! Ирис – потрясающе сильная и невероятно благородная молодая женщина. Тео до невозможности чувствительный и жутко храбрый. Это ты послал их ко мне, я это точно знаю. Они помогли мне исцелиться от тебя.

Тео вытер глаза тыльной стороной ладони – в них попала мифическая пыль. Ирис высморкалась. Жанна сменила тему, и они сели на скамейку, чтобы не вторгаться в их с Пьером пространство.

– Лично я хочу, чтобы меня кремировали, – заявил Тео. – Так никому не придется лить слезы на моей могиле. Мама вечно угрызалась совестью, если долго не ходила на кладбище. Предпочитаю, чтобы обо мне вспоминали и думали, только если появилось желание, а не по обязанности.

– Лично я предпочту не умирать, – пошутила Ирис.

– Тоже красиво, – откликнулся Тео. – Но для начала научись пользоваться лестницей.

* * *

Жанна долго пробыла у могилы Пьера, так что Ирис с Тео увидели множество посетителей кладбища. Удрученных, смирившихся, терзающихся, созерцателей, любопытствующих, сломленных, одиночек, тех, кто пришел со спутником, или спутницей, или с целой группой сопровождающих, внуков, праправнучек, сирот, вдовцов, матерей, дедушек, сестер, кузенов, друзей.

– Нам пора! – объявила Жанна и пошла по аллее к выходу.

Ирис и Тео последовали за ней, но молодой человек вдруг вернулся к могиле Пьера и прошептал, чувствуя спиной изумленные взгляды своих спутниц:

– Я не очень-то верю во все эти глупости, но если вы и правда послали меня к вашей жене, то спасибо. Тем самым вы отправили ее на встречу со мной.

72

Тео

Я знал, что мою тачку пустят под пресс. Я получил извещение, что у меня есть тридцать дней на оплату штрафстоянки, а если хочу получить личные вещи, придется доказать, что машина и правда моя. Именно это интересовало меня больше всего, я каждый месяц откладывал немного денег, скопил почти двести евро, решил, что этого будет достаточно, и отправился в Монтрей. Получив квитанцию, я увидел, что произошла ошибка.

– Здесь лишний ноль, – сказал я.

– Думаешь, ты хитрее всех? – поинтересовался мой собеседник.

Лишнего ноля нет, заплатить частями нельзя. Я оставил мамины записи, ее пластинку Барри Уайта и единственную фотографию, на которой мы вместе с братом, так что, как только сорву куш в лото, заберу их. Мне не нужны предметы, чтобы хранить воспоминания, но этими я дорожу. Ухожу со стоянки, думая о прошлом. Пришло время во всем этом разобраться.

Сейчас семь вечера, я иду к дому с синими ставнями. Он часто является мне в воображаемой жизни, когда я ложусь спать. Закрыв глаза, я десятки раз нажимал на дверной звонок, но никогда не дрожал от волнения так сильно, как сейчас, когда собираюсь сделать это в реальности. Хочется сбежать, пока еще есть время, но дверь открывается. На пороге стоит мужчина, теперь ему, должно быть, около пятидесяти. Он смотрит на меня как на бродячего торговца.

– Марк?

– Да. А вы кто?

У меня еще есть выбор. Боюсь сделать глупость, пожалеть об этом, ошибиться, разминуться с судьбой.

– Я – Тео. Сын Лоры.

Он спускается на две ступеньки, подходит ко мне. Я не понимаю, рад он или нет, ноги подгибаются, сердце вот-вот остановится.

Он хватает меня за плечи, притягивает к себе, крепко обнимает, и воспоминания возвращаются: запах кожи и табака, колючая щетина, смех, истории, которые он читал мне в детстве, рисунки, которые мы рисовали, задачки, которые решали вместе. Не отец, но близко к тому.

– Черт возьми, Тео, я знал, что однажды ты придешь! Сохранил мой адрес, да?

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Он распахивает дверь и впускает меня в дом с синими ставнями. Он не похож на тот, что создало мое воображение – меньше размером, не такой аккуратный, зато настоящий. Выбегает девчушка и, увидев меня, прижимается к ногам отца.

– Поздороваешься с Тео, Мия? Он брат твоего брата, значит, и твой немножко тоже.

– Мой новый брат?

Мы идем в гостиную, где на диване сидит женщина и внимательно на меня смотрит. Марк направляется к ней, я тоже, не понимая, чего мне ждать.

– Это Тео, сын Лоры.

Женщина улыбается.

– А я Людивина. Рада познакомиться.

Все слишком хорошо, я и не мечтал ни о чем подобном. Марк спрашивает: «Чем занимаешься? Где живешь?» – но не задает вопросов о маме. Я сам рассказываю об аварии, потому что до сих пор не имел возможности разделить боль с человеком, который тоже ее любил.

– Мне очень жаль, я не знал. Значит, это случилось пять лет назад? Ты поэтому перестал отвечать на мои письма?

Я говорю «да, поэтому», но правда в другом. Я перестал, потому что больше не читал его писем. Смотрел на фотографии и отчетливо понимал, что имел и что потерял.

– Твоя мама не была плохим человеком, Тео, просто этот мир ей не подходил.

Людивина явно не собирается откусить мне голову, Мия без конца о чем-то спрашивает, полосатый кот трется об ноги, и я начинаю расслабляться, но главного все еще не хватает.

– Его нет дома?

– Твоего брата? Он делает уроки в своей комнате! Пойдем к нему.

На лестнице он пропускает меня вперед, вся семья идет следом. Такое впечатление, что я сейчас сделаю потрясающий трюк и публика неистово зааплодирует. Впрочем, так оно и есть.

На двери висит автодорожный знак «Стоп!» – настоящий, не наклейка. Мысленно хихикаю, вспомнив, как мы с Жераром и Ахмедом стырили такой же, стоявший рядом с Марией. До спальни мы железный круг не донесли – попались воспитателям, и те заставили нас тащить его назад.

Марк первым нажимает на ручку и делает приглашающий жест. В комнате темно, горят только гирлянды и настольная лампа.

– Тео? – удивляется он. – Зачем явился? Тренировки сегодня нет!

– Привет, Сэм.

73

Ирис

С момента разговора с Жереми мой живот стал вдвое больше. Жанна утверждает, что я наконец-то позволила себе быть беременной, но мне кажется, все дело в калориях. Меньше чем через месяц я буду целовать пухленькие ножки сына, а пока отдаю должное творениям Тео, который считает своим долгом печь для меня по пирожному в день. Жанна участвует в дегустациях из солидарности. Мальчишка чертовски талантлив, и я время от времени позволяю ему передразнивать мою пингвинячью походку.

Я наивно полагала, что выяснения отношений с Жереми будет достаточно для решения проблемы, но он звонил по двести раз на дню, засыпал сообщениями – то молящими, то угрожающими. Я не ответила ни на одно. Однажды утром мы столкнулись нос к носу на лестнице, когда я пошла выгуливать Будин. Он попробовал применить силу, схватил за руку, сдавил запястье. Я стала отбиваться, и тогда он велел мне заткнуться и прижал к стене. Я подчинилась, а на первом этаже, перед окошком Виктора, завопила. Жереми сбежал, как только увидел лицо консьержа.

Жанна пошла со мной в комиссариат. Сотрудница, зарегистрировавшая жалобу, сказала, что его вызовут не откладывая. Много дней Жереми не подавал признаков жизни, что внушало опасения. Пусть бы скандалил, давая знать, откуда ждать нападения. Сегодня утром наконец пришло сообщение.

* * *

«Ирис, мне жаль, что до этого дошло, но я не собираюсь и дальше терпеть твое поведение. Нашей истории конец. Не отвечай и не ищи встречи – мое решение не изменится. Я сам отменю свадьбу и компенсирую затраты, продав вещи, которые ты у меня оставила. Не вздумай требовать алименты, ты не заставишь меня признать ребенка. Объяснишь ему, какая ты замечательная мать. Я давал тебе все, но ты не желала этим довольствоваться. Удачи на будущее. Жереми».

Я позволила себе вздох облегчения, но не осмеливаюсь поверить в избавление от этого человека. Жереми никогда ни о чем не забывает, помнит даже, кто какую книгу взял почитать. Он из принципа доводит любое дело до конца. А уж если речь о его женщине…

Исчезнет он с горизонта или нет, так просто я от него не избавлюсь. Даже отсутствуя физически, он присутствует. Его тень еще долго будет витать надо мной. Я продолжу затравленно озираться на улице и вздрагивать, услышав мужской голос, он будет мерещиться мне в любом силуэте. Но время – мой союзник. Я каждый день удаляюсь от него и приближаюсь к себе.

Пора урегулировать небольшую деталь. Сажусь на край кровати и набираю номер.

– Мама? Это я…

Теперь я могу открыть ей правду, не слишком разволновав. Произношу смертоносные фразы, рассказываю об унижениях, упреках, жестокости. О страхе, стыде, чувстве одиночества. Опускаю слишком мрачные подробности, но не позволяю искать оправдания для Жереми. Выслушав меня, мама начинает рыдать.

– Я не думала… не представляла… – лепечет она, переведя наконец дыхание. – Он не был похож на… он такой… в общем, ты понимаешь, я бы никогда не подумала. Мне ужасно жаль, дорогая, тебе, наверное, было очень одиноко.

Мама плачет, и я пытаюсь ее утешить: она видела только то, что я хотела, чтобы она видела, так что ей не за что себя винить.

– Почему ты ничего не сказала? Если бы я знала, что все так плохо, давно заставила бы тебя бросить мерзавца.

– Все не так просто, мама.

– Конечно, и все-таки… В подобных ситуациях нельзя ждать, нужно бежать со всех ног при первом признаке опасности! Не понимаю женщин, живущих с жестокими мужчинами. На них лежит доля ответственности за…

Она не договаривает фразу, которую я столько раз слышала, в том числе из собственных уст. Эта фраза переиначивает роли, смягчает ответственность виновного и обвиняет жертву, заставляя женщин, терпящих побои, думать, что они до некоторой степени заслуживают наказания: «Ну ты же от него не уходишь, так нечего жаловаться!» Возможно, теперь, когда жертвой стала ее дочь, мама хоть что-нибудь поймет. Увы, такова природа человека: чтобы понять, нужно набить шишку.

Страх. Любовь. Подавление. Вина. Дети. Одиночество. Нехватка денег. Некуда пойти. Сколько женщин, столько причин. Но жертва никогда не виновата.

Выдержав паузу, мама продолжает:

– Выброшу вазу, которую он подарил. Мне ничего от него не нужно. А если заявится сюда, уж я сумею его встретить!

– Есть кое-что еще, мама.

– Господи…

– Не могу объяснить, почему я оставалась с ним, но скажу, почему ушла.

* * *

Я возвращаюсь в гостиную к Жанне и Тео, сообщив маме, что она вот-вот станет бабушкой, и выслушав радостные восклицания и советы. На столе меня ждет ромовая баба.

– Ром безалкогольный! – уточняет Тео.

Жанна берет чайную ложку.

– Надеюсь, в моей он с градусами!

74

Жанна

Бо́льшую часть жизни Жанна сдерживала слезы. Она не только прятала их от окружающих, но и глотала, оставаясь одна. Так ее воспитали, и она подчинялась правилам поведения. На похоронах Пьера Жанна постаралась сохранить достоинство, спрашивая себя, почему это самое достоинство не сочетается со слезами. Разве душевная боль вульгарна, а слезы постыдны?

Ее всепоглощающая печаль прорвала плотину. В первый раз она испугалась, что не сумеет остановиться. Все ее тело – глаза, рот, горло, диафрагма, желудок, руки – откликнулось на взрыв чувств. Неожиданное открытие заставило ее давать волю эмоциям, как только появится желание. Теперь Жанна плакала утром, в полдень и вечером, следуя «самоназначенной» дозировке. Ее большие глаза выплескивали со слезами тоску по Пьеру, Луизе, родителям и бесплодному чреву.

Слезы утешали. Хотела бы она узнать об этом пораньше. Непонятно, почему акт освобождения принято считать постыдным. Когда Ирис расплакалась, сказав, что ее малыш не познакомится со своим дедом, она не попыталась утешить молодую женщину, но обняла и дала излить свою боль.

Жанна очень полюбила «малышку», они были невероятно похожи: Ирис так же защищалась от окружающего мира и слишком уважала условности. Жанне нравилось проводить с Ирис утренние часы за шитьем и разговорами обо всем, ни о чем и – между строк – о них самих. Вот такая новая привычка появилась у вдовы Пьера.

– О господи! – воскликнула Жанна, подняв глаза от конверта-кокона[57], над которым трудилась. – Я ужасно опаздываю.

Она схватила сумку и пальто, обулась, выбежала из квартиры, всю дорогу думала о том, как недопустимо легкомысленно повела себя, забыв о свидании с Пьером, а оказавшись на кладбище, рассыпалась в извинениях.

– Я заработалась. Делала английскую вышивку и не заметила, как прошло время. Со мной такое впервые, до сих пор опомниться не могу!

Жанна привела в порядок памятник, стерев следы вчерашнего дождя, а когда пошла к крану за водой для цветов, кое-что заметила, от неожиданности выронила вазу, прикрыла рот ладонью и шагнула к соседней могиле. Там всегда было много цветов – Симона меняла букеты и составляла новые композиции, как только увядал хоть один цветок, но до таких излишеств никогда не доходила. Могильная плита утопала в венках и огромных букетах, кроме того, появились новые таблички. Жанна подошла еще ближе, чтобы проверить, не обманывает ли ее предчувствие, и убедилась, что Симона Миньо отныне проводит все время рядом с мужем.

Жанна почти не знала эту женщину, но у них было много общего, и она вдруг так опечалилась, что забыла и о вазе, и об условностях.

– Симона умерла, – запыхавшись, произнесла она, вернувшись к Пьеру. – Я было решила, что она справилась с горем и возвращается к жизни, но ошиблась. Симона умерла, так и не пожив по-человечески. Не могу не думать о том, что она сказала мне перед Новым годом: «Жизнь осталась по ту сторону ворот этого кладбища». Случайностей не бывает, родной. Я сегодня забыла о нашей встрече, потому что отвлеклась на жизнь. Я знаю, как бы ты отреагировал, узнав, что я хожу сюда каждый день.

Жанна помолчала, глядя на пустую скамейку у соседней могилы, потом протяжно вздохнула и сказала:

– Ассоциация, с которой я сотрудничаю, предложила мне вести занятия кройки и шитья для женщин, попавших в сложную ситуацию. Я сначала сказала нет – пришлось бы отказаться от двух свиданий с тобой в неделю, – но передумала. Мне и в голову не придет совершенно изменить распорядок дней, и я буду часто тебе надоедать, но нам не обязательно встречаться тут. Ты со мной – каждую секунду, каждый вдох.

Жанна погладила фотографию любимого мужа.

– Пойдем, дорогой, я забираю тебя… на волю. За ворота.

75

Тео

Я хотел бросить карате, куда начал ходить, чтобы лучше узнать брата, но передумал, потому что дорожу общением с Сэмом.

Не могу забыть сцену нашего воссоединения: в кои веки реальность оказалась прекраснее воображаемой жизни, и я не собираюсь от нее отказываться. Он сидел за письменным столом и притворялся, что делает уроки. Отец сказал ему, кто я такой – мне изменил голос! Сэм совсем меня не помнил, что неудивительно: когда мы виделись в последний раз, брату было три года, но, судя по всему, ему часто обо мне говорили. Знай я, что существую для кого-то на нашей планете, не ждал бы так долго.

Марк снимал происходящее на камеру. Младшая сестра Сэма с разбега кинулась в его объятия, и он не оценил каратистского наскока.

– Понимаю, почему ты соврал.

– Я не представлял, как ты отреагируешь и знаешь ли, что у тебя есть брат.

– Папа был уверен, что ты однажды появишься, а я не знал… Не стоит торговать шкурой неубитого медведя.

– Прекрати, Сэм! – одернул сына Марк и выключил камеру.

Мальчишка рассмеялся и подмигнул мне. Я расхохотался. Наша мать наверняка прозвала бы его «маленьким клоуном».

Они хотели, чтобы я остался ужинать, но меня и так переполняли эмоции, так что пришлось отказаться.

Марк прислал два сообщения мне вслед, Сэм написать не удосужился.

В начале урока карате, ожидая прихода брата, я чувствовал себя как мужчина, который ждет женщину после первого поцелуя. Как он себя поведет? Пожмет мне руку, чмокнет в щеку или проигнорирует? Сэм поздоровался издалека и не промолвил ни слова. Периодически я ловил на себе его взгляд, но дальше дело не шло. Как только занятие закончилось, я, не снимая кимоно, обул кроссовки, натянул куртку, стартовал и был почти у метро, когда услышал за спиной стрекот велосипедных колес.

– Проводишь меня, Тео?

Я невозмутимо пожал плечами, но душа моя возликовала. Сэм толкает велосипед, я иду рядом и говорю себе: «Ни за что не признаюсь, что в первый раз сам спустил шины его двухколесного друга».

– Ты быстро смылся, – говорит мой брат.

– Мне завтра рано на работу.

– Вот ведь удача – брат-кондитер! Мне тоже не терпится начать работать, но придется подождать. Ненавижу школу, особенно математику. От деления у меня голова начинает кружиться.

– Чем хочешь заниматься?

– Мечтаю работать на заправке – сидеть в кабинке и принимать платежи. Папа говорит, это не профессия, а я не согласен: классно, когда вокруг все время разные люди. Еще можно обучать скалолазанию или карате. У тебя есть новости о маме?

Вопрос застает меня врасплох.

– Отец тебе не рассказал?

– Она попала в аварию, да? Ты часто ее видишь?

– Раз в месяц. Хочешь, спрошу отца, можно ли взять тебя с собой?

Сэм останавливается завязать шнурки и доверяет мне подержать велосипед.

– Не знаю… – наконец отвечает он. – Моя настоящая мама – Людивина. Другая меня бросила.

Я не отвечаю. Есть вещи, которые нельзя объяснить, помочь способно только время. Возможно, однажды Сэм поймет, что все куда сложнее. Мама бросила не нас, а себя. Она попала в ловушку отношений, оказавшихся ей не под силу. Однажды я дам брату прочесть текст, который она написала, когда я был маленький, теперь он висит на стене ее палаты. После аварии полицейские нашли листок в ее бумажнике. Она назвала текст «Живопись на губах».

Мы пришли к дому с синими ставнями. Сэм салютует мне и спрашивает: «Придешь на следующую тренировку?» – а я предлагаю сходить на неделе в киношку. Он кивает, открывает дверь, оборачивается и бросает:

– Ждать тебя пришлось долго, но я рад, что у меня появился брат.

Живопись на губах

– Зачем ты накрасила губы?

Я глажу тебя по кудрявой голове, моля Бога: «Сделай так, чтобы он не ждал ответа, у меня его нет!» «Понимаешь, милый, мама собирается сделать самую большую глупость в своей жизни, вот она и решила, что капелька помады поможет ей чувствовать себя не такой уродиной, а теперь засыпай, и пусть тебе приснятся чудесные сны!»

Я укрываю тебя и Дуду. Ты снова надел носки от разных пар – с медвежатами и звездочками. Ты такой маленький…

Мне хочется лечь рядом, уткнуться носом в твои волосы и крепко обнять, но уже слишком поздно. Пути назад нет. Целую тебя в последний раз и закрываю дверку твоего кокона. В нескольких метрах от тебя – не дай бог увидишь! – на кухне, меня ждет первая любовь.

Мы не общались пять лет. Несколько раз мельком виделись, но я устояла, потому что обещала твоему отцу.

Берусь за ручку двери, содрогаясь от чувства вины. Как я могу приглашать его к себе, к нам, после всего того зла, которое он мне причинил? Я знаю, он больше не уйдет. Он мне отвратителен, но меня к нему тянет. Я его ненавижу и люблю одновременно.

Мне не было и двадцати, когда мы встретились. На вечеринке, где все веселились, а я, как всегда, страдала от зажатости и чувствовала себя невидимой.

Пока не появился он.

Его вид, блондинистость, запах. Его популярность. Я вцепилась в него и не отпускала от себя весь вечер. Я призналась ему, как мне плохо, он утешил, успокоил. Даже сумел уговорить меня потанцевать. Другие перестали существовать.

Мы снова увиделись на следующий день. Никогда я не чувствовала себя такой красивой, забавной и сильной. С ним все казалось возможным. Он делал меня такой, какой я всегда мечтала быть.

До чего же я была счастлива!

Недолго.

Его любили все, кроме моих родителей. Они запрещали нам встречаться, но я не могла без него обойтись. Я начала врать, находила предлоги для встреч. Я проводила ночи вне дома или впускала его в дом, когда все спали. Как-то вечером мое хихиканье разбудило маму. Я не услышала, как она вошла. Мама застукала нас у меня в комнате. Она разоралась и выкинула его на лестницу. Я ушла с ним.

Дальше было падение. Я много лет находилась в его власти, пока однажды не встретила твоего отца. Он вырвал меня из плена, вылечил силой своей любви и терпения. Мы стали жить вместе, поженились, я нашла работу и научилась ценить это простое счастье, но того, другого, не забыла. Сколько раз я могла сломаться, как часто мне приходилось сражаться, чтобы не сбежать к нему?

А потом появился ты, и твои длинные ресницы обещали мне счастье, а улыбки разгоняли мрак. Прошлое стало прошлым в день твоего рождения. Жестокость, предательство, вранье были забыты. Жизнь давала мне шанс. Смерть забрала его.

После ухода твоего отца я пытаюсь жить дальше и не сдамся, обещаю тебе, мой ангел. Я изо всех сил держусь за мои обещания и твое будущее, но другой тут – у меня в голове, в теле, в снах. Мозг отталкивает его, тело жаждет.

Один раз. Всего один разочек.

Я толкаю дверь кухни. Он здесь, напротив меня. Он не изменился.

До чего же хорошо чувствовать его близость.

Последним отчаянным усилием я пытаюсь напомнить себе, что он отдалил меня от близких, заставил бросить учебу, сделал больным человеком. Но его запах… Проклятие, этот запах.

Делаю шаг к нему.

Сердце колотится в висках, я больше не раздумываю. Протягиваю руку. Трогаю его, ласкаю. Как же мне его не хватало! Закрываю глаза и тянусь губами.

Один раз. Всего один разочек.

Не знаю, во сколько открывается дверь твоей комнаты. Не знаю, какой сегодня день. Не понимаю, почему хохочу и не могу остановиться. Я не сразу замечаю тебя. Ты неслышно приближаешься в своих разных носочках. Я лежу на диване и едва могу повернуть голову, услышав твой голос.

– Все хорошо, мамочка? А что ты делаешь на диване? А с кем ты разговариваешь? А у тебя помада размазалась.

Все хорошо, ничего не случилось. Я сильная, я забавная, я красавица. С нами ничего не может случиться.

– Вернись в постельку, милый. Мамочка проводит вечерок со старым другом.

Я издаю глумливый смешок и подношу к губам горлышко моей первой любви.

76

Ирис

Жанна отказывается идти со мной на ежедневную прогулку.

– Сегодня воскресенье, у меня есть дела поважнее, – сообщает она.

Какие? Смотреть вместе с Тео телерепортаж о ламантинах. Спрашиваю себя, должна ли я усмотреть в этом знамение: способ передвижения животных странным образом напоминает мой.

Я целую вечность спускаюсь с третьего этажа и всерьез подумываю об установке подъемника, чтобы облегчить жизнь моим связкам и сухожилиям. Будин, в противоположность своей хозяйке, проявляет энтузиазм, который, впрочем, быстро тает из-за моих черепашьих скоростей.

Беременность обострила чувства, я сейчас – собственная раздувшаяся копия. Существую между причитаниями и восторгами, смехом и слезами, с каждым днем все сильнее люблю сына, воображаю его личико, разговариваю с ним, нюхаю крошечные одежки. Я кое-что купила, но большую часть сшила Жанна. Мне не терпится надеть на него все эти прелестные штучки. Последнее УЗИ несколько охладило мой пыл. Если верить показаниям прибора насчет веса, мой сын, по примеру Аттилы, сметет все на своем пути.

Жереми не вынес бы вида меня беременной.

Как я и опасалась, передышка длилась недолго. После сообщения о разрыве прошло всего несколько часов, и он прислал новое сообщение: «Ангел мой, давай дадим нам шанс и очень постараемся. Не поступай со мной так. Я тебя люблю». Я не ответила – как и на все предыдущие. Надеялась, что поданная жалоба урезонит Жереми, – и ошиблась. Он держится за свою роль «решальщика» и потеряет ко мне интерес, когда сам захочет, возможно, встретив новую женщину или от усталости, а пока я не теряю бдительности. В принципе, ситуация осталась прежней с момента моего бегства из Ла-Рошели, но все изменилось: я больше не одна.

Мы с Будин возвращаемся почти через два часа, из которых полтора провели на лестнице. Дурацкая была идея – выбрать дом без лифта. Все это плохо кончится. Воображаю заголовки крупным шрифтом: «Мировой рекорд: беременной женщине – или ламантину? – понадобилось три дня, четыре часа и пятьдесят шесть минут на то, чтобы выйти из квартиры. На помощь вызван подъемный кран».

Жанна и Тео не сдвинулись с места ни на миллиметр. Подозрительно – если верить утверждению Виктора, что он видел их в холле в мое отсутствие.

– Вы спускались? – спрашиваю я.

– Конечно нет! – мгновенно отвечает Жанна.

– Зачем? – интересуется Тео. – Почему ты спрашиваешь?

– Виктор видел вас внизу.

– Ябедник! – бросает Жанна.

Она встает и знаком зовет меня за собой. Тео идет следом, от него не отстает Будин.

– Закрой глаза, не жульничай! – приказывает Жанна на пороге моей комнаты.

Я слышу скрип, цоканье собачьих когтей по паркету, шуршание занавески, смешок и: «Тадам!» Я открываю глаза. Маленький столик, которым я никогда не пользовалась, исчез, на его месте красуется колыбель цвета прудовой воды.

– Она похожа на…

Я не заканчиваю фразу, боясь ранить чувства Жанны, но она договаривает за меня:

– Это та самая, что стояла в подвале. Мы с Тео сами ее перекрасили. Я заметила, что ты любишь зеленый цвет.

– Жанна, это… не знаю, что сказать. Колыбель изумительная!

Тео прикладывает ладони к губам, изобразив звук микрофона:

– Запуск слез через 3, 2, 1…

Я пытаюсь справиться со слезами, чтобы не дать ему победить, но слезные железы подводят. Жанна обнимает меня.

– Я счастлива, что кроватка наконец-то пригодилась… – шепчет она. – Я так давно мечтаю увидеть в ней малыша.

– Вы обе и правда недотепки и недоумицы! – восклицает Тео. – Я всю жизнь ковал себе броню, а вам удалось взломать ее своими слабыми голыми руками!

77

Жанна

Жанна читает письмо, которое нашла в почтовом ящике. В гостиную входит Ирис.

– Кажется, у меня схватки.

Жанна всю жизнь утверждала, что ее хладнокровие невозможно поколебать. Много раз она говорила Пьеру, что в случае срочной необходимости сумеет рассуждать разумно и принимать рациональные решения. Поэтому, столкнувшись с неожиданным заявлением своей молодой подруги, она смогла отреагировать разумно и методично:

– Вот дерьмо…

– Этого не может быть, слишком рано, – заверила Ирис. – Ложная тревога. Пройдет.

В доказательство своей правоты она со стоном согнулась пополам. Жанна вскочила на ноги.

– Едем в роддом.

– Не торопись, никакой срочности нет. Акушерка говорила, что схватки бывают за несколько недель до родов, все будет… ААААААААААААХ ЧЧЧЧЕРТ, КАК БООООООЛЬНО!

Жанна замирает на несколько бесконечных мгновений, но тут же собирается с духом и тащит Ирис… в роддом.

На третьем этаже она понимает всю бессмысленность затеи: у Ирис на каждой ступеньке случается схватка. В таком темпе к первому этажу ребенку исполнится три года. Жанна достает телефон и звонит Виктору, тот появляется через минуту и несет будущую мать с вещами вниз на руках.

По счастью, роддом находится через две улицы от них. Виктор сопровождает женщин, Ирис несколько раз останавливается перевести дух, прислоняется к Жанне, которая вздрагивает при каждом новом стоне. Она никогда так «активно» не участвовала в беременности и тем более в родах, но волнуется не только по этой причине. Жанна испытывает к Ирис и Тео чувства, которые до недавнего времени были ей неведомы. Она никогда не стала бы утверждать, что любит их как собственных детей. Она их просто любит и поэтому волнуется.

– Наверное, это из-за татена[58] Тео, – выдыхает Ирис между схватками. – У него был странный вкус, но я постеснялась сказать.

– Ирис, ты рожаешь, – спокойно, но твердо отвечает Жанна.

Ирис отнекивается до следующей волны боли.

В приемном отделении Жанна объясняет причину их появления и начинает подбирать требующиеся документы, доставая их из сумки Ирис. Когда пациентку уводят в смотровую, Жанна решает уйти в зал ожидания, но ее окликает Ирис:

– Побудешь со мной?

Жанну не приходится уговаривать. Сначала она стоит в углу, чтобы не мешать врачам. Увиденное потрясает ее. Врач-мужчина пристраивает на живот Ирис два датчика, и на экране появляются цифры.

– Это сердечный ритм вашего малыша. А это – интенсивность схваток. Скажите, когда почувствуете приближение следующей.

Женщина-гинеколог осматривает промежность Ирис, и Жанна, поддавшись порыву любви и сострадания, подходит, чтобы погладить ее по лбу.

– Все будет хорошо, вот увидишь.

– Они со мной только время теряют, – отвечает Ирис.

Гримаса искажает ее лицо, и Жанна видит, как натягивается кожа на огромном, твердом животе роженицы. Цифра на экране растет. Акушерка снимает перчатки и подходит к Ирис.

– Дело пошло. От нас вы уйдете с малышом.

Ирис смеется и плачет одновременно. Жанна берет ее за руку и поглаживает кожу пальцем.

– Останься со мной, ладно?

Жанна кивает и спрашивает первую же женщину в розовом халате, где можно ненадолго прилечь, чтобы не упасть в обморок.

78

Тео

У Натали отвратительное настроение. Нужно хорошо знать булочницу, чтобы понять это, ведь настроение у нее всегда плохое, но сейчас она не только вздыхает каждые десять секунд, но и ворчит. Звук напоминает скорее жужжание газонокосилки, не желающей трогаться с места. Виной всему Лейла, посмевшая оспорить мнение хозяйки перед клиентом. Он попросил не слишком поджаристый багет, Натали протянула ему совсем коричневый, а Лейла предложила другой, побелее. И Натали заклинило.

– Ты не можешь позорить меня перед покупателями! Кем ты себя возомнила? Не забыла, кто из нас опытнее? На кого я похожа?

На последний вопрос у меня есть ответ, но он вряд ли ей понравится. При малейшей возможности Лейла жестами изображает отчаяние или передразнивает Натали. Я смеюсь, но с опаской – как бы мегера не заметила! Она и так уже нас спалила…

Мы с Лейлой касаемся друг друга при каждой встрече, это сильнее нас, я никогда ничего подобного не чувствовал. Хочу все время видеть, осязать, слышать Лейлу. Ну вот, она прошла мимо, когда я готовил английский крем, и тихонько погладила меня по заднице. Раздался душераздирающий вопль.

– Что это такое?! – вопрошала Натали, указывая пальцем на мою… филейную часть.

– Это? – переспросил я. – Вроде бы мой зад.

– Не умничайте, я все прекрасно поняла. Зачем ты его потрогала, Лейла?

– Уж точно не нарочно, просто поскользнулась и уцепилась за первое, что попалось под руку.

Не рассмеяться было почти невозможно.

– Вы хороводитесь?

– Вовсе нет! – хором ответили мы.

– Слушайте оба! Я за вами слежу. Никаких интрижек на рабочем месте, здесь вам не съемки «Любовных историй»!

Я не понял, что она хотела сказать, но отвечать на всякий случай не стал. Мы продолжили работать, надеясь, что убедили Натали, хоть я и сомневался.

В кармане вибрирует телефон, я прячусь, чтобы взглянуть, иначе Натали снова начнет меня гнобить. Звонит Жанна. Я закрываюсь в кабинке, шепчу:

– Ничего не случилось?

– Ирис рожает.

Придется перетерпеть последние три часа – просить Натали, чтобы отпустила пораньше, бесполезно. Освободившись, мчусь в роддом. Какая-то женщина спрашивает, кем я прихожусь Ирис.

– Ее сын.

Она провожает меня в палату.

– Дело может затянуться, – предупреждает она. – Телевизор включить?

– Спасибо, обойдусь.

Ответив, я сразу пожалел, что отказался: телефон почти разрядился, а в воображаемый мир в стрессовом состоянии не попадешь. Ладно, буду читать «Распорядок дня» и плакаты о кормлении и первом контакте «кожа к коже»[59]. Пересказываю их Лейле, чтобы повеселить, а час спустя она появляется с зарядкой и сандвичами.

У меня комок в желудке, я и крошки не могу проглотить, но заставляю себя – ее забота растрогала меня до слез. Лейла чуткая и все понимает.

– Тебе страшно?

– Чуточку.

– Ты очень ее любишь?

Я отвечаю не сразу – слишком это ново и необычно, информация еще не введена в мою внутреннюю базу данных.

– Да, очень. Жанна и Ирис – моя семья.

79

Ирис

Габен спит у меня на груди.

Габен, Доминик. Второе имя моего отца.

Я не знала, чего ждать. Некоторые женщины рассказывают о любви с первого взгляда, другим требуется время, чтобы по-настоящему встретиться со своим ребенком. Я была готова к тому и другому. Случилась вспышка. Мое сердце стало больше в два раза, чтобы малыш занял в нем свое место. Когда акушерка положила его на меня, я прочла по его глазам все, что он хотел мне доверить, все наше будущее. Я чувствую себя… завершенной – теперь, когда мой сын появился на свет и заполнил пустовавшее место.

Санитар везет мою кровать по коридорам, я возвращаюсь в палату. Жанна шагает рядом. Она не покидала родильный зал все девять часов, держала меня за руку, подбадривала, успокаивала, но затыкала уши, когда я ругала весь мир. Время от времени ее сменяла моя мать – она приехала, как только узнала, и добралась до Парижа к полудню.

Открывается дверь, и я вижу спящего в кресле Тео. Он просыпается рывком и сразу начинает оправдываться.

– Я не спал! Лейла ушла, чтобы отдохнуть. Ух ты, какой он крошечный!

– Скажи это моему влагалищу.

Он смеется. Я осторожно поворачиваю Габена, и Тео наклоняется, чтобы взглянуть на его личико.

– Красивый! – говорит он. – Уж и не знаю в кого…

Жанна хихикает и спрашивает взглядом: «Можно дотронуться?»

– Хочешь подержать? – спрашиваю я.

– Ни за что! – восклицает Тео, отступив на два шага. – Во время первого свидания я никого не трогаю руками.

– Я спрашивала Жанну.

– Очень хочу, – шепчет она. Глаза у нее на мокром месте.

Мы синхронно поднимаем руки, она делает несколько смелых движений, и вот уже Габен лежит на сгибе ее левого локтя.

Жанна нежно поглаживает щечку моего сына, берет крошечные пальчики в свои, целует в лоб, а я смотрю и думаю: как скоро лопнет мое ставшее огромным сердце?

– Мне пора на работу, – сообщает Тео, посмотрев на экран телефона. – Я зайду проведать вас вечером, если ты не слишком устанешь.

– Я с тобой, – говорит Жанна и возвращает мне малыша. – Ирис нужно отдохнуть, да и мне тоже.

Она нагибается, целует меня, отступает, и мы смотрим друг другу в глаза.

– Спасибо, моя дорогая. Это был один из лучших моментов моей жизни.

Отвечать нужды нет, взгляд выражает все лучше слов.

Я остаюсь наедине с сыном. Его животик поднимается в такт дыханию, изо рта время от времени вырывается то ли стон, то ли кряхтенье. На нем белая бархатная пижамка и такая же шапочка, сшитые Жанной. Я не свожу с него глаз. Никогда не смогу насытиться этим зрелищем. Кроха заставляет меня переживать невероятные, космические чувства.

Я буду наслаждаться ниспосланным мне судьбой счастьем, объедаться его запахом, слезами, даже срыгиванием, а потом вернусь в квартиру, где случайно «приземлилась» в прошлом году, получив в соседи двух незнакомых людей, которых совсем не хотела узнавать лучше. Эта квартира должна была стать временным убежищем, но превратилась в родной дом, а идеальные незнакомцы, которым отводилась роль «сонанимателей», стали моими друзьями. Я продолжу недавно начавшуюся жизнь вместе с ними.

Неопределенностей все еще много. Не знаю, найду ли новое жилье, вернусь ли к ремеслу кинезитерапевта, останусь или нет в Париже. Завтра наступит другая жизнь, но в одном я уверена: некоторые связи ткутся десятилетиями, другие быстро становятся нерушимыми. Таковы очевидности. Жанна и Тео – мои очевидности. Что бы ни случилось, это останется с нами.

Эпилог

15 июня

Жанна ступила двумя ногами в солнечную лужу на паркете. Ровно год назад, день в день, она сделала то же самое, насладилась теплом и покоем, а потом ее мир опрокинулся. Она долго стояла – обнаженная, с распущенными волосами и опущенными веками, отдав свою уязвимость на волю воспоминаний.

Вырвавшись наконец из тисков прошлого, Жанна оделась, причесалась и пошла в гостиную к Ирис и Тео.

– Заснул… – прошептала молодая мать.

Жанна подошла к колыбели, стоявшей у дивана. Два кулачка были прижаты к крошечной мордашке ребенка, который с каждым днем занимал в ее сердце все больше места.

– Сегодня особенный день, – сообщила она, садясь. – Годовщина ухода Пьера. Раньше у меня не было сил, но сегодня я хочу все вам рассказать.

И она рассказала. О чемодане, путешествии в доме на колесах, синем небе, Пьере, который ушел за хлебом, людях, собравшихся вокруг лежавшего на тротуаре мужчины, сердечном массаже, спасателях, прощальном взгляде. Она описала последние мгновения прошедшей жизни на одном дыхании, глядя в день вчерашний. Она не заметила, как вдруг побледнел Тео, как Ирис прижала ладонь к губам.

За годы жизни мы встречаем тысячи людей. Между нами протягиваются невидимые нити, из которых ткется полотно бытия. Некоторые связи эфемерны, другие долговечны, и все оказывают влияние на наше существование. Все люди важны – от тех, с которыми обмениваешься парой слов в очереди, до тех, с кем проходишь часть пути вместе. Одни лица мелькают без следа, другие остаются в памяти. Кого-то забываешь, кто-то нас метит. С некоторыми встречаешься часто.

Ирис. Тео. 15 июня прошлого года.

Тео не забыл крик Натали: «Клиенту плохо!» Он работал в булочной всего несколько дней, но сразу собрался, вспомнил, чему учили на курсах оказания первой помощи, ринулся на улицу и начал массировать сердце лежавшему на асфальте человеку.

Ирис вспомнила толпу зевак, собравшихся вокруг бедолаги. Она проходила мимо, направляясь на собеседование в агентство, и спросила, вызвал кто-нибудь пожарных или нет, но никто не ответил. Она набрала номер.

Оба вспомнили босую женщину, бегущую по тротуару, но в памяти остались только ее слезы, лицо забылось.

Жанна спокойно выслушала сбивчивые слова о том, что их дороги однажды уже пересекались, что – сами того не зная – они были связаны и им ужасно жаль, что Пьера спасти не удалось.

Она долго молчала, переваривая информацию, изумляясь жизненным фортелям, глядя на лица, которые видела и не запомнила, а потом улыбнулась.

«Его вы не спасли, зато спасли меня».

Благодарности

Начав сочинять этот роман, я твердо знала одно: он будет о встречах. Я уверена, что люди, с которыми мы пересекаемся на жизненном пути, определяют его траекторию. Вот почему теперь я думаю о встречах с людьми, которые день за днем превращали меня в женщину и романистку, и хочу поблагодарить каждого.

Спасибо моей семье – моему фундаменту, моему постаменту, моим опорным столбам, моему кислороду: моим детям и моему мужу – они делят со мной дни, ночи и мое сердце. Моей матери, моему отцу, моей сестре, моему племяннику, моей племяннице, моим бабушке с дедушкой, моим тетям и дядям, всем этим, таким важным для меня, людям.

Спасибо моим друзьям: Софи, Синтии, Серене и моим дорогим Бертитисам, доказавшим, что настоящая дружба может свалиться на нас в любом возрасте.

Спасибо Марине, Гаель, Батисте, Жюстине, Яннис, Фаустине – за то, что так долго остаются рядом со мной.

Спасибо мужчинам и женщинам, согласившимся познакомиться с моим текстом раньше читателей, их замечания помогли мне сделать его лучше: Арнольду, Мюриэль, Серене, Джулиано, Софи Рувье, Синтии Кафке, Батисте Болье, Констанс Трапнар, Одри, Мари Варей, Микаэлю Пальмейре, Софи Борделе, Флоранс Превото, Марин Климан, Камилле Ансом.

Бескрайнее спасибо Фабьену, он же Гран Кор Малад, не только талантливому артисту, но и очень щедрому человеку, который позволил мне использовать его великолепное название «Это останется с нами»[60]. Послушайте его альбомы, особенно тот, который так называется. Я уже много лет плачу всякий раз, когда слушаю «Покахонтас».

Спасибо моей издательнице Александрине Дюэн – она всегда рядом и умеет найти нужные слова, чтобы вытащить меня из болота, если я застреваю.

Спасибо Софи де Клосе за доверие, верный глаз и дружбу.

Спасибо всем, кто работал, оставаясь в тени, чтобы набранные мною на компьютере слова превратились в книгу, которую вы держите в руках. С большинством из них мы теперь настоящие друзья.

В издательстве «Файяр» моими соратниками стали: Жером Лэссюс, Софи Хогг-Гранжан, Кэти Фенеш, Лоран Бертай, Кароль Соджо, Катрин Бурже, Элеонор Делер, Форриан Мадисклер, Полин Дюваль, Ромен Фурнье, Полин Фор, Ариана Фубер, Вероника Эрон, Ирис Нерон-Бансель, Флоранс Амлин, Клеманс Гедре, Анна Шюльяр, Дельфина Паннетье, Мартина Тибе.

В издательстве «Ливр де пош» трудятся Беатрис Дюваль, Одри Пти, Зоэ Ньюдански, Сильви Навелу, Клер Локсеруа, Анн Буисси, Флоранс Мас, Доминик Лод, Уильям Кениг, Бенедикт Божуан, Антуанетта Бувье.

Все эти сотрудницы и сотрудники делают все и даже больше, чтобы книги вовремя попадали к вам в руки.

Спасибо книготорговцам, которые, несмотря на два последних сложных года, по-прежнему увлеченно и упорно наводят мосты между авторами и читателями.

Спасибо Валери Рено – за то, что потратила столько времени на поиски великолепной обложки.

Спасибо Лоррен Фуше и Валери Перрен – двум моим счастливым встречам в литературных салонах.

Спасибо блогершам и блогерам, которые так щедро делятся с окружающими своей любовью к книгам.

Спасибо Жан-Жаку Гольдману, любезно разрешившему процитировать его слова: в моем первом романе «День, когда я начала жить» ему была отведена важная роль.

И огромное, глубокое, искреннее спасибо вам, дорогие читательницы и читатели. Ваши лица мне, конечно, неизвестны, как и ваши голоса, мы никогда не встречались – даже «в письменном виде». Спасибо за незримое присутствие, которое так много мне дает.

Примечания

1

Тома Готье Песке (род. в 1978-м) – астронавт ЕКА, 10-й астронавт Франции и 552-й космонавт мира. Стартовал 17 ноября 2016 года в качестве бортинженера экипажа корабля «Союз МС-03» и бортинженера экипажа МКС. Вернулся на Землю 2 июня 2017 года.

2

«Гран Кор Малад» – «Большое Больное Тело» (фр.), настоящее имя Фабьен Марсо (род. в 1977-м) – французский слэм-поэт и автор-исполнитель.

3

И простер Моисей руку свою на море, и гнал Господь море сильным восточным ветром всю ночь и сделал море сушею, и расступились воды. И пошли сыны Израилевы среди моря по суше: воды же были им стеною по правую и по левую сторону (Исх. 14, 21–22).

4

Речь о шоколадных шариках «Coco Pops».

5

Гражданин Франции, виконт и граф, подозреваемый в убийстве жены и четверых детей, случившемся в апреле 2011 г. в Нанте. Его имя внесено в базу данных Интерпола, но ни его самого, ни его тела так и не нашли.

6

Дипладения, или мандевилла – вечнозеленая лиана из семейства куртовых. В народе ее называют чилийским жасмином или боливийской розой.

7

Французский курортный городок, расположенный на побережье Атлантического океана.

8

Резцовая гравюра на меди (1514) – одно из наиболее таинственных произведений Дюрера, выделяющееся сложной иконографией и неоднозначностью символов и аллегорий.

9

SFR (Société française du radiotéléphone) – французская компания мобильной связи, обслуживающая миллионы домашних хозяйств во Франции.

10

«Шарлотта» – одноразовая шапочка.

11

Марио – персонаж видеоигр и талисман компании Nintendo, созданный Сигэру Миямото. Впервые появился в 1981 году в игре для автомата Donkey Kong под изначальным именем Прыгун.

12

Luissier Bordeau Chesnel – французская агропродовольственная компания, с 1973 года под своей торговой маркой Bordeau Chesnel она производит рулеты из свинины, курицы, гуся и утки.

13

Рождественский фольклорный персонаж во Франции и других франкоязычных странах (Санта Клаус / Дед Мороз).

14

«Клуб Дороти» – чрезвычайно популярное французское утреннее и дневное детское шоу, которое для многих людей того поколения ассоциируется с 1990-ми и остается главным героем многих французских ностальгических произведений или событий той эпохи. Транслировалось на канале TF1 с 1987 по 1997 год. По сути, это было варьете, в котором сочетались игры для детей, развлекательные программы, концерты, музыкальные клипы, комедийные сценки и трансляции анимационных и игровых сериалов.

15

Портовый город в западной части Франции.

16

Веррин – многослойная закуска или десерт, которые подаются в маленьких стаканчиках-верринах, давших название самому блюду.

17

Метелка для смахивания пыли.

18

Кинезитерапевт занимается диагностикой и лечением заболеваний опорно-двигательного аппарата.

19

Восточный пригород Парижа.

20

Кихон – японский термин, означающий «основы», или «азы». Используется для обозначения базовых техник большинства японских боевых искусств.

21

Ката – определенная и строго заданная последовательность движений, связанных принципами ведения поединка с воображаемым противником или группой противников. Внешне ката напоминает танец.

22

Традиционный швейцарский сыр.

23

Волшебный диктант – игра, разработанная компанией Texas Instruments в 1978 г. с целью изучения иностранных языков.

24

Боггл – настольная игра для двух-трех человек, которые составляют слова из имеющихся у них букв и записывают их на бумаге.

25

Область на юго-востоке Италии.

26

Французское пирожное.

27

С французского фамилия переводится как «дохлая крыса».

28

«Опера» – французский десерт, состоящий из миндальных бисквитных коржей «джоконда», пропитанных сиропом «гран-марнье» или кофе, поочередно кофейного и шоколадного крема и шоколадной глазури сверху. Назван «Оперой» в честь Парижской национальной оперы.

29

Во Франции практически в каждом доме есть консьерж или консьержка, которые живут в маленькой квартире – она называется «ложа» и обычно находится около входа.

30

Бейонсе, Жизель Ноулз-Картер (род. в 1981-м) – американская певица, актриса, танцовщица, продюсер.

31

Minecraft – компьютерная игра.

32

Основное значение идиомы – идти на компромисс/умерить свой пыл.

33

Ловец снов, или силки для снов – индейский амулет, защищающий спящего от злых духов и болезней. По преданиям, плохие сны запутываются в паутине, а хорошие проскальзывают сквозь отверстие в середине.

34

Книжный магазин.

35

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

36

Барри Уайт (1944–2003) – американский певец в стиле ритм-энд-блюз. Лауреат премии «Грэмми». Марвин Гэй (1939–1984) – американский певец, аранжировщик, автор песен и продюсер. Лауреат «Грэмми».

37

Нина Симон (1933–2003) – американская певица, пианистка, композитор, аранжировщик. Джони Митчелл (1943) – канадская певица и автор песен, одна из самых важных исполнительниц рок-эры. Лауреат «Грэмми». Элла Фитцджеральд (1917–1996) – американская певица, одна из величайших вокалисток в истории джазовой музыки.

38

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

39

Бернадетт Субиру, святая Бернадетта Лурдская (7 января 1844 – 16 апреля 1879). С 11 февраля по 16 июля 1858 г. она сообщила о 18 явлениях, как она говорила, «чего-то белого, похожего на барышню». По велению явившегося образа Бернадетт на глазах свидетелей ела траву и пила грязную воду из ямки, вырытой ею в углу грота, где потом открылся мощный родник с чистой водой. После канонического расследования он почитается католической церковью как исцеляющий, а явление известно как Богоматерь Лурдская. После смерти тело Бернадетт осталось нетленным, а святилище в Лурде стало основным местом паломничества, ежегодно привлекая миллионы христиан всех конфессий. В 1933 году она была канонизирована католической церковью как святая; День ее памяти отмечается 16 апреля.

40

Настольная игра, в которой ребенок выступает в роли хирурга и должен специальным пинцетом доставать разные предметы, которые застряли в пациенте.

41

Французский анимационный сериал о строении тела человека для детей.

42

PSC1 – базовый курс гражданской профилактики и оказания помощи 1-го уровня во Франции.

43

Семья Кардашьян, также называемая семьей Кардашьян-Дженнер, – американская семья, известная в сфере развлечений, реалити-шоу, дизайна одежды и бизнеса. Основали ее Роберт Кардашьян и его жена Крис. Она состоит из их детей Кортни, Ким, Хлои и Роба Кардашьян, а также их внуков. После развода Роберта и Крис в 1991 году Крис вышла замуж за Брюса Дженнера, от которого у нее родились две дочери: Кендалл и Кайли Дженнер.

44

Настольная игра, в которой нужно заполнить линию на своей карточке с помощью трех жетонов или выкинуть комбинацию Ямс на игральных кубиках. Каждый игрок получает карточку и семь разных жетонов.

45

Боковое безопасное положение, при котором человек без сознания кладется на бок, рот открыт, и он обращен лицом к земле.

46

Шакира Изабель Мебарак Риполл (род. в 1977-м) – колумбийская певица и автор песен, считается королевой и самым узнаваемым лицом латинской музыки во всем мире.

47

«Бон Марше» (в переводе с фр. – «дешевый рынок») – универмаг в VII округе Парижа, был основан в 1838 году братьями Видо. 151 год универмаг назывался «Au Bon Marché», а в 1989-м получил свое нынешнее имя.

48

Неисправный карбюратор «Солекс» приводит к снижению мощности двигателя автомобиля.

49

Французская фигуристка, пятикратная чемпионка Европы (1991–1995), девятикратная чемпионка Франции (1989–1997), четырехкратная вице-чемпионка мира (1991–1994). На Олимпиаде-98 в Нагано Сурия занимала шестое место после короткой программы, в самом начале произвольной допустила падение на каскаде и откатилась на 10-е место.

50

Бумажный пакетик.

51

Бумажка с пожеланием хорошего дня, скрученная в маленький рулончик или уложенная в печеньице.

52

Песня называется «Не ты». Автор – Жан-Жак Гольдман (род. в 1951-м) – один из самых популярных французских авторов-исполнителей.

53

Instagram – проект Meta Platforms Inc., деятельность которой запрещена в России.

54

«Atelier Flou» (фр.) – французский термин для особого рода одежных мастерских. Здесь шьют одежду haute couture – но внаметку. Дорогие чувствительные ткани сажают по фигуре, драпируют, накладывают друг на друга и нежно вручную сметывают, чтобы потом уже скроить по технологии и прошить все швы более надежно.

55

Художественное произведение, в котором смешиваются элементы и герои нескольких независимых вымышленных вселенных.

56

Американский телесериал (2004–2012), созданный Марком Черри, мелодрама, комедия, детектив.

57

Конверт-мешок, или кокон, для прогулок с младенцем в холодное время года. Он минимально декорирован и максимально комфортен. Есть модели с капюшоном и рукавами.

58

Пирог с инжиром.

59

Телесный контакт с новорожденным уменьшает уровень стресса у мамы, а ребенок чувствует, будто снова находится в утробе.

60

Il nous restera ça.

Content

Виржини Гримальди
Это останется с нами

Пролог Жанна

Тео

Ирис

Сентябрь

1 Жанна

2 Тео

3 Ирис

4 Жанна

5 Тео

6 Ирис

7 Жанна

8 Тео

9 Ирис

10 Жанна

11 Тео

12 Ирис

Октябрь

13 Жанна

14 Тео

15 Ирис

16 Жанна

17 Тео

18 Ирис

19 Жанна

20 Тео

21 Ирис

22 Жанна

23 Тео

24 Ирис

Ноябрь

25 Жанна

26 Тео

27 Ирис

28 Жанна

29 Тео

30 Ирис

31 Жанна

32 Тео

33 Ирис

Декабрь

34 Жанна

35 Тео

36 Ирис

37 Жанна

38 Тео

39 Ирис

40 Жанна

41 Тео

42 Ирис

43 Жанна

44 Тео

45 Ирис

46 Жанна

47 Тео

48 Ирис

49 Жанна

50 Тео

51 Ирис

Январь

52 Жанна

53 Тео

54 Ирис

55 Жанна

56 Тео

57 Ирис

58 Жанна

59 Тео

60 Ирис

61 Жанна

62 Тео

63 Ирис

64 Жанна

65 Тео

66 Ирис

Февраль

67 Жанна

68 Тео

69 Ирис

70 Ирис

71 Жанна

72 Тео

73 Ирис

74 Жанна

75 Тео

76 Ирис

77 Жанна

78 Тео

79 Ирис

Эпилог

Благодарности

Примечания