Рина Когтева

Изгони меня, или Дачная готика

Эта книга является вымыслом. Имена, организации, места и события являются плодом авторского воображения или используются в художественных целях. Любые совпадения с действительными событиями или личностями абсолютно случайны.

Пролог, повествующий о богомерзких грешниках

1498 год, монастырь Святого Фомы Аквинского, Авила, Испанская Империя

Мягкие сумерки приносят прохладу. Ветер, пробравшийся сквозь щели в закрытых ставнях, колеблет пламя свечи, и по стене скользит причудливая тень. Сидящий за столом старик вздрагивает, поднимает голову, оглядывается. Никого нет. По крайней мере, никого живого. Старик смотрит в раскрытую книгу, глаза скользят по строкам. В который раз уже? В сотый? В тысячный? Пламя свечи дрожит, корчится, а вслед за ним кривится на стене гротескная тень, напоминающая человеческий силуэт. Старик отталкивает книгу, вскакивает, озирается… Никого. Никого живого. Он подходит к окну, проверяет ставни — закрыты. Старик прислоняется лбом к теплому дереву и шепчет:

— Ave, Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus…[1]

Еще раз. Еще раз. Снова и снова.

— Ave, Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus…

Дрожь утихает, дыхание старика становится размеренным. В пустой комнате раздается громкий голос:

— Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribusnunc et in hora mortis nostrae. Amen[2].

Сердце стучит только один раз, замирает. Ну вот и все, думает старик, кто-то из них вернулся. Ожила одна из огненных теней, которые чудятся ему на стенах.

— Amen[3], — повторяет голос.

Старик медленно поворачивается, руки сжимают тяжелый золотой крест на груди. На его месте за столом сидит светловолосый молодой человек. Одет он странно: у серого кафтана слишком широкие плечи, да и материал почему-то блестит, под кафтаном рубаха неестественно белого цвета. Старик никогда не видел такого белого цвета, пламя свечи делает его золотым. Неужели?… Старик падает на колени, еще крепче сжимает в ладонях крест. Неужели Господь услышал его? Неужели в награду за праведную жизнь ему явился Ангел Божий?…

— За праведную жизнь? — молодой человек фыркает. — Ты из-за праведной жизни заперся в монастыре с охраной в сотню человек? И как? Помогает? Мертвецы стали меньше беспокоить по ночам?

— Демон… — старик пятится, упирается спиной в стену.

— Демон? Я? — молодой человек с грохотом захлопывает книгу, ярко вспыхивают золотые буквы «Biblia»[4]. — Это я-то демон?

Он поднимается, ниже пояса он одет еще более странно: очень плотные синие брюки и необычная обувь, как будто сапоги обрезали у щиколоток. Старику уже не кажется, что в этом человеке есть божественный свет, теперь он видит в нем адское пламя. Словно бы в ответ его мыслям глаза молодого человека вспыхивают ярким синим светом.

— Это ты демон, Томас.

А вот и нет… Старик думал над этим, думал долго, и у него готов ответ.

— Демон не может произносить молитвы, — возражает старик.

Молодой человек смеется.

— У тебя будет масса времени, чтобы решить эту теологическую головоломку. Никто лучше демона не изловит демона. С сего дня ты будешь тем, кто отправляет зло обратно в преисподнюю. Срок службы твоей составит годы, непрожитые убитыми тобой. Срок службы твоей составит триста восемьдесят три тысячи восемьсот одиннадцать лет.

— Я никого не убивал… — хрипит старик.

— Не юродствуй, Томас.

— Кто ты? — шепчет старик. — Если ты не демон, то ты…

— Гермес Трисмегист, — молодой человек улыбается. — Трижды Великий.

1775 год, Иоанно-Предтеченский женский монастырь, Москва, Российская Империя

Ночь. Тихо. Первые снежинки кружатся, медленно падают на еще теплую землю, тают и теряют всю свою очаровательную красоту. Светловолосый молодой человек, одетый слишком легко для ноябрьской московской погоды, морщится, когда его нога в странной черной обуви попадает в лужу. Он вздыхает, идет дальше, как будто бы невидимый заходит в неприметную дверь. Внутри темно, молодой человек почему-то стоит у самого входа, потом наклоняется и открывает люк в полу. Сначала тихо, а потом раздается громкое хриплое дыхание.

— Ты еще кто такой? — голос похож на скрежет, но еще можно различить, что это женский голос.

Наверное, когда-то он был даже приятным.

— Добрый вечер, Дарья Николаевна, — молодой человек наклоняется над люком. — Как ваше здоровье?

— Пошел вон! — раздается из ямы.

Молодой человек смеется, качает головой.

— Дарья Николаевна, Дарья Николаевна… Радовались бы, что всего лишь в яме сидите. В иные времена вас бы на костре сожгли за ваши-то подвиги.

— Да ты…

— Тихо! — приказывает молодой человек и поднимает руку. — Я пришел сказать, что в наказание за свершенное тобою зло ты сама станешь преследовать зло, покуда не искупишь свою вину. Срок службы твоей составит годы, непрожитые убитыми тобой. Срок службы твоей составит пять тысяч и четыре года. Но вы не расстраивайтесь, — тон молодого человека становится прежним, — это все только после вашей смерти, а умрете вы еще нескоро, Дарья Николаевна.

Он с грохотом захлопывает крышку люка. Из глубины ямы раздается отборная брань.

Глава 1. В которой рассказывается о странных происшествиях в дачном кооперативе «Сапфир», любовных драмах на природе и загадочных жильцах дачи Рыпина

Где-то среди бескрайних российских лесов затерялся дачный кооператив «Сапфир»… Стоп. Почему это затерялся? И совсем даже не затерялся, потому что «Сапфир» сложно не заметить среди всяких там «Энергетиков», «Полянок» и пронумерованных «Химиков». Существовавший вот уже четвертый десяток лет «Сапфир» гордо нес свое яркое название и, несмотря на опасную близость к столице, категорически отказывался превращаться в какой-нибудь там разжиревший от кирпичных коттеджей поселок или, упаси господь, продаться под модный загородный клуб. Нет, не таким был «Сапфир» и не такими были его обитатели.

История «Сапфира» началась в далекие восьмидесятые годы двадцатого века. Именно в это время одноименный завод «Сапфир», выпускавший то ли резиновые изделия, то ли детали для тракторов, получил в пользование то ли от Гослесфонда, то ли от Госземфонда несколько гектаров земли. Гектары превратились в классические участки по шесть соток, которые путем долгих и нудных препирательств оказались разделены между руководством завода «Сапфир», заслуженными работниками завода «Сапфир» и не очень заслуженными, но обеспеченными работниками завода «Сапфир». В неровной лесной — а местами и болотистой почве — появились колышки, ознаменовавшие начало новой эпохи, и уже через несколько лет беззаботная жизнь пичуг, полевок и землероек навсегда осталась в прошлом. «Сапфир» рос как на дрожжах. Правдами и неправдами, с разными, но все равно стремительными скоростями каждый участок превращался в уникальное в своей неповторимости дачное королевство. Уродливые бытовки, хозблоки и времянки, вмещавшие несколько поколений сапфировцев за раз, становились свидетелями возведения дачных дворцов различных цветов и модификаций, а заодно и заборов, почему-то сделанных из одинаковых стальных реек, подозрительно похожих на те, которые то ли закупал, то ли производил завод «Сапфир». Темпы дачного строительства не отставали от ударных темпов садоводства. Саженцы кочевали от одного участка к другому, и не прошло и нескольких лет, как каждый дачник обзавелся обязательными кустами черной смородины и особым «сапфировским» сортом пионов, к слову, белых. Еще одним всенепременным атрибутом считалась теплица, она же служила признаком достатка и успеха: у более зажиточных каркас был железным, у менее обеспеченных и удачливых — деревянным, у тех же, кто находился внизу сапфировской социальной лестницы, был парник, собранный из согнутой арматуры, по странному совпадению активно применявшейся в одном из цехов все того же завода «Сапфир». Ну и, конечно, признаком хорошего тона считалось максимальное использование с таким трудом полученных шести соток. Оставить хоть один сантиметр без посадки полезных культур или цветов считалось верхом неприличия. Теплицы и парники с огурцами и помидорами, помянутые выше пионы, флоксы, гортензии, гладиолусы, ирисы, между которыми теснились анютины глазки, грядки с морковкой, никогда не вырастающей до приличных размеров свеклой, плантации клубники, картошка, окружающая яблони и сливы, кусты смородины по периметру и на отшибе несколько деревьев облепихи, всенепременно одно мужское и несколько женских! Восьмидесятые стали расцветом «Сапфира». В эти годы дачный кооператив не только приобрел свое неповторимое лицо, но и стал незыблемым авторитетом среди соседей. Да-да, то ли Госземфонд, то ли Гослесфонд был щедр не только к «Сапфиру», но и к другим градообразующим предприятиям области, так что соседями «Сапфира» оказались банальная до тошноты «Полянка», еще более банальная «Весна», не блещущий оригинальностью «Литейщик» и оригинальный, но странноватый «Белый медведь», основанный заводом криогенных технологий. Когда «Сапфир» и его соседи из бесконечной стройки превратились в уютные разноцветные дачи, встал вопрос о централизованном водоснабжении, и именно на территории «Сапфира» — несмотря на совершенно необоснованные поползновения «Белого медведя» — было решено возвести две высоченные водонапорные башни, которые снабжали водой для питья, мытья и полива всю дачную агломерацию.

Но триумф «Сапфира» был недолгим, за восьмидесятыми пришли девяностые, и оказалось, что то ли резиновые изделия, то ли детали для тракторов никому не нужны. После нескольких бурных лет завод обанкротился и был отдан то ли под склады, то ли под свалку. В те годы в дачном кооперативе «Сапфир» было удивительно тихо. Дачники продолжали приезжать, но почти не разговаривали друг с другом и прятали глаза, переживая коллективное горе. Некоторые пили, некоторые умирали. Аналогичная судьба постигла жителей «Весны», «Полянки» и «Литейщика», и только проклятый «Белый медведь» оставался на плаву, превратившись в совместное предприятие то ли с французами, то ли с бельгийцами.

До конца девяностых «Сапфир» штормило, бурно шло оформление собственности, нашлось даже несколько предателей, продавших свои дома из личных капиталистических интересов. В конце концов, к началу двухтысячных эволюция законодательства привела «Сапфир» к тому, что он превратился в садовое товарищество, сапфировцы вновь представляли собой единый фронт — назло проклятому «Белому медведю» — и в целях сохранения исторической памяти стали именовать себя Садовое товарищество «Дачный кооператив «Сапфир». К тому времени на месте бывшего завода «Сапфир» завершилось строительство торгово-развлекательного комплекса, тоже, впрочем, градообразующего, а «Дачный кооператив «Сапфир», или просто «Сапфир», был незыблем как скала, крепко стоял на ногах из двух водонапорных башен и оставался последним оплотом заводских традиций. До того момента, как его многолетние устои не разрушили описанные ниже события.

Началось все в мае. Именно к этому времени основная масса уже давно достигших пенсионного возраста сапфировцев окончательно перебиралась на дачные участки вместе с заботливо выращенной рассадой. Случилось все аккурат после майских праздников, которые в «Сапфире» традиционно недолюбливали, так как в это время бурно и бестолково праздновали День Труда и День Победы «понаехавшие», то есть те, кто появлялись на даче исключительно в выходные и исключительно ради шашлыков. «Понаехавших» было мало, в разы меньше, чем в «Весне», «Полянке» и «Литейщике», но все же больше, чем в проклятущем «Белом медведе», который из совместного франко-бельгийского предприятия снова ухитрился превратиться в российский завод. Но майские праздники прошли, молодежь разъехалась по городам, и «Сапфир» вернулся к своему неторопливому существованию.

После обеда, часа эдак в три, на перевернутом бетонном блоке у технического здания водонапорных башен грелись на солнышке и курили Лаврентьич и дядя Коля. Они почти в унисон неторопливо и со вкусом затягивались «Мальборо», не говорили ни слова и задумчиво смотрели вдаль, то бишь на красный забор бывшего главного металлурга Жужикова. И Лаврентьичу, и дяде Коле курить было категорически нельзя, но оба придерживались данной рекомендации исключительно в присутствии своих жен. Сигареты были докурены, бычки аккуратно затушены и сложены в пачку, дядя Коля достал из кармана жвачку с ароматом морозной свежести и протянул ее Лаврентьичу. Тот благосклонно принял дар, и оба все с теми же задумчивыми лицами стали неторопливо зажевывать свои преступления. Лаврентьич и дядя Коля не разговаривали, в этом не было ни малейшей необходимости, потому что знакомы они были уже пятьдесят с лишним лет, с того самого дня, как оба после училища поступили на работу на покойный ныне «Сапфир».

— Ох… — изрек, наконец, дядя Коля.

— Да… — многозначительно кивнул Лаврентьич.

Ярко светило солнце, заливались весенними трелями птахи, набежавшее облако закрыло небо, и Лаврентьич с интересом поднял голову. Облако оказалось совсем не облаком, это была туча. Небольшая, черная, что-то внутри нее сверкало — в общем, по всем признакам туча. Лаврентьич, правда, за все семьдесят три года своей жизни ничего подобного не видел. На всякий случай он ткнул локтем дядю Колю, который проработал всю жизнь не в механическом цеху, как Лаврентьич, а в гальваническом, что делало его более подкованным в естественных науках. Дядя Коля уставился на облако с не меньшим подозрением, а облако, тем временем, приблизилось к водонапорным башням, зависло над ними на несколько минут, а потом разразилось целым парадом молний, прицельно бивших в громоотводы на верхушках башен. Дождя не было, солнце продолжало светить. Представление длилось минуты две, а потом облако бесследно рассеялось.

— Ни… — нецензурно выразился дядя Коля.

— Да, — подтвердил Лаврентьич.

Необычное событие нуждалось в осмыслении, поэтому из-за бетонного блока была извлечена чекушка, распитая тут же на месте, а потом зажеванная все той же морозной свежестью.

Надо сказать, что данное происшествие кроме Лаврентьича и дяди Коли никто не заметил, а если и заметил, то не придал ему значение. По крайней мере, передаваемая через живую изгородь из черной смородины ежедневная оперативная сводка данной информации не содержала. Дядя Коля и Лаврентьич еще несколько дней размышляли над этим событием, но потом пришло время сажать огурцы, и проблема с грозовым облаком отошла на второй план.

А потом на дачу вернулся бывший главный металлург Жужиков. По всей видимости, покойный «Сапфир» все же выпускал детали для тракторов, а не резиновые изделия, потому что главный металлург Жужиков пользовался безмерным уважением и авторитетом. Несмотря на то, что он был лет на пять младше Лаврентьича и дяди Коли, они считали его недосягаемой партийной элитой. Партии уже давно не было, но элита осталась, и Виктор Петрович Жужиков марку держал. На своих шести сотках он организовал прогрессивное сельское хозяйство, которому позавидовали бы в Тимирязевской академии[5]. Виктор Петрович, не только окончивший с отличием Бауманский институт, но и получивший там же степень кандидата технических наук, активно прививал груши к яблокам, яблоки к вишне, вишню к сливе, а сливу к крыжовнику и иногда даже получал съедобный результат, выращивал исключительно элитные сорта помидоров и огурцов, а в последние годы увлекся разведением кур и кроликов, причем более для души, чем для пропитания. После майских праздников супруге Виктора Петровича, Татьяне Тимофеевне, необходимо было посетить участкового врача для получения рецепта на льготные лекарства, так что Жужиковы покинули «Сапфир» на несколько дней. За благополучие кур и кроликов они не опасались, так как Виктор Петрович собственноручно разработал и собрал кормушки и поилки наивысшей эффективности, которые не раз и не два уже подтверждали свою надежность.

Однако, на этот раз Жужиковых ждал неприятный сюрприз. Вернувшись, Татьяна Тимофеевна отправилась проведать подопечных, которых знала по именам и прочим приметам, и почти сразу же «Сапфир» огласил громкий крик ужаса. Новость прокатилась по дачному кооперативу, наплевав на заветы Эйнштейна и существенно превысив скорость света. Кажется, после крика прошло всего-то несколько минут, а сапфировцы уже толпились у высокого красного забора дачи Жужикова, кипели негодованием и требовали разъяснений. Бывший главный металлург Жужиков чувствовал, что необходимо представить народу факты. Он осознавал свой долг. Он сошел с крыльца, ступил на узкую дорожку, выложенную плиткой, подозрительно похожей на ту, которой в том году мостили столицу, и решительно пошел вперед. Мимо гибрида вишни и груши, мимо всходящей клубники и посеянной моркови, мимо флоксов, мимо грядки, которую Татьяна Тимофеевна оставила под свои любимые гладиолусы, мимо сапфировских пионов, мимо каркаса под кусты малины, Виктор Петрович уверенно шел, чтобы поведать народу страшную правду. Он был готов, он распахнул калитку, и… оказался лицом к лицу с бывшим главным конструктором Иваневским.

— Ого… — выдохнул дядя Коля.

— Да… — протянул в ответ Лаврентьич.

Игорь Иванович Иваневский и Виктор Петрович Жужиков всю жизнь были соперниками, но проклятый Иваневский каким-то образом всегда оказывался на шаг впереди Жужикова. Жужиков был кандидатом наук, Иваневский — доктором, Жужиков стал главным металлургом, Иваневский — главным конструктором, у Жужикова было два сына, у Иваневского — три, у Жужикова было шесть соток, а у Иваневского почему-то оказалось семь, Жужиков получил ветерана труда на два года позже Иваневского, у Жужикова был двухэтажный дом, а у Иваневского — трехэтажный, да и, черт возьми, жена Иваневского, Анна Николаевна, училась в институте в одной группе с Жужиковым и была его безответной любовью. Вот как так? Как? И сейчас опять… Жужиков стоял лицом к лицу со своим многолетним соперником, их взгляды скрестились как шпаги. Ну и что, что обоим уже было далеко за шестьдесят, ну и что, что Анна Николаевна уже давно сделала свой выбор. Для Виктора Петровича Жужикова это не имело ни малейшего значения. Нужно было уколоть своего вечного визави. Он вспомнил молниеносно: Иваневский рационален до тошноты, он не приемлет мистики, не признает сверхъестественное. Такой шанс нельзя было упустить… Жужиков ловко проскользнул мимо бывшего главного конструктора и провозгласил.

— Татьяна Тимофеевна кричала из-за того, что все наши куры и кролики погибли. Кормушки в порядке, признаков болезни нет. Я считаю, что причиной их смерти послужило нечто противоестественное.

Жужиков с удовольствием отметил, как скривилось лицо Иваневского. А что? Он не соврал. Его жена, действительно, кричала из-за того, что их домашние животные оказались мертвыми. Кормушки и поилки исправны, следов внешних повреждений нет. Виктор Петрович не мог представить, что какая-то болезнь могла одновременно и столь стремительно поразить далеких друг от друга биологически кур и кроликов, но при этом не тронуть ни одно дачное хозяйство в округе.

— Это что-то мистическое! — повторил Жужиков и захлопнул калитку прямо перед лицом Иваневского.

Честно говоря, он был практически уверен, что всему найдется разумное объяснение, просто нужно отойти от первоначального шока и здраво проанализировать факты. Но желание сделать что-нибудь на зло Иваневскому оказалось сильнее. А в смерти своих домашних питомцев он все равно разберется, времени еще предостаточно. Эта мысль была чудовищным заблуждением Жужикова, потому что вслед за почти незамеченной грозовой тучей и трагической смертью кур и кроликов случилось то, что нагнало страха на всех обитателей «Сапфира».

Места вокруг дачного кооператива были глухие, но нельзя сказать, чтобы совсем уж необитаемые. Каждый из кооперативов состоял из двух «линий» — помимо как всегда оппозиционного «Белого медведя», состоявшего из трех — и линии эти вели к отдельным для каждого кооператива пожарным прудам. За все годы пруды использовались по прямому назначению только один раз, во время жутких пожаров на торфяных болотах, когда Москву и область заволокло ядовитым дымом. В остальное же время в этих прудах купались или ловили мелкую рыбешку, именуемую ротаны или бычки, которую либо выпускали обратно, либо отдавали на корм дачным кошкам. Но там, за пожарными прудами, всего-то в получасе ходьбы по болоту, было кое-что, о чем сапфировцы, а вместе с ними полянщики, веснянщики, литейщики и даже белые медведи старались не упоминать. Там находилось заброшенное село. От домов ничего не осталось, кроме нескольких гнилых бревен, но дома значения не имели. Значение имела церковь, некогда каменная, большая, добротная, с колокольней. Сейчас, конечно, не осталось ни колокола, ни куполов, но стены, построенные на совесть, стояли даже спустя сотню лет. И магнитом притягивали дачную молодежь. Тщетно сапфировцы рассказывали внукам о том, что село когда-то принадлежало печально знаменитой Салтычихе[6] и что именно там она пытала своих крепостных — это только разжигало любопытство. Поговаривали, что в середине девяностых церковь облюбовали сатанисты, но доказательств этому не было. К описываемому времени в старой церкви можно было в большом количестве найти пустые бутылки и окурки и абсолютно ничего сверхъестественного. До дня, который последовал за днем, когда погибли кролики и куры Жужиковых.

День этот был субботним, то есть тем днем, когда население дачного кооператива временно увеличивалось в два раза в связи с наплывом посетителей. Близость лета, близость свободы, а также некоторые другие важные интересы привели в «Сапфир» внучку бывшего главного конструктора Иваневского второкурсницу Верочку. Напевая какую-то песенку и весело перепрыгивая через майские лужи, Верочка шла со станции до дачного кооператива. Про таких, как она, в иные времена говорили «чудо как хороша». Верочке было восемнадцать, у нее были длинные светлые волосы, точеная фигурка, очень правильные, как будто бы скульптурные, черты лица, огромные синие глаза, пухленький ротик, высокие скулы и, самое главное, постоянное выражение счастья на лице, из-за которого домашние называли ее «солнышко» и «наша радость». Одевалась Верочка всегда модно и дорого, училась на психолога то ли в РСГУ, то ли в РАГСТУ, причем исключительно на одни пятерки, конечно же, была звездой в классе, а потом и звездой в группе, от поклонников отбоя не было, но… Но не майская же погода заставила молодую современную девушку ехать два часа на электричке в скучный до тошноты дачный кооператив. Конечно же, нет, но не будем сразу раскрывать все секреты прекрасной Верочки.

Изрядно натерев ногу, наша героиня наконец-то добралась до дедовой дачи, привычно открыла калитку из выкрашенных охрой стальных реек, прошла по узкой дорожке между грядками, перепрыгнула через лужу, которая исторически собиралась у теплицы, и остановилась на пороге хозблока. Внутри спорили. Верочка слышала тихий, но уверенный голос бабы Ани и не менее уверенный, но совсем уже не тихий голос деда. Что-то про кроликов, и вдруг прозвучала фамилия Жужиков. Верочка вздрогнула, сделала шаг вперед, оказавшись точно в слепой зоне между окнами.

— Врет он все! — говорил дед. — Как обычно мне на зло!

— Да почему ты думаешь, что он все делает тебе на зло? — возражала баба Аня. — Будто весь мир вокруг тебя вертится…

Верочка облегченно вздохнула, ее плечи расслабились, а на лице снова появилось солнечное выражение. Она уверенно распахнула дверь хозблока.

— Верочка! — дед расплылся в улыбке.

Баба Аня тоже улыбнулась, но как-то странно и даже многозначительно, от чего у Верочки кольнуло сердце. Дальше ее кормили обедом, потом повели пить чай в беседке и рассказали все последние новости «Сапфира». Про споры о времени подачи воды Верочка слушала вполуха, про бедственное состояние двух из двадцати пяти кустов черной смородины не слушала совсем, но потом снова прозвучала фамилия Жужиков, и Верочка насторожилась, тем более, что рассказывала про это не баба Аня, а сам дед. Дед как всегда говорил обстоятельно и менторским тоном. Смерть кроликов и кур у него называлась «неожиданная эпидемия», позиция Жужикова о сверхъестественном — «бредом сивого кобеля», моментально поверившие в это сапфировцы — «бестолковым стадом». Верочка и баба Аня многозначительно переглянулись. Кажется, даже более многозначительно, чем обычно, и снова в душе Верочки мелькнуло беспокойство.

— А ты чего приехала-то? — неожиданно закончил дед свой монолог.

— Да так… — Верочка пожала плечами. — Просто соскучилась.

Дед расплылся в улыбке, и Верочка подумала, что не зря она учится на психолога, но тут ее глаза встретились с хитро блестящими глазами бабы Ани, и у Верочки мелькнула мысль, что она не так уж и хорошо разбирается в психологии. Впрочем, продолжения в голове блистательной отличницы и звезды группы эта идея не получила. Майские дни все еще были короткими, и на «Сапфир» начали опускаться сумерки.

— Я в хозблоке переночую, — нарочито небрежно бросила Верочка, — на чердаке.

— Так холодно же, — попытался возразить дед.

— Калорифер включит, — иронично заметила баба Аня, чем уже откровенно заставила Верочку покраснеть.

— Ну ладно… — дед ничего не заметил.

Потом были обычные хлопоты с переносом из дома в хозблок свежего постельного белья, проверка работы калорифера и много чего еще, пока на «Сапфир» не опустилась густая майская ночь. Верочка поцеловала деда и бабу Аню, поднялась по железной лестнице на второй этаж хозблока, села на кровать, положила перед собой телефон и стала смотреть на темный экран. Так она просидела минут сорок, что для столь юной и беззаботной особы как Верочка можно считать абсолютным рекордом, а потом экран телефона вспыхнул сообщением от некоего Н. «Я на месте». Сердце Верочки выпрыгнуло из груди на пару метров. Когда сердце вернулось обратно, она осторожно выглянула в окно из-за занавески. В доме — а так называлось основное трехэтажное строение на дачном участке — конечно же, горел свет, дед и баба Аня всегда ложились поздно. Верочка это предусмотрела. Она поплотнее задернула шторы, чуть приглушила ночник и выскользнула на лестницу. Верочка спустилась вниз, но на дорожку не пошла, а обогнула хозблок с другой стороны — у канавы, которая отделяла их участок от участка соседей. Соседка тетя Ира в это время обычно была увлечена вечерним сериалом, но Верочка на всякий случай пригнулась, пробираясь мимо ее окон. Теперь самое сложное — калитка. Само собой, на ночь ее запирали, но замок был старый, навесной, как говорил дед, надежный, как швейцарский банк. Копией ключа от швейцарского банка Верочка обзавелась уже года три как, но проблему это решало только частично: замок чудовищно скрипел, когда его открывали и закрывали, и это, по мнению деда, служило еще одной гарантией надежности. Верочка посмотрела на горящие окна дома, до нее доносились голоса, но не деда и бабы Ани — работал телевизор. Верочка прислушалась, узнала голос ведущего вечернего ток-шоу и улыбнулась. У этой передачи была очень громкая заставка, нужно просто дождаться и повернуть ключ в замке. Прайм-тайм федерального канала Верочку не разочаровал, душераздирающий скрежет замка утонул в вое, сигнализировавшем уход передачи на рекламу. Верочка прошмыгнула мимо окон, остановилась и несколько раз глубоко вдохнула. Ответила Н. «Иду» и почти побежала в сторону озера. Тут надо отметить, что две линии «Сапфира» почти точно посередине соединял перешеек, именуемый Поворот, как раз на Повороте располагались водонапорные башни — особая гордость «Сапфира». Дачи до Поворота были менее престижными, там обретались работяги вроде Лаврентьича и дяди Коли, дачи после Повтора уже занимал руководящий состав. Конечно же, дача Иваневского располагалась ближе к озеру, что указывало на его высокое положение, и именно к озеру Верочка и устремилась. Ночь была облачной и безлунной, последние, самые близкие к озеру дачи, были не заселены, так что Верочка без труда добралась до вожделенного водоема незамеченной. Было темно, тишина стояла гробовая, стало даже немного жутко. Верочка с трудом подавила желание написать своему Н., чтобы он ее встретил, мотнула головой в знак того, что она бесстрашная и современная, и бросилась в только еще набухающие весенними почками заросли. Знакомая с детства тропинка повела Верочку вдоль озера, а потом стала уже не такой заметной, потому что шла в глубь редколесья. Закричала птица, Верочке стало жутко, она стиснула в руке телефон, но Н. все еще не решалась писать. Она не трусиха. Верочка сжала пухлые губки и уверенно пошла вперед. Кусты, кочки, деревца — после каждой зимы все это неуловимо менялось и казалось вроде бы знакомым, а вроде бы и чужим. Верочка лет пять ходила этой дорогой, но все равно не была уверена, что идет правильно. А если она заблудится? Ничего страшного, строго сказала себе Верочка, она не в тайге, всегда можно выйти. О том, сколько человек бесследно пропадает в подмосковных лесах каждый год, Верочка, конечно же, не знала, да и не хотела знать. Наконец, лес расступился, и Верочка вышла на открытое пространство. Прямо перед ней возвышался скелет церковной колокольни. Верочка почему-то очень обрадовалась, когда увидела эту жуть, она побежала вперед, ловко перепрыгивая через гнилые бревна и ямы, которые остались от вырытых века назад погребов. Туда, туда, к церкви, там… Вспыхнул экран телефона, на мгновенье осветивший лицо, и Верочка побежала еще быстрее, прямо навстречу своему Н. Она почти повисла у него на шее, он крепко обнял ее, и так они и стояли на пороге разрушенной церкви.

— Никита… — выдохнула Верочка.

Н. Никита. Никита Жужиков. Пока Верочка Иваневская и Никита Жужиков самозабвенно целовались у развалин церкви, следует рассказать о том, как завязался любовный роман между представителями сапфировских семей Монтекки и Капулетти, то бишь Иваневских и Жужиковых. Впрочем, рассказывать особенно и нечего: каждое лето Никита и Верочка проводили на даче, несмотря на прохладные отношения между семьями, все равно общались в одной компании, полюбили друг друга, а потом… школа закончилась. Предполагалось, что после поступления в ВУЗы оба перерастут детскую привязанность, но не тут-то было. Верочка не могла забыть высокого красавца Никиту, а Никита не мог забыть солнечную Верочку. Использовались любые возможности для встреч, и дача оказалась на удивление подходящим для этого вариантом, несмотря на наличие Жужиковых и Иваневских-старших. В некоторой степени, это даже придавало остроты ощущениям. Вот и сейчас Верочка и Никита чувствовали себя грешниками и преступниками, ночной майский воздух кружил голову, а…

— А… — выдохнула Верочка.

— Что? — Никита резко обернулся и позавидовал Верочке, которая смогла произнести хоть что-то.

Разрушенная церковь сияла яркими огнями, гремел развеселый колокольный звон, а потом прямо из здания высоко в небо поднялся огненный шар, удивительно круглый и аккуратный, он провисел так несколько секунд, внутри него вроде бы даже можно было различить человеческую фигуру, а потом шар взорвался, как фейерверк.

— Придурки… — прошипел Никита, который подумал, что это и есть фейерверк.

Мысль была очень логичной, и, пожалуй, она даже соответствовала бы истине, если бы после фейерверка не последовало то, что меньше всего ожидаешь в таком месте, как дачный кооператив «Сапфир». Что-то вдруг произошло, земля почему-то оказалась очень близко, и Никита еле-еле успел оттолкнуть Верочку, чтобы не упасть на нее.

Допился, решил дядя Коля, когда свалился с кровати.

Вот оно, возмездие — бетон просел, подумал бывший главный металлург Жужиков, вспоминая грязную историю с хищением бетона со стройки нового цеха.

— Зина, не пинайся! — строго сказал Лаврентьич сквозь сон.

Никто не подумал о том, что это было землетрясение, потому что землетрясений в средней полосе России не бывает.

И тут следует рассказать еще об одном человеке, который в это время находился у разрушенной церкви. Верочка Иваневская и Машка Круглова в детстве дружили, но дружба закончилась в тот печальный день, когда обе поняли, что, во-первых, девочки отличаются от мальчиков, во-вторых, мальчикам нравятся красивые девочки и не нравятся некрасивые, а в-третьих, Никите Жужикову может нравиться только одна из них. Тот день возвел непреодолимую стену между изящной красавицей Верочкой Иваневской и толстой и высокой Машкой Кругловой. Обе были по уши влюблены в Никиту Жужикова. Любовь Верочки оказалась взаимной, пусть и не лишенной внешнего противодействия, любовь Машки же была безответной. И безнадежной, потому что Никита даже не смотрел в ее сторону. От отчаяния толстая неуклюжая Машка сдала все предметы в ЕГЭ на сто баллов и оказалась на экономическом факультете МГУ. Казалось, их судьбы с Никитой и Верочкой разошлись навсегда. Но не тут-то было. Разобравшись с новыми институтскими проблемами, к лету второго курса Верочка Иваневская, Машка Круглова и Никита Жужиков подошли в состоянии полной боеготовности. О Верочке и Никите было сказано выше, их вроде бы как сошедший на нет роман вспыхнул с новой силой, да еще и приправленный старой фамильной драмой. А вот у Машки не было такого преимущества, как многолетняя семейная трагедия. Кругловы вообще ничем в «Сапфире» не отличались, и Машкино внезапное поступление в МГУ было единственным значимым событием в семье за последние несколько десятков лет. Машка Круглова поступила в МГУ не просто так, Машка Круглова была умной. А еще она злилась из-за того, что Никита ценил пустую красоту Верочки выше Машкиного ума. Верочка имела глупую привычку выкладывать в социальные сети каждый свой шаг, именно так там появились фото из электрички. Машка была подписана на Верочку и маниакально изучала каждый ее пост. Конечно, она поняла, что Верочка едет в «Сапфир». Машка сверилась с расписанием электричек, рассчитала время прибытия Верочки, и уже через двадцать минут была на вокзале. В «Сапфире» она оказалась всего на полчаса позже Верочки, но зато уже с ключами от дачи. Дача Кругловых, конечно же, была до Поворота и находилась аккурат между дачами дяди Коли и Лаврентьича. То, что Верочка и Никита будут встречаться у заброшенной церкви, сомнений не вызывало, и Машка еще до темноты заняла удобный наблюдательный пункт, чтобы заснять тайное свидание. Зачем? Ну, конечно же, для того, чтобы показать эту запись старшим поколениям Иваневских и Жужиковых, и вот тогда посмотрим, насколько далеко готовы зайти Ромео и Джульетта… Машка терпеливо ждала, она видела, как пришел Никита, как он почти час слонялся без дела, потом появилась Верочка, бросилась ему в объятья. Со жгучей завистью, которая мешала дышать, Машка смотрела, как они целуются, как Никита жадно, очень по-взрослому обнимает Верочку, а потом… Машка сняла все. Когда это «все» закончилось, она вернулась на дачу, пересмотрела отснятое и поняла: да черт бы с ним, с этим Никитой, а тем более с тупоголовой Верочкой — на Машкином телефоне было записано то, что сделает знакомство с ней самым ярким событием в их жизни. Машка Круглова коварно улыбнулась и вошла в приложение социальной сети.

Пост Машки про землетрясение и аномальную зону у разрушенного села, которое когда-то принадлежало кровавой Дарье Салтыковой, стал вирусным. Его одержимо лайкали, репостили и комментировали. Очень скромный блог Машки, в котором она до этого выкладывала обзоры корейских дорам, моментально набрал несколько тысяч подписчиков. И что не менее ценно, весь лямур-тужур Никиты и Верочки тоже ненавязчиво выплыл наружу. Но это как-то само собой ушло на второй план, когда Машка получила личное сообщение от Василия Тайницкого. На фоне этого моментально померкла Верочка, весь «Сапфир» вместе взятый и даже Никита Жужиков. Василий Тайницкий был настоящей знаменитостью, не каким-нибудь там самозванцем, а вот прям звездой. Конечно, звездой Тайницкий стал не сразу, лет семь назад он приехал в Москву откуда-то из-за Урала и пытался стать то ли певцом, то ли актером, но конкуренция оказалась слишком высока. Уже почти что отчаявшийся и собирающий чемодан Тайницкий вдруг получил наводку: есть новое шоу, которое рассказывает про людей с паранормальными способностями, ищут героев для первого сезона. Сия весть застала Васю в съемной однушке в Алтуфьево[7]. Вася подумал минут пятнадцать, а потом четко ощутил, как зачесался третий глаз, пришли сущности бывших жильцов однушки, среди которых почему-то оказался Царь Всея Руси Николай II, вдруг стали видны все порталы в параллельные миры, воронки проклятий, за спиной у Царя Николая Александровича и алкаша Петровича — истинного в отличие от Царя бывшего обитателя однушки — столпились демоны… Кастинг в шоу «Сверхнатуральное» Вася прошел с блеском, показал себя перспективным участником и в итоге выиграл первый сезон. Учитывая рейтинг шоу, закончиться на этом все не могло, и Вася получил контракт на участие во всяких там побочных проектах «Сверхнатурального», которое, конечно же, отправилось на второй сезон. Но это, так сказать, официальные обязательства, не воспользоваться личной славой было бы грех, так что Вася завел успешный канал, где выкладывал сюжеты о том, как он при помощи своих способностей разгадывает всякие там мистические тайны. Сначала все шло ни шатко, ни валко, но потом на Васю вышел продюсер из «Сверхнатурального», и масть пошла. Просмотры росли, доходы тоже. В общем, когда продюсер прислал Васе Машкин пост, он не особенно удивился, потому что Машкина история очень удачно вписывалась в Васин стиль.

— Снимать сразу? — спросил Вася.

— Да, — коротко ответил Продюсер.

Вася его видел только один раз, да и то мельком. Судя по голосу, Продюсер был достаточно молод, но, честно говоря, Васе было пофиг.

— Ну ок, — ответил Вася и передал все данные ассистенту Павлику.

Через два дня съемочная группа, состоявшая из оператора Сани, ассистента Павлика и самого Васи, прибыла в «Сапфир» на съемную дачу. На съемки отводились рекордные четыре дня, за которые можно было снять всю эту тьмутаракань три раза вдоль, поперек и по диагонали, так что первый вечер решено было провести в праздности и распитии спиртных напитков. Перед тем, как начать сие мероприятие, Вася на всякий случай позвонил Продюсеру и получил неохотное одобрение при условии, что банкет будет за счет личных средств Тайницкого. Вася не спорил, потому что боялся Продюсера до дрожи в коленках, но дрожь достаточно быстро удалось унять при помощи виски. Снимать разрушенную церковь планировали только завтра вечером, так что малочисленная съемочная группа ни в чем себе не отказывала.

— Село Салтычихи, значит? — гундосил оператор Саня, который делал вид, что очень хорошо знает историю. — Ну это просто бомба…

— За-аткнись… — пьяно отвечал Василий Тайницкий, обнимая одной рукой какую-то девушку, которую приволок Павлик, а другой — Машку Круглову. — Все норм…

Наверное, оператор заткнулся, дальше Машка не помнила. Утром она проснулась с дикой головной болью под одним одеялом с тем самым оператором Саней. Машка в ужасе отбросила его руку, решила, что подумает об этом шокирующем событии потом, и спустилась вниз. На столе стоял графин с водой, Машка выпила его почти до дна. Это принесло относительное облегчение, Машка вытерла рот рукой и посмотрела в окно. Забора у участка не было, и она увидела, как мимо проезжает черная машина. В ярком солнечном свете блеснула эмблема на капоте, и Машка открыла рот от удивления. Медленно, очень медленно автомобиль проехал мимо. Как завороженная Машка вышла на дорогу. Черный, блестящий, баснословно дорогой автомобиль остановился у озера. Двери с обеих сторон открылись почти одновременно. С водительского места вышла молодая женщина — высокая, стройная, узкие джинсы, пиджак в красную клетку, светлые волосы, стриженные под каре. С другой стороны медленно, с явным усилием, вышел мужчина в черном костюме, немолодой, волосы седые, кожа смуглая, глаза темные, быстрые…

— Приехали, Томас Иваныч, — женщина потянулась, но уж чересчур картинно, как будто бы напоказ.

— Это? — Томас Иванович кивнул на дом слева от него.

— Наверное, — женщина зевнула.

Это был последний дом у озера. Мужчина задумчиво посмотрел на убогий пруд.

— Чаю хочу, — сказала женщина и громко хлопнула дверью автомобиля.

Машка Круглова завороженно смотрела, как женщина открыла ключом калитку бывшей дачи Рыпина, самой последней на линии, а потом странная пара исчезла внутри желтого деревянного дома, окна которого украшали белые резные наличники. Красивый черный автомобиль остался стоять на дороге. А Машка Круглова вспомнила, почему она проснулась с оператором канала Васи Тайницкого. Машке стало противно, отвратительно, мерзко… Она развернулась и побежала. Мимо дачи Иваневских, мимо дачи Жужиковых, мимо водонапорных башен, мимо Поворота. Домой, скорее, скорее, спрятаться, забыть про все… Тыльной стороной ладони Машка вытирала слезы.

Вечером Тайницкий и его команда, конечно же, не пошли снимать никакую церковь, потому что попросту были не в состоянии это делать.

Машка Круглова сидела в углу, обхватив колени руками, и смотрела, как медленно наступает темнота.

Верочка Иваневская уже была в Москве. В сотый раз она пересматривала видео, которое выложила Машка, и ее губы сжимались в тонкую линию, пока окончательно не побелели.

Никита Жужиков был лишен карманных денег. Так решил дед, отец с ним не спорил.

***

— Дела… — сказал дядя Коля, когда они с Лаврентьичем курили на бетонном блоке.

— Да, — ответил Лаврентьич и неожиданно выдал, — да уж.

Дядя Коля вопросительно посмотрел на него, потому что «да уж» Лаврентьич говорил только, когда знал что-то существенное по обсуждаемому вопросу.

— Да уж… — повторил Лаврентьич.

— Да уж? — переспросил дядя Коля.

Лаврентьич не ответил. Дяде Коле стало обидно. Столько лет дружбы, а он не хочет ему что-то там рассказывать. Дядя Коля гневно бросил на землю сигарету, затушил ее ботинком и возмущенно пошел к дырке в заборе технической зоны водонапорных башен. Лаврентьич продолжал курить, его взгляд странно блуждал от одной водонапорной башни к другой.

***

А на бывшей даче генерального директора Рыпина, известного вора и казнокрада, несколько раз проданной и перепроданной, а в последнее время сдаваемой в аренду, происходило следующее.

С наступлением сумерек на первом этаже зажегся свет, где-то через полчаса на открытую веранду вышла женщина, уже переодевшаяся в синий свитер, вынесла заварочный чайник, две чашки и электрический чайник, от которого шел пар. Все это она поставила на стол, налила в большую белую чашку со сколом сначала заварку, потом кипяток, сдула пар и сделала аккуратный глоток. Где-то запел соловей, взгляд женщины стал мечтательным и задумчивым.

— Ну и что вы думаете, Дария? — на веранду вышел пожилой мужчина.

Он сел за стол, но чай наливать не стал.

— Да не знаю я, — ответила она.

— Ну ладно уж вам, — мужчина скрестил руки на груди.

Дарья скосила на него глаза, синие, все еще густо накрашенные.

— А вы чего чай не наливаете, Томас Иваныч?

— Я эту гадость не пью.

Дария, то бишь в нормальном произношении Дарья, пожала плечами.

— Ведьма, — наконец, ответила она.

— А я думаю, что демон.

— В этой дыре? — Дарья удивленно посмотрела на Томаса Ивановича. — Да откуда бы? Точно ведьма.

— Ведьма не может устроить землетрясение. Это демон.

— А оно вообще было? — Дарья вскинула аккуратные брови. — Может, это монтаж.

— Было, — Томас Иванович покачал головой. — Я чувствую, что оно было.

— Чувствует он… — вздохнула Дарья. — Зато все остальное указывает на то, что это ведьма: мертвые животные, огненный шар над церковью. Точно ведьма.

— А еще этот клоун, который выдает себя за экстрасенса, — Томас Иванович все-таки налил себе чай, — есть у меня по поводу него определенные мысли…

— Думаете, одержим?

— Пока не знаю. Но все возможно.

— Ведьма, Томас Иваныч, — Дарья покачала головой. — Я почти уверена, что это ведьма.

— Сложно для ведьмы, — парировал Томас Иванович, — демон.

— Спорим? — спросила Дарья.

— Спорим, — согласился Томас Иванович, протягивая ей руку через стол.

Дарья пожала его руку.

— Переводной, — вдруг сказала она.

— Пф… — фыркнул Томас Иванович. — Ну какой смысл играть вдвоем в переводного дурака?

— А мне нравится, — возразила Дарья.

— Я путаюсь, — проскрежетал Томас Иванович, — кто кому переводит.

— Знаете что, — Дарья с грохотом поставила чашку на стол, — раз договорились, что выбираем по очереди, подкидной или переводной, значит, договорились. А если боитесь проиграть, то так и скажите.

— Не боюсь, — сквозь зубы ответил Томас Иванович.

— Тогда за картами сходите, — Дарья махнула рукой.

Томас Иванович нехотя поднялся и пошел в дом за колодой карт, а Дарья посмотрела в темноту, за которой скрывалось озеро. А за ним церковь.

— А на что мы спорим? — спросила она, когда Томас Иванович вернулся.

— А разве не как обычно? — он начал мешать карты.

Как обычно? Ну почему бы и нет. Хотя Томасу Ивановичу на это как обычно спорить куда проще, чем Дарье.

— Ладно, — сказала она. — Сдавайте.

До полуночи было сыграно одиннадцать партий в переводного дурака, в девяти из которых победила Дарья. Потом пошли спать.

Глава 2. В которой Дарья встречает старую знакомую, а полиция города Электропольск сталкивается с неожиданным преступлением

Взошло беззаботное весеннее солнце, залились птицы. Было тихо, спокойно, над сонными крышами дачных домиков висела утренняя дымка. Томас Иванович, несмотря на ранний час, уже был облачен в черный костюм в тонкую полоску, который делал его похожим то ли на священника, то ли на мафиози. Он стоял на веранде дачи Рыпина и смотрел на озеро. Тихо, думал Томас Иванович, хорошо… В утреннем свете все вокруг казалось сказочным, позолоченным, исполненным провинциального спокойствия. Вдруг над «Сапфиром» разнеслась оглушительная мелодия, на которую удивительно удачно ложились слова «Не слышны в саду даже шорохи…».

— В эфире радио «Дачный день», — огласил «Сапфир» хорошо поставленный женский голос. — В Москве шесть часов утра.

«… все здесь замерло до утра…»

— Коля, ты сдурел?! — проорал разбуженный Лаврентьич прямо через дачу Кругловых.

— С предателями не разговариваю! — отозвался дядя Коля со своего участка.

— Да пошли вы оба… — рассудила спорящих тетя Зина, жена Лаврентьича, что мгновенно прекратило диалог.

«… если б знали вы, как мне дороги…»

Тихо, подумал Томас Иванович, глядя на озеро. Хорошо. Сегодня он весь день будет сидеть на веранде, может быть, даже выпьет этот отвратительный чай, и будет смотреть, как нервно копошатся жители этого милого поселка. Когда они с Дарией спорили, то при помощи карт решали, чей ход будет первым. Дария вчера обыграла его почти всухую, так что первый ход за ней. Сегодня ее день, а Томас Иванович будет отдыхать и наслаждаться этим идиллическим зрелищем. В своей победе он почти не сомневался: Дария порывиста, импульсивна, упряма — если уж она что-то вбила себе в голову, то не отступит до последнего, даже если факты будут не на ее стороне. Нет, конечно, у нее очень сильная интуиция, иногда она людей прямо-таки насквозь видит, но что интуиция Дарии против опыта Томаса Ивановича?

— Maldita sea[8]… — прошипел он.

Он уже даже про себя стал называться «Томас Иванович» на русский манер. Ох, Дария, Дария… Вот в этом она вся…

***

«Не слышны в саду даже шорохи…» — вновь разнеслось по окрестностям.

— Ну ты у меня сейчас получишь! — раненым зверем взревел необычайно красноречивый Лаврентьич.

— Попробуй! — с вызовом бросил дядя Коля.

Что-то заголосила тетя Зина, но было поздно: перчатка брошена, осталось назначить время и место дуэли.

***

Томас Иванович устроился в плетеном кресле и скрестил руки на груди. Ведьмы на такое не способны. Демоны — да, ведьмы — нет. Но разве Дарию переубедишь? Никогда. Да и со спором хоть какой-то интерес появляется. Томас Иванович зевнул и закрыл глаза.

Почти три часа спустя, без чего-то там девять, на веранду вышла Дарья. Она была одета в джинсы и вчерашний синий свитер. Волосы завязаны в хвост, на лице на этот раз ни грамма косметики, от чего Дарья стала казаться лет на десять моложе.

— Доброе утро, — она по-хозяйски осмотрела участок.

Смотреть, надо сказать, было особенно не на что. Дача Рыпина сдавалась уже долгие годы — как и почти все дачи ближе к озеру — и, конечно, огородом там никто не занимался, остались только три яблони, две сливы и дорожка, вдоль которой были высажены фирменные сапфировские пионы.

— Доброе, — Томас Иванович приоткрыл один темный глаз.

— Завтракать будете? — спросила Дарья.

— Нет, — ответил Томас Иванович, потому что знал по многолетнему опыту: если согласиться, то самому и придется готовить.

— Я так и думала, — ответила Дарья. — Уже нашли что-нибудь?

— Меня интересует сосед, — Томас Иванович указал бледной рукой в сторону дачи, которую снимал блогер-экстрасенс Тайницкий, — но, полагаю, он выйдет только после полудня.

— Правильно полагаете, — ответила Дарья.

Повисла пауза. Когда начиналось соревнование, которое они сами же себе и придумали, между ними всегда возникала неловкость.

— Что будете делать? — спросил Томас Иванович.

— Прогуляюсь, — ответила Дарья.

— К церкви?

— К ней самой.

— Что хотите там найти?

Дарья опустила глаза, они приобрели цвет грозового облака.

— Спор есть спор, Томас Иваныч, — холодно сказала она.

— Хорошо, — Томас Иванович примирительно поднял руки.

Возможно, этот диалог имел бы какое-то продолжение, и, возможно, весьма даже интересное, если бы «Сапфир» вновь не огласили звуки «Подмосковных вечеров».

— Это еще что? — спросила Дарья.

— Ничего особенного, — пожал плечами Томас Иванович.

Хотя направление считал очень даже перспективным, но с Дарьей делиться не стал, особенно после того, как она не рассказала про церковь.

— Да? — Дарья испытывающе посмотрела на него.

Опять женская интуиция.

— Да, — Томас Иванович поудобнее устроился в кресле. — В любом случае, Дария, вы победили, и первый ход за вами. Сегодня все, что я могу, это наблюдать.

И иногда это гораздо важнее, чем действовать. Дария все время куда-то торопится, а лучше остановиться, присмотреться, проанализировать — все приходит со временем, с опытом…

— Паутиной тут не покройтесь, — как всегда разбила в пух и прах его высокопарные мысли Дарья.

Она спустилась с веранды и пошла к калитке. Томас Иванович проводил каким-то уж чересчур внимательным взглядом уходящую Дарью. Золотистые волосы, этот золотой свет… Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Церковь — ну это же так очевидно. Да и что там можно найти?

***

Ни одна из мыслей Томаса Ивановича не была для Дарьи неожиданностью. Даже не обладая экстрасенсорными способностями, она могла с легкостью их прочитать. Вот сейчас, например, он думал о том, что в церкви нечего искать, он снисходительно смотрел на Дарью и продолжал изображать из себя всезнающего покровителя. Ну раз ему так нравится, то пусть изображает. Дарья спиной ощущала его взгляд, пока шла к озеру. Когда она обогнула его и пошла по еле заметной тропинке, то почувствовала почти физическое облегчение от того, что Томас Иванович перестал пилить глазами ее спину. По тропинке Дарья шла, не задумываясь о направлении. Да и куда бы она могла вести, если не к церкви? Церковь-то церковью, но занятая мыслями о Томасе Ивановиче — который, впрочем, размышлял в это время о ней — Дарья не заметила, как вышла к развалинам села. У первой же ямы, окруженной сгнившими бревнами, Дарья остановилась как вкопанная.

— Черт… — почти растерянно прошептала она.

Попробовала сделать шаг — не получилось. Разозлилась, закрыла глаза, успокоилась, открыла глаза, снова попыталась шагнуть — снова не получилось.

— Ну не ошиблась, значит… — вздохнула Дарья.

В чем именно она не ошиблась, было не до конца понятно, но Дарья села прямо на землю, скрестив ноги, и уставилась на гнилые бревна. Дарья набрала воздух в грудь и громко произнесла:

— Коизиара офина алта нетера фу ара мен[9] Анна.

Использовать заклинания, да посреди дня, да еще и без должных приготовлений… Ни у кого другого в такой ситуации ничего бы и не получилось. Нельзя просто так произнести заклятье и призвать мертвеца. Обычному человеку нужно обучение, длительная подготовка, нужно тщательно свериться с астрономией, астрологией, нумерологией, еще какой-нибудь логией, годы тренировок. И может быть, кто-нибудь придет в ответ на призыв. Признаться честно, Дарья сомневалась, что это вообще сработает. По ее мнению, все эти рассказы о вызове умерших с помощью гримуаров[10] — не более, чем сказки для пионерского лагеря.

А над бывшим селом тем временем пролетел странный ветер. Даже Дарью он заставил поежиться.

— Коизиара офина алта нетера фу ара мен Анна, — повторила она.

Никаких ритуалов она, конечно, не соблюдала, не тратила недели на подготовку, не выбирала подходящий день. Ей это все необязательно. Но Дарья — исключение из правил.

А ветер, тем временем, набирал силу. Он пронесся над головой Дарьи, нагнул кривые деревца, выросшие на осушенном торфяном болоте, покрыл мелкой рябью поверхность озера и заставил странно улыбнуться дремавшего в кресле Томаса Ивановича. Ветер пролетел над пустыми домами к водонапорным башням, взъерошил волосы нервно курившего на бетонном блоке дяди Коли, отправился дальше, впорхнул в окно дачи Кругловых, полетал вокруг свернувшейся клубком в углу Машки, потом игриво пролетел между спорящими Лаврентьичем и тетей Зиной, поднялся выше, выше, выше, до той высоты, где властвуют сильные ветра, настоящие ветра…

— Ну привет, Нюшка, — Дарья уперлась ладонями в колени.

Там, где двести с лишним лет назад находился порог несуществующего теперь дома, стояла девушка, высокая, худенькая, в длинной ночной рубашке из такой тонкой ткани, что она казалась почти прозрачной. Девушка была очень бледной, под глазами синие круги, губы тоже синие.

— Здравствуйте, барыня… — голос девушки звучал как будто издалека.

— Ба-арыня… — передразнила Дарья. — Ты, я смотрю, как померла, так умная шибко стала? Барыню не пускаешь?

— Никак нет, барыня, — Нюшка сделала шаг назад, глаза расширились, казалось, она стала еще бледнее, хотя бледнее уже было некуда, — вы входите, — она согнулась в поклоне, — входите…

— Ой, спасибо тебе большое, — фыркнула Дарья, — разрешила. Радость-то какая…

Дарья поднялась на ноги, но, странное дело, войти в село она все еще не могла.

— Что? Не пустишь? — спросила Дарья.

Нюшка молчала.

— А думаешь, сможешь не пустить?

Вообще-то, по всем возможным правилам Дарья могла войти: во-первых, Нюшка ее пригласила, а во-вторых… Ну это неважно. Но почему-то ничего не получалось. Томас Иванович бы со смеху помер. Жаль, кстати, что его здесь нет, что ни говори, а ему такие, как Нюшка, на один зуб. Но не проигрывать же старому черту в первом раунде.

— Наглые вы все становитесь, как помираете, — процедила Дарья, — ну сил просто нет.

Девушка резко крутанулась, и перед Дарьей предстало, мягко говоря, отталкивающее зрелище. Затылка у Нюшки не было, вместо него было кровавое месиво, при этом странным аксессуаром по спине вилась веревка. Если присмотреться, то становилось понятно, что веревка идет от затянутой на шее петли. Сочетание, конечно, необычное, ясно, что петли или удара по голове по отдельности было бы достаточно, чтобы убить девушку, но и то, и другое вместе… Впрочем, на Дарью это впечатления не произвело, а, кажется, только разозлило.

— Так, значит… — Дарья картинно отряхнула джинсы. — Ладно…

Она развернулась и пошла обратно к озеру, голову она держала высоко, походка была уверенной, а вид совершенно невозмутимым. Именно так она открыла калитку дачи Рыпина, прошла мимо веранды, где ухмылялся в кресле Томас Иванович, и зашла в сарай. Когда Дарья вышла через несколько секунд, в руках у нее блестела металлическая лопата, на вид даже не ржавая, что не слишком вязалось с сомнительной ухоженностью дачи.

— Тратите силы на заточку лопаты, Дария? — не выдержал Томас Иванович.

Дарья не ответила, лопату она несла так, как будто это была дорогая сумка: небрежно, элегантно, на чуть вытянутой руке. Дарья снова пошла к озеру, заставив курившего на дороге ассистента экстрасенса Тайницкого выронить от удивления сигарету изо рта. Дарья мимолетно улыбнулась произведенному эффекту: красивая женщина даже с лопатой остается красивой женщиной. Уже знакомой дорогой Дарья вернулась к селу, но подходить к развалинам дома, у которого так и стояла призрачная Нюшка, не стала. Дарья сошла с тропинки и, ступая по пружинистому торфу, стала обходить деревню по широкой дуге. Нюшка исчезала и появлялась, всегда чуть впереди, следя за Дарьей. Поначалу Нюшка была достаточно беспечной, но чем ближе Дарья подходила к церкви, тем сильнее становилось Нюшкино беспокойство. Ее образ становился то совсем бледным, то слишком ярким, а когда Дарья метрах в двухстах от церкви воткнула лопату в землю, Нюшка вспыхнула как молния и бросилась к Дарье. Дарья вытянула руку. Призрак остановился.

— Самоубийц хоронили за пределами села, за церковной оградкой, — Дарья нажала ногой на лопату и отбросила в сторону ком земли.

— Не убивала я себя, барыня! — взвыла Нюшка. — Вы же знаете…

— Да кому какое дело… — Дарья прищурила один глаз, прикинула, где находился крест на церковном куполе. — Ну да, здесь вроде… Ты меня не пускаешь, так и ладно. Придется без тебя обойтись, — еще один ком земли отлетел в сторону, — будет, конечно, посложнее, но у меня достаточно времени.

— Барыня… — снова заголосила Нюшка.

— Ты определись сначала: ты барыне грубишь, или ты хочешь, чтобы барыня тебя пощадила? — холодно спросила Дарья.

— Барыня…

Дарья копнула глубже, потом еще глубже, и со странным треском лопата пробила сгнившую крышку гроба.

— Барыня… — Нюшка сделала шаг назад. — Я все скажу, барыня…

Дарья шагнула навстречу Нюшке, на этот раз не встретив никакого препятствия, и быстро пошла к церкви, перешагивая через холмики, которые когда-то были могилами самоубийц.

— Кто здесь был? — спросила Дарья.

— Не видела, — закачала головой Нюшка, веревка перекрутилась и повисла у нее на плече, как вторая коса, — свет видела, земля тряслась, мертвые в могилах выли, да только того, кто это сделал, не видела.

Дарья уже хотела огрызнуться, но остановилась. Нюшка всегда была на редкость упертой дворовой девкой, но вот тупой ее назвать было нельзя.

— А почему не видела? — спросила она.

— Так не было здесь, — нехотя ответила Нюшка, которая, скотина такая, почему-то решила, что у барыни мозгов нет, и она дальше спрашивать не будет, — тот, кто делал это, далеко был. Чуять чуяли, да не видно было.

— Откуда чуяли? — спросила Дарья.

Нюшка вытянула руку и показала в сторону дачного кооператива, точнее, прямо на сапфировские линии. Это было плохо, потому что это, скорее, указывало на то, что прав Томас Иваныч. Но Нюшка и наврать может, с нее станется. Дарья подошла к развалинам церкви. Когда-то это был не слишком богатый, но по-своему красивый сельский храм, сейчас же от него остался только обезглавленный кирпичный остов. Дарья вошла внутрь, Нюшка юркнула за ней. В воздух с хриплым карканьем поднялась стая ворон. Дарья посмотрела вверх. С алтарного свода на нее смотрел чудом уцелевший Христос, поднявший руку в благословении.

— Господи помилуй, — сказала Дарья и перекрестилась.

— Господи помилуй, — повторила у нее за спиной призрачная Нюшка.

Кроме образа Христа стены церкви украшали всякие банальные надписи вроде «666», названий молодежных группировок и пентаграмм. Все это было сделано давно и уже почти стерлось. В общем, ничего интересного или неожиданного. Облегчения это Дарье не принесло, напротив, живот скрутило от мрачного предчувствия.

— Показывай, — приказала Дарья.

Нюшка подозрительно молчала. Ну точно…

— Показывай! — повторила Дарья.

— Барыня… — прошептала Нюшка, — Дарья Николаевна…

— Ну что? — спросила Дарья, хотя уже знала ответ.

— Так нету…

Дарья повернулась к Нюшке. Ее синие глаза приобрели оттенок, который Томас Иванович называл оттенком грозового неба.

— Как это нету? — с расстановкой спросила она.

Хотя уже когда шла сюда, знала — нету. Иначе и быть не могло. Иначе не имело смысла. Хотя еще меньше смысла было в том, что нету. Нюшка грохнулась на колени.

— Свет был, грохот, а когда все закончилось, я вернулась, чтобы перепрятать, как и положено в срок, а нету.

— Где? — спросила Дарья.

Нюшка поползла в сторону стены, путаясь в собственной рубахе, веревка болталась из стороны в сторону, девушка наклонилась и начала рыть землю голыми руками, рана на затылке открылась во всей своей уродливой красе.

— Здесь, — Нюшка провела руками по земле, — здесь было.

Дарья подошла, посмотрела на раскопанную у самой стены яму. Земля была рыхлой, в ней сохранился квадратный след от небольшой шкатулки. Это объясняло всю Нюшкину дурь, когда она вдруг исхитрилась не пустить Дарью в село: боялась, потому что потеряла то, что ей приказано было сторожить. А как же она все-таки ее не пустила? Дарья внимательно посмотрела на Нюшку. Нет, не было у нее таких сил и не могло быть. Что-то здесь не так, совсем не так, неправильно все это. Да и кому сейчас могло занадобиться содержимое шкатулки? Прямо над ямой была очередная надпись, только выглядела она на удивление свежей. «Немастор», прочитала Дарья. Ну и что это? Звучит, как имя демона. Ну Томас Иваныч… Глаз-алмаз. Поражение было очевидным, но признавать его не хотелось. Немастор… И на кой этому Немастору шкатулка?

— Как ты меня не пустила? — спросила Дарья.

— Так… — Нюшка осеклась.

Дарья посмотрела на нее в упор.

— Не знаю… Просто захотелось не пускать вас, барыня, вот и не пустила.

Дарья Николаевна воткнула лопату в землю, оперлась на нее, задумалась. Нюшка нервно теребила край своей висельной веревки. И дальше что? Где следующая зацепка?

— Немастор… — прошептала Дарья.

Из заднего кармана джинсов она достала айфон последней модели в очень дорогом брендовом чехле. Дарья набрала «Немастор» в поисковике. Нюшка от любопытства вытянула шею и стала похожа на цаплю.

— Чего?… — через некоторое время прошептала Дарья.

Нюшка поднялась на цыпочки и все-таки заглянула в странный светящийся предмет в руках барыни. Впрочем, толку от этого не было, потому что читать Нюшка не умела. Собственно, за это барыня в свое время и выбрала ее для охраны шкатулки, в которой хранились не золото или деньги, а некие письменные документы.

А Дарья вынуждена была признать, что поиск в интернете только еще больше запутал дело.

— Барыня, а вы меня теперь отпустите? — робко пискнула Нюшка.

Ах да, когда-то она обещала, что если не нужно будет сторожить шкатулку, Нюшка станет свободной.

— Да, — рассеянно кивнула Дарья, — отпущу.

Дарья провела рукой в воздухе. Надпись «Немастор» на стене стерлась. Потом она повернулась к Нюшке, схватилась за веревку и резко дернула, узел мгновенно развязался. Нюшка тихо вскрикнула, ее силуэт начал бледнеть и уменьшаться, пока не сжался в ослепительную точку. Эта точка вспыхнула и разлетелась тысячей ярких искр. Искры погасли, веревка осталась в руке Дарьи. Странное дело, но выглядела эта веревка настоящей, совсем даже не истлевшей. Дарья поднесла ее к лицу и шумно втянула ноздрями воздух. Как и следовало ожидать, этот самый Немастор — Томас Иванович, конечно, будет счастлив — оставил после себя весьма ощутимый душок. Специфический такой запах, запах гниения и запах серы, слишком сильный, невозможный в естественной среде, но очень свойственный для среды сверхъестественной. Наплела, конечно, Нюшка, видела она этого Немастора, была к нему так близко, что его запах прилип к веревке, которой она привязана к миру живых. Скорее всего, именно Нюшка показала Немастору, где спрятаны письма, чтобы поквитаться с ненавистной барыней, которая отправила ее на тот свет, да еще и заставила быть сторожевой собакой.

— Но зачем ему письма? — Дарья прижала веревку ко рту.

Сквозь запах демона проступил другой запах — запах человека и, конечно, это не был запах Нюшки, от которой человечиной уже лет сто как перестало нести. Дарья резко повернула голову. На пороге церкви стоял молодой человек в рваных джинсах и кожаной куртке. Вид у него был, мягко говоря, помятый, явно вчерашний вечер выдался насыщенным. Дарья вспомнила, что видела его на дороге, когда шла с лопатой к церкви.

— Привет, — она опустила руку с веревкой и улыбнулась.

— Привет, — ответил молодой человек.

На вид ему было лет двадцать, высокий, полный, прыщавый, русые волосы, серые глаза — в общем, ничего особенного. Кажется, он выходил с той самой дачи, куда пожаловал некий странный тип, которого Томас Иванович считал перспективным. Дарья задумалась.

Всего лишь вчера все казалось ей ясным и понятным. Она была уверена, что все это дело рук ведьмы: мор скотины, землетрясение… Но и суток не проходит, а в ее руках уже веревка, от которой несет демоническим духом так, что глаза режет. Немастор… Кто ты такой, Немастор? И зачем тебе письма, которые давно уже никому не нужны?

— Ты кто? — спросила Дарья молодого человека.

— Паша, — растерянно ответил тот.

М да… Умен не по годам…

— А я — Даша. Хорошо рифмуется, правда?

— Ага, — ответил молодой человек.

Дарья поманила его пальцем. Как завороженный — в общем-то, как раз и завороженный — Павлик подошел к ней и остановился. Дарья приложила руку к его лбу. Вздохнула. Если бы современные феминистки потрудились изучить историю, а не только отстаивать право носить тяжести, они наткнулись бы на удивительный парадокс: ни в одном из средневековых трактатов нет заклинания, как подчинить себе мужчину, хотя ведьм в этом обвиняли на каждом шагу, а вот заклинаний, как подчинить женщину — это всегда пожалуйста. Впрочем, заклинание работает, и без разницы, на кого именно оно направлено.

— Агла, Йюд, Эт, Хе, Вау, Йа, Йа, Йа, Ва, Ва, Ва, Иа, Иа, Ли, Элохе, Исэ, Агаи, Неон, Юагат. Господа святые отцы, которые истинно сотворили все вещи и знают все сердца людей, я молю вас посредством святейшего имени имен, дабы осветили вы сердце и разум Павла, дабы он был готов сделать все то, что я попрошу и исполнить все мои желания[11].

В оригинале, конечно, женщина должна была «возлюбить» заклинателя и «исполнять все его желания» — тоже понятно, какие именно. Никакой фантазии… Дарья щелкнула Павлика по лбу.

— Будешь писать мне обо всем, что делает этот твой экстрасенс, — Дарья продиктовала свой номер телефона. — Понял?

— Да, — Павлик бестолково кивнул.

— Номер запомнил?

— Да, — он снова кивнул.

— Тогда иди отсюда.

— Ага, — ассистент блогера Тайницкого расплылся в блаженной улыбке.

Дарья закатила глаза, а потом снова посмотрела на веревку у себя в руках. Демону нужны были письма из ее шкатулки, это уже очевидно. Шкатулка у него — это тоже очевидно, но вот незадача, у демона-то проблема, потому что хоть он демон, хоть владыка ада, да только шкатулку эту может открыть только сама Дарья. По-хорошему, нужно было вернуться на дачу, рассказать все Томасу, и вместе, объединенными силами, разобраться с этим Немастором. Но тогда пришлось бы признать свое поражение. Его, конечно, все равно придется признать, но… Дарья подняла глаза на Христа на своде. Бог смотрел на нее укоризненно и осуждающе, впрочем, как и всегда. Дарья перекрестилась.

— Прими в объятия свои рабу божию Анну, — ответила ему Дарья, вспомнив про Нюшку, которая совершенно точно только что отправилась в рай.

Дурында могла бы ее и поблагодарить, потому что если бы Дарья не выбрала ее, то ни в какой рай Нюшка бы никогда в жизни не попала. Особенно после истории с невестой кузнеца Игната. Какой уж там рай после такого… Дело было так. Нюшка была дворовой девкой в московском доме Дарьи Николаевны и состояла у барыни на хорошем счету за расторопность и смекалку. И вот, случились некие события, которые потребовали срочной необходимости надежно спрятать шкатулку с письмами. Дарья Николаевна, недолго думая, выбрала самое захудалое из своих владений — село Трофимово, как некогда называлось это выдающееся место. Прибыла она вместе с самыми верными слугами, включая Нюшку, остановилась в барском доме, в котором никогда до этого не была, осмотрела село и церковь. Дарья очень хорошо вдруг вспомнила, какой эта церковь была в тот день: яркой, новой, нарядной, да и Христос был свеженьким и улыбчивым не то, что теперь, насмотревшись на коммунистов и сатанистов… Дарья спрятала шкатулку на болотах, заговорила место и уже была готова вернуться в Москву, но тут Нюшка выкинула фортель. Нюшка до смерти влюбилась в сельского кузнеца Игната. Спору нет, мужик был хорош: высоченный, фигуристый, статный, а взгляд… Но Игнат уже сватался к деревенской девке Настасье, в которую, по всей видимости, был влюблен по уши. Нюшка про это прознала, подстерегла несчастную ночью, когда та пошла до ветру, огрела ее камнем по голове, потом приволокла в сарай и подвесила на потолочной балке, мол девка самоубилась. Казалось бы, ну что может быть бестолковее, но Нюшка дурой не была. Она знала, что раз в селе барыня, то на барыню и подумают, а значит, шуму поднимать не будут. Дарью возмутило такое подражательство, и она убила Нюшку, чтобы та охраняла шкатулку. К удивлению Дарьи после смерти девка предстала перед ней с разбитым затылком и петлей на шее — точь-в-точь, как невеста кузнеца, хотя саму Нюшку утопили в болоте и уж точно не вешали. Впрочем, похоронили как самоубивицу, рядом с той самой Настасьей…

— Покойся с миром, — повторила Дарья и снова перекрестилась.

Вернемся к Немастору. Нехорошее дело, нехорошая история… Дарья снова поднесла веревку к лицу. Чтобы открыть шкатулку, Немастору нужна Дарья, а чтобы привлечь внимание Дарьи и Томаса Ивановича достаточно было одного только землетрясения, и уж точно нет никакой необходимости в убийстве невинных кур и кроликов. Для демона Немастора слишком мелко и незначительно, зато для ведьмы — в самый раз.

***

Ассистент Павлик шел мимо дачи Рыпина. Его улыбка была настолько широкой, а выражение лица столь счастливым, что это заставило сидящего на веранде Томаса Ивановича открыть оба глаза.

«Из-за ненасытности женщин к плотским наслаждениям человеческая жизнь подвержена неисчислимому вреду», вспомнил Томас Иванович цитату из «Молота ведьм»[12] Крамера и Шпренгера. Надо сказать, в «Молоте ведьм» далее цитировали Катона[13], который утверждал, что «если бы мир мог существовать без женщин, мы общались бы с богами». Если бы сам Томас Иванович был достаточно тщеславен, чтобы оставить после себя трактат, то Крамер и Шпренгер цитировали бы его, ибо были его известными поклонниками. Увы, все мы крепки задним умом, так что приходилось довольствоваться Катоном. И Павликом, который выглядел так, как будто его только что осчастливила сама Афродита или Анжелина Джоли. Агла, Йюд, Эт, Хе, Вау, Йа? Дария, ну что за банальность? Томас Иванович нервно потер друг о друга большой и указательный пальцы правой руки. Но спор есть спор, он не имеет права ничего сегодня делать. Сегодня. Но не завтра. Завтра будет его день. Тонкие губы Томаса Ивановича дрогнули и сложились в чуть заметную улыбку.

Двадцать минут спустя мимо дачи Рыпина прошла Дария. Она помахала Томасу Ивановичу рукой и обворожительно улыбнулась. Томас Иванович сделал вид, что ничего не заметил. Ну то есть почти ничего не заметил…

***

Томаса Дарья миновала с нарочитой беспечностью. Она лениво потерла шею, закрыла глаза, открыла — синие глаза стали желтыми. Мысленно она взлетела высоко-высоко, как ветер, который утром поднялся из-за ее заклинания, над деревьями, над небом. Мир с этой высоты выглядел игрушечным, безобидным и глупым. И очень отчетливо был виден столб черного дыма. Черный дым — это ведьма. Ведьма! Дарья была права! За мгновение она вернулась в свое тело, ветер утих.

Пять минут спустя Дарья стояла у калитки дачи Иваневских. На столбе висело новомодное изобретение — беспроводной звонок, Дарья нажала на кнопку. Внутри дома раздалась громкая мелодия, которую без сомнения было слышно на всем участке. Прошло минуты три, и из-за аккуратного кирпичного домика вышел мужчина.

— Вы к кому? — спросил бывший главный конструктор завода «Сапфир» Игорь Иванович Иваневский.

— К вашей жене, — ответила Дарья.

Ну не к нему же, честное слово.

Игорь Иванович с подозрением посмотрел на гостью, слишком молодую, чтобы быть подругой его жены, но все равно вернулся в дом и позвал Анну Николаевну.

— Добрый день, — весьма дружелюбно сказала вышедшая к калитке Иваневская.

— Добрый, — ответила Дарья.

Повисла неловкая пауза, впрочем, неловкая только для Анны Николаевны.

— Мы знакомы? — спросила та.

— Нет, — ответила Дарья.

Анна Николаевна была женщиной интеллигентной, поэтому не слишком понимала, как вести себя с этой странной незнакомкой.

— Прошу прощения, — неловко начала Анна Николаевна, — но…

— Не стоит, — прервала ее Дарья.

— Что? — оторопело спросила Анна Николаевна.

— Не стоит извиняться. Я могу войти? — Дарья указала на калитку.

Анна Николаевна как-то заколебалась, но гостья выглядела весьма дружелюбно, так что…

— Да, конечно.

Дарья решительно перешагнула через порог, и у Анны Николаевны создалось впечатление, что на улице внезапно ударили февральские морозы.

— Чаем угостите? — спросила Дарья.

— Д-да, — кивнула Иваневская.

— И мужа куда-нибудь отправь, — Дарья потерла шею.

Шея болела, ныла… И это тоже не просто так.

— Без глупостей, — предупредила Дарья.

Анна Николаевна кивнула, почти забежала в дом. Дарья услышала громкие голоса, а потом на улицу вышел весьма взбудораженный Игорь Иванович, прошел несколько шагов к калитке, чуть не сбив с ног Дарью, а потом резко развернулся.

— Нет, ну это ни в какие уже ворота не лезет… — рыкнул бывший главный конструктор и посмотрел на Дарью так, что любая на ее месте провалилась бы сквозь землю.

— Быстрее! — приказала Дарья.

Иваневский скрылся в доме, оттуда снова раздались громкие голоса, уже даже перешедшие в крик. Из-за кустов войлочной вишни, отделявших участок Иваневских от соседнего участка, появилась женская голова с волосами изумительного фиолетового цвета, который так популярен у дам преклонного возраста.

— Здрасьте! — громко сказала Дарья.

— А вы Верочкина подружка? — не здороваясь, спросила голова.

— Да, — ответила Дарья, хотя понятия не имела, кто такая Верочка.

Голова удовлетворенно кивнула и скрылась за кустами. А голоса в доме вдруг оборвались, зато из открытой форточки потянуло тем самым черным дымом, который Дарья видела с воздуха. Минуту спустя очень спокойный Иваневский прошел мимо Дарьи, как будто бы ее здесь и не было, и аккуратно закрыл за собой калитку. Ну наконец-то… Дарья поднялась по лестнице в дом и оказалась на уютной застекленной веранде. Посреди веранды стоял стол, накрытый кружевной скатертью, вокруг стола суетилась Анна Николаевна, расставляя парадные чашки из сервиза «Мадонна» и столь же парадный заварочный чайник. Хрустальная ваза с печеньем курабье уже занимала свое почетное место. В общем, все кричало о том, что семья Иваневских в высшей степени интеллигентная и зажиточная. Но хрусталь и «Мадонна» Дарью волновали меньше всего. В этом милом дачном гнездышке она видела кое-что другое. Под потолком сушились пучки трав, опутанные, причем совсем не по недосмотру хозяйки, паутиной, на стене красовался гербарий из лакированных ветвей рябины[14], а из погреба тянуло таким холодом, что это заинтриговало даже Дарью. Она подошла к столу, открыла крышку заварочной «Мадонны» и демонстративно принюхалась. Аромат шел совсем не бергамота. М да… Дарья посмотрела на заботливо приготовленную вазочку с вишневым вареньем. Еще раз м да. В чае был дурманящий отвар, а в варенье — железная пыль[15]. Вот попьешь такого чайку, одуреешь, поддашься на уговоры хозяйки, съешь вареньице и сгоришь изнутри как свечка. Она правда думала, что Дарья на это купится? Дарья посмотрела на Анну Николаевну Иваневскую. Да, немолодая уже, но когда-то очень красивая: волосы до сих пор густые, лицо с благородными чертами, явно не рабоче-крестьянская кровь. Она понятия не имеет, кто такая Дарья, а значит, перед ней пусть и очень талантливая, но самоучка. Такая может наслать на кур заразу, может даже на метле вокруг церкви полетать — что при определенных стараниях можно было разглядеть на видео, которое запостила Машка Круглова. Но не более того.

— Кто вы? — тихо спросила Анна Николаевна. — И что вам нужно?

Вообще-то, не так уж Дарья и проиграла, вполне себе можно рассчитывать на ничью. Здесь есть и ведьма, и демон. Не победа, конечно, но и не придется брать себе десяток лет из Томасова бесконечного срока. Теперь нужно просто взять эту дамочку за волосы, оттащить ее на дачу и отдать в распоряжение Томасу Ивановичу, чтобы тот провел обряд экзорцизма, то бишь выбил из этой доморощенной ведьмы все ее способности. А потом можно и Немастором заняться с его любовью к антикварным историческим документам. Честно говоря, Дарья думала, что будет повеселее.

— А то сама не знаешь? — фыркнула она.

И в этот момент мир взорвался оглушительным грохотом, одновременно сверкнули тысячи молний, а потом наступила темнота.

***

Анна Николаевна с ужасом смотрела на лежащую на полу Дарью, а потом подняла глаза на Игоря Ивановича. В руке у того была тяжеленная кастрюля из прекрасной стали, использовавшейся на «Сапфире» при изготовлении ковшей для экскаваторов.

— Аня, — строго сказал Игорь Иванович, — ну ты же смотришь телевизор, ты что не видишь, что перед тобой аферистка-гипнотизер?

Анна Николаевна открыла было рот, чтобы возразить, но передумала. Она снова посмотрела на лежащую на полу Дарью.

— Игорь, а если ты ее убил? — шепотом спросила она.

Это, видимо, бывшему главному конструктору Иваневскому в голову не приходило, он побледнел, нагнулся, пощупал пульс на шее Дарьи — пульс был, и даже кровь из головы не шла, хотя приложил он ее как следует. Крепкий, наверное, череп у аферистки.

— Да жива она, — пробурчал он.

— И что теперь делать? — спросила Анна Николаевна.

— Как что? — удивленно посмотрел на нее Игорь Иванович. — Конечно же, мы отвезем ее в полицию.

Анна Николаевна снова хотела возразить, но снова передумала. Она вышла в другую комнату и вернулась с бельевой веревкой.

Четверть часа спустя соседка с фиолетовыми волосами, прозванная за это сапфировской молодежью Дейенерис в честь героини одной очень известной фэнтезийной саги, наблюдала странную картину: Игорь Иванович и Анна Николаевна заталкивали в старую «Тойоту» связанную женщину. Данная сцена была столь удивительной и необычной, что Дейенерис, в смысле Ирина Сергеевна, еще минут двадцать после отъезда Иваневских обдумывала увиденное и только потом побежала рассказывать все это жившей через два дома подружке.

***

С точки зрения охраны правопорядка «Сапфир» был приписан к городу Электропольск. Название было странным, осмыслению не поддавалось, но если знать историю Электропольска, то все выглядело очень даже логично. Город был старый, основан был при каких-то там князьях и многие годы именовался Борисопольск, но с приходом советской власти и строительством электростанции требовалось срочно придумать что-нибудь более звучное. Так на свет появился Электропольск. На память о Борисопольске остался монастырь четырнадцатого века, в котором располагался краеведческий музей, а на память об электричестве все еще стояла электростанция. Для нужд населения город был укомплектован фельдшерским пунктом и полицейским участком. Именно двери последнего настежь распахнул ногой Игорь Иванович Иваневский.

— Мы поймали аферистку! — провозгласил он.

Дежурный, прекрасно узнавший голос Иваневского, поднял голову, обозрел представшую перед ним картину — то бишь Игоря Ивановича, Анну Николаевну и связанную Дарью, которую они тащили — и снова опустил голову.

— Пе-еть… — протянул он.

В коридор вышел участковый уполномоченный Петр Петров, отчество у Петра Петрова, как ни сложно догадаться, было Петрович, он был потомственными полицейским, и, что гораздо важнее, единственным, кто мог утихомирить Иваневского. Потому что Иваневского в отделении полиции Электропольска знали великолепно. Можно даже сказать, что Петрову он достался в наследство от отца, тоже, конечно, Петра Петровича. Дело в том, что Игорь Иванович всегда отличался активной гражданской позицией, поэтому сообщал в полицию абсолютно обо всем, что являлось с его точки зрения нарушением общественного порядка: бездомные собаки, курящие подростки, строительные работы в вечернее время — Иваневскому подходил любой повод. И только Петров обладал почти сверхъестественной способностью успокаивать бывшего главного конструктора, как факир заговаривает кобру. Но связанную женщину Иваневский приводил в первый раз.

— Игорь Иванович, это кто? — спросил Петров и поправил форму, потому что как-то занервничал от сложившейся ситуации.

— Это аферистка, она загипнотизировала Анну и пыталась нас ограбить.

Петров внимательно посмотрел на аферистку, которая висела между Игорем Ивановичем и Анной Николаевной. Молодая женщина, ухоженная, одета скромно, но дорого.

— А почему она без сознания? — осторожно спросил Петров.

— Не знаем! — слишком громко и быстро ответил Иваневский. — Она сама вдруг упала, мы ее связали и привезли сюда.

— Фельдшеру звони, — Петров стукнул дежурному по стеклу.

Ситуации была, честно говоря, так себе. По всему выходило, что старикан Иваневский перестарался со своей бдительностью, огрел по голове женщину, которая зашла то ли водички попить, то ли дорогу спросить, а может — и от этого у Петрова скрутило живот — это какая-нибудь журналистка, приехавшая из-за землетрясения. По-хорошему, Иваневского нужно было задержать, но, может, дело удастся как-нибудь решить… Да и куда он денется со своей дачи?

— Ты позвонил? — Петров снова стукнул по стеклу.

— Да, через полчаса будет.

— Ну, — Петров улыбнулся, — Игорь Иванович, Анна Николаевна, спасибо за сознательность, спасибо за сотрудничество, — Петров осторожно высвободил женщину из рук Иваневских, — в ближайшее время я вас вызову для дачи показаний.

— Но мы бы хотели написать заявление, — не успокаивался Иваневский.

— Игорь, пойдем, — мягко потянула его за рукав жена.

— Игорь Иванович, — Петров улыбнулся, поддерживая под руки женщину, — я обязательно, всенепременно с вами свяжусь, и мы напишем заявление.

— Да? — Иваневский подозрительно посмотрел на Петрова.

— Да, — Петров кивнул с самой своей располагающей улыбкой.

Нехотя, очень нехотя и несколько раз обернувшись, Игорь Иванович все-таки вышел. Петров и дежурный не шевелились, пока зеленая «Тойота» Иваневских не отъехала от полицейского участка.

— Во психи… — протянул дежурный. — Она хоть живая?

— Да вроде, — ответил Петров.

Женщину отнесли на диван в дежурку, Петров еще раз пощупал ее пульс — жива, дышала. Документов при ней, конечно, не было, зато был телефон. Петров потыкал в него и нашел раздел «Экстренный вызов», в котором был только один контакт — некто Т.И. В этот момент приехал фельдшер, вчерашний студент-медик, которому посчастливилось получить работу в Электропольске в обмен на сверхльготную ипотеку.

— И что с ней? — спросил фельдшер.

— Это ты нам скажи, — рыкнул на него Петров.

Ну не дай бог эта дамочка сейчас богу душу отдаст, до нормальной больницы ехать два часа. И придется Петрову заполнять кучу бумаг, да еще и выговор получит за то, что отпустил Иваневского.

— Трезвая, — скучным голосом начал фельдшер, — не обколотая, на голове шишка, скорее всего, легкое сотрясение мозга. Через часик очнется, если не будет других жалоб, кроме головной боли и тошноты, то можно отпускать, но пусть сходит к неврологу по месту жительства.

Короче, жить будет, подумал Петров. Но все равно нужно понять, кто это такая, что произошло в «Сапфире» и с чего Иваневский все-таки принял ее за аферистку. Нехотя Петров набрал того самого Т.И. из экстренного списка.

— Да? — ответил густой мужской баритон.

— Участковый уполномоченный Петров, у нас тут…

Час спустя в отделение полиции Электропольска вошел представительный пожилой мужчина в черном костюме в полоску, у него были седые волосы, смуглая кожа и темные глаза. Петров и дежурный так и замерли, глядя на этого дона Карлеоне[16].

— Добрый день, — сказал мужчина, — это вы мне звонили по поводу Дарии? С ней все в порядке?

— Да, — Петров отошел на шаг, мужчина бросил взгляд ему за спину, на диван. — Мы фельдшера вызывали, он сказал, что она скоро очнется.

— Хорошо, — дон Карлеоне смотрел на Петрова темными немигающими глазами.

Петров собрался и строго сказал.

— Документы, пожалуйста.

— Мои или ее?

— И ваши, и ее.

— Хорошо, — мужчина невозмутимо вынул из внутреннего кармана пиджака два паспорта и положил их на стол.

Петров взял верхний, это оказался паспорт женщины. Салтыкова Дарья Николаевна, 22 марта 1980 года рождения — Петров думал, что она лет на пятнадцать моложе — родилась в Москве, прописана в Москве. Ладно. Он открыл второй паспорт и сразу споткнулся глазами о непонятную фамилию.

— Торквемада, — сказал мужчина, — Томас Хуанович.

— Вижу, — буркнул Петров. — Дарье Николаевне кем приходитесь?

— Сводным братом, — ответил господин Торквемада, — по матери.

Ну да, брат он ей, конечно…

— В «Сапфире» что делаете?

— Отдыхаем, необходимо обсудить некоторые семейные вопросы. А что случилось с Дарией?

Петров поднял глаза на этого Томаса Хуановича.

— Нашли без сознания, привезли к нам.

— Я могу ее забрать?

Томас Хуанович определенно Петрову не нравился. Не был он этой Дарье никаким братом, это точно, но ее паспорт у него, и он значится как экстренный контакт в ее телефоне, то есть что-то их все-таки связывает.

— Дарья Николаевна очнется, тогда и заберете…

Если она еще захочет с тобой ехать.

— Да вашу ж… — раздалось с дивана.

Петров и дежурный как по команде обернулись.

— Доброе утро, Дария, — очень спокойно сказал Томас Хуанович.

— Где я? — женщина села и потерла затылок.

— В полицейском участке города Электропольск, — ответил Томас Хуанович.

— То-то бомжами так воняет… — вздохнула женщина.

А вот это уже было обидно, потому что бомжей в Электропольске не было — какое-никакое, а место жительства было у каждого.

— Дарья Николаевна, — Петров сделал шаг вперед, — уча…

— Заткнись, — Салтыкова махнула рукой, и Петров почему-то ее послушался.

Дарья взяла со стола свой телефон, посмотрел на время — без пятнадцати четыре.

— Вы как сюда добрались то? — спросила она.

— На машине, — ответил Томас Хуанович.

Дарья удивленно посмотрела на него.

— Да ну?

— Дария, сейчас более интересно, как вы сюда попали.

Ага, братья с сестрами так друг друга и называют, на «вы» и по имени отчеству.

— Да самой интересно… — вздохнула Дарья.

— Позволите? — Томас Хуанович кивнул на Петрова. — Или будете пользоваться своими методами?

— Сегодняшний день мой до заката, — ответила Дарья.

— Хорошо, — Томас Хуанович взял паспорта, — жду вас в машине.

Когда он ушел, Дарья потерла висок и посмотрела сначала на Петрова, а потом на дежурного.

— Рассказывай, — сказала она Петрову.

Тот рассказал про Иваневского.

— Ладно, — без малейших эмоций резюмировала Дарья.

— А заявление писать будете? — вдруг ляпнул дежурный.

— Не буду.

Она ушла. Петров наконец-то смог пошевелиться.

— Это что вообще было? — спросил он у дежурного.

— Не знаю, — дежурный покачал головой, — но на прошлой неделе в «Что? Где? Когда?» был вопрос про этого Торквемаду. Он вроде десять тысяч человек в Испании за колдовство на кострах сжег.

— Это когда? — иронично спросил Петров.

— Да то ли в пятнадцатом веке, то ли в шестнадцатом, — ответил дежурный.

— Ну а этот тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения. Я у него паспорт смотрел.

— Все равно жуть какая-то, — вздохнул дежурный.

— Это точно, — согласился Петров.

***

Выйдя из машины, Дарья согнулась пополам и долго и глубоко дышала.

— Вот что тут сложного? — процедила она сквозь зубы. — Газ, тормоз, руль, даже сцепления уже нет и коробку передач переключать не нужно, но вы все равно едете со скоростью двадцать километров, и мы полтора часа тащимся там, где можно проехать за пятнадцать минут.

— Мы сорок минут стояли на переезде, — хладнокровно заметил Томас Иванович.

— Но еще сорок минут мы ехали там, где можно ехать двадцать, — огрызнулась Дарья. — И вы так и собираетесь оставить машину посреди дороги?

— Уверен, завтра вы сможете ее припарковать как следует. Вы прекрасно знаете, что у меня это не получится.

— Кошмар какой-то… — Дарья упала на колени и уткнулась лбом в землю. — Меня никогда в жизни так не укачивало…

— Это из-за травмы головы. Если бы вы согласились, чтобы я вам помог…

— Томас Иванович, не нагнетайте.

Мгновенье поколебавшись, Торквемада пошел к ней и помог подняться, потом взял ее под руку и осторожно повел к калитке.

— Почему мне вообще плохо? — жалобно спросила Дарья. — Обязательно чувствовать все это?

— Полагаю, что да, — мягко заметил Томас Иванович.

— И еще запах… — Дарья фыркнула. — Точно на том диване или спали все бомжи этого Электропольска, или кто-то умер и лежал неделю. Подождите, — она остановилась у лестницы, — давайте посидим.

Они сели рядом на деревянные ступеньки. Дарья снова посмотрела на часы на телефоне. Седьмой час, до заката еще часа полтора, но вряд ли она хоть что-то сможет сделать в таком состоянии. А завтра уже день Томаса, но ему придется заняться поисками не своего демона, а Дарьиной ведьмой.

— Томас Иваныч, я нашла ведьму, — сказала она.

— Правда? — Томас удивленно посмотрел на нее.

— Да.

Дарья рассказала весьма стройную историю про то, как у церкви вызвала Нюшку, та указала ей на ведьму Иваневскую, а потом Дарья получила по голове от ее сумасшедшего муженька. Про спрятанную шкатулку и демона по имени Немастор Дарья, конечно же, умолчала.

— Поздравляю, Дария, — Томас Иванович улыбнулся, — вы, как минимум, не проиграли. Завтра займусь этой вашей ведьмой.

Уж если Томас Иванович займется, то пиши-пропало. А Дарья пока поищет Немастора. Под щебет весенних птиц на «Сапфир» опускались сумерки.

— Я пойду, Дария, — Томас Иванович поднялся.

— Идите, — она кивнула, — я еще посижу.

— Все в порядке?

— Думаю, да, — она кивнула. — Если что, я позову.

Томас ушел в дом. Звякнул телефон, Дарья посмотрела на экран, в мессенджер пришло сообщение с неизвестного номера.

«Васян на сегодня все отменил. Завтра будем снимать какой-то крутой выпуск про закопанные в церкви письма царицы».

Дарья стиснула телефон так, что пальцы побелели. Сообщение было от Павлика, ассистента блогера-экстрасенса.

«Почему он так решил?» — набрала Дарья.

«Ему все Продюсер говорит. Васян сам ничего не решает».

Продюсер, значит. Дарья убрала телефон в карман, поднялась и поковыляла по лестнице. Голова кружилась от злости и от последствий удара Иваневского, но Томаса она звать не стала.

Глава 3. В которой Томас Иванович проводит сеанс экзорцизма, блогер Тайницкий снимает свое худшее видео, а в «Сапфире» начинают умирать

Распускались каштаны, расцветала сирень, голосили птицы — все вокруг кричало о начале новой жизни. Но Машка Круглова жить не хотела. Почти сутки она пролежала на кровати на втором этаже дачного домика, ничего не ела и не пила. Мысли как заведенные крутились по замкнутому кругу: Никита обнимает Верочку, яркий свет над старой церковью, земля ходит ходуном, а Машка все это записывает, потом выкладывает в сеть, потом звонок от Тайницкого, потом арендованная дача в конце линии, много водки и этот проклятый оператор, взрослый тридцатилетний дядька… Когда Машка делала все это, она была горда собой, думала, что мстит Никите, что теперь она свободна от него, у нее теперь новая жизнь… Да только какой смысл делать что-то назло тому, кому на тебя наплевать? И как он вообще об этом узнает? Ей позвонить ему что ли и сказать: «Привет, Никита, я решила напиться и переспать с первым встречным, чтобы доказать тебе, какая я крутая»? И что он на это ответит? Покрутит пальцем у виска? Ничего Машка никому не доказала, только как будто в грязи вывалялась. Но в юности раны затягиваются быстро, и Машка все-таки встала с кровати. Беглый осмотр показал, что из еды только две пачки лапши и коробка конфет, что было терпимо, а вот с водой дела обстояли хуже. Дело в том, что весной централизованно воду в «Сапфире» еще не давали, и ранние дачники вынуждены были ходить к водонапорным башням. Расписание десятилетиями оставалось неизменным: с семи до девяти утра. Машка посмотрела на часы — восемь. Будем надеяться, что «пенсионный рай» еще не в полном составе переселился в «Сапфир», и до девяти удастся добраться до крана. Машка вышла из дома. Птицы, каштаны и сирень ударили ее обухом по голове. Нужно было обладать каменным сердцем, чтобы не испытывать желания жить в такое утро. Машка вздохнула, пошла в сарай, достала оттуда тачку, на которую погрузила две канистры для питьевой воды, и отправилась к Повороту. Еще издалека она увидела очередь за водой. Очередь была не очень длинная, но Машка по опыту знала, что это еще ничего не значит: занимали друзьям и соседям, да и у каждого было в разы больше двух канистр. Когда Машка встала в конец, с ней вежливо поздоровались, посмотрели со сдержанным любопытством, да и забыли про нее — это же Машка Круглова, отличница, умница-девочка, ну что в ней может быть интересного?

Впереди переговаривались полушепотом тетя Зина, жена Лаврентьича, и ее закадычная подруга тетя Оля. Машку их разговор не интересовал, пока она не услышала фамилию Иваневский.

— Да, — восторженно шептала тетя Оля, — прям связанную в машину клали. Представляешь?

— Прям связанную?

— Да. Мне Ирка рассказала, своими глазами видела, как Иваневский с Анькой эту девку в машину запихивали.

— А что за девка? — не унималась тетя Зина.

— Да не знаю я… — протянула тетя Оля. — Ирка ее не видела до этого, но мне кажется, это та, что с мужиком дачу Рыпина сняла. Ирка еще решила, что она подружка Верочки. А я вот думаю, что у Верочки за подружки такие, что на содержании у старых мужиков состоят? Как-то не в пользу Верочки это все, знаешь ли.

Машка сразу поняла, о ком речь — она видела эту женщину у дачи Рыпина. Только слепая Дейенерис могла принять ее за ровесницу Верочки, понятно, что она была раза в два старше. Но почему она пришла к Иваневским?

— Ой, Машуня! — тетя Оля наконец-то заметила ее и фальшиво улыбнулась. — А ты чего здесь? Как бабушка с дедушкой?

Машке пришлось так же фальшиво улыбнуться в ответ и дать развернутое интервью о здоровье родственников. Иваневские кого-то связали, запихали в машину и увезли? Вот это номер! Набрав воды и вернувшись на дачу, Машка заварила лапшу и чай, поела, даже голову кое-как вымыла. Скрутив мокрые волосы в пучок на затылке, благо теплая погода позволяла такие вольности, Машка вышла за калитку и уверенно направилась к даче Рыпина. Раз уж она все равно здесь торчит, то нужно выяснить все до конца, а заодно и отвлечься от проклятых мыслей, которые уже вызывали тошноту.

Тут нужно в очередной раз углубиться в историю и географию дачного кооператива «Сапфир». «Сапфир», как уже известно, состоял из двух линий, эти самые линии представляли собой своего рода улицы, по обеим сторонам которых стояли дома. Соединялись линии, как уже было сказано, Поворотом, служившим отсечкой между элитой и рабочим классом. Таким образом, дачи первой и второй линии примыкали друг к другу с одной стороны. Такие дачи, как, например, дача Кругловых, Лаврентьича, дяди Коли и Жужиковых, были отделены от соседей по линии символическим забором, а то и просто кустами черной смородины, известным сапфировским способом обозначить свою собственность. А вот с крайними рядами домов дело обстояло совсем по-другому. Сейчас речь пойдет о левом ряде первой линии, который примыкал к «Белому медведю», именно на этом ряду находилась дача Иваневских, дача Рыпина и Дача-без-забора, которую снял экстрасенс Тайницкий. Учитывая непростую историю отношений «Сапфира» и «Белого медведя», безусловно была необходимость более серьезной линии обороны, чем кусты смородины. Так появилась Канава. Именно так, с большой буквы и обязательно с придыханием. Канава была в ширину метра полтора, и представляла собой укрощенное болото, ее поверхность покрывала радостная зеленая ряска, летом иногда попадались кувшинки. Старшее поколение пугало молодую поросль тем, что Канава является бездонной трясиной. Канава считалась неким непреодолимым препятствием. Увы, запретный плод всегда самый сладкий, Канава была даже более исследована, чем болото и церковь.

Машка прошла мимо водонапорных башен, где уже было пусто, и только дядя Коля хмуро курил на бетонном блоке, прошла мимо дачи Жужиковых, где с трагической смертью кур и кроликов стало удивительно тихо, пошла дальше, проскользнула мимо дачи Иваневских и, наконец, вышла на безопасную территорию. Безопасными считались последние дачи, потому что на них уже давно не жили сапфировцы, эти дачи были проданы и теперь сдавались в аренду. Фактически, из всех этих дач только дача Рыпина была привязана к ее бывшему владельцу, дача, которую снимал Тайницкий, называлась просто Дача-без-забора, дача напротив — Желтый дом, в общем, последние дома на первой линии не пользовались в «Сапфире» уважением. За три дома от Дачи-без-забора Машка остановилась. Это был заброшенный участок с маленьким некогда синим, а теперь серым деревянным домиком. Машка по многолетней привычке огляделась вокруг, ловко отодвинула одну из досок забора и нырнула в открывшийся лаз. Напротив — на Даче-с-петухом, вершину крыши которой украшала резная фигурка — конечно же, никого не было, но Машка все равно быстро перепрыгивала через ветки и прошлогодний борщевик, пока не добралась до Канавы. Только тут можно было расслабиться, потому что даже если ее и увидят с «Белого медведя», то это не их дело. Машка дошла до Канавы, остановилась на ее краю, и… спустилась вниз на дно совершенно сухого оврага. В этом и состоял секрет последних дач линии — почему-то именно здесь Канава теряла всю свою глубину и грозную силу. Машка подозревала, что это произошло не сразу, Канава засорялась, мелела годами, если не десятилетиями. На дачах после Поворота это если и замечали, то не обращали внимание, а на последних дачах — тех, где бедствие приобрело воистину чудовищный масштаб — всем было просто все равно. Воды здесь почти не было уже лет пять, об этом знали все дети «Сапфира» и, конечно, Машка, которая всего года четыре назад еще считалась самым настоящим ребенком. Машка прошла следующую за Серой дачу — ее почему-то назвали Пустой — потом был дом, который снимал Тайницкий, Машка прошла его, почти не дыша. И вот, наконец, дача Рыпина. Машка остановилась, прислушалась — тихо. Очень осторожно она поднялась по склону обмелевшей Канавы. С задней стороны дома очень удачно разрослась малина, и дети прорубили в ней лаз, знания о котором передавались из поколения в поколение. Как когда-то в детстве, Машка почти что на животе лезла по тоннелю из высохших, но все еще колючих стеблей малины и ежевики. Наконец, Машка села на землю и выдохнула. Она была у самого дома Рыпина, с той стороны, которая выходила на Канаву. Окно здесь было только одно — небольшое окошко подвала, но все равно стоило соблюдать осторожность, потому что было непонятно, кто именно здесь сейчас живет, и зачем этим абсолютно, по мнению Машки, неординарным людям понадобилось снимать дачу в «Сапфире».

Словно бы в ответ ее мыслям до Машки донеслись голоса.

— Доброе утро, Дария. Как ваша голова?

— Не очень, Томас Иваныч, спасибо за беспокойство.

Машка сразу же поняла, кто разговаривает: Томас Иванович — это старик, по Машкиным меркам, по крайней мере, а Дарья — та самая женщина, которую связали Иваневские. Похоже, все это правда, раз старик интересуется ее здоровьем. Ну не пили же они тут до утра, в конце концов, чтобы после этого голова болела.

— Вам все еще плохо? — без малейшего беспокойства в голосе спросил старик.

Дарья вздохнула так громко, что это было слышно даже Машке с другой стороны дома.

— Да какая разница, сегодня же ваш день, Томас Иваныч, — ответила Дарья, — а мне все равно сидеть на крыльце и рассматривать, как вы выражаетесь, провинциальные прелести.

Повисла тишина, как показалось Машке, несколько напряженная.

— Приятно провести время, — наконец, ответил старик.

— А вы куда? — удивленно спросила Дарья.

— В подвал, Дария. Вы слишком долго спите, день начинается гораздо раньше.

Хлопнула дверь, раздалось очень неприличное ругательство от Дарьи, а Машка вжалась в землю. В окошке подвала зажегся свет. Окно было очень близко, Машка могла наклониться и заглянуть в него. Машка быстро прикинула: прямо у окна росла малина, свет в него почти не попадал, так что если Машка заглянет внутрь, то вероятность, что ее заметят, почти минимальна. Не будет же она носом к стеклу прижиматься, в конце концов. Машка заглянула в окно. Стекло оказалось не слишком чистым, что было Машке только на руку, но разглядеть, что внутри, было очень даже возможно. А внутри было такое, что Машка открыла рот от удивления.

Подвал был почти пуст, по крайней мере, Машка видела только стул, который стоял прямо под свисающей с потолка лампочкой. На стуле сидела женщина, ее руки были связаны за спиной. У женщины были очень густые каштановые волосы с проседью, собранные в высокий хвост. Машка знала во всем «Сапфире» только одну женщину с такой прической, но даже сама мысль об этом казалась невероятной. Связанная женщина в подвале… Да не может такого быть… Машка моргнула, но женщина никуда не исчезла, зато появился старик, Томас Иванович, он подошел к женщине и вынул у нее изо рта кляп. Женщина тут же закричала.

— Помогите!

Машка почувствовала, как сердце уходит в пятки.

— Тихо! — рявкнул старик.

— Орут как ненормальные, и так голова раскалывается… — возмутилась на крыльце Дарья.

— Чего вы хотите? — жалобным голосом спросила связанная женщина, и на этот раз у Машки уже не осталось сомнений — это была Анна Николаевна Иваневская, бабушка Верочки.

Старик откуда-то из-за поля зрения Машки выдвинул второй стул, поставил его напротив Анны Николаевны и сел. Анна Николаевна заерзала, Машке было видно, как она отчаянно вертит связанными кистями, пытаясь выпутаться, но, конечно же, без какого-либо успеха.

— Чего вы хотите? — уже не так уверенно спросила Анна Николаевна и добавила с неожиданной надеждой. — Денег?

Старик усмехнулся.

— Денег? Вы серьезно?

Анна Николаевна замерла, как кролик перед удавом. Впрочем, в ее положении замереть было несложно.

— Тогда… — она каким-то удивительным образом ухитрилась отпрыгнуть от Томаса Ивановича вместе со стулом.

Тот, кажется, прочитал ее мысли и рассмеялся. Машка наблюдала все это с ужасом.

— Весело-то как ему там… — резюмировала с крыльца Дарья, как показалось Машке, с некоторой ревностью.

Только тут до Машки наконец-то в полной мере дошло, что происходит что-то очень неправильное. Следовало тихо уйти, позвонить в полицию и рассказать обо всем, потом побежать на дачу к Иваневским, привести Игоря Ивановича и всех соседей. Нельзя же вот так смотреть, как человека держат связанным в подвале? Это противозаконно, в конце концов! Машка уже достала из заднего кармана джинсов телефон, но почему-то 112 так и не набрала.

— Ведьма, — вдруг сказал Томас Иванович и чуть подался вперед, — противоестественное создание, которое несет в мир скверну. Это про тебя! И ты наивно полагаешь, что меня могут заинтересовать твои деньги или твое тело?

Анна Николаевна — ведьма? Нет, эти люди определенно не в себе. Машка не знала и знать не хотела, что там за тараканы в голове у этого старика, пусть полиция разбирается. Она разблокировала телефон и нажала на единицу. И тут экран накрыла ладонь, Машка окаменела от ужаса, подняла глаза — Дарья, блондинка с каре.

— Ты не торопись, девочка, — прошептала Дарья. — Если ментов вызовешь, то Томас тебя в два счета вычислит, а от Томаса тебя ни полиция, ни Министерство внутренних дел всем составом не спасет.

Машка не шевелилась.

— Бога благодари, что он так этой бабой занят, что тебя до сих пор не заметил.

Машка наконец-то осмелилась поднять глаза и встретилась взглядом с синими глазами Дарьи. И тут произошло нечто странное. Машке вдруг показалось, что они с Дарьей знакомы давным-давно, что Дарья знает все ее мысли, все ее драмы, все переживания.

— Потом поговорим, — Дарья кивнула, — сейчас давай посмотрим, что Томас будет делать.

— А он нас не услышит? — хрипло спросила Машка, признавая таким образом, что она вступает в странную дружбу с этой женщиной.

— Пока я здесь, не услышит, — ответила Дарья, — он у нас, конечно, всесильный, но не настолько, знаешь ли.

Могло показаться, что Дарья сказала это с самодовольством, но Машка услышала в ее голосе другое — гордость, причем не за себя, а за этого старика по имени Томас.

— Тс… — Дарья приложила палец к губам, — давай смотреть.

Мизансцена в подвале не изменилась: Анна Николаевна с ужасом смотрела на Томаса Ивановича, а тот пилил ее взглядом.

— Я никогда не делала ничего плохого, — наконец, удивительно ровным голосом произнесла Анна Николаевна.

— Ну мы же сейчас не будем спорить о том, что хорошо, а что плохо, — холодно осадил ее Томас Иванович. — Вы служите дьяволу, он вкладывает в ваш разум странные понятия о морали и справедливости.

— Да я этого дьявола в глаза не видела! — вдруг взвилась Иваневская. — Где этот ваш дьявол? Он вообще существует? Почему я должна за него отдуваться?

— Дьявол, — размеренно ответил Томас Иванович, откинувшись на спинку стула, — существует с божьего попущения, Господь послал его нам, чтобы мы могли испытывать себя и противостоять скверне. Такой, как вы, например.

— Ну это наше любимое: дьявол, скверна и божье попущение… — вздохнула рядом с Машкой Дарья.

— А она правда ведьма? — спросила Машка.

— Да, — подтвердила Дарья. — Это она в церкви спектакль устроила, только я так и не поняла, зачем именно. Ну, Томас сейчас и не такое выяснит.

— А кто он, этот Томас? — осторожно спросила Машка.

— Не Томас, а Томас Иванович, — осадила ее Дарья. — Он — Великий Инквизитор.

Уже было расслабившаяся Машка снова напряглась. Она же была отличницей, и про инквизицию знала не только то, что она была в средневековье. Она помнила, что Великий Инквизитор действительно существовал, и это был… Машка автоматически открыла поиск в интернете и забила «Великий Инквизитор».

— Томас де Торквемада[17], — ответила Дарья на ее невысказанный вопрос, — смотри и наслаждайся.

Машка подняла глаза. Маловероятно, что она когда-нибудь будет испытывать счастье по поводу увиденного, но деваться было некуда.

— Ave, Maria, gratia plena, Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus, — размеренно начал Томас Иванович.

— Молитва дьявольское начало из ведьмы изгнать не может, это он просто сам себя так настраивает, — тихо сказала Дарья.

Томас Иванович поднялся со стула и навис над Иваневской.

— Именем господа нашего Иисуса Христа, да покинет тебя нечистая скверна!

— На самом деле, — прокомментировала Дарья все с тем же странным восторгом, который Машка не совсем понимала, — проводить экзорцизм можно при помощи любой молитвы, главное, чтобы у экзорциста была истинная вера. У Томаса веры хоть за глаза, так что он вообще что угодно может говорить.

— А веры в кого? — рискнула уточнить Машка.

— В себя, конечно, — пожала плечами Дарья, — не в бога же.

Неважно, в кого на самом деле верил Томас де Торквемада: в Томаса де Торквемаду или в Иисуса Христа, но Анна Николаевна вдруг изогнулась дугой и даже открыла рот, чтобы закричать, но Машка ничего не услышала. Она тут же вспомнила все многочисленные ужастики про одержимость и уже была готова, что сейчас Анна Николаевна окончательно вывернется и как жуткая многоножка начтет ползать по стенам, брызгать слюной и извергать грязные ругательства, но Иваневская вдруг повалилась на бок вместе со стулом. Выглядела она просто как женщина, которая потеряла сознание. Может быть, сейчас? Машка бросила быстрый взгляд на Дарью, та смотрела со сдержанным интересом. Томас Иванович подошел к Иваневской, схватил ее за волосы и снова установил в вертикальное положение, потом встал напротив нее. Так прошла минута, пять, десять.

— А что дальше? — спросила Машка.

— Дальше? — непонимающе посмотрела на нее Дарья. — Так все уже.

Машка несколько раз моргнула. Чего? Как это все?

— Ты не можешь этого видеть, — сжалилась, наконец, Дарья, — Томас изгнал из нее ведовской дар, он выглядит как столб черного дыма. Теперь у ведьмы нет больше сил, сейчас она очнется, и Томас ее допросит.

Анна Николаевна в ответ на слова Дарьи пошевелилась, подняла голову и вдруг вскрикнула. Крик был тихий, но такой безнадежный и отчаянный, что у Машки волосы встали дыбом.

— Поняла… — прошептала Дарья.

— Говори, — Томас Иванович провел рукой перед лицом Иваневской.

— Мне вот нужно каждый раз хотя бы про себя заклинание читать, а ему просто рукой махнуть достаточно, и все готово, — с завистью сказала Дарья.

— Зачем ты применила чары над старой церковью?

— Я вызывала демона, — с безжизненной интонацией ответила Анна Николаевна.

— Ах вот оно что… — прошептала рядом с Машкой Дарья.

— Зачем? — спрашивал дальше Инквизитор.

— Я хотела, чтобы он указал мне на клад.

Де Торквемада еще раз провел рукой перед лицом женщины.

— Рассказывай.

— У Жени, отца Верочки, свой небольшой бизнес, ресторан…

Это Машка знала, они даже несколько раз ходили в этот ресторан. Было вкусно, но выживало заведение только за счет всякого рода банкетов на заказ.

— … он занял денег у кого-то, хотел все обновить, но деньги пропали, а его на счетчик поставили. Он уже готов квартиру на них переписать, машину продал, денег не осталось даже на образование Верочки. Мы с мужем ничем не можем помочь, старшие сыновья сами еле справляются. И тут я вспомнила, что говорили о том, что Рыпин перед тем, как сбежать за границу, закопал все деньги на даче. На него же тогда уголовное дело завели за хищение, а денег так и не нашли. Я вызвала демона, чтобы он указал мне, где закопан клад.

У Машки от новостей голова шла кругом. Обалдеть! Это значит, Верочку из ВУЗа выпрут? Ну ничего себе! А на даче Рыпина есть клад! Странно, что Машка ни разу об этом не слышала.

— Как звали демона? — спросил Томас Иванович.

— Немастор.

— Дура старая… — выдохнула Дарья.

— В каком он чине?

Анна Николаевна почему-то замялась.

— А у демонов есть чины? — воспользовавшись паузой, спросила Машка.

— Ну, как тебе сказать, — фыркнула Дарья, — был какой-то умник, якобы ученик Апостола Павла Дионисий Ареопагит, вот он написал в четырехсотых годах трактат «Божественные имена», где сопоставил демонов с ангельскими рангами, так как демоны — это якобы падшие ангелы. Там всего девять чинов: серафимы, херувимы, престолы, господства, силы, власти, начала, архангелы и ангелы — от самых сильных к самым слабым. Это своего рода универсальная шкала, по которой измеряют силу демона.

— А демоны — это, действительно, падшие ангелы? — с благоговением спросила Машка.

Дарья повернулась к ней, грозовые глаза стали еще темнее.

— Вот мне это откуда знать, а? — ответила она вопросом на вопрос.

— Начала, — ответила Анна Николаевна.

Один из самых слабых, кажется… Конечно, всю демоническую иерархию Машка не запомнила.

Томас Иванович наклонил голову и задумчиво посмотрел на Анну Николаевну. А потом вдруг темные как ночь глаза де Торквемады посмотрели через грязное стекло прямо на Дарью.

— Да что б тебя! — Салтыкова отпрянула от окна.

— Приходите вечером на представление, Дария, — громко произнес Томас Иванович.

— Пошли отсюда… — Дарья потянула Машку за рукав.

Они вылезли через заросли малины к Канаве. Дарья, как показалось Машке, побледнела, а, может, она такой и была, просто Машка не замечала. И вдруг в ее душе появилось сомнение. Анна Николаевна связана в подвале, там этот сумасшедший мужчина, который считает себя Великим Инквизитором из пятнадцатого века, еще эта Дарья… Почему Машка вдруг решила, что они с ней чуть ли не лучшие подруги? Машка сделала шаг назад и достала из кармана телефон, чтобы позвонить в полицию.

— Разогнал чары, так разогнал чары… — фыркнула Дарья.

И снова все Машкины сомнения как рукой сняло.

— Ты эту тетку знаешь? — спросила Дарья.

— Да, — Машка кивнула.

— И у нее действительно такие проблемы с деньгами, что пришлось демона вызывать?

Машка пожала плечами.

— В первый раз слышу. И про клад на этой даче никогда ничего не слышала.

Дарья оторвала кусок высохшего малинового стебля и стала задумчиво крошить его в пальцах.

— Знаешь что? Иди-ка ты домой и поспрашивай про клад у кого-нибудь из старших. Потом вернешься и расскажешь. Хорошо?

Машка покорно кивнула и стала спускаться к Канаве, но посредине склона остановилась. Ей вдруг пришли в голову странные слова, абракадабра какая-то. Слова Машку очень беспокоили, и она решила спросить у Дарьи.

— А что такое Агла, Йюд, Эт, Хе, Вау, Йа[18]?

— Не знаю, — ответила Дарья, — иди.

***

Дарья развернулась и обошла дом, Томас Иванович уже сидел на крыльце в непринужденной позе, как будто бы не было никакой связанной женщины в подвале.

— Мухлюете, Дария? — спросил он.

— В чем? — Дарья поднялась по лестнице и села во второе кресло. — Я сама сдала вам эту ведьму.

— Но не демона.

— А демона вы пока и не поймали, — возразила Дарья.

— Аутодафе[19] будет в полночь, буду рад вас видеть.

— Всенепременно, — ответила Дарья.

— В эфире радио «Дачный день», — донеслось издалека, — в Москве одиннадцать часов утра.

«Не слышны в саду даже шорохи…»

— Простите, Дария, — Томас Иванович встал, — мне пора.

«Все здесь замерло до утра…»

Салтыкова смотрела вслед уходящему де Торквемаде.

Интересно, куда же тебя понесло?

***

Поединок решено было проводить в полдень. Место было выбрано самое, что ни на есть очевидное — техническая зона у водонапорных башен. А дело было так.

Вчера вечером дядя Коля, окончательно озверевший от внутренних терзаний, бесцеремонно прошел через участок Кругловых и остановился у кустов смородины, которые отделяли их участок от участка Лаврентьича. Дядя Коля стоял как бронзовое изваяние какого-нибудь полководца с полчаса, пока его не заметила вышедшая в огород тетя Зина.

— Господи… — она чуть ли не перекрестилась. — Коль, ты чего?

— Позови Федора, — загробным голосом попросил дядя Коля.

Федором звали Лаврентьича, о чем особенно никто не помнил, в том числе уже и сам Лаврентьич.

— Ладно, — оторопело согласилась тетя Зина.

Над «Сапфиром» сгущались сумерки. На крыльце дачи Рыпиных только что закончили свою беседу Дарья Николаевна и Томас Иванович, все еще плакала в углу Машка Круглова, а Анна Николаевна Иваневская нервно заламывала руки, предчувствуя, что на следующий день ее ждут последствия опрометчивого поступка ее мужа.

Лаврентьич в семейных трусах и резиновых сапогах вышел на рандеву с дядей Колей. Оба молча смотрела друг на друга.

— Ты чего разбушевался? — выдал невероятно длинную фразу Лаврентьич.

Могло показаться, что он говорит про утро, когда дядя Коля врубил радио на весь «Сапфир», или про то, что дядя Коля сейчас стоял у кустов смородины с видом Суворова, который готовится перейти через Альпы. Но нет. Своей фразой Лаврентьич пытался объять необъятное: он пытался выяснить причину недовольства дяди Коли и практически шел на попятный, предлагая перемирие.

Но дядя Коля слабаком не был.

— Завтра в двенадцать, — сказал он, даже не упомянув, где именно, потому что это и так было понятно.

— Да, — ответил Лаврентьич.

Дядя Коля пошел к себе через участок Кругловых, а Лаврентьич вернулся в дом.

— Алкаши, — резюмировала слышавшая весь этот странный диалог тетя Зина.

И вот наступило следующее утро, в одиннадцать дядя Коля снова врубил радио, как бы напоминая о вчерашнем разговоре. Если со стороны Лаврентьича и последовала какая-то реакция, то дядя Коля ее не заметил. Через полчаса дядя Коля не выдержал и отправился к башням. Время набора воды уже закончилось, так что у башен было пусто, дядя Коля пролез через дырку в заборе и прошествовал к бетонному блоку. Он посмотрел на часы — половина двенадцатого. Можно и не надеяться, что Лаврентьич явится так рано, не в его это правилах.

— Старый козел, — вздохнул дядя Коля, достал из тайника сигареты и закурил.

Вообще-то, дядя Коля шифровался исключительно, чтобы поддержать Лаврентьича, потому что того за курево — да и за водку — нещадно гоняла Зинка. Сам дядя Коля сейчас был свободен как ветер: его жена, Людка, пока еще была в городе, потому что две недели назад сломала ногу, когда бежала за автобусом. Дядя Коля был отправлен на дачу, потому что рассада ждать не будет, и каждый вечер подавал жене развернутый отчет о проделанной работе. Ни курево, ни водку через телефон унюхать было нельзя, так что дядя Коля пользовался относительной свободой. Но друга он все равно поддерживал, а друг… Дядя Коля вздохнул. И тут совершенно неожиданно рядом с ним на бетонный блок плюхнулся Лаврентьич, который все-таки пришел раньше назначенного времени. Лаврентьич закурил, на дядю Колю он даже не смотрел.

— Ну и? — спросил дядя Коля.

— Ты чего распсиховался как баба? — спросил Лаврентьич.

— А ты не как баба, да? — возразил дядя Коля. — Секреты у тебя какие-то видите ли…

— Да какие там секреты… — Лаврентьич затянулся.

— Ну и? — снова потребовал дядя Коля.

Лаврентьич молчал.

— Так, значит… — фыркнул дядя Коля. — Ну все с тобой понятно, Федя.

Дядя Коля встал, но Лаврентьич дернул его за рукав и посадил обратно.

— Да подожди ты. Сиди. Сейчас расскажу.

Дядя Коля зажег следующую сигарету от предыдущей и весь обратился в слух.

— Видел я кое-что, в общем, — нехотя сообщил Лаврентьич. — Ирку я видел.

— Ох… — выдохнул дядя Коля.

Ирка — это серьезно. Если дело касается Ирки, то молчание Лаврентьича можно было понять. Много лет назад Лаврентьич отправился в профилакторий по заводской путевке и оказался там одновременно с Ириной Сергеевной, той самой соседкой Иваневских по даче. Уж что там такое произошло между ними — непонятно до сих пор, но Лаврентьич стал относиться к Ирке с некоторой опаской и упоминать ее боялся. Тем более при жене.

— Зине не говори, — строго посмотрел на дядю Колю Лаврентьич.

— Да ты что… — в ужасе отшатнулся дядя Коля. — Я ж не зверь какой.

— Короче, это Ирка жужиковских кур и кролей заморила.

— Да ладно? — дядя Коля округлил глаза, даже левый, который был прищурен из-за дыма, потому что сигарету он держал в левом углу рта.

— Она, — подтвердил Лаврентьич, — я видел, как она к ним на участок пробиралась.

— А зачем? — спросил дядя Коля.

— Не знаю, — процедил Лаврентьич, — но это точно она была.

— Да ну нет, — возразил дядя Коля. — Глупость какая-то, да и не стала бы Ирка животных убивать.

— Не знаю, — повторил Лаврентьич. — Но больше некому, Коля.

— Может, поговорить с ней? — предложил дядя Коля.

— Зачем? — Лаврентьич потушил сигарету о блок и повернулся к нему. — Она все равно ничего не расскажет.

И оба снова уставились на водонапорные башни.

— Не сходится, — наконец, сказал дядя Коля. — Не Ирка это.

— Ирка, — вздохнул Лаврентьич, — это Ирка.

Прямо за спинами Лаврентьича и дяди Коли стоял Томас Иванович. Он прекрасно слышал весь их разговор. Чутье Томаса Ивановича как всегда не обмануло — разговор имел прямое и непосредственное отношение к делу, но ясности в него не внес. Напротив, стало еще запутаннее, но и еще интереснее. Парочка друзей, по всей видимости, еще долго собиралась куковать на блоке, так что Томас Иванович незаметно пошел к Повороту, где свернул на вторую линию и отправился к озеру. Откровения ведьмы Иваневской, настоящий демон, а теперь еще и это. Еще одна ведьма? Или, не дай Бог, еще один демон? Да нет. Просто обыкновенная завистливая дура. Но все же есть в этом месте что-то, что притягивает всякую нечисть. И это не Канава, не водонапорные башни и уж точно не сапфировские пионы. Это другое — это разрушенная церковь, с которой все и началось. Томас Иванович дошел до озера и по другой тропинке, которая шла от второй линии, а не от первой, пошел к церкви. Обезглавленный храм еще только показался из-за низкорослых деревьев, а Томас Иванович уже увидел следы Дарии, потому что натоптала она здесь как слон в посудной лавке. Томас Иванович остановился у наполовину раскопанной ямы. В яме был гроб, в гробу было тело. Девушка, хоронили как самоубийцу, хотя на самом деле ее убили. Упокоилась совсем недавно, прямо только что. Вполне возможно, что вчера. Томас Иванович посмотрел на могилу, лениво спихнул в нее несколько комьев земли носком начищенного до блеска ботинка и пошел к церкви. Ох, Дария, Дария… Когда он вошел в церковь, даже губы сурового Христа, казалось, прошептали Томасу Ивановичу ее имя, настолько очевидным было ее присутствие здесь. Зачем? Томас Иванович посмотрел на левую стену, где Дарья стерла имя Немастора, потом посмотрел на правую, потом снова на левую, потом снова на правую. Как могло показаться, он ничего не увидел, но на самом деле он увидел все: и имя демона, и спрятанную шкатулку, и даже Нюшку с разбитым затылком и с петлей на шее. Ох, Дария, Дария…

— Офигеть, Васян, да это прям бомба! — раздался пропитый до хрипоты голос.

Пафосный трагизм момента был нарушен. Томас Иванович и Христос на своде сочувственно переглянулись.

— Спокойно, Саня! Восторг прибереги для работы.

Томас Иванович узнал этот голос. Василий Тайницкий, так называемый экстрасенс. Он, оператор и мальчишка-ассистент, которого уже окрутила Дария, стояли через стену от де Торквемады. Вероятно, они собирались начать съемки своего дурацкого паранормального расследования. Но почему не ночью? Обычно такие вещи как раз ночью и снимают. Томас Иванович, конечно, был не так искушен в современных технологиях как Дария, но знал достаточно, чтобы понимать причину дневных съемок — ночью нужно будет освещение, а на него у Тайницкого денег нет.

— Так, где начнем? — деловито спросил Тайницкий.

— Снаружи, — ответил пропитый Саня, — а потом внутри поснимаем, типа в полумраке.

— Ладно. Павлик, дай текст… Слышь, хватит в телефоне копаться!

***

«Мы снимаем у церкви прямо сейчас».

Дарья прочитала сообщение и положила телефон в карман. Черт… И что делать прикажете? Она посмотрела в сторону озера. Томас точно где-то там. Но что этот Тайницкий может знать про письма? И откуда?

— Он много знает, — прошептала Дарья, — гораздо больше, чем нужно.

Откуда? Да от этого самого Немастора. Как там сказал ассистент Тайницкого? «Ему все Продюсер говорит. Он сам ничего не решает». Дарья еще вчера с больной головой пришла к очень простому выводу: Продюсер Тайницкого и есть демон Немастор. Ведьма Иваневская могла сколько угодно рассказывать, что его вызвала именно она, возможно, она даже искренне так считала, но Немастор был здесь задолго до нее. Он ждал. Чего? Он ждал ее, Дарью, приманивал ее, чтобы открыть шкатулку.

— Да на кой ляд ему эта шкатулка? — Салтыкова поднялась со ступенек.

Нужно знать, о чем будет рассказывать Тайницкий. Лично появляться нельзя, Томас сразу ее заметит. Дарья нервно закусила губу, а потом быстро написала сообщение ассистенту Павлику.

«Ты можешь меня набрать, чтобы я слышала, что будет рассказывать Тайницкий?»

«Ноу проблем», почти моментально ответил Павлик, и тут же раздался звонок.

Дарья прижала телефон к уху.

— Так, где начнем? — услышала она голос Тайницкого.

— Снаружи, — ответил оператор, кажется, именно с ним на свою голову связалась эта девочка Маша, — а потом внутри поснимаем, типа в полумраке.

— Ладно. Павлик, дай текст… Слышь, хватит в телефоне копаться!

Дарья улыбнулась.

А Томас Иванович так и стоял в церкви, только уже невидимый для Тайницкого и для остальных.

— Раз, два, три… Мотор!

***

Вот таким этот выпуск канала «Тайницкий оффишал» могли бы увидеть его подписчики. Заставка, музыка, подозрительно похожая на заставку шоу «Сверхнатуральное», благодаря которому Тайницкий и стал знаменитым. Дальний план церкви, нарисованная — не очень качественно, надо сказать — стая ворон, которые взлетают с колокольни. Появляется сам Тайницкий, худющий, бледный, в глазах ярко-синие контактные линзы, волосы зализаны назад, скрывают рано появившуюся лысину, но поклонницам об этом знать необязательно. На Тайницком обтягивающие черные джинсы и черная шелковая рубашка, конечно же, расстегнутая на пару пуговиц больше, чем положено, открывая впалую грудь.

— Сегодня мы расскажем вам историю, которая произошла на самом деле.

Быстро сменяющие друг друга кадры, на которых невозможно ничего разглядеть, снова музыка из «Сверхнатурального».

— Историю, от которой кровь застынет в ваших венах и артериях.

Тайницкий когда-то учился на медбрата, поэтому кое-что понимал в медицине.

Быстрые кадры, на этот раз из предыдущих выпусков, где Тайницкий предстает в самых пафосных и зловещих позах.

— Это расследование настоящего экстрасенса.

Заставка канала «Тайницкий оффишал», снова музыка. Василий Тайницкий медленно прогуливается вдоль стены разрушенной церкви.

— Мы находимся около города Электропольск. Казалось бы, обыкновенная церковь, но именно здесь творила свои бесчинства знаменитая кровавая помещица Дарья Салтыкова.

— Ну начинается… — вздохнула Дарья.

Быстро сменяются кадры средневековых гравюр, изображающих пытки. Тайницкий идет по кладбищу. Кладбище настоящее, хотя надгробий на нем уже давно нет, так что Павлику пришлось срочно сконструировать кресты с помощью скотча и наломанных в лесу веток.

— В тысяча семьсот шестьдесят восьмом году московской помещице Дарье Салтыковой после шести лет судебных разбирательств вынесен приговор: лишение дворянского звания, запрет использовать свою фамилию, отбывание в течение часа наказания у позорного столба и, наконец, пожизненное заключение в тюрьме без света и человеческого общения.

Смена плана. Тайницкий прислонился к кирпичной церковной стене, прямо за которой стоит Томас де Торквемада.

— Но за что женщину могли приговорить к столь суровому наказанию? Считается, что она пытала и убила сто тридцать девять крепостных, доказано убийство только тридцати восьми, но и этого оказалось достаточно. Но так ли это на самом деле? Точнее, — лицо Тайницкого крупным планом, — только ли в этом дело?

Экстрасенс снова идет по кладбищу.

— В те времена крепостных не считали за людей. Их смерть не была чем-то необычным, даже если хозяева пытали их по собственной прихоти, — снова кадры средневековых пыток и душераздирающий вопль на фоне. — Так почему же Императрица Екатерина Вторая самолично вынесла столь суровый приговор? Мне кажется это подозрительным. А вам?

Заставка канала, музыка из «Сверхнатурального». Снова Тайницкий, сидит на якобы могильном камне, а на самом деле просто на булыжнике, который притащил Павлик.

— Сегодня я вызову дух Дарьи Салтыковой, и она расскажет мне, что же на самом деле произошло тогда, в далеком восемнадцатом веке.

— Серьезно?! — не выдержала Дарья на крыльце дачи Рыпина.

— Ох… — чуть слышно выдохнул Томас Иванович.

Дальше съемка внутри церкви. Полумрак, на грязном полу расставлены свечи в форме пентаграммы, посреди всего этого стоит Тайницкий и, закатив глаза, шепчет:

— Явись мне… Явись мне…

Дарья на крыльце дачи Рыпина почувствовала очень острое желание явиться. Томас Иванович, который стоял здесь же, прямо в кадре, но был невидимым, смерил Тайницкого таким взглядом, что тому следовало бы провалиться сквозь землю.

Тайницкий широко распахивает глаза.

— Я чувствую тебя? Ты здесь?

Пламя свечей у ног Тайницкого колеблется, но не из-за того, что в старой церкви появился дух, а потому что Павлик самозабвенно машет картонкой.

— Да… — глаза Тайницкого становятся еще шире. — Я тебя чувствую… Что? Что ты говоришь?

— Я тебе ничего не говорю, — заметила Дарья.

Де Торквемада поднял глаза на Христа и, кажется, они сошлись во мнении о происходящем.

— Не может быть… — пораженно шепчет Тайницкий.

В этом месте в выпуске начинается реклама рюкзака с системой «антивор», реклама идет секунд двадцать.

Тайницкий сидит, скрестив ноги, посреди пентаграммы из свечей. Он смотрит прямо в камеру.

— Только что я разговаривал с Дарьей Салтыковой. Она открыла мне тайну своего приговора. Первый фаворит Екатерины Сергей Салтыков приходился родственником Дарье Салтыковой по мужу, он передал ей свою переписку с императрицей, в которой была самая страшная тайна Екатерины Второй!

Заставка. Музыка из «Сверхнатурального». Снова Тайницкий.

— За это Императрица заточила Салтыкову до конца ее дней. Дарья Салтыкова провела в подземной камере одиннадцать лет. Потом прожила в закрытой келье еще двадцать два года. И все из-за того, что она знала страшную тайну Екатерины.

Заставка. Музыка из «Сверхнатурального».

***

— Ни черта ты не знаешь, Немастор… — рассмеялась Дарья.

— Чушь несусветная, — коротко заметил Томас Иванович.

— И кто это будет смотреть? — спросил оператор Саня и закурил. — У тебя обычно призраки, всякие там офигительные истории, очевидцы. А это что, вообще?

— Тебя оператором наняли, а не сценаристом, — огрызнулся Тайницкий.

Он раздраженно стянул через голову омерзительную синтетическую рубашку, которую ему приходилось носить на съемках. Да он и сам понимал, что получилась чушь собачья. У выпуска будет нулевой рейтинг… Ну, не нулевой, конечно, но самый низкий из всех выпусков за последний год, если не за два. Но сам Василий не решал ничего. Когда он сюда ехал, то у него была просто невероятная задумка: землетрясение, поместье Салтычихи — Тайницкий предвкушал невероятное количество просмотров. Но потом позвонил Продюсер и своим холодным неприятным голосом дал ему четкие инструкции, что и как делать. В конце концов, это всего лишь один выпуск, утешал себя Василий. Ну да, это провал. Ну и ладно, зато канал будет существовать дальше, потому что, положа руку на сердце, сам по себе Тайницкий все это не потянул бы. Он мог бы оплачивать квартиру и, наверное, ассистента Павлика, но вот на Саню денег точно бы не хватило. Тот хоть и был алкашом, но дело свое знал хорошо и брал соответственно. Еще в нормальную такую сумму влетал монтаж и спецэффекты, даже на достаточно примитивном уровне. В общем, без Продюсера Тайницкому было никак не обойтись. Иначе пришлось бы идти на поклон в какой-нибудь эзотерический центр и сидеть там по восемь часов в день на приеме, рассказывая престарелым бабам, что они послезавтра встретят своего принца. Лучше уж Продюсер. В конце концов, ну что тут такого? Ну не будет одного классного сюжета, да и ладно.

— Так, — мрачно сказал Саня, пересмотрев видео на камере, — а теперь все то же самое еще раз. На кладбище в кадр три раза попал Павлик, а внутри церкви какая-то хрень в углу и шумы. Короче, переснимаем!

Тайницкий выплюнул сигарету. Читать все это еще раз? Да он чуть со стыда не помер!

— Покажи, — приказал он Сане.

Саня, конечно, был очень независимым, но все-таки понимал, что начальник здесь Тайницкий. Особенно хорошо Саня это понимал, когда был трезвым — а сейчас он был именно таким. Тайницкий взял камеру и стал смотреть видео. Ну да, действительно, Павлик три раза проползал по заднему плану на кладбище, а у церкви так и вообще был в кадре дольше, чем сам Тайницкий. Это, конечно, косяк Сани, которому нужно смотреть, что он снимает, а не мечтать о вечернем пузыре, но предъявлять претензии бесполезно — будет скандал, и все это позорище продлится еще дольше. А вот внутри церкви и правда оказалась тень. Короче, все придется переснимать… В надежде, что тень ему все-таки почудилась, Василий еще раз просмотрел этот эпизод. Хм… Да ладно? Тень была какая-то неправильная — отбрасывать ее было нечему, да и вообще она подозрительно напоминала человеческий силуэт. Тайницкий посмотрел еще раз, теперь уже со звуком.

— … Дарья Салтыкова провела в подземной камере одиннадцать лет. Потом прожила в закрытой келье еще двадцать два года. И все из-за того, что она знала страшную тайну Екатерины.

— Чушь несусветная, — очень близко и отчетливо произнес мужской голос.

— Б**! — Тайницкий выронил камеру и отпрыгнул.

— Ты чего? — удивился Саня.

Василий осторожно подобрал камеру, как будто это была ядовитая змея, отмотал назад.

— …из-за того, что она знала страшную тайну Екатерины.

— Чушь несусветная.

И снова этот голос.

— Ты слышал? — спросил Тайницкий Саню.

Тот мрачно кивнул.

— Это ты сказал? — жалобно спросил Тайницкий.

— Не-а, — ответил Саня.

Оператор и блогер переглянулись. Да, был еще Павлик, но голос на записи совершенно точно не мог принадлежать Павлику. Как по команде Тайницкий и Саня повернулись в сторону церкви. До вечера вроде бы было еще далеко, но здание вдруг стало выглядеть как старинный готический особняк из фильма ужасов.

— Чушь несусветная, — это Саня снова перемотал запись, потом он ткнул локтем Тайницкого.

Василий повернулся. Саня остановил кадр, где лучше всего была видна тень, и приблизил ее. Теперь стало понятно, что тень имеет человеческие очертания.

— Б**… — снова сказал Тайницкий.

— Ну че, Васян, — хмыкнул Саня, — я тебя поздравляю. Ты нашел настоящего призрака. Переснимать-то будем или как?

Тайницкий нервно сглотнул. Продюсер четко обозначил, что выпуск должен быть снят, он даже прислал Тайницкому обязательный текст про Салтыкову, который Василий как идиот зубрил весь день. Позвонить ему и сказать, что выпуска не будет, или что он будет сделан через одно место — в данном случае через задницу Павлика в кадре — было равносильно тому, чтобы добровольно отказаться от финансирования. Но еще страшнее было здесь оставаться. Снимать они будут часа два, как пить дать, к этому времени начнет темнеть по-настоящему… Тайницкий достал телефон и пошел к жидкому болотному осиннику. Почему-то вспомнилось, что по преданиям Иуда Искариот повесился именно на осине. Тайницкий неловко повел плечами, оглянулся, посмотрел сначала на курящего Саню, а потом на слоняющегося без дела Павлика и, наконец, набрал номер.

— Да, — раздался ледяной голос.

Чем-то этот голос очень напомнил Тайницкому голос на записи.

— Здрасьте, это Тайницкий, — промямлил он.

— Я понял, — ответил Продюсер.

— Тут это, ну… Короче, мы сейчас снимаем в Электропольске… делаем все, как вы сказали, но тут это, ну… тут в общем, проблема, — наконец, договорил Тайницкий.

— Какая? — спросил голос.

— Тут, в общем, церковь старая… ну как вы и говорили… мы снимали, а на записи, ну…

— Что именно на записи, Василий? — почти безразлично уточнил голос.

— Там, короче, призрак, — ответил Тайницкий и испуганно замолчал.

Продюсер тоже молчал, и Василий не мог понять, хорошо это или плохо.

— Пришли мне запись.

— А?… Ага.

— Я напишу, — Продюсер повесил трубку.

Тайницкий ринулся обратно к церкви, вырвал камеру из рук удивленного Сани и стал переснимать на телефон тот кусок, который они записали внутри церкви, потом отправил его Продюсеру и бестолково уставился на экран. Телефон молчал. Может, связи нет? — испуганно подумал Василий. Но связь была.

— Чего он сказал? — с любопытством спросил Саня.

— Пока ничего, — Тайницкий нервно сглотнул.

На экране появилось сообщение. «Можете не снимать этот выпуск».

— Ба-лин… — облегченно выдохнул Тайницкий и зачем-то перекрестился.

— За водкой? — тут же воодушевленно предложил Саня. — А то на вечер не хватит.

— Ты после этого хочешь здесь на ночь оставаться? — удивился Тайницкий.

— А почему нет? Мы же не в церкви ночуем, а дачка очень даже ничего, — Саня хищно оскалился.

Все понятно, подумал Тайницкий, вспоминает ту малолетку, которую напоил до невменяемого состояния. Надеется, что она опять к нему придет, что ли? Тайницкий видел девушку утром, и у нее на лице был написан такой ужас, что она вряд ли даже вспоминать о Сане захочет, не то, что с ним встречаться. Впрочем, если не брать в расчет баб — которых не было — идея Сани нажраться в хлам выглядела очень даже неплохо. Нужно снять стресс. И после заката они из дома никуда выходить не будут.

— Ладно, — сдался Василий.

— Павлик! — заорал Саня. — Стоп! Снято! Закругляемся!

Павлик чуть ли не запрыгал от радости. Ну само собой, скривился Тайницкий, по мнению Павлика во всей их небольшой команде он работает больше всех. Видимо, поэтому постоянно и оказывается там, где его никто не ждет — то бишь в кадре.

Про тень в церкви Павлику ничего не сказали, поэтому он беззаботно побежал внутрь собирать свечи и прочий реквизит.

— Может, скажем все-таки? — спросил Саня.

— Не надо, — отрезал Тайницкий.

Но Саня не выдержал, когда они шли обратно к дачам, он посвятил Павлика в то, что этот сюжет они выпускать не будут, и в подробностях рассказал, почему именно. Павлик почему-то сразу уткнулся в телефон, Тайницкий разозлился, отобрал мобильный и положил себе в карман.

— Ты хоть пять минут можешь без интернета прожить? — строго спросил он.

— Отдай… — заныл Павлик.

— Потом отдам, — фыркнул Тайницкий.

Ну ладно он, Василий Тайницкий, блогер-экстрасенс, а этот-то чего там сидит весь день? Девушка у него что ли появилась? Тайницкий критически осмотрел пухлую фигуру Павлика и его прыщавое лицо. Да нет, вряд ли…

— Ты за рулем, — поставил точку в этом разговоре Саня, ткнув пальцем в Павлика, — ты вчера пил меньше всех.

Да Павлик и сегодня будет пить меньше всех, подумал Тайницкий, он вообще пьет меньше всех, то есть почти не пьет. До дачи дошли в обиженном молчании, Павлик в три захода перенес реквизит в дом, а потом выехал на дорогу на специально полученном от Продюсера микроавтобусе. Именно на нем они обычно разъезжали, когда снимали сюжеты. Это был типа райдер Тайницкого — в микроавтобусе они с Саней могли с комфортом спать.

— Поехали! — приказал Тайницкий, и микроавтобус с ревом газанул, оповестив о своем маневре весь «Сапфир».

Водку искали долго. Сначала поехали в местный продуктовый, где им категорично заявили, что после их вчерашнего налета не осталось ни одной бутылки. Василий пытался узнать у тетки-продавщицы, где еще можно купить выпивку, но она сказала, что не знает. Ну да, конечно… По интернету нашли ближайший супермаркет — в городе Электропольск. Туда поехали по навигатору на телефоне Сани, потому что Тайницкий отказался возвращать Павлику его телефон, пока тот как следует не выпьет. Но Электропольск почетом у онлайн-карт не пользовался. Дорога завела их в тупик, и пришлось ехать другим маршрутом. Но и это не помогло. Да, к супермаркету они подъехали, да только сам супермаркет выглядел так, как будто бы в последний раз в нем что-то продавали к Олимпиаде в восьмидесятом году.

— Нужно ехать в центр, — постановил Саня.

Тайницкий с ним согласился, вспоминая свой родной городок, где именно в центре была сосредоточена вся незатейливая жизнь. Учитывая скромное количество улиц в Электропольске, главную они нашли достаточно быстро, тут же оказались и магазины. Саня повелел остановиться у первого попавшегося и, взяв с собой Павлика, отправился пополнять запас. Минут через пятнадцать они вернулись.

— Васян, ну вискаря приличного, конечно, нет, — словно бы извиняясь, сказал Саня, — только водка.

— Ладно, — ответил Тайницкий, как будто бы у него возникало хоть малейшее сомнение в том, что сегодня придется пить именно водку.

Действо с пакетами повторилось еще в двух магазинах, после чего они наконец-то отправились обратно в «Сапфир». Саня при этом сразу же открыл бутылку и стал пить прямо из горла. Тайницкий сначала брезгливо посмотрел на него, но потом вспомнил про тень в церкви, открыл другую бутылку и сделал несколько глотков. Водка обожгла горло, на глазах навернулись слезы, но потом на Тайницкого нахлынуло странное спокойствие. Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и погрузился в негу.

— Стресс, — резюмировал Саня.

— Ага, — ответил Тайницкий.

В этом блаженном состоянии он пребывал ровно до того момента, пока Саня и Павлик вдруг одновременно не начали материться. Тайницкий открыл глаза. Было уже темно, но сквозь лобовое стекло в машину проникал свет пламени. Открылась дверь микроавтобуса, и Саня выскочил наружу, Павлик вылез с переднего сиденья, последним вышел Тайницкий. Около их дачи собралась целая толпа, люди молчали, стояли, как вкопанные, и смотрели. Тайницкий вначале не понял, в чем дело, но потом и сам стал таким же безмолвным истуканом. Дача-без-забора полыхала, пламя уже сожрало первый этаж и раскалило докрасна второй. Внутри были вещи, документы, даже какие-то деньги, наверное, но Василию сейчас на это было наплевать. К фасаду дачи на втором этаже был прибит огромный деревянный крест, на этом кресте висела женщина. Голая. И мертвая. Непонятно почему, но Тайницкий сразу же понял, что это именно человек, а не манекен. Женщина была распята, ладони и ступни прибиты к перекладинам креста, голова упала на грудь, темные длинные волосы скрывали ее лицо. Пламя как будто бы обходило ее, создав странную огненную раму, но этот круг уже начинал сужаться. Алые языки лизнули крест, потом кисти рук, потом ноги. В воздухе появился удушливый запах горелого мяса.

— Хотелось бы пошутить, что это не похоже на ваше обычное аутодафе, — раздался женский голос за спиной Тайницкого, — но как-то не хочется.

— Полагаю, пояснять, что это не мой стиль, не нужно, — ответил другой голос, мужской.

Тайницкий, который и так не мог шевелиться от ужаса, казалось, врос в землю. Он узнал этот голос, глубокий, грудной, очень запоминающийся голос. Особенно, когда слышишь такой голос на записи, где нет его обладателя. Но этот самый обладатель, кажется, найден, он сейчас стоит за спиной Тайницкого и спокойно наблюдает, как на кресте горит распятая женщина. Нужно обернуться, чтобы увидеть его, понять, что он не призрак или дух, а человек из плоти и крови. Вполне возможно, что произошло какое-нибудь аномальное техническое недоразумение, например, из-за магнитной бури фраза из телефонного разговора этого человека попала на запись. Тайницкий в магнитных бурях не разбирался, но сейчас он готов был поверить во что угодно. Очень медленно, как будто бы он находился в воде и ему приходилось преодолевать сопротивление, Тайницкий повернул голову. За ним, чуть справа, стоял пожилой мужчина в черном костюме и блондинка в джинсах и синем свитере. Они смотрели друг на друга.

— Ты долго мне будешь голову морочить? — резко спросил мужчина.

Глава 4. О святой и грешнице и о неожиданном повороте в отношениях Дарьи Николаевны и Томаса Ивановича

Морок спал в один момент. Все, кто стоял и смотрел на горящую женщину, как будто очнулись. Вечер наполнился гулом голосов, кто-то побежал за водой, кто-то вызвал полицию и пожарных. К тому времени, как последние добрались до «Сапфира», огонь уже почти потушили. Полиция приехала еще через час, конечно же, это был тот самый участковый уполномоченный Петр Петров, в ведении которого находились дачные участки. От увиденного бравого Петрова сразу же стошнило в кусты.

— Кто это? — хрипло спросил он у стоящих с понурыми лицами дяди Коли и Лаврентьича.

— Анька Иваневская, — ответил дядя Коля.

— Кто опознал? — зачем-то спросил Петров.

— Все, — мрачно ответил Лаврентьич.

Сомневаться в его словах не приходилось. Петров прокашлялся, достал телефон и стал звонить в область. Он понятия не имел, что делать с сожженной на кресте женщиной. Это Электропольск, а не Чикаго.

***

В относительном отдалении от эпицентра событий, то бишь на даче Рыпина, Дарья Николаевна и Томас Иванович сидели на веранде и пили чай. То есть пила его как обычно только Дарья, а Томас Иванович брезгливо отодвинул от себя чашку. Эта сцена даже могла бы показаться по-домашнему уютной — не считая распятого обгорелого трупа в ста метрах — если бы не почти физически ощутимое напряжение. Дарья уж слишком внимательно смотрела в свою чашку, Томас Иванович уж слишком внимательно смотрел на Дарью.

— Немастор, — коротко произнес де Торквемада.

Дарья с грохотом поставила чашку на стол, отвернулась, задумчиво посмотрела в сторону озера. Томас Иванович вытянул руку, накрыл своей ладонью ладонь Дарьи, та вздрогнула, но руку не убрала.

— Он был здесь задолго до Иваневской, — сказала Дарья, — просто воспользовался тем, что она стала вызывать демона, и явился. Этот Немастор — известная личность. Слышали про Ховринскую больницу[20] в Москве?

— Конечно, нет, — ответил Томас Иванович.

— Начали строить в восьмидесятых, уже отделку закончили, но фундамент поплыл, в итоге почти двадцать лет огромное здание стояло заброшенным, пока его не снесли.

— И причем здесь Немастор?

— Ховринскую больницу называли «Немастор». Там была штаб-квартира сатанинской секты с таким названием. Вроде бы как был какой-то конфликт с полицией, и всех сатанистов перебили, но это больше похоже на городскую легенду. Тем не менее, надписи на стенах были. «Немастор» и его каббалистический[21] знак.

— Ну и что привлекло такую важную птицу в город Электропольск? — Томас Иванович откинулся на спинку кресла, но руки Дарьи так и не выпустил.

— Шкатулка с письмами, которую я спрятала, — нехотя ответила Салтыкова. — Думаете, меня за красивые глаза из ямы выпустили[22]?

— Я думаю, что, следуя заповеди милосердия, раскаявшийся еретик должен быть пожизненно замурован[23].

Дарья попыталась вырвать руку, но Томас Иванович сжал ее.

— Что это за письма? Как они у тебя оказались? Как ты их спрятала? И зачем они Немастору?

— Не знаю я, зачем они Немастору! — прошипела Дарья.

— Дария…

Она, наконец, вырвала свою руку, вскочила, стол пошатнулся, чашки опрокинулись, чай растекся по белой скатерти, крупные капли застучали по полу.

— Вы! — Дарья ткнула пальцем в Томаса Ивановича. — Вы меня туда засадили! Все вы!

Ее глаза вспыхнули, она сбежала по лестнице, выбежала за калитку. Томас Иванович поднялся, медленно спустился по старым скрипучим ступеням, неторопливо вышел на дорогу и пошел к озеру. На озере было пусто. Да и как иначе? Ночь на дворе, да и в связи с недавним происшествием мало кого сейчас потянет к озеру. Томас Иванович не торопился. Он знал, что Дария даст себя найти. Так и оказалось. Она сидела на противоположном берегу. Из-за ее спины светила полная луна, которая оставляла белую дорожку на водной глади. Там же, чуть в отдалении, была видна обезглавленная церковь. Де Торквемада медленно пошел к Дарье. Серебристый лунный свет заставил его седые волосы сиять, сделал смуглую кожу бледной, а глаза почему-то стали еще темнее. Он сел на землю рядом с Дарьей и стал смотреть на удивительно спокойную воду.

Они молчали. Долго. Может быть, час, может быть, два. Где-то выли сирены, кричали люди, а потом все успокоилось, и даже взбудораженный невероятным происшествием «Сапфир» уснул.

— Зачем? — наконец, спросила Дарья.

Томас Иванович пожал плечами.

— А зачем ты поймала эту Иваневскую?

— Чтобы выиграть спор и отдать вам несколько лет моей службы.

Де Торквемада вздохнул.

— Ты можешь отдать мне все свои годы хоть сейчас, да только что потом будет?

— А что? — Дарья повернулась к нему. — Я искуплю свою вину, отправлюсь в какой-нибудь там рай. Разве не так? Разве не в этом смысл?

— Ты раскаиваешься в том, что ты делала?

— А вы?

— Нет.

— Почему?

— Я делал это во славу господа и испанской короны.

— А я была ведьмой, — Дарья подняла с земли камень и бросила его в воду, по воде пошли круги, — я могла колдовать и колдовала. Иногда для этого нужно убивать людей.

— Ну и о каком рае ты говоришь? — Томас Иванович повернулся к ней.

Они с Дарьей смотрели друг на друга, две фигуры на берегу озера, два призрака, обретшие плоть и кровь по прихоти то ли ангела, то ли демона, называвшего себя Гермес Трисмегист.

— Расскажи про письма, — попросил де Торквемада. — Почему они так нужны этому демону?

— Письма… — эхом повторила Дарья. — Я не знаю, зачем они Немастору. Правда.

— Что в них? И как они у тебя оказались?

Дарья долго молчала.

— Загнанный в угол зверь кусается, не так ли? — наконец, ответила она.

Томас Иванович несколько мгновений внимательно смотрел на Дарью, а потом неожиданно рассмеялся.

Святая и грешница, часть 1

Иоанно-Предтеченский женский монастырь спрятался в извилистых китай-городских улочках. Всего лишь еще одно здание, на которое редкий турист и уж совсем исключительный житель Москвы обратит внимание, проходя мимо. Китай-город[24] нынче знаменит другим. Все, что осталось нам от дореволюционной Москвы — это сочинения Гиляровского[25], а он, как известно, вещал отнюдь не про монастыри и обители, а про притоны и воровские малины. Но это не значит, что Иоанно-Предтеченский монастырь куда-то пропал. Вот он, здесь. О, он уже очень долго здесь. Основан монастырь был аж в четырнадцатом веке и находился в совершенно другом месте, но в тысяча пятьсот тридцатые годы монастырь перенесли на его нынешнее место, в так называемые Кулишки, болото на востоке тогдашней Москвы (а ныне самый ее центр). Именно Кулишки отправили в народ выражение «у черта на куличиках», активно используемое даже в современной речи. У черта на куличиках или нет, но монастырь прочно занял свое место в московской жизни: он был в почете при Иване Грозном, потом при Романовых. Так почему же? Потому же, почему и все женские монастыри того времени — туда ссылали неугодных жен и лишних дочерей. Впрочем, идут века, и женщины получают свое царство: Екатерина I, Анна Иоановна, Елизавета Петровна. Именно при последней монастырь было указано переделать в Дом презрения «заслуженных людей жен во вдовстве и дочерей в сиротстве и бедности, покровительства и пропитания не имеющих». Но не сложилось. Монахини оказались подкованы в учете и затребовали компенсацию за деревянные постройки, возведенные на территории монастыря. Суть да дело, Елизавета Петровна умерла, на трон взошел Петр III, и никого уже не интересовали монахини, пристройки и уж тем более «дочери в сиротстве и бедности». Петр III долго не проправил, и в тысяча семьсот шестьдесят втором году на трон взошла София Августа Федерика Ангальт-Цербсткая, она же — Императрица и Самодержица Всероссийская Екатерина Алексеевна. В первый же год своего правления Екатерина получила жалобу на московскую помещицу Дарью Николаевну Салтыкову. Следствие длилось шесть лет, и в тысяча семьсот шестьдесят восьмом году Салтыковой огласили приговор, по которому она отправилась в покаянную яму в Иоанно-Предтеченском монастыре. Через семь лет заточения ее навестил некий молодой человек, представившийся Гермесом Трисмегистом, и пообещал, что после смерти Дарья Николаевна будет искупать свои грехи. Поверила ли она ему? Конечно, нет. Хоть она и сидела в подполе, но с ума не сошла. Дарья хорошо знала нечисть, и этот так называемый Гермес к ней не относился. Поразмыслив, Дарья решила, что это какой-нибудь богатенький студент подкупил сторожа, чтобы на спор с такими же бестолковыми товарищами поговорить с кровавой Салтычихой. Про Гермеса она быстро забыла, да и даже если бы он был настоящим, то что толку беспокоиться о том, что будет после смерти? Пока она была жива. Ей было всего сорок пять лет. Она не хотела просидеть остаток своих дней в яме. В иное время Дарье ничего не стоило бы выбраться, но ее лишили ведовских сил, изгнали их, вырвали с корнем, как сорняк… Кто бы еще знал, что она посреди просвещенного — как талдычит эта Немка на троне[26] — восемнадцатого века, нарвется на настоящего инквизитора. Но пусть уже и не ведьма, но ума ее не лишил ни инквизитор, ни годы в заточении. Дарья Салтыкова чувствовала, что скоро у нее появится шанс выбраться, если не из монастыря, то уж точно из ямы.

Как водится, все случилось прекрасным весенним утром, когда заливисто пели птицы, шумела молодая листва, а солнце радовало первым теплом. Салтыкова не видела листьев, не видела солнца, только птиц слышала, но они ее раздражали. Она как всегда ходила туда-сюда по своей землянке. И вдруг Дарья услышала шаги, она остановилась. Она знала шаги монахини, которая приносила еду, и это была не она. Монахиня была старой, толстой, немой, конечно же, как же иначе, а это были робкие и легкие шаги, шаги юной девушки. Дарья сразу поняла, что это кто-то из новеньких, только что постриженных. Инокине стало интересно посмотреть на мучительницу и душегубицу. Смелая девочка, но хватит ли ей духу заглянуть в камеру? Хватило. Очень медленно и осторожно приоткрылся люк. Свет ударил Дарье прямо в лицо, но она даже не шелохнулась, хотя в глазах появилась невыносимая резь. Терпи, приказала она себе, второго шанса не будет. Зрение вернулось на удивление быстро. Дарья смотрела на молодую девушку в монашеском одеянии: круглое чистое лицо, большие зеленые глаза, волосы, наверное, русые, даже с рыжиной, только под апостольником[27] не видно. Девушка смотрела на Дарью со страхом и любопытством одновременно. Дарья Николаевна надеялась, что не выглядит как то самое чудовище, которое из нее сделала людская молва. Да, бледная, да, худая, седая уже, наверное — кто бы еще знал, у нее здесь свет-то бывает раз в день, что уж говорить о зеркале. Дарья улыбнулась. Девушка отпрянула, а потом снова подалась вперед.

— Здравствуйте, — тихо произнесла она.

— Здравствуй, — ответила Дарья. — Я — Дарья, Николаева дочь.

Салтыковой она не могла именоваться по приговору, у нее теперь имя как у дворовой девки.

— А я Августа… Ой, — девушка зажала рот рукой, — я — Досифея.

Понятно, поменяли имя, когда стала монахиней, но к новому она пока не привыкла. Августа… Непростое имя, да и монастырь непростой, не для обыкновенной девицы, которая осталась без попечения. Да и с чего бы такую молодую стричь в монахини? Хороша собой, замуж бы даже без приданого взяли. Внутренний голос настойчиво подсказывал Дарье — вот он, шанс выбраться отсюда. Эта Августа-Досифея станет лестницей, по которой она выберется из земляного мешка. Но как расположить ее к себе? Как заставить прийти еще раз? Раньше это для Дарьи было проще простого, она бы навела на девицу морок, да и дело с концом. Досифея как во сне сделала бы все, что угодно. Да только будь у Дарьи ее прежняя сила, то и до монастыря бы не дошло. Что же делать? Думай, Салтыкова, думай. Люк ее землянки уже начал закрываться, когда Дарья вдруг выпалила:

— Хочешь знать, кто твой суженый?

Что еще волнует молодых девушек, даже если они пострижены в монахини? Любовь, конечно. А у Досифеи были уж чересчур игривые глаза для того, чтобы смириться с судьбой невесты божьей.

— Господь — мой суженый, — кисло ответила Досифея, но люк так и не закрыла.

— Может, и так, — пожала плечами Дарья, — да только наверняка ведь ты не знаешь?

Досифея заколебалась, как и предполагала Дарья. В глубине зеленых глаз вдруг вспыхнули задорные искры. Очень необычные глаза у этой девушки.

— Значит, правду шепчут, что вы ведьма?

Уже нет благодаря этому старому пню. И из какой тьмы его только дьявол достал на голову Дарье? Впрочем, Досифее об этом знать не обязательно.

— Правду, — согласилась Дарья.

— А разве ведьма может быть в монастыре?

Как видишь…

— Может, — ответила Дарья, — если ведьма приняла покаяние. Раскаявшуюся ведьму нужно замуровать до конца ее дней, такое у нее наказание.

Досифея нахмурила свой широкий лоб.

— Странно как-то, если ведьма хочет исправиться, то разве не нужно ей в этом помочь? Как вы исправитесь, если просидите в яме до конца своих дней?

Вот иди и скажи это старому испанскому козлу, а заодно и Немке.

— Я молюсь, — ответила Дарья.

Хотя она за все семь лет ни единого раза не молилась. Даже в мыслях такого не было. Для виду бубнила, конечно, слова молитвы, но не более того.

— А если вы предскажите мне суженого, то получится, что вы снова согрешите? — не отставала Досифея. — Значит, вы не до конца раскаялись?

До чего же въедливая девица… Точно не из наших московских баб, им такие рассуждения и не снились. Из столицы? Похоже на то.

— Ты иди, Досифея, — Дарья снова улыбнулась, — а если надумаешь про суженого узнать, то возвращайся.

На лице девушки отразилось разочарование, она-то думала, что Дарья сейчас ей все расскажет. А вот и нет, милая, придется тебе немного помучиться.

— Иди, иди, — повторила Дарья.

Люк закрылся, и Салтыкова снова оказалась в темноте. Она села на солому и прислонилась спиной к холодной земляной стене. Досифея, Досифея, что же у тебя за глаза такие? И чьи это глаза?

Есть тысячи способов узнать имя будущего суженого, но ни один из них не считается достаточно надежным. Необходимо перепробовать все. Когда Дарья была в возрасте Досифеи, она и сама была такой же — одержимой вечной женской проблемой, поиском любви и счастья. Ни того, ни другого Салтыкова так и не нашла, хотя и замуж вышла, и любовники у нее были, но Досифее такой масштаб и не снился. Дарья уже не была ведьмой, но прекрасно понимала — Досифея живой из монастыря не выйдет, и ни одного мужчины в ее жизни так и не появится.

Прошло дней пять, а может, и шесть, когда девушка вернулась. Дарья узнала ее шаги, она встала на колени и зашептала молитву. Открыв люк, Досифея почтительно дождалась, пока Дарья закончит.

— Вернулась, инокиня? — отстраненным голосом спросила Дарья.

— Да, Дарья Николаевна.

— Хочешь все-таки про суженого узнать?

Девушка кивнула. Выглядела она точно так же, как и в прошлый раз, только глаза стали еще больше от предвкушения чего-то страшного и запретного. Дарья хорошо знала такой взгляд, именно такими глазами смотрели на нее дворовые девки, которым она плела черти что перед тем, как принести их в жертву. День сегодня, кажется, был облачный, поэтому смотреть в открытый люк было не в пример проще, чем в прошлый раз.

— Вот что, Досифея, — Дарья вздохнула, — есть только один способ узнать имя твоего суженого, будь то мужчина или сам Господь Бог. Только способ этот потребует от тебя смелости.

Дарья сделала многозначительную паузу. Досифея смотрела на нее во все глаза.

— Что? — прошептала она. — Что нужно?

— Принеси мне то, что составляет самый большой твой секрет, только в обмен на твой секрет перед тобой откроется имя суженого.

Досифея отпрянула от люка. В точку, подумала Дарья, и с огромным трудом сдержала самодовольную улыбку. Ну конечно же, в самую точку. Эта Августа-Досифея — непростая девочка, происхождение у нее должно быть очень необычное, и у нее уж точно есть секреты. Просто не будь у Досифеи этих секретов, ее бы никто в монастырь отправлять не стал — удавили бы, да и дело с концом. Это там, в столице, они из себя справедливых святош корчат, а как отъедут на десяток верст, так весь лоск и спадает.

— Я сделаю ритуал, посмотрю вперед, а потом верну это тебе, — добавила Дарья.

Досифея захлопнула люк. Но Дарья уже знала, что она вернется.

Она вернулась через две недели, когда Дарья уже почти потеряла надежду. Она мерила шагами свою землянку и снова и снова вспоминала их короткий разговор. Что Дарья сделала не так? Почему Досифея не попалась в ловушку? Попалась.

— Вот, — она что-то кинула вниз.

Сверток. Дарья подобрала его, ощупала. Внутри бумага, письма. Что ж, неудивительно. Только что это за письма такие, что их не отобрали у Досифеи? У Дарьи впервые появилась догадка, кто такая Досифея на самом деле, но она отогнала от себя эту мысль — слишком мала вероятность вытянуть такой счастливый билет. Нет, не может быть.

— Полная луна когда? — спросила Дарья.

Конечно, Досифея этого не знала. Да и откуда бы? Не дожидаясь ответа, Дарья продолжила.

— Через три дня после следующей приходи.

Сама Салтыкова в последний раз видела луну семь лет назад и понятия не имела, сколько там дней до полнолунья, но такой ответ давал ей как минимум три дня, а как максимум — тридцать один день[28]. Ну ничего страшного. Как раз будет время все прочитать.

— Хорошо, — кивнула Досифея, и люк снова закрылся.

Дарья подумала, что Досифею успокаивает то, что Дарья целыми днями сидит в полной темноте, а значит, не сможет прочитать эти письма. Что ж, вообще-то это было не совсем так.

Свет Салтыковой был положен один раз в день — свечной огарок, когда в ее камеру вечером опускали воду и еду. Хватало минут на десять, но Дарья особенно и не торопилась. Когда пришло время ужина, есть она не стала, а развернула самое первое письмо. Начиналось оно словами «Дорогая дочь…». Дарья так и думала, самая большая тайна — это тайна происхождения Досифеи. Она пробежала глазами по пустой болтовне и, наконец, дошла до подписи. «Елисавет», с трудом разобрала Дарья, потому что почерк, признаться честно, был так себе. «Елисавет». Салтыкова развернула следующее письмо — та же подпись, еще одно — и снова эта подпись. Елисавет. Просто Елисавет, ни титула, ни фамилии, ни дурацких инициалов, как это принято у экзальтированных столичных дам. Елисавет. Каждый образованный человек, у которого была голова, а не кочан капусты, знал, кто так подписывался.

Елисавет. Елизавета Петровна Романова, дочь Петра Великого[29]. Значит, правы были сплетники — все-таки она родила от Разумовского[30]. Какая удача… Огарок погас, Дарья прижала письма к груди. На глазах навернулись слезы. Что угодно, лишь бы отсюда выбраться. У нее в руках настоящее сокровище. Елизавета — дочь самого Петра, за Разумовским она хоть и тайно, но все-таки была замужем, значит, Досифея очень даже может претендовать на престол. Ну, не совсем, конечно, но уж всяко больше, чем жирная Немка. Поэтому Досифею в монастырь и засунули — никто не знает, никто не видит, никто не ведает. То есть знают-то все, кому нужно, только доказательств нет, а сама Досифея их из рук не выпускает, потому что эти письма — залог ее жизни. Только вот каждая женщина мечтает о счастье и любви, будь она монахиня, помещица или даже сама императрица. В общем-то, дальнейший порядок действий очевиден: нужно спрятать письма, потом сообщить про них Немке и шантажом заставить ее достать Дарью из ямы. Салтыкова вздохнула. Звучит хорошо, конечно, только вот есть проблема. Как ей спрятать письма, если она сидит в яме? Как ей связаться с Екатериной, когда она только с немой монахиней может разговаривать? В общем, чтобы выбраться из ямы, нужно сначала выбраться из ямы. От досады на глазах навернулись слезы, Дарья уже даже забыла, что может плакать. Такой шанс… Что же делать? Что делать… Без сверхъестественных сил не обойтись, да только сил и нету. Как только сил не стало, так все про нее и забыли. А было время вся Москва на поклон ходила. Нужно что-то придумать. Обязательно нужно что-нибудь придумать. Второго шанса у нее не будет, по-хорошему, и этого-то быть не должно…

***

— Участковый уполномоченный Петров, ваши документы, пожалуйста.

Салтыкова и де Торквемада одновременно повернулись. Петр Петров, участковый из Электропольска, неловко переступил с ноги на ногу.

— Вы вчера прекрасно рассмотрели наши документы, — холодно заметил де Торквемада.

Это Петров помнил хорошо, нечасто в Электропольске можно встретить человека, которого зовут Томас Хуанович Торквемада.

— Вы же в курсе, что случилось? — спросил он.

— Да, — ответила красивая блондинка, Дарья Николаевна, если Петров помнил правильно, а он помнил правильно.

Вообще-то, Петров был уверен, что появление Салтыковой и де Торквемады в полицейском участке Электропольска станет самым ярким событием на ближайшие пару лет, но… как говорится, расскажи Богу о своих планах.

— Вы знали погибшую? — спросил Петров.

— А кто погиб? — спросила Дарья Николаевна.

— Иваневская Анна Николаевна, жила на первой линии. Это она и ее муж привезли вас в полицейский участок. Теперь вспомнили?

— Послушайте, — заметил де Торквемада, — мы приехали сюда два дня назад. Я вам уже говорил, что у нас есть необходимость решить определенные семейные вопросы. Это требует уединения. Мы не знакомились с местными жителями и не собирались это делать. Тот эпизод — всего лишь недоразумение.

Семейные вопросы… А их так и решают, ночью на озере, да и сидите вы как-то, товарищи… не по-родственному, что ли… Да только это и не преступление. Другое дело, что у самого Петрова все обстояло не так радужно: происшествие с Салтыковой он не оформил, хотя должен был, и, кажется, эти двое прекрасно все это понимали.

— Дарья Николаевна, как вы вчера оказались на даче Иваневских?

— Я гуляла, увидела на участке женщину, мне показалось, что ей плохо, я спросила, как она себя чувствует, она не ответила, я прошла за калитку. Оказалось, что ей действительно плохо, она попросила помочь ей подняться в дом, я помогла — а потом меня по голове за это ударили. Вот и все.

— Кто-то может это подтвердить? — не сдавался Петров.

— Да понятия не имею, — ответила Салтыкова. — Вы меня подозреваете в чем-то?

А кого еще подозревать-то? Дядю Колю с Лаврентьичем, что ли?

— Ну подождите, Дария, — снова подал голос этот Томас Хуанович, который Петрову категорически не нравился, — господин полицейский пытается выяснить правду. Полагаю, нам нужно оказать ему максимальное содействие.

Вот оно как! Развернулся, значит.

— И в чем я должна ему содействовать, если я ничего не знаю? — разбила вдребезги мечты Петрова Дарья.

Томас Хуанович повернулся к Петрову.

— Ну вот видите, Дария ничего не знает, а я — тем более. Что-то еще, господин полицейский? Уже поздно, мы собирались идти спать.

Заметно.

— Я вас все-таки попрошу показать документы, — кисло сказал Петров, — мне нужно записать ваши данные. Тем более, что у вас с Иваневскими был конфликт.

Вот, честно говоря, если и был здесь кто-то, кто мог прибить женщину к кресту и сжечь, то это — вот эта самая парочка. Одеты дорого, москвичи, они не могли себе номер в гостинице что ли снять, или в каком-нибудь там их загородном клубе? Кому придет в голову тащиться в Электропольск, а тем более в дачный кооператив «Сапфир», чтобы обсудить какие-то там свои семейные дела? Откуда они вообще про эту дыру узнали?

— Хорошо, — ответил Томас Хуанович, глаза у него вдруг стали совсем темными, — пойдемте, молодой человек.

Де Торквемада тяжело поднялся, протянул руку Дарье, но та его руку не приняла. Салтыкова отряхнула джинсы и быстро пошла вперед, Петров пошел за ней, но вдруг понял, что так де Торквемада окажется у него за спиной, а этого Петрову хотелось меньше всего на свете. Он стал ковырять пуговицу на манжете, и только когда этот странный Томас Хуанович оказался рядом с ним, Петров снова пошел в сторону дачи Рыпина. На веранду они поднялись все вместе, Петров заметил опрокинутые чашки и белую скатерть в коричневых разводах от высохшего чая. Дедукция несостоявшегося сыщика тут же обрисовала Петрову картину: господа поругались, чашки опрокинула, конечно, Дарья, потом сбежала на озеро, Томас пошел за ней, и вот как раз в процессе их примирения и нарисовался участковый Петров.

— Я принесу паспорта, — сказала Дарья.

Она ушла. Петров переминался с ноги на ногу, де Торквемада уселся в плетеное кресло и внимательно смотрел на Петрова. Тому все это совсем не нравилось. Хорошо, что Дарья вернулась минут через пять.

— Какого черта мой паспорт делает в кармане вашего пиджака? — набросилась она на Томаса.

— Так вы хотя бы его не потеряете, как это обычно с вами происходит, — лениво парировал тот, не сводя глаз с Петрова.

Салтыкова бросила паспорта на стол. Петров прочистил горло, достал из папки лист бумаги и стал писать. Дарья стояла в дверях, скрестив руки на груди, Томас продолжал пилить Петрова взглядом. Петров переписал данные Салтыковой с первой страницы, потом прописку, пролистал до семейного положения — ничего, в конце отметка о получении загранпаспорта. Он взял паспорт де Торквемады. Переписал, пролистал до конца, у этого и загранпаспорта даже не было.

— У вас есть гражданство другой страны? — строго спросил Петров.

— А вы как думаете? — ответил вопросом на вопрос де Торквемада.

— Я никак не думаю, — огрызнулся Петров. — На вопрос отвечайте.

— Есть, гражданство Испании.

Конечно, на кой ему загранпаспорт, когда он гражданин Евросоюза? И приперся на дачу в «Сапфир»? Да до Канарских островов быстрее долететь, чем в пятницу вечером доехать из Москвы до Электропольска. Петров вдруг почувствовал злость на этого де Торквемаду, но не из-за того, что у него явно была куча денег, не из-за того, что у него есть европейское гражданство, не из-за этого его дорогого костюма, а из-за Дарьи Салтыковой. Красивая молодая женщина, ну что она делает рядом с этим старым уродом? Неужели все из-за денег?

— Дачу снимаете? — строго спросил Петров.

— Нет, — ответил де Торквемада, — мы ее купили.

У Петрова уж челюсть упала.

— Как это? — спросил он.

— По договору купли-продажи, спросите в администрации, правлении или как это там называется, — ядовито заметила Дарья.

Зачем этим людям дача в «Сапфире»? В «Белом медведе» уж покупали бы, на худой конец, там хоть дома нормальные, а не летние курятники.

— Обязательно спрошу, — строго сказал Петров и достал еще один чистый лист, паспорта он отодвинул, — дом покажите.

— С какой стати? — спросила Дарья.

— А есть проблемы? — Петров поднял голову.

Конечно, он не имел никакого права осматривать дачу, да и, честно говоря, его послали соседей опрашивать, а не строить из себя крутого полицейского. Но Петров уже не мог остановиться.

— Никаких, — ответил де Торквемада, — Дария, покажите дом господину полицейскому.

Петров не выдержал и посмотрел на испанца.

— А вы, значит, здесь останетесь? — спросил он.

— Я — старый человек, — де Торквемада улыбнулся, — время уже позднее, устал знаете ли.

Зато с молодыми бабами шашни крутить не устал, зло подумал Петров и поправил фуражку.

— Ведите, — строго сказал он Салтыковой.

— А мне тоже, знаете ли, не восемнадцать лет, — Дарья подвинула кресло к Томасу и села. — Сами смотрите, раз вам так интересно. Руками только ничего не трогайте.

Петров переводил растерянный взгляд с Салтыковой на де Торквемаду и обратно. В его воображении Дарья была несчастной жертвой, вынужденной жить с этим жутким мужиком, но вдруг все кардинально изменилось. Сейчас они сидели рядом, совершенно не похожие друг на друга, но… Если бы Петров увидел их в первый раз именно так, он бы решил, что эти двое женаты уже лет двадцать, причем достаточно счастливо. Де Торквемада вроде бы и не казался таким старым, а Салтыкова в свете одинокой электрической лампочки не выглядела чересчур молодой. Контраст между ними, конечно, был поразительным, но именно эта разница их и объединяла. Петров даже растерялся.

— Передумали? — почти ласково спросил де Торквемада.

Петров был при исполнении. Он не мог передумать.

— Дача на кого записана по документам? — спросил он.

— На нас обоих, — ответил де Торквемада, — половина — у меня, половина — у Дарии.

На любовниц половину имущества не записывают, даже такого никчемного, как дача Рыпина.

— Кто-то из владельцев должен пойти со мной, — кисло сказал Петров.

— Мы вам доверяем, — ответила Дарья.

— Абсолютно, — подтвердил де Торквемада.

Деваться было некуда, Петров открыл дверь и зашел в дом.

— А что у нас в подвале? — спросила Дарья, когда за Петровым закрылась дверь.

— Понятия не имею, — ответил Томас Иванович.

По нынешним меркам дача была совсем небольшая, но на рассвете истории «Сапфира» могла считаться дворцом: высоченные потолки, два полноценных этажа, а не просто первый этаж и чердак, да еще и — только вдуматься — кухня прямо в доме, а не в хозблоке. И, конечно, шикарный вид на озеро. Короче говоря, все удовольствия в одном флаконе. Но вот прошло тридцать с лишним лет, и теперь нужно было обладать ну очень ограниченным кругозором, чтобы счесть дачу Рыпина шикарной. Зайдя внутрь, Петров оказался в узкой прихожей, обуви на полу не было, а на прибитой к стене вешалке с изображением лосей не висело верхней одежды. Это как раз было понятно, вряд ли Салтыкова и де Торквемада планировали провести здесь все лето, да и погода пока стояла теплая. Петров открыл следующую дверь и оказался на кухне: очень дешевый кухонный гарнитур, такой же дешевый стол и стулья, в углу стоял холодильник, на окнах висели самодельные занавески. Что сразу же поразило Петрова, так это идеальная чистота. Ни следа того, что на этой кухне вообще кто-то что-то готовил. То ли Дарья Николаевна Салтыкова была настолько аккуратной, то ли кухней вообще не пользовались. Петров, очень рискуя, потому что оправдать это было бы очень и очень сложно, открыл холодильник, заглянул внутрь и даже испытал некоторое облегчение. Еда в холодильнике была, причем ее было достаточно много. В основном, это были готовые продукты из элитного супермаркета, что в общем-то и объясняло идеальную чистоту на кухне — никто здесь не готовил и не собирался.

— Ну слава богу… — проворчал Петров.

Помимо кухни на первом этаже была еще одна комната. Петров открыл дверь, нащупал выключатель и включил свет. Красный абажур осветил аскетичную обстановку: шкаф, диван, тумбочка, идеально заправленная кровать и ковер с оленями на стене. На тумбочке лежала Библия на латинском языке, больше ничего не выдавало, что в этой комнате вообще кто-то живет. Петров подошел к шкафу и открыл его — внутри на вешалках висели пять одинаковых черных костюма в полоску.

— Видимо, рассматривает ваш обширный гардероб, — заметила Дарья.

— Он очень надеется, что найдет там что-нибудь жуткое или неприличное, — ответил Томас Иванович.

— А он найдет? — Дарья повернулась к нему.

— А ты хочешь, чтобы он что-нибудь нашел?

Дарья задумалась.

— Да, — ответила она. — Хочу. Раз уж нам сидеть здесь полночи, так хотя бы повеселимся.

— Ну ладно, — ответил де Торквемада.

В шкафу стоял черный чемодан. Петров сначала его и не заметил, но теперь чемодан невольно привлек его внимание. И что там внутри? Труп? По размеру там действительно мог поместиться труп. Жутко, конечно: Библия, одинаковые костюмы и ни следа чего-нибудь человеческого — ни зарядки для телефона, ни носков. Но служба есть служба. Петров вынул из шкафа чемодан, положил его на пол, открыл молнию и откинул крышку.

Дарья с притворным удивлением посмотрела на Томаса.

— Какие фантазии, Томас Иваныч! Не ожидала, не ожидала…

Де Торквемада усмехнулся.

Ну, конечно… Петров моргнул. Конечно… Плетки, наручники, какие-то непонятные кожаные приспособления, понятные приспособления… Петров закрыл чемодан и поставил его на место. Не преступление, если по обоюдному согласию. К смерти Иваневской это все не имеет отношения. И, кстати, среди всего… этого лежала зарядка для телефона, так что ничто человеческое господину де Торквемаде не чуждо. Но Петров все равно твердо решил, что отзовет Дарью в сторону и спросит, не нуждается ли она в помощи, а то мало ли, может, у нее стокгольмский синдром или что-нибудь вроде того. Из комнаты Томаса Хуановича Петров вылетел пулей. Был еще второй этаж, участковый поднялся по деревянной лестнице. Здесь было две двери. Петров открыл первую, зажег свет — кладовка со сломанным стулом и связанной бечевкой стопкой журналов «Новый мир». Судя по тому, что обложка верхнего журнала из синей стала серой, лежало все это здесь уже достаточно давно. А вот вторая дверь, по всей видимости, вела в комнату Дарьи.

— И что он там найдет? — спросил Томас Иванович.

Дарья наклонилась к Томасу и прошептала что-то ему на ухо.

— Нереалистично, — покачал головой тот.

— Почему? — удивилась Дарья.

— Мы же только приехали, когда бы ты успела там такое сотворить?

— Ладно, — нехотя согласилась Дарья.

— Так что там будет? — уточнил Томас Иванович.

Дарья задумчиво посмотрела в стену, а потом широко улыбнулась.

— Придумала!

Она снова зашептала что-то де Торквемаде на ухо.

Петров открыл дверь, дрожащей рукой нажал на выключатель. Эта комната была меньше и уютнее нижней. Опять же кровать, шкаф, кресло, но занавески на окне были радостного желтого цвета, в углу стоял открытый чемодан, в котором в беспорядке лежали вещи. А на шкафу на вешалке висел костюм монахини. Петров судорожно сглотнул. Все ясно. Он выключил свет и закрыл дверь.

За секунду до того, как участковый уполномоченный Петров вышел на веранду, Дарья придвинула кресло вплотную к креслу Томаса Ивановича и взяла его под руку. Де Торквемада не дрогнул, ну а ошалевший Петров, когда все это увидел, кажется, ошалел еще больше.

— Что-нибудь нашли? — спросил Томас Иванович.

— Дарья Николаевна, можно вас на минутку? — строго спросил Петров.

Дарья подняла глаза на Томаса, тот устало пожал плечами. Петров открыл дверь в дом, Дарья поднялась и пошла за ним. Они прошли в темную кухню.

— Дарья Николаевна, — Петров сначала посмотрел в окно, потом в пол, потом снова в пол, но уже в другом месте, — тут деликатная ситуация, но я обязан вас спросить.

— О чем? — Салтыкова непонимающе смотрела на него.

Петров уставился на холодильник.

— Если вы здесь не по своей воле, если вам что-то угрожает, просто кивните мне. Не говорите ничего, я все понимаю. Я на вашей стороне, я смогу вам помочь.

Петров умоляюще посмотрел на Дарью. Она не кивала и кивать, видимо, не собиралась.

— Вы о чем, вообще? — спросила она.

— Я… — Петров замялся, внезапно почувствовав себя идиотом.

— Вы просили пустить вас в дом — вас пустили, — отчеканила Дарья, — но это не значит, что вы имеете право вмешиваться в чужую личную жизнь.

— Я… — Петров попятился, уперся спиной в дверь комнаты де Торквемады, вспомнил о чемодане в шкафу, и ему стало еще хуже, хотя казалось, что хуже уже некуда.

Дарья распахнула входную дверь. Петров покорно вышел, за каким-то чертом поднял глаза и наткнулся на насмешливый взгляд де Торквемады.

— В чем дело? — спросил он.

— Спрашивал, не держишь ли ты меня здесь насильно, — ответила Дарья.

— И что ты ответила? — усмехнулся де Торквемада, но голос его стал ниже, и при этом он не сводил глаз с Дарьи.

Петрову захотелось провалиться сквозь землю. Не хватало еще принимать участие в этих их ролевых играх. Петров сам не заметил, как оказался у калитки, а потом почти бежал по линии. Извращенцы чертовы… Петров поправил фуражку.

***

— Больше не вернется, — со смехом резюмировала Дарья.

— И никому ничего не расскажет, — добавил Томас Иванович.

— Бедный мальчик, — вздохнула Дарья.

В ночной тишине запел соловей.

— Потанцуем? — вдруг предложил Томас Иванович.

— Без музыки? — Дарья удивленно посмотрела на него.

— Да.

— Ну ладно… — Дарья пожала плечами.

Она подошла к де Торквемаде, тот взял ее за руку, другую руку положил ей на талию. Дарья положила руку ему на плечо. Соловей завел странную трель. Они двигались под воображаемую мелодию. Томас Иванович наклонил голову и прошептал.

— Дария, я очень близок к тому, чтобы сделать тебе одно предложение.

— Какое? — спросила она, и они оба сделали ловкий разворот почти у самых перилл веранды.

— Ты не сможешь его не принять, а наш общий знакомый Гермес придет от него в ярость.

— Кажется, я догадываюсь, о чем речь, — ответила Салтыкова.

— И что ты думаешь?

Дарья крутанулась в его руках, а когда остановилась, де Торквемада прижал ее к себе, уже не вежливо, уже не танцуя. Соловей замолчал.

— Ну так что? — спросил он.

— Предлагаете обменять все пять тысяч лет моего служения Гермесу за одну ночь с вами, господин де Торквемада?

— Ну, скажем, не все пять тысяч — на это Гермес не согласится, но тысячи четыре, я думаю, мне удастся забрать себе. Ну так что?

— А может, сначала договоримся с Гермесом, а потом все остальное? — предложила Дарья.

Руки де Торквемады заскользили по ее спине, поднялись до плеч, снова опустились и … замерли на талии.

— Боюсь, Дария, что решение придется принимать сейчас.

***

Участковый Петров шел по первой линии «Сапфира» так быстро, как будто бы куда-то очень опаздывал. Будь его воля, он бы и побежал, лишь бы подальше от дачи Рыпина. Сумасшедшие! Извращенцы московские! Правду говорят, они там в этой своей Москве совсем свихнулись. Петров прошел мимо Дачи-без-забора, невольно замедлил шаг. Тело уже сняли, и теперь на участке работала группа из области. Петрову очень хотелось покрутиться вокруг и подслушать какую-нибудь важную деталь, но он уже пытался это сделать — и как итог его отправили опрашивать соседей посреди ночи. В принципе, все жители «Сапфира» и так собрались вокруг места преступления, не считая Салтыковой и де Торквемады и некоей Марии Кругловой. С первыми Петров уже разобрался, если, конечно, можно употреблять такое выражение применительно к этим, с позволения сказать, гражданам, а вот с Кругловой еще только предстояло встретиться. Про Марию Круглову Петрову рассказали Лаврентьич и дядя Коля, дача Кругловых как раз находилась между их дачами, и вроде бы как там была эта самая Маша, в последний раз ее видели днем. Тоже, конечно, подозрительно. Маша училась на втором курсе, должна была к сессии готовиться или уже ее сдавать, а она почему-то приехала одна на дачу. Странно. В то, что Круглова причастна к смерти Иваневской, Петров не верил. Ну да, дядя Коля — при молчаливом одобрении Лаврентьича — доложил, что Круглова была влюблена во внука Жужикова, а тот был влюблен во внучку Иваневской. Ну бывает, что уж говорить, в конце линии вон, вообще черти что происходит. Петров вспомнил содержимое чемодана и костюм монахини и тряхнул головой.

В калитку стучать смысла не было, поэтому Петров поднялся на цыпочки и отпер щеколду с внутренней стороны, прошел к дому и заколотил в дверь.

— Полиция! — громко сказал он. — Участковый уполномоченный Петров!

Внутри раздались шаги, потом замерли.

— Я показываю удостоверение, — Петров приложил развернутое удостоверение к окну веранды.

Зажегся свет, потом дверь чуть приоткрылась, и в образовавшуюся щель на Петрова посмотрели два огромных голубых глаза.

— Маш, это наш участковый! — крикнул с соседнего участка дядя Коля, который, конечно же, за всем очень внимательно наблюдал.

Дверь открылась. На пороге стояла девушка, она куталась в огромную растянутую кофту.

— Можно войти? — строго спросил Петров.

Девушка кивнула. Петров вошел на самую обычную дачную веранду: стол, стулья, какие-то шкафы…

— Садитесь, — Мария кивнула ему на стул, сама села напротив.

Петров достал бумагу из папки.

— Можно ваши документы? — спросил он.

— Да.

Мария ушла и вернулась с паспортом. Петров стал очень медленно переписывать. Мария Владимировна Круглова, восемнадцать лет, прописка московская, не судима, не замужем, детей нет. Петров протянул Маше паспорт.

— Анну Николаевну Иваневскую знали? — спросил он.

— Да ее все знали… — ответила Маша и поежилась.

Длинные русые волосы были стянуты в пучок на макушке, лицо чистое, приятное, Маша обхватила себя руками и показалась Петрову трогательно беззащитной. И очень симпатичной.

— Когда приехали в «Сапфир»?

— Пять дней назад.

И чего вас всех в «Сапфир» потянуло?

— С какой целью?

— Отдохнуть перед сессией, а то потом с ума сойти можно будет…

— Сегодня что делали?

— Утром за водой ходила, потом на участке была целый день. А чего здесь делать еще?

— Напишите свой телефон, — Петров придвинул к ней лист бумаги и дал ручку.

Маша написала. Петров поднялся, одернул форму, но уже у самой двери развернулся, достал из кармана визитку — ну то есть просто бумажку, распечатанную на принтере — и отдал ее Маше.

— Здесь небезопасно сейчас, если что-то, — Петров для важности поднял палец вверх, — хоть что-то покажется вам подозрительным, немедленно звоните мне. Неважно, сколько будет времени. Вам понятно?

— Ну да… — Маша кивнула.

Петров сурово поджал губы и вышел за дверь, потом за калитку и с очень деловым видом пошел в сторону ворот «Сапфира». Он то и дело нервно чесал лоб под фуражкой. И что за дурацкие мысли лезут в голову? Прямо хоть в прорубь прыгай, чтобы успокоиться. Всего-то пять минут поговорил с этой Кругловой, а в голове уже какой-то порнографический фильм. Все эти извращенцы виноваты со своими плетками.

— Черти что… — проворчал Петров.

А Машка Круглова так и стояла на веранде и удивленно смотрела на визитку Петрова. Петр Петрович Петров. Имя, конечно, смешное, но Машку удивило не это. Петров показался ей очень привлекательным, и это был первый раз, когда кто-то, кроме Никиты Жужикова, показался Машке интересным. Машка бросила визитку на стол так, как будто она была раскалена до красна.

***

Утром в «Сапфире» залились безумными трелями птицы, поднялось солнце, отразилось от железных сапфировских крыш.

«Не слышны в саду даже шорохи…».

— В эфире радио «Дачный день». В Москве семь часов утра.

«… все здесь замерло до утра…»

Де Торквемада сидел на ступеньках: волосы растрепаны, рубашка на груди не застегнута, взгляд темных как ночь глаз был направлен куда-то в пустоту. На крыльцо вышла Дарья, томная, странно улыбающаяся, в длинном шелковом халате с китайским рисунком. Она села на ступеньки рядом с де Торквемадой.

— Кофе в постель я, конечно, не прошу, — прошептала она, — но и пустой ее найти не ожидала.

Она укусила его за мочку уха, потянулась, коснулась губами его губ. Губы Томаса были плотно сжаты. Де Торквемада поднял руку, в ней был черный бархатный мешочек с вышитым ярко-оранжевым знаком, то ли руной, то ли иероглифом.

— Откройте, — хрипло сказал Томас.

На «вы», значит… Дарья открыла, в нос ударил едкий запах. Не узнать этот запах было невозможно — приворотный сбор. Дарья вдохнула еще раз. Непростой сбор, действует только на мужчин, пробуждает в них звериную похоть, трава усилена заклинанием. Как только тот, кто попал под действие заклятья, найдет этот заклад, заклятье будет снято. Дарья снова завязала мешочек, положила его на деревянный пол веранды и отстранилась от Томаса.

— Вы представляете, Дария, — прошипел де Торквемада, — какой силы должно быть заклятье, чтобы я под него попал?

— Смутно, — холодно ответила Салтыкова.

Де Торквемада повернулся к ней.

— Не знаю, кто эта тварь, и чего она добивается, но она сделала очень большую ошибку, когда решила втянуть меня в свои игры.

Он резко поднялся, Дарья услышала, как хлопнула дверь. Птицы все еще пели, Дарья плотнее запахнула халат, обняла плечи руками. Вечная женская проблема: поиск любви и счастья. И вот в какой-то момент ты приходишь к финальной точке этого поиска — к старому, как чертов мир Томасу де Торквемаде, который остается единственным, на что ты можешь рассчитывать. Да и то тщетно — все дело в заклятье, а не в тебе.

Была весна. Пели птицы.

— Томас Иваныч, — крикнула Дарья, — что делать-то будем?

Глава 5. В которой появляется Гермес Трисмегист, Трижды Великий, и что-то, кажется, начинает проясняться

— Не-мас-тор… — по слогам произнес де Торквемада и посмотрел на Дарью.

— И что? — она пожала плечами.

Ничего особенно не изменилось: на Дарье все еще был китайский халат, у де Торквемады на голове все еще было воронье гнездо, рубашку он уже застегнул, хотя о пиджаке речи пока не шло.

— Ему нужны письма, которые вы спрятали, — де Торквемада поставил локти на стол и натянуто улыбнулся.

«Вы»… А ночью был совсем даже не на «вы». Надо же, какая память короткая… Дарья наконец-то разозлилась.

— Ты мне обещал, — на «вы» Дарья больше к нему обращаться не собиралась, — что заберешь у меня четыре тысячи лет за то, что я с тобой пересплю. Я свою часть договора выполнила, и пока ты не выполнишь свою, я с этого места не сдвинусь и ничего тебе не расскажу.

Для убедительности Салтыкова ткнула пальцем в де Торквемаду. Улыбка на губах того неестественно растянулась, превратив лицо в гротескную маску.

— Дария, вам не кажется, что этот вопрос можно отложить? — прошипел он.

— Нет, мне так не кажется, Томас Иванович, — Салтыкова скрестила руки на груди. — Я тебе ничего не расскажу про письма, пока ты не договоришься с Гермесом.

Что-то произошло. В воздухе как будто что-то взорвалось, запахло озоном, потом серой, потом гнилью, де Торквемада стал еще бледнее, зато в темных глазах появилось настоящее пламя. Огонь… Демонический огонь.

— Я не собираюсь тратить время на эти прихоти… — прошипел Томас.

Дарья довольно улыбнулась — наконец-то она вывела его из себя.

— Прихоти? — фыркнула она. — То есть это мне вчера приспичило так, что я наобещала с три короба, да?

— Дария… — прорычал де Торквемада.

— Или мы сейчас же отправляемся к Гермесу, или я все пять тысяч лет просижу на этом самом чертовом стуле, — Дарья топнула ногой по полу. — Понятно?

— Дар…

В дверь робко постучали. Привставший со своего места де Торквемада сел обратно, огонь в глазах потух.

— Войдите, — он провел рукой по волосам.

Дверь чуть приоткрылась, и в образовавшей щели показалось лицо Машки Кругловой.

— Это ко мне, — сказала Салтыкова, — но мы еще не договорили.

Она вышла на веранду. Машка смотрела в пол и переминалась с ноги на ногу. Что там Дарья просила ее сделать? Ах да, нужно было выяснить про клад, который искала Иваневская.

— А это вы… — начала Машка, но не договорила.

— Нет, не мы, — ответила Дарья, прекрасно понимая, что она имеет в виду смерть Иваневской.

Машка зыркнула в сторону закрытой двери.

— Но Инквизитор говорил, что ночью устроит ей аутодафе. Это же сожжение… А Анну Николаевну как раз сожгли.

Ну да, так он и говорил, вообще-то, и даже сжег бы эту бестолковую ведьму, только, конечно, не на кресте посреди дачного кооператива. Томас навел бы морок, и все помнили бы, что Иваневская просто уехала обратно в город. Потом, конечно, ее хватились бы, но с «Сапфиром» это уже бы не связывали.

— Да ничего бы он не сделал, Маша, — очень громко сказала Дарья, — Томас Иванович у нас только языком чесать умеет.

— М… — пробурчала что-то в ответ Машка.

— Про клад узнала?

Машка кивнула.

— Я бабушке звонила, она сказала, что ходили такие слухи. Якобы где-то на участке закопан чемодан с серебром.

— С ложками серебряными что ли? — хмыкнула Дарья.

— Я не знаю, — честно ответила Машка.

— А почему за кладом никто не вернулся?

Машка пожала плечами. Ладно, хватит девочку пытать. Значит, клад все-таки мог быть, и Иваневская действительно вызвала демона, чтобы его найти. Пока сходится.

— Иди, — Дарья махнула рукой.

Но Машка почему-то не уходила.

— Извините, а можно спросить?

— Ну?

— А можно как-нибудь узнать, испытывает к тебе человек что-нибудь или нет?

— Да можно, — небрежно ответила Дарья. — Вещь его есть какая-нибудь?

Понятно, что «его», а не «ее». Машка протянула визитку. Салтыкова прочитала: участковый уполномоченный Петр Петрович Петров. В душе зашевелилось смутное подозрение.

— А он когда к тебе приходил? — спросила она.

— Ночью, — Машка опустила глаза.

— Понравился? — Дарья усмехнулась.

Машка кивнула.

— А он чего?

— Смотрел так… странно.

Ну все ясно. Петров был здесь, когда тут уже был заклад с зельем, он, конечно, хлебнул меньше Томаса, но Петров и не древний демон, а простой… как его там? Дарья посмотрела на визитку. Ну да, участковый уполномоченный. Вот этот уполномоченный набрался флюидов, насмотрелся на их с Томасом фокусы и пошел девчонку опрашивать. Конечно, у него глаза горели. И не только глаза. Дарья задумалась. Если Петров не узнает про зелье, то заклятье не снимется. А эта Маша… Дарья покрутила визитку в руках.

— Ты ему нравишься. Он тобой интересуется, — сказала она.

Машка чуть ли не вспыхнула от радости.

— Правда?

— Да. Я в этих вопросах никогда не ошибаюсь.

— Спасибо! — Машка вырвала визитку из рук Дарьи и кубарем скатилась по ступенькам.

В конце концов, этот Петров — неплохой парень, Дарью вон спасти хотел от де Торквемады. Кстати о де Торквемаде. Дарья распахнула дверь. Томас все так же сидел за столом, напоминая взъерошенную горгулью. Дарья села.

— Гермес Трисмегист, — напомнила она.

Де Торквемада не ответил. В дверь снова постучали.

— Ваш юный поклонник, Дария, — заметил де Торквемада.

Голос был ледяным. Уже, видимо, успокоился.

— Открыто, — сказала Салтыкова.

Так же робко, как и всего несколько минут назад Машка, ассистент блогера-экстрасенса Тайницкого Павлик приоткрыл дверь.

— Здрасьте… — он испуганно посмотрел на де Торквемаду.

— Чего? — Дарья обернулась.

— Тут это… — Павлик зашел в дом, — тут вас к телефону.

Он осторожно положил на стол мобильный.

— Там Васяну позвонили, сказали вам трубку передать.

— Кому из нас? — уточнила Дарья.

— Вам обоим, — пробурчал Павлик. — Я на улице тогда подожду…

Дарья посмотрела на экран, на нем было написано только одно слово заглавными буквами. ПРОДЮСЕР. Салтыкова и де Торквемада переглянулись.

— Я очень внимательно слушаю, — сказал телефон тем самым голосом, который говорил с де Торквемадой в Авиле, а с Дарьей в Иоанно-Предтеченском монастыре.

Это был Гермес Трисмегист. Трижды Великий.

Не один год Салтыкова и де Торквемада потратили, чтобы выяснить, кем же на самом деле являлся этот самый Гермес, и откуда у него такая власть. Демоном он не был, в этом де Торквемада, сам ставший демоном еще при жизни, клялся и божился. Тогда кем он был? Самим Сатаной? Зачем Сатане отлавливать нечисть? Ангелом? По логике очень даже мог, но ни единого ангельского атрибута у Гермеса не было, да и не очень-то он вмешивался, когда его подопечные выдавали что-нибудь не слишком праведное. Какой-то языческий бог? Египетский Тот? Греческий Гермес? О них никто никогда не слышал. Если они когда-то и существовали, то от них давно уже осталась только память. Дарья всегда склонялась к тому, что Гермес — все-таки ангел, просто такой… немного странноватый. Скажем так, ангел, который никогда не отличался прилежным поведением и за это получил очень своеобразный участок работы. Томас возражал, по его мнению, Гермес ангелом точно не был. Изначально он вполне мог быть живым человеком, тем самым магом, который на самом деле писал гримуары[31], но в своем могуществе зашел так далеко, что обрел силу, которая не была ни божественной, ни демонической. Дарья на это пожимала плечами. По ее мнению, а она была одной из самых сильных ведьм своего времени, к колдовству Гермес способностями не обладал.

Зато, как выяснилось, у Гермеса были способности к шоу-бизнесу.

— Блогер-экстрасенс? — не выдержала Дарья. — Серьезно?

— И вам доброе утро, Дарья Николаевна, — ответил до отвращения молодой голос.

Томас предостерегающе поднял руку.

— У нас тут с Дарией был небольшой спор, надо бы распределить выигрыш, — сказал де Торквемада.

— Уже всех поймали? — наигранно удивился Гермес. — Вы же обычно на это спорите.

— На этот раз нет, — ответил Томас, — спор состоял в другом, я проиграл, ставка составила четыре тысячи лет.

Повисла напряженная тишина. Дарья скривилась.

— А о чем спорили? — так невинно поинтересовался Гермес, что Дарье стало понятно — он все знает.

— О теологических аспектах, — ответил де Торквемада, — вам будет неинтересно.

— Да нет, — хихикнул Гермес, — мне очень даже интересно, как это госпожа Салтыкова переспорила самого Великого Инквизитора по части знания Библии, которую она с роду не открывала. И почему спорили на четыре тысячи, а не на все ее пять сразу?

— А вы сами-то чего здесь крутитесь? — не выдержала Дарья. — Зачем этого Васю к церкви отправили? Про письма ему рассказали. Зачем, а?

Томас укоризненно посмотрел на нее.

— Как много вопросов, Дарья Николаевна… — Гермес рассмеялся.

На фоне раздался шум проезжающего автомобиля и сигнал светофора. Видимо, Гермес шел по улице.

— Вопросы достаточно верные, господин Трисмегист, — заметил де Торквемада, — мне тоже интересно, с какой стати вы решили так активно вмешаться в наше дело. Я даже решил, что вы и есть демон, которого я должен изгнать.

— Ну, — беззаботно ответил Гермес, — меня вы вряд ли изгоните, де Торквемада. А если вы о том, почему я вмешался, так это потому, что вы там занимаетесь чем угодно, кроме того, чем нужно. Споры там всякие устраиваете, поговаривают, приятно время проводите до такой степени, что один за другую срок на себя берет. Я вообще-то не обязан перекидывать туда-сюда года по одному вашему желанию. Смысл всего предприятия, знаете ли, теряется. Но если расскажете правду, то я обещаю подумать.

Дарья развела руками, вот интересно, как сам Великий Инквизитор будет рассказывать, что его заколдовали и он из штанов выпрыгнул.

— Тогда забудьте об этом, — холодно сказал де Торквемада. — Так, глупости.

— Что? — Салтыкова не поверила своим ушам.

Гермес захихикал.

— Мне нужно знать, вы будете и дальше принимать участие в этом деле?

— Вряд ли, — ответил Гермес. — Моему дорогому Василию пора заняться чем-нибудь другим. Боюсь, «Сапфир» для него — уже пройденный этап. Ну что? Пока?

— До свидания, — ответил де Торквемада.

Гермес положил трубку.

— Глупости? — переспросила Дарья. — То есть твое слово — это глупости, да?

Дарья стиснула кулаки. Ей хотелось придушить де Торквемаду.

Томас взял телефон и вышел за дверь.

— Эй! — крикнул он слоняющемуся по участку Павлику. — Забирай и иди отсюда!

— Раскомандовался… — прошипела Дарья.

— Гермес не будет ничего делать, — Томас вернулся. — Он здесь вертелся не для того, чтобы прочитать нам нотацию.

Это Дарья и без него понимала. От злости хотелось кого-нибудь убить, как в старые добрые времена. Но Томас был прав.

— И что? — спросила она.

— Что сказала ведьма? Что она вызвала Немастора? Похоже, так и было, а Гермес уже был здесь, и явно неслучайно. И почему-то он очень интересовался письмами Елизаветы, которые она писала своей дочери. Что еще в этих письмах?

Дарья поморщилась.

— В чем дело? — спросил де Торквемада.

Дарья хмыкнула.

— Дария…

— В шкатулке не письма Елизаветы, — выпалила она.

— Как это? — не понял де Торквемада.

— Ну вот так. Все думают, что там письма, которые Елизавета писала Досифее, а там моя переписка с Тютчевым[32].

— С кем? — не понял де Торквемада.

— С кем надо! — огрызнулась Дарья.

— А где тогда письма Елизаветы?

— Да нигде уже.

— Дария, я уже ничего не понимаю.

— Да там все просто… — пожала плечами Салтыкова.

Святая и грешница, часть 2

Иоанно-Предтеченский монастырь был построен у черта на Кулишках, на болотах, имевших печальную славу задолго до того, как князь Владимир крестил Русь. Москва была наполнена языческими капищами, в которых восхваляли Перуна утром даже тогда, когда молились Христу вечером. Русь оставалась двоебожной, переиначивая на свой лад новую веру. Впрочем, со временем золоченые купола и кресты вытеснили деревянных идолов. Идолов — да, но духи никуда не ушли.

В темноте своей покаянной ямы Дарья Салтыкова подняла голову. Она как будто бы в первый раз оказалась в этом месте. Запах… Все это время он был здесь, но она его не чувствовала: запах глины, запах трясины, гнилой травы, стоялой воды… Тут не нужно какой-то силы — сила уже вокруг тебя. Раскачиваясь из стороны в сторону, Дарья зашептала старинный деревенский речитатив, бабкин заговор на вызов болотного черта. Никаких ведовских сил для этого не нужно, особенно когда ты на самих чертовых Кулишках, болоте, которое и по сей день полно чертями.

Следует различать демона и черта. Казалось бы, одно и то же. Но нет, разница между ними так же велика, как между небом и землей. Демоны — либо падшие ангелы, изгнанные из рая, либо люди, до такой степени искажающие при жизни божественное слово, что волею Сатаны принимаются в его воинство. Черти же — это языческие духи, привязанные к силам природы, хитрые и изобретательные. Именно поэтому на Руси черт бродил по церкви, сколько ему угодно. На болоте же, а тем паче на самих Кулишках, черти были хозяевами задолго до того, как Христа распяли в далекой Иудее. Кресты и купола им были нипочем даже днем. Впрочем, дня болотный черт не любит, не потому что боится бога или попа, а потому что днем он спит.

— Таш… — услышала Дарья тихое шипение.

Она открыла глаза. В темноте прямо перед ней сидело на корточках странное мохнатое существо: длинные обезьяньи руки, приплюснутая голова. Конечно, Дарья не должна была его видеть, но она видела. И нет — ведовской дар к ней так и не вернулся. Здесь никому ведовской дар не нужен, чтобы увидеть черта.

— Таш… — повторил черт.

На самом деле, это было не «Таш», а «Дашь». «Что ты дашь?» — спрашивал черт. Чтобы вести торговлю с другим народом, нужно изучать его язык — черти это хорошо усвоили. А вот Дарье нужно было сохранять осторожность. Черт торговался: твое желание в обмен на что-то ценное для тебя. Неискушенный собеседник сразу же спрашивал, чего черт хочет, черт заламывал цену: душу, жизнь близкого — а в обмен давал какую-нибудь безделицу вроде сундука с драгоценностями. Именно так в эпоху великих географических открытий испанцы и португальцы меняли стеклянные бусы на золото. Но Дарья знала чертей как облупленных, с ней такие фокусы не сработают.

— Дам тебе золото, когда выйду отсюда, — ответила она.

— Час… — прошипело существо и запрыгало на месте.

«Давай сейчас». И снова надо бы задать вопрос «Что ты хочешь?», но Дарья его не задала.

— Сейчас нет ничего, — ответила она. — Выйду — дам золото.

Черт еще несколько раз подпрыгнул, замер, загорелись два красных глаза-уголька. У глаз был ярко-алый цвет, что указывало на то, что черт еще молодой, левый глаз горел чуть ярче правого. Дарья не очень представляла, как устроен мир болотных чертей, но общие принципы были те же, что и у людей: чем моложе, тем дурнее. Дарья вытянула вперед руку с письмами.

— Их нужно спрятать в месте, на которое я укажу. Там тоже болото — не перетрудишься.

«Не перетрудишься…» — так любила говорить Дарья Николаевна Салтыкова в свои золотые годы. Золотые годы миновали.

— Час! — шипение сменилось воем.

Дарья чертыхнулась про себя: тоже мне, включила барыню.

— Да ты посмотри вокруг, — Дарья обвела рукой яму, — что я тебе сейчас могу дать?

— Сьма… — без запинки ответил черт.

— Письма? — удивленно переспросила Дарья. — Вот эти что ли?

Она потрясла пачкой, полученной от Досифеи.

— А…

«Да».

— И какой толк мне отдавать тебе письма, которые я хочу спрятать?

— Го е ешь? — поинтересовался черт, глаза-угольки хитро сверкнули.

«Чего еще хочешь?»

Дарья колебалась лишь мгновение — придется все-таки признаваться.

— Хочу, чтобы кое-кто узнал, что у меня есть эти письма, и они надежно спрятаны за пределами монастыря.

Черт начал раскачиваться из стороны в сторону. Думал.

— Сьма, — наконец, ответил он. — Ое то ает, о сьма бя сть.

«Письма. Кое-кто узнает, что письма у тебя есть».

— Да ты обманешь, тварь болотная, — фыркнула Дарья и спрятала пачку за спину.

Надо сказать, что тварь болотная — это для черта не оскорбление, это, скорее, титул или звание, как генерал, например, или князь. Быть тварью болотной среди чертей престижно, особенно престижно быть болотной тварью на Кулишках.

— Ет, — возразил черт, — ово.

«Нет. Слово». Дарья задумалась. У чертей порядки другие, они могут вертеть человеком как угодно, но есть определенные фразы, которые просто так не произносят. «Слово» — одна из них. Похоже, этому и правда нужны письма Елизаветы. Только зачем? Нечисть живет по другим законам. Этот черт молод, но его молодость — это где-то пять-шесть человеческих жизней. Какое ему дело до незаконной дочери умершей императрицы?

— А тебе они зачем? — спросила Дарья. — Это не золото, как им торговать?

И тут же сама поняла — письмами-то как раз можно сейчас очень выгодно торговать, их можно продать, перепродать, снова перепродать, но так никому и не отдать насовсем.

— Ово, — повторил черт.

«Слово».

— Как меня отсюда вынут, так сразу тебе их и отдам.

— А, — «да», согласился черт.

Он не требовал от Дарьи гарантий, не просил еще чего-то. Знал, что она отдаст все, что нужно, ради простой возможности снова видеть свет. Честная сделка. Черт встал на четвереньки и уже приготовился к прыжку, чтобы оказаться в том месте, где черти чувствуют себя лучше, чем в нашем мире, но Дарья его остановила.

— Стой! А Досифея? Кто ее суженый? Мне нужно ей сказать.

Не нужно это было Дарье, но она вдруг почувствовала настоятельную потребность сдержать свое обещание. Исправилась? Вряд ли, скорее, возраст дает о себе знать — стала чувствительной.

— Ито, — ответил черт и исчез.

«Никто».

Москва стоит на семи холмах, а меж холмами болота. Болота сверху осушили, да и построили на их месте барские дома, и стала Москва сухой, да слегка перекатистой. А болота остались. Меж рек, меж самой Москвой-рекой, меж Яузой, меж Неглинкой — жили болота своей чертовьей жизнью, невидимой, непонятной. Приехал в Москву из столицы именитый чиновник, да нашептал ему ночью на ухо черт — близ тех самых Кулишек — что ходят по земле письма, которые упрятанная Немкой дочь Елисаветы якобы поклялась хранить в секрете в обмен на свою жизнь. Приехал чиновник в столицу, да никто ему не поверил. Приехал в Москву другой, тут уж не на Кулишки, а в Чертолье[33], в гнездо чертей, где некогда располагалось капище самого Перуна[34]. И приснился ему кошмар, да только когда он проснулся весь в поту, то письма были тут как тут, и сидел рядом с ними мохнатый черт, черный как чернота, да грязный как грязь, и сказал он.

— Иди в монастырь к Дарье, Николаевой дочери, у нее те письма.

Этот чиновник оказался покладистее. Он знал, что в Иоанно-Предтеченском монастыре содержали Салтыкову, пошел туда, и даже, по слухам, добился разговора с барыней, после этого уехал в столицу, говорят, попал на прием к самой Императрице Екатерине Алексеевне. Уж что там было дальше, мало кто знает, да только Дарью, Николаеву дочь, и вправду подняли из покаянной ямы. Это случилось в тысяча семьсот семьдесят девятом году. Она прожила в монастыре еще двадцать два года, умерла, когда ей был семьдесят один. Все это время она провела рядом с Досифеей, сначала наполненной мечтами девушкой, потом разочарованной женщиной, потом женщиной, смирившейся со своей судьбой. Они часто видели друг друга, но никогда не разговаривали, только обменивались такими взглядами, как будто знали все самые потаенные секреты друг друга. Примечательна сцена на смертном одре Салтыковой, которую не мог запечатлеть ни один историк, потому что свидетелей у нее не было.

Дарья, Николаева дочь, когда-то одна из богатейших женщин России Дарья Николаевна Салтыкова, лежала на узкой монастырской кровати и смотрела в потолок. Она уже ничего не видела, к старости зрение почти пропало, да и что толку смотреть на одно и то же третий десяток лет подряд? Дарья знала, что умирает, но не очень-то беспокоилась по этому поводу. Она родилась ведьмой. Так бывает. Просто иногда рождаются люди, которые видят за пределами этого мира. Если рядом с таким человеком оказывается тот, кто может объяснить его дар — он выживает. Если нет — увы. Дарье повезло. Она родилась в богатой дворянской семье Ивановых, в которой никто, конечно, ни о каком ведовстве и понятия не имел. Но у Дарьи была нянька, деревенская баба, которая сама немного «видела», она сразу распознала в юной барышне соответствующие наклонности, разъяснила ей все странности, все неожиданные вещи, которые происходили с Дарьей. Ну а дальше Дарья шла уже своей дорогой, наставники ей были не нужны. Поначалу она и силу-то свою не осознавала, так, баловалась: то грозу напустит посреди охоты, то кто-нибудь поперхнется, то спотыкнется. В двадцать лет ее выдали замуж. Муж был старше на шестнадцать лет, зато из знатного уважаемого рода Салтыковых. Обычное дело в то время. Дарья родила двух сыновей. О ведовстве и думать забыла, так только по мелочи: кровь останавливала, зубную боль заговаривала. Через шесть лет брака ее муж умер. Случилось это так: напился, повздорил с женой, отвесил ей пощечину, да и упал замертво. Дарья тогда долго стояла и смотрела на его тело. Не то, чтобы он был плохим, не то, чтобы он был некрасивым, не то, чтобы он был жестоким — просто он сделал одну единственную ошибку, и ему не повезло. А еще Дарья его не любила. Прошли похороны, были приняты все соболезнования, и Дарья поняла, что для нее начинается новая жизнь. Мир стал другим, она вдруг увидела то, что раньше не хотела видеть: странных существ, странный свет. Она была прирожденной ведьмой. В те времена, когда жили столь обожаемые Томасом Ивановичем Крамер и Шпренгер, авторы «Молота ведьм», считалось, что ведьмы получают свои силы от демонов и исключительно в результате сговора с ними. Все это стройно вписывалось в христианское учение, предполагавшее только две силы: добро и зло. На самом деле, все обстояло не совсем так. Да, были ведьмы, которые заключали договор с демоном и именно тем путем, о котором грезили ночами Крамер и Шпренгер, но были и те, кто пользовался языческой магией, которую можно было назвать скорее ворожбой, чем колдовством в средневековом смысле слова. К последним и принадлежала Дарья Николаевна Салтыкова. Но куда же применять свои возможности? Да куда угодно! Как выразится позднее Достоевский: есть люди как тигры, жаждущие лизнуть крови, кто испытал власть и полную возможность унизить самым высочайшим унижением другое существо, носящее на себе образ божий, тот уже поневоле как-то делается не властен в своих ощущениях[35]. В целом верно. Власть портит, власть развращает, а власть, которая далась так легко, создает иллюзию вседозволенности. Дарья упивалась могуществом. Она могла исполнить любой свой каприз. Если к ней приходили просить о чем-то, она неделями мучила человека, назначая все большую и большую цену, и только потом соглашалась. Иногда для того, чтобы достичь результата, нужно было убить. Всегда был другой способ, более сложный и трудоемкий, но Дарье не хотелось прилагать усилий. Она выбирала простой вариант. Она убивала. Поила кровью землю, и получала то, что ей нужно. Однажды вседозволенности пришел конец. Явился Инквизитор. А потом Дарью посадили в яму. А потом она из нее выбралась, но только на свет, а не на свободу.

Она никогда не думала, что столько лет проведет в монастыре, а тем более, что умрет там. Но вот — она умирала на жесткой деревянной кровати, а рядом была еще не старая, но так никогда и не прожившая молодость Августа Дараганова, она же инокиня Досифея. Горло Дарьи уже сжимала та самая холодная невидимая рука, которая вдруг обретает силу на пороге смерти, когда Августа спросила.

— Вы обещали сказать, кто мой суженый.

Суженый? Дарья даже не посмотрела в ее сторону. Смеешься, что ли? Да откуда тут суженый возьмется? Но Августа заслуживала честного ответа.

— Никто, — ответила Дарья.

И умерла. То есть, она думала, что умерла, даже поднялась над своим телом, но вдруг исчез и монастырь, и Досифея, зато появился мальчишка с до отвращения знакомым голосом.

— Дарья Николаевна, добро пожаловать.

Она сидела за столом в красивой парадной гостиной. Выглядело это все немного не так, как по ее мнению, полагалось, но, видимо, мода изменилась за время ее заточения. На Дарье было серое шелковое платье. Тоже немного не того кроя, как она помнила.

— Куда? — спросила она.

Напротив сидел молодой человек. Дарья сразу его узнала. Гермес Трисмегист. Все-таки он существовал на самом деле.

— Я же говорил, что вы должны отбыть свой срок. Вот и его начало, вы будете ловить демонов и ведьм, изгонять их из нашего мира. Кстати, познакомьтесь, вот и ваш, так сказать, напарник.

Дарья посмотрела на Гермеса. Рядом с ним вдруг появился человек, тот самый, кто…

— Да вы смеетесь что ли? — Дарья резко встала.

Это был тот самый Инквизитор, который лишил ее дара. Испанский козел.

— Нисколько, Дарья Николаевна, — ответил Гермес, — знакомьтесь, Томас де Торквемада, первый и единственный Великий Инквизитор Испанской Империи.

Дарья посмотрела на де Торквемаду: седой, лицо бледное, глаза горят как у фанатика, одет в рясу, на груди золотой крест. Короче, все как она помнит.

— Добрый день, Дария, — лицо Инквизитора растянулось в фальшивой улыбке.

— Не «Дария», а «Дарья», — поправила она.

— «Дария» мне больше нравится, — улыбка Инквизитора стала чуть кривой.

— А можно его переодеть во что-нибудь? — спросила Салтыкова.

— Во что вам будет угодно, — Гермес Трисмегист рассмеялся и исчез.

Салтыкова и де Торквемада остались вдвоем, они в замешательстве смотрели друг на друга.

— Ну и что делать будем, Томас… как там вашего отца звали?

— Хуан де Торквемада.

— Ну и что делать будем, Томас Иванович?

— Полагаю, Дария, мы будем сжигать ведьм и изгонять демонов.

***

— Замечательная история, — заметил де Торквемада, — но из нее не очень понятно, что стало с письмами, и какое они могут иметь значение для Немастора.

— А… это, — Дарья фыркнула. — Письма я отдала болотному черту, но Немке рассказали, что они в шкатулке, которая спрятана там, — Дарья указала в сторону церкви. — А Немастор… Не знаю.

— Вы расплатились с чертом? — спросил Томас.

— Ну, я отдала ему письма, а больше ничего и не требовалось, — Дарья поставила подбородок на сцепленные пальцы. — Насколько я знаю, эти письма пропали. В какой-то момент их начали принимать за фальшивку, а потом, видимо, просто выкинули.

— Но Императрица Екатерина думала, что письма в шкатулке в церкви?

— Так меня заверил черт. Именно из-за этого она меня и выпустила…. — Дарья подняла глаза на Томаса. — Мне уже было все равно. Я знала, что из монастыря я никогда не выйду. Она не интересовалась подробностями — я тоже. Найти шкатулку можно было только с помощью Нюшки, открыть же ее можно только в моем присутствии. Немке было все равно, где эти письма, лишь бы они не выплыли.

— То есть шкатулку никто не может открыть?

— Нет. Без меня это невозможно.

Де Торквемада откинулся на спинку стула.

— Я правильно понимаю, что изначально вы спрятали на болоте вашу переписку с неким Тютчевым, а потом при помощи черта выдали эти письма за письма Императрицы Елизаветы?

— Ну да, — ответила Дарья.

— Тогда почему вы спрятали переписку с Тютчевым?

Дарья подняла глаза на де Торквемаду.

— Вот знаете, Томас Иванович, иногда есть нечто, что не хочешь видеть никогда в жизни. Например, переписку с любовником, который тебя бросил. Я их спрятала так, чтобы не найти никогда. Даже специально убила самую смышленую из своих дворовых девок, чтобы она перепрятывала эту шкатулку время от времени.

— Да нет, я понимаю… — де Торквемада пожал плечами.

— Правда? — Дарья с сомнением посмотрела на него.

— А если мы предположим, что Немастору нужны не письма Елизаветы, а ваши письма?

Дарья посмотрела на Томаса, как на сумасшедшего.

— Зачем? — удивилась она. — Это бесполезный хлам. Да и письма Елизаветы, вообще-то, тоже уже не особенно кому нужны. Не на аукционе же этот Немастор их продавать будет.

— Все это как-то слишком сложно, — де Торквемада постучал пальцами по столу, — чересчур сложно…

Дарья пожала плечами — ну да.

— Ведьма Иваневская вызывает Немастора, чтобы он нашел для нее клад… — начал де Торквемада.

И тут Дарью осенило.

— Так он его и нашел!

— То есть? — не понял де Торквемада.

— Моя шкатулка! Это и есть клад! Эта дурная баба, видимо, ошиблась в заклинании или не очень конкретно указала условия.

Когда имеешь дело с демонами, такое случается сплошь и рядом, стоит забыть хоть какой-нибудь нюанс, как они тут же за него цепляются и делают вид, что все исполнили. Де Торквемада постучал пальцами по столу.

— Возможно. Продолжайте.

«Продолжайте». Деловой-то какой…

— Демон просто так не будет искать клад, они о чем-то договорились. Иваневская должна была с ним расплатиться, но вы лишили ее дара, и она то ли не успела, то ли уже не смогла. За это Немастор ее убил, а может быть, она и обещала ему свою жизнь в обмен на клад. Ну а вас… — Дарья хмыкнула, — заколдовал, чтобы не мешали.

Де Торквемада задумчиво посмотрел куда-то за спину Дарье.

— Да, это вполне может оказаться правдой, но у нас открыт вопрос с Гермесом. Что он здесь делал?

— Понятия не имею, — ответила Дарья.

— И землетрясение не было первым случаем колдовства в этом поселке, за несколько дней до этого в одном доме умерли все животные. И видели женщину, которая выходила с участка в то же время. Это была не Иваневская.

Дарья фыркнула.

— Может, она их просто отравила? Соседские дрязги, кастрюлю ей не вернули или машинку для закатывания банок…

Томас вздохнул.

— У нас нет доказательств, есть только предположения, мы все поймем, только когда поймаем Немастора. А для этого нужно узнать, наконец-то, в кого он вселился…

— Проще простого, — небрежно бросила Дарья.

Она достала телефон из кармана халата, включила видео и повернула телефон к де Торквемаде.

— Снимала та девочка, которая только что приходила. Но в ней нет демона.

— Тогда остаются Ромео и Джульетта, — задумчиво протянул де Торквемада, — и оба сейчас, кажется, не в «Сапфире».

— Вот именно, что кажется, — заметила Дарья.

На экране телефона на фоне сияющей демоническим пламенем церкви обнимались Никита Жужиков и Верочка Иваневская.

В дверь постучали.

— Проходной двор какой-то… — прошипел Томас.

Не дожидаясь разрешения войти, в комнату боком протиснулся ассистент Павлик.

— Здрасьте еще раз, — промямлил он, — тут вас опять к телефону.

Он положил мобильный на стол. На экране была уже знакомая надпись: ПРОДЮСЕР. Салтыкова и де Торквемада переглянулись.

— Я тут подумал, — начал Гермес таким беззаботным тоном, как будто они просто продолжали предыдущий разговор, на фоне все так же проезжали машины, — что раз у вас есть время заниматься всякой ерундой, то вы мне кое для чего пригодитесь.

— То, что мы вам кое для чего пригодимся, мы уже давно поняли, — заметила Дарья.

Гермес как будто ее не услышал.

— Завтра в «Сапфире» будут снимать выпуск «Сверхнатуральное: мистические расследования». Это один из моих главных проектов, лучшие экстрасенсы страны будут расследовать смерть ведьмы и аномальные события в церкви.

— Этим же вроде занимался ваш клоун? — заметил де Торквемада.

— А… — Гермес хихикнул, — я не пустил тот выпуск, решил, что для Тайницкого слишком жирно, а вот для «Сверхнатурального» как раз подойдет.

— И что нам нужно будет делать? — спросила Дарья. — Изображать экстрасенсов? Или нечисть будем разыгрывать?

Гермес снова захихикал.

— Дарья Николаевна, с вашим чувством юмора вы созданы для реалити-шоу. Но ни то, ни другое — будете изображать местных жителей, которые стали свидетелями жутких событий. Ребята будут вас сканировать, порчу там находить, проклятья всякие, вы, главное, кивайте, соглашайтесь со всем и обязательно говорите, что это все по-настоящему, и никто не мог знать таких подробностей вашей жизни. Я думаю, справитесь.

— Вообще-то, мы… — начала Дарья, но Томас предостерегающе поднял указательный палец, Дарья замолчала.

— Что? — спросил Гермес.

— Да так… — фыркнула Дарья.

— Ну тогда удачи, — весело сказал Гермес, — уверен, в кадре вы будете смотреться изумительно.

Гермес положил трубку. Павлик, который присутствовал при разговоре, ловко схватил телефон и выскользнул за дверь, не дожидаясь, пока де Торквемада его выставит.

Дарья открыла заметки на телефоне и написала:

«Вам не кажется, что он нас подслушивает?».

Томас кивнул.

«И он не хочет, чтобы мы искали Немастора».

Томас неопределенно пошевелил пальцами и придвинул телефон к себе.

«Теперь мы не можем пойти в дом Иваневских или Жужиковых, чтобы проверить, там эти дети или нет. Наш интерес будет выглядеть очень странно. Гермес на это и рассчитывает. Нужно ему подыграть».

— И что сегодня делать будем? — спросила Дарья.

— Не знаю, как вы, — де Торквемада поднялся, — а я не выспался.

Он ушел в свою комнату и захлопнул дверь.

Дарья устало закрыла глаза руками.

Глава 6. «Сверхнатуральное: мистические расследования. Проклятье «Сапфира»

Землетрясение и даже смерть Анны Николаевны Иваневской не шли ни в какое сравнение с тем, что началось в «Сапфире» после обеда. Ворота первой линии распахнулись настежь, и в них прошествовала целая вереница фургонов. Процессия торжественно проехала по «Сапфиру» и остановилась у водонапорных башен. Из первого фургона выскочила девушка и ловко отперла ворота технической зоны. Потерявшие дар речи дядя Коля и Лаврентьич еле успели сигануть в дырку в заборе, когда фургоны заехали внутрь.

— Это что? — Лаврентьич кивнул на надпись на одном из фургонов.

«Сверхнатуральное: мистические расследования».

— Это передача о паранормальных явлениях, — ответил дядя Коля, который частенько смотрел канал, по которому шло «Сверхнатуральное», хотя не признался бы в этом даже под пыткой.

Передача о паранормальных явлениях тем временем встала цыганским табором на зеленой траве технической зоны.

— Да… — протянул Лаврентьич.

***

В дверь барабанили с такой силой, что дача Рыпина, и без того не такая уж и новая, грозила развалиться на части. Дарья спустилась со второго этажа, когда Томас уже открывал дверь. На пороге стояла девушка в модных широких брюках и толстовке. На груди висел телефон на шнурке, суровости девушке придавали очки в роговой оправе, в руках она держала чехол с одеждой.

— Так, кто из вас Таркимада? Вы? — она ткнула пальцем в Томаса.

Тот не ответил, но девушке это и не требовалось.

— Значит так, завтра в девять собираетесь у водонапорных башен, в десять начинаем съемку. Мне сказали, что у вас нет нормальной одежды, поэтому — вот, — девушка всучила чехол Томасу. — В девять! — строго повторила она и захлопнула дверь.

— Интересно, чем же ваши шикарные костюмы не угодили Гермесу? — хмыкнула Дарья.

Она снова незаметно для самой себя перешла на «вы», да и ладно. Честно говоря, не было ни сил, ни желания думать о прошедшей ночи. Проще всего делать вид, что ничего не произошло.

— Вы хоть раз видели это шоу? — спросил Томас.

— Да, — ответила Дарья и зевнула, она и вправду не выспалась. — Расследуют мистические события. Участвуют три экстрасенса из основных сезонов «Сверхнатурального», у каждого будет своя версия, каждый в итоге снимет порчу, закроет воронку или упокоит духов. До ночи точно снимать будут. Наверняка, всей толпой будем бегать в темноте вокруг церкви.

— И много людей они обычно собирают из местных?

— Человек десять-пятнадцать, остальные сами вокруг шляются.

Де Торквемада вдруг схватил Дарью за руку, притянул к себе и зашептал на ухо.

— Гермес мог бы просто отозвать нас и направить на другое дело. Почему-то он этого не делает. Ему нужно, чтобы мы оставались здесь, но не искали Немастора. Для этого он даже свое шоу сюда пригнал. Завтра смотрите в оба. В этой истории слишком много непонятного.

Он отпустил ее так же неожиданно и ушел в свою комнату. Дарья осталась стоять несколько огорошенная. Ну и что это было? Но спрашивать бесполезно — скажет, что сделал это, чтобы Гермес их не подслушал, а Дарья слишком мнительная. Или вообще ничего не скажет.

***

Терпкая душная майская ночь. Поют птицы, пахнет цветами. Со стороны старой церкви из-за леса поднимается полная луна, низкая, совсем не по-весеннему спелая. Там за церковью, за лесом, почти под самой луной, по трясине, от которой поднимается смрад, по стоячей воде, бледный измученный, идет мужчина, еще вчера мальчик, еще вчера молодой, еще вчера красивый. Запекшиеся губы шепчут одно и то же раз за разом.

— Нехристовой душой заделываюсь, от божией власти отрекаюсь, да церковную силу попираю, иконы болотной водой заделываю, коль то делано, то бесовская сила из омута болотного призвана, да туманом болотным она нежена, да над миром саваном мертвым ложена, огнями болотными скачана.

Мужчина, вчерашний мальчик, повторяет эти слова снова и снова, хотя их уже и не разобрать, и вот в какой-то момент луна опускается почти до самой земли, заливает ее своим светом, и прямо перед мужчиной, который недавно был мальчиком, загораются два красных глаза. Желтый свет луны, похожий на свет старой электрической лампочки, обрисовывает силуэт мохнатого существа, сидящего на корточках.

— Ут, — говорит существо.

«Я тут». Мужчина, который больше не мальчик, наклоняет голову, и на его лице медленно расплывается улыбка.

— Привет… — тянет мужчина.

У него светлые волосы, синие глаза, если стереть с лица грязь, то оно снова будет красивым.

— Привет… — повторяет мужчина.

— Не… — с усилием выговаривает болотный черт, — ма…стор.

— Немастор, — соглашается мужчина, — да, я — Немастор.

— Оешь?

«Что хочешь?»

Только сейчас становится заметно, что мужчина волочет за собой по земле сумку. Он с трудом наклоняется и достает из нее квадратный предмет. Шкатулка.

— Открой, — он кладет ее прямо на воду перед чертом.

Почему-то шкатулка не тонет.

— Ташь? — спрашивает черт.

«Что дашь?». Потому что болотная нечисть древнее демонов. Демоны для болотных чертей — дети, могущественные, суетливые, но все же дети, со свойственным им максимализмом.

— Не убью, — говорит демон.

— Ташь!? — настаивает черт.

Потому что для черта угрозы демона, что комариный укус.

— Чего ты хочешь? — спрашивает демон и совершает ту же самую ошибку, что и тысячи несчастных до него.

Черт, у которого ответ готов, говорит. Демон удивляется, но соглашается. Черт кивает, вспыхивают под желтой луной яркие искры его глаз. Щелкает замок, шкатулка открывается. Мужчина, который был мальчиком, протягивает руку и касается сложенных ветхих страниц.

***

Томаса де Торквемаду что-то разбудило. Он резко сел на кровати и прислушался. Ничего, кроме обычных ночных звуков. Томас протянул руку и отодвинул занавеску. В окно светили фонари, почему-то их было два. Луна, понял де Торквемада, это сегодня такая странная луна, слишком большая и слишком яркая. Обычно такое бывает осенью, но никак не весной. Еще одна странность в целой череде необъяснимого. Томас открыл окно. Запах был странным, необычным, манящим, и почему-то знакомым. Де Торквемада закрыл окно и лег на кровать. Он смотрел в потолок и думал о том, что же все-таки происходит. Вдруг он заметил, что запах никуда не исчез, а, казалось, стал только сильнее. Томас повернулся и уткнулся лицом в подушку. Да, тот самый запах. Запах Дарии. Рука де Торквемады невольно скользнула по простыне, перед глазами встали чувственные образы вчерашней ночи, на губах заиграла улыбка. Дария, Дария… Она рядом, нужно всего лишь подняться по лестнице, и там находится источник этого манящего запаха. Она его не отвергнет, не поэтому она была такой сегодня утром. Нет, она… Рука стиснула простыню, в глазах де Торквемады вспыхнул красный свет, в воздухе запахло гнилью, серой и плесенью.

— Дария… — просипел де Торквемада.

Этажом выше Салтыкова перевернулась на другой бок.

— То ему спать надо, то орет на весь дом… — сонно прошептала она.

Томас сидел на кровати, ссутулился, седые волосы стояли дыбом. Он понял. Он наконец-то все понял: почему здесь Гермес, зачем нужны письма Дарии, зачем нужно завтрашнее представление, а главное — он вспомнил, что такое Немастор.

В восемь тридцать утра Дарья сидела за столом на кухне и пила чай с печеньем. Не то, чтобы ей хотелось есть, но нужно было как-то скоротать время, а другого способа она придумать не смогла. Надо бы уже выходить, но Томас Иванович несколько задерживался. Нет, он уже встал, Дарья слышала, как он копошится у себя в комнате, но почему-то никак не выходит.

— Мы опоздаем! — крикнула Дарья и с грохотом поставила чашку на стол.

На самом деле, ей было наплевать, что они опоздают на съемки какого-то там шоу. Сложно было даже сказать, кто именно раздражал ее больше: Томас или Гермес. Оба хороши, подумала Дарья. Один — Великий Инквизитор со своими замашками, второй — просто Великий, причем Трижды, по его собственному убеждению.

— Да что вы там делаете-то? — не выдержала Дарья.

Дверь в комнату Томаса распахнулась. Дарья сначала закусила губу почти до крови, чтобы не рассмеяться, а потом подперла голову рукой и задумчиво произнесла.

— Томас Иваныч, ну вы прям… Ну прям…

— Кто? — мрачно спросил де Торквемада.

— Ну прям мачо… — выдохнула Дарья, все-таки не выдержала и захохотала.

Томас, по всей видимости, одел то, что ему принесла редактор съемочной группы. На нем был линялый синий спортивный костюм, белая майка с надписью TURKEY[36] и растоптанные серые кроссовки.

— Очень эффектно, — заверила его Дарья.

Сама она оделась скромно, но со вкусом: в джинсы, кеды и белую рубашку. Все это вместе взятое стоило примерно как половина дачи Рыпина.

— Там еще роль была, — Томас помахал в воздухе папкой.

— Да ну? — удивилась Дарья.

— По дороге прочитаете, — де Торквемада бросил бумаги на стол и вышел.

Дарья пробежалась глазами по строчкам, сначала бегло, потом уже внимательнее.

— Да что б…

Бодро вышагивающего де Торквемаду Дарья догнала уже на дороге.

— Бред какой-то! — выпалила она.

— Почему же? — де Торквемада даже не посмотрел на нее. — По-моему, у господина Трисмегиста отменное чувство юмора. Лично мне очень понравилось.

— И то правда, — Дарья с трудом подладилась под широкий шаг Томаса.

— Вы все запомнили?

— Я старалась, — честно ответила Салтыкова.

У водонапорных башен уже собралась толпа, причем разделена эта толпа была на две неравные части. Первые, по всей видимости, участники шоу, стояли с гордым видом в сторонке, вокруг них суетились, прилаживая микрофоны, члены съемочной группы. Вторая часть, более многочисленная, льнула к дачным заборам и с любопытством вытягивала шеи. Дарья поймала за рукав ту самую девушку, которая вчера приносила Томасу одежду.

— Мы на съемки.

— Вон туда подойдите, — девушка ткнула пальцем в раскладной столик, на котором стоял огромный термос и целый ряд пластиковых стаканов.

Они подошли, постояли минут пять, пока не появилась еще одна девушка, почти точная копия предыдущей.

— Торквемада и Салтыкова, — сказала Дарья.

— Ага, — девушка кивнула. — Легенду знаете?

— Да, — ответил Томас Иванович.

— Идите к группе.

В группе, как выяснилось, уже состоял весь сапфировский высший свет: бывший главный металлург Виктор Петрович Жужиков и его жена Татьяна Тимофеевна, пострадавшие от массовой гибели кур и кроликов, Лаврентьич с тетей Зиной, дядя Коля, Ирка с фиолетовыми волосами, более известная в «Сапфире» как Ирина Сергеевна, Машка Круглова, еще человек пять дачников и — тут Дарья не поверила своим глазам — Павлик, ассистент блогера Тайницкого.

— Так! — девушка в толстовке, Дарья уже не могла понять, которая из них, захлопала в ладоши. — Через пятнадцать минут начинаем!

Невесть откуда появились два оператора с камерами, а потом медленно и почти лениво на площадку вышел ведущий. Звали ведущего Андрей Имаров, лет двадцать назад он стал популярным, снимаясь в полицейских сериалах, но золотые годы фраз «У нас труп! Возможно, криминал!» прошли, и Имаров начал долгие скитания по антрепризам и передачам утреннего эфира, пока, наконец, не осел в «Сверхнатуральном». Поговаривали, что за взятку.

Пятнадцать минут еще не прошли, а операторы вдруг засуетились, Имаров подобрался и прозвучало вожделенное:

— Идет экстрасенс!

По заранее очищенному от зевак Повороту шла женщина, очень высокая яркая блондинка в ботфортах, кожаных мини-шортах, кружевной белой рубашке, обтягивающей огромную грудь, и черном кожаном сюртуке.

— Мать моя, — перекрестилась тетя Зина. — Это ж Хельга…

— Кто? — не понял Лаврентьич.

— Хельга Вельд, — пояснил дядя Коля, — потомственная ведьма питерского ковена.

Лаврентьич с ужасом посмотрел на дядю Колю. Ужас, конечно, не имел к Хельге никакого отношения.

— Говорят, — вмешалась Ирина Сергеевна, — что она видит будущее.

— И кто это говорит? — тетя Зина презрительно посмотрела на нее.

Ирина Сергеевна стушевалась, хотя, проработав всю жизнь начальником бюро пропусков «Сапфира», вроде бы должна была быть неробкого десятка. Впрочем, для всего этого были особые причины.

— Хельга Вельд, — Дарья повернулась к де Торквемаде, — типа потомственная ведьма.

— Так у нее ни одной не силиконовой части тела нет, — с сомнением сказал Томас.

— Ну извините, Томас Иваныч, — Дарья пожала плечами, — это шоу-бизнес…

— Здравствуйте, Андрей, — Хельга остановилась рядом с Имаровым, операторы засуетились.

— Добрый день, Хельга. Как настроение?

— Я говорила с душами предков, они меня благословили.

— Ольга Ивановна Хитрикова, — тихо продолжала Дарья, — родилась в Смоленске, там же выучилась на повара. Потом поехала на кастинг на шоу Барак-4. Кастинг не прошла, но познакомилась с богатым мужчиной, который оплатил ей пластические операции. Теперь вот — Хельга.

Брови де Торквемады взлетели вверх, но он ничего не ответил.

Имаров тем временем озвучивал Хельге задание.

— Вам нужно рассказать, что произошло в этом дачном кооперативе.

— Мне нужно провести ритуал, — визгливо заявила Хельга.

— Пожалуйста, — разрешил Имаров.

Хельга приволокла большую сумку, достала из нее скрученные церковные свечи, какие-то веники и засаленный ежедневник. Прочитала из ежедневника абракадабру, зажгла свечи, помахала ими, потом подожгла связку трав, снова что-то прошептала и, наконец, резюмировала.

— Я вижу смерть!

Ирина Сергеевна и тетя Зина в унисон ахнули.

— Страшную смерть! — продолжала Хельга.

Она начала крутиться, а потом широченными шагами куда-то пошла.

— Хельга, что происходит? — вопрошал Имаров.

— Меня тянет туда! Там тело!

— Идем за экстрасенсом! — раздалась команда в мегафон.

Сапфировцы, завороженные экзотическим видом Хельги, потянулись следом, а Хельга, не пройдя и десяти метров, вдруг остановилась у красного забора Жужиковых. Ведьма снова достала свечи.

— Здесь, — шептала она, закатывая глаза, — здесь все началось. Я вижу смерть…

— Чью смерть? — бодро спросил Имаров. — Человеческую?

— Нет… — Хельга еще больше закатила глаза, хотя казалось, что больше уже некуда. — Животные… Смерть животных… Заговор… Я чувствую…

Ведьма резко обернулась и ринулась к толпе.

— Кто-то здесь… кто-то из вас… — она остановилась напротив Жужиковых. — Вы! Это ваши животные!

— Не может быть! — взвизгнула в толпе какая-то женщина.

— Да… — выдохнула Татьяна Тимофеевна.

— Это заговор… — зашептала Хельга, — ведьмин заговор… я чувствую ведьму…

— Среди нас? — уж как-то слишком поспешно уточнила Ирина Сергеевна.

— Нет… — продолжала шептать Хельга, выпучивая густо накрашенные глаза, — это мертвая ведьма, но что-то ее до сих пор беспокоит… Смерть! — Хельга ткнула пальцем в де Торквемаду.

Лицо Томаса Ивановича оставалось каменным.

— Рядом с вами… — продолжала колдовать Хельга, — нет! Через дом от вас!

— Точно! — восторженно взвыла Ирина Сергеевна.

Томас Иванович даже не пошевелился. Не почувствовав от него достаточного душевного отклика, Хельга пошла дальше и остановилась перед дядей Колей.

— Вы… — Хельга стала размахивать перед его лицом свечами, — вы… на вас грех!

— Ох… — выдохнула стоявшая рядом тетя Зина, которая знала все грехи дяди Коли, основной и самый главный из которых, по ее мнению, состоял в систематическом спаивании Лаврентьича.

— Я вижу на вас страшный грех! — не успокаивалась Хельга.

Дядя Коля застыл как каменное изваяние.

— Ну так и что за грех? — тихо поинтересовался Томас Иванович.

Рядом с ним тут же появилась шипящая девушка-редактор, но де Торквемада и бровью не повел. А Дарья представила себе, как в кадре появляется облезлая пятиэтажка и хорошо поставленный голос доверительно сообщает:

— Эта история началась в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году. Николай возвращался со смены на заводе и…

Дарья поймала недоуменный взгляд Машки Кругловой и ободряюще ей улыбнулась.

— Мне кто-то мешает! — вдруг взвизгнула Хельга и что есть мочи понеслась вперед. — Покойники! — орала она по дороге. — Я вижу покойников!

Со скоростью, которой позавидовали бы спринтеры с Ямайки, Хельга Вельд припустилась в сторону озера. Сапфировцы и съемочная группа ринулись за ней, в авангарде остались только де Торквемада и Лаврентьич, которые особенно никуда не торопились.

— Смерть! Самоубийство! Запой! — Хельга тыкала в один дом за другим.

— Точно… — соглашалась толпа. — Сережка-то запойный был, а потом под поезд попал.

То, что этот неизвестный Сережка никак не мог попасть под поезд на территории «Сапфира», никого не смущало.

— Здесь! — Хельга остановилась у пепелища, в которое превратилась Дача-без-забора. — Смерть! Здесь произошла смерть!

— Какой неожиданный вывод… — фыркнул де Торквемада.

Лаврентьич уважительно посмотрел на него. А Хельга тем временем успокоилась и посмотрела на Имарова.

— Андрей, здесь произошло ритуальное убийство. Сожгли ведьму. Я ответила на ваш вопрос?

— Давайте спросим местных жителей, — Имаров ловко ткнул пальцем в толпу.

Шаг вперед сделала тетя Зина.

— Да, — как по бумажке начала бубнить она, — в этом доме, действительно, умерла одна из местных жительниц, ее сожгли.

— Еще раз! — раздался командный голос.

Тетя Зина несколько раз вздохнула.

— Можете говорить своими словами!

— Хельга сказала чистую правду! — изрекла тетя Зина. — В этом доме сгорела женщина, мы думаем, что ее убили, теперь мы боимся, что в «Сапфире» живет маньяк!

Последнее, кажется, было уж чересчур своими словами.

— Ну нет, — Хельга надула накачанные губки, — ну что вы, это не маньяк…

— А кто? — осторожно поинтересовался Имаров.

— Мне нужно просканировать людей. Можно?

Толпа радостно закивала. Все начали лезть вперед, отпихивая друг друга локтями. Во втором ряду остались де Торквемада, Лаврентьич и бывший главный металлург Жужиков. А самой первой, оттолкнув тетю Зину, Ирину Сергеевну и еще двух теток, стояла Дарья Николаевна Салтыкова.

— Женщины… — изрек Жужиков.

— Чрезмерно впечатлительны, — закончил за него де Торквемада.

— Да, — подтвердил Лаврентьич.

Хельга остановилась напротив Дарьи, Дарья вытянулась и замерла, как можно шире раскрыв глаза.

— Дайте руки, — приказала Хельга.

— М… — де Торквемада поморщился, он читал сценарий, и не сомневался, что Дарья сейчас устроит такой концерт, что на ее фоне померкнет даже Олька Хитрикова с ее силиконовыми излишествами.

Дарья протянула руки, Хельга вцепилась в них и уставилась бешеным взглядом прямо в глаза Дарье.

— Вы здесь недавно. Но вы здесь не просто так, вы скрываете что-то порочное, какие-то ненормальные отношения.

Хельга вдруг отпустила руки Дарьи и отступила на шаг.

— Нет! Я не могу об этом говорить, это очень личное!

— Еще бы… — влезла Ирина Сергеевна, и заслужила одобрительный кивок редакторши.

— Хельга, зрители могут подумать, что вы просто пускаете пыль в глаза, — заметил Имаров, — если уж начали, то договаривайте.

— Я не против, — заверила Дарья.

Против был де Торквемада, но его никто не спрашивал. Хельга снова взяла Дарью за руки. По сценарию Дарье в этом месте полагалось плакать, но Томас Иванович не был уверен, что ей это удалось.

— Отдельное интервью потом! Переходите к следующему!

Хельга доверительно кивнула Дарье.

— А она вообще о чем? — очень осторожно спросил Жужиков де Торквемаду.

— Мы не родственники, — коротко ответил Томас Иванович.

— А… — Жужиков многозначительно кивнул, — понимаю.

— Да… — восхищенно протянул Лаврентьич.

Хельга перешла к Ирине Сергеевне.

— Ой ё… — выдал Лаврентьич.

— Спокойно, Федор Лаврентьевич, — ободряюще сказал Жужиков, который тоже почему-то напрягся.

Лаврентьич сейчас как никогда нуждался в поддержке дяди Коли, но тот уже втискивался между Иркой и тетей Зиной, все еще надеясь, что ему сообщат, в чем же состоял его страшный грех.

— Уйдите, — строго сказала ему Хельга, — вы здесь лишний.

И огорченный дядя Коля отступил назад.

— Вы, — Хельга взяла за руки Ирину Сергеевну и тетю Зину, — я чувствую между вами связь…

— Ой ё… — повторил Лаврентьич.

— Связь через мужчину… Это было давно, но вы до сих пор испытываете друг к другу неприязнь…

Дядя Коля обернулся и с ужасом посмотрел на Лаврентьича, тот побледнел, как полотно.

— Давняя обида, — продолжала Хельга, — старая… Но не имеет отношения к этой смерти.

Лаврентьич выдохнул, а Ирина Сергеевна и тетя Зина посмотрели друг на друга, как бойцы из разных углов ринга. Следующей была Татьяна Тимофеевна Жужикова, и тут уж пришла очередь главного металлурга Жужикова побледнеть. Но по сценарию раскрыть самую страшную тайну должна была не Хельга.

— Хельга, — вмешался Имаров, — а какое отношение это все имеет к убийству?

— Послушайте, Андрей, — Хельга повернулась к нему, — вы не даете мне работать!

— Хельга говорит правду! — вдруг подала голос Дарья. — Вы не даете ей работать!

— Mierda[37]…— прошептал де Торквемада, Дарья Николаевна сегодня развлекалась, как могла.

К Имарову подбежала редакторша и что-то затараторила.

— Ну че? — спросила Хельга.

Имаров махнул рукой. У Хельги снова появился такой взгляд, как будто ей хорошенько дали по голове. Она потерла ладони друга о друга, потом подняла руку и все с тем же полудиким взглядом провела ладонью перед лицами собравшихся. Рука остановилась перед Дарьей. Хельга откинула голову назад.

— Класс! — не выдержал кто-то.

— Ты пришла сюда с грехом! — Хельга сделала шаг к Дарье. — Ты принесла грех в это место!

Хельга странно извивалась, вертела головой из стороны в сторону.

— Ты — причина порока! — она ткнула в Дарью пальцем.

Кажется, Дарью это не смущало, Томас Иванович догадывался, почему. Гермес, конечно, пишет очень остроумные сценарии, но этот балаган пора заканчивать. Де Торквемада скрестил руки на груди. Дарья обернулась. Хельга схватилась за горло, захрипела и рухнула на землю. Взгляд Дарьи стал укоризненным.

— Перерыв!

К Хельге ринулась толпа редакторов, она сидела на земле, схватившись руками за голову, раскачивалась из стороны в сторону, что-то бубнила.

— Перерыв!

Хельгу подняли и уволокли, сапфировцы перешептывались. Дядя Коля и тетя Зина бросились к Лаврентьичу и начали наперебой пересказывать ему произошедшее, как будто бы Лаврентьич находился все это время в другом городе. Машка Круглова незаметно отошла в сторону, где ее ждал участковый уполномоченный Петров, а Ирина Сергеевна неожиданно накинулась на Жужиковых, внезапно оказавшись весьма близко знакомой с Виктором Петровичем. Томас Иванович и Дарья в какой-то момент оказались друг напротив друга.

— Вы, полагаю, веселились? — поинтересовался де Торквемада.

— Вы, полагаю, тоже, — ответила Дарья.

Знай она сейчас то, что знал Томас, она, вероятно, была бы менее самоуверенна.

— Так это правда что ли?! — взвизгнула Ирина Сергеевна, которая вдруг оказалась между Дарьей и Томасом Ивановичем.

— Что? — спросил де Торквемада.

Ирина Сергеевна покачала головой и отошла в сторону.

— Ну вы же читали сценарий, — Дарья криво улыбнулась.

— А вам, я смотрю, нравится все это провоцировать, — заметил де Торквемада.

— А почему бы и нет? — пожала плечами Салтыкова.

Все это время рядом стоял Лаврентьич, мнение свое он составил почти мгновенно, но предпочел держать его при себе, только чуть заметно кивнул Томасу Ивановичу.

— Идет экстрасенс!

— Нам следует поговорить наедине, — сказал де Торквемада.

— Да что вы? — хмыкнула Дарья.

— Мне нужно кое-что вам объяснить.

— Например, почему у вас такое разное настроение ночью и с утра? Так вы уже объяснили.

— Сейчас не до шуток, — процедил де Торквемада. — Это шоу — не просто шоу. Поверьте мне, Дария.

— Не хочу вам верить, — отрезала Салтыкова.

Она отвернулась, встала к нему спиной. Де Торквемада прошептал ей на ухо.

— Перестань, прошу тебя.

Дарья обернулась, глаза цвета грозового неба обожгли де Торквемаду.

— Внимание! — заорала редакторша чуть ли не на ухо Томасу Ивановичу.

А рядом с ведущим Имаровым стоял… Василий Тайницкий, знаменитый на весь интернет блогер-экстрасенс, победитель первого сезона «Сверхнатурального». Василий как всегда был прекрасен: густо намазанные гелем волосы, фиолетовые контактные линзы, черная шелковая рубашка, расстегнутая на груди…

— Гомосек, — изрек Лаврентьич.

— Конченый, — согласился бывший главный металлург Жужиков.

Де Торквемада от выражения мнения воздержался.

— Добрый день, Андрей, — Тайницкий запрокинул голову и обвел толпу дурным взглядом.

Толпа разделилась на две неравные части: женская часть и дядя Коля готовы были броситься Тайницкому на шею, немногочисленная мужская смотрела на него с явной брезгливостью.

— Здравствуйте, Василий, — что бы там ни чувствовал Имаров, он оставался профессионалом, — итак, вы здесь для того, чтобы сказать нам, что же случилось в этом дачном кооперативе.

— Я понял, — Тайницкий кивнул, наклонил голову, уставился на толпу и вытянул руку.

Дарья дернулась, собираясь сделать шаг навстречу Тайницкому.

— Не надо, — прошипел де Торквемада и вцепился Дарье в плечо.

— Что?… — прохрипела она.

— Я сказал тебе, не надо, — де Торквемада оттащил ее назад.

— Я…

Дарья попыталась сказать что-то еще, но не смогла.

— За спиной у меня стой, — прорычал Томас Иванович.

Но Дарья Салтыкова не сдавалась, преодолевая невероятное сопротивление невидимой силы демона, она кое-как сантиметр за сантиметром двигалась вперед.

— Тихо, — прошептал де Торквемада и взял Дарью под руку.

— Тихо, — повторил Лаврентьич и взял Дарью под вторую руку.

Томас Иванович удивленно посмотрел на Лаврентьича, тот пожал плечами. Бывший главный металлург Жужиков сделал шаг вперед, закрыв своей широкой спиной всю эту сцену.

— Здесь кто-то умер… — прошептал Тайницкий.

Выглядело это все, конечно, так себе, потому что стоял Тайницкий напротив той самой сгоревшей дачи, которую сам же и снимал. И словно бы по команде — хотя и правда по команде редакторши — вперед вышла Ирина Сергеевна.

— Вы снимали эту дачу! — она ткнула в Тайницкого пальцем.

Тот и бровью не повел.

— Это правда? — с наигранным удивлением спросил Имаров.

— Да, — ответил Тайницкий.

Дальше шли какие-то фальшивые объяснения Тайницкого, которые Имаров воспринимал с искренней улыбкой выпускника театрального института. Что там происходило, де Торквемада не слушал.

— Это ловушка Гермеса, — шептал он Дарье, — он использует тебя, как приманку. Все это шоу — цирк, который он устраивает, чтобы поймать крупную рыбу.

— Да не несите ерунду, — Дарья попыталась сбросить его руку. — Какую еще рыбу?

Тайницкий закончил объясняться, толпа недоверчиво загудела.

— Ну что ж, — резюмировал Имаров, — раз вы готовы пройти это испытание, то прошу вас.

Тайницкий уставился на толпу, в отличие от Хельги никаких свечей или чего-то еще подобного он не использовал.

— Не веришь мне? — прошипел де Торквемада.

Дарья вырвала руку из руки Лаврентьича — впрочем, тот ее охотно отпустил — и повернулась к Томасу Ивановичу. Они были почти одного роста, так что смотрели друг другу в глаза.

— Никто тебе не верит, — сказала Дарья.

— Тебе тоже, — ответил де Торквемада. — Перестань вести себя как ребенок.

— Так, значит, — Дарья сжала губы.

— Так, — ответил де Торквемада.

— И для кого я приманка?

— Три ведьмы, — сказал де Торквемада, — это жертва, которая призовет одного из серафимов.

Дарья вздрогнула. Серафимы? Самые сильные из падших ангелов, самые древние, самые жестокие…

— Иваневская — первая, — прошептала Дарья, — я — третья, кто вторая?

— Скоро увидишь, — ответил де Торквемада.

А в это время Василий Тайницкий с кошачьей улыбкой, которую так любили его поклонницы, проскользнул мимо сапфировских матрон и остановился напротив Виктора Петровича Жужикова.

— Она была вашей любовью… — прошептал он. — Красное платье… Она спрашивает, помните ли вы красное платье?

Виктор Петрович вздрогнул. Его супруга Татьяна Тимофеевна с ужасом посмотрела на него.

— Ой ё… — прошептал Лаврентьич.

— Что за платье? — спросила Дарья.

— Ну фотка была у Аньки Иваневской, где она с Виктором Петровичем в красном платье в ресторане «Прага».

— Я полагаю, имел место любовный треугольник, — заметил Томас Иванович.

— Обалдеть… — влез невесть откуда появившийся дядя Коля, — вот откуда Тайницкий все это знает? Очень сильный медиум. А еще говорят, в «Сверхнатуральном» все подстроено…

Как же, медиум… Де Торквемада криво улыбнулся. Да для Гермеса нет ничего проще, чем прочитать чужие воспоминания, даже в «Сапфир» приезжать необязательно для этого — он может сделать это на расстоянии. Так что, да, в «Сверхнатуральном» все по-настоящему. Никакого обмана.

— Давайте не будем ворошить старую историю, — влезла Ирина Сергеевна.

Тайницкий повернулся к ней.

— А есть история поновее, — усмехнулся блогер, — например, вы и он, — он ткнул пальцем в Жужикова.

На толпу опустилось гробовое молчание. Глаза дяди Коли стали такого размера, как будто ему прямо сейчас проводят какую-то болезненную диагностическую процедуру. Лаврентьич встретился взглядом с тетей Зиной, в его глазах сиял триумф. «Вот видишь, — словно бы говорил он, — не я один в такое вляпался». Ирина Сергеевна побледнела и неловко поправила свои фиолетовые кудри.

— Витя, — тихо спросила Татьяна Тимофеевна, — что он имеет в виду?

Витя, в смысле Виктор Петрович, молчал и пилил Тайницкого мрачным взглядом. Тот расплылся в улыбке чеширского кота.

— А она вас ревновала к ведьме, потому что вы только о ней и думали — о ведьме в красном платье. Поэтому она решила сделать так, чтобы вы ее возненавидели. Эта женщина, — Тайницкий ткнул пальцем в Ирину Сергеевну, — пробралась на ваш участок и отравила ваших животных. Она хотела, чтобы все подумали на ведьму.

Тишина была такая, что слышно было, как жужжат мухи над кучей коровьего навоза у чьего-то забора.

— Ира, это правда? — загробным голосом спросил Жужиков.

Ирина Сергеевна кивнула.

— Что происходит? — спросила Татьяна Тимофеевна.

— Ваш муж всегда вам изменял, — покачал головой Тайницкий.

Татьяна Тимофеевна открыла рот, но так ничего и не сказала.

— Урод… — прошептала Машка Круглова.

— Перерыв! — заорала редакторша. — Возвращаемся через два часа!

Но куда там, сапфировцы и не собирались расходиться. То, что намечалось, было для них гораздо интереснее «Сверхнатурального».

— Значит, нравится тебе, Ира, с женатыми мужиками путаться? — вперед вышла тетя Зина.

Если интеллигентная Татьяна Тимофеевна выглядела, как испуганная лань, то тетя Зина была похожа на разъяренную буйволицу. Повязанный на шее платок съехал на бок, на натруженных на огороде руках вздулись мускулы. Тетя Зина поправила заколку-краба с таким видом, как будто хотела достать острую шпильку и заколоть соперницу.

— Зин… — пискнул Лаврентьич.

— Молчи, Федор! — тетя Зина сделала шаг к Ирине Сергеевне. — А неженатых мужиков через тебя в твоих пропусках не проходило, а, Ира?

Пропусками в «Сапфире» именовалось Бюро пропусков, которым большую часть своей карьеры руководила Ирина Сергеевна. Та вдруг закатила глаза, отвернулась и уже хотела уйти, но тетя Зина заорала.

— Стоять, шалава!

От этого крика вздрогнул даже Томас Иванович. Ирина Сергеевна остановилась.

— Ты смотри, — тетя Зина уперла руки в бока, — отзывается…

Дарья хихикнула.

— Зинаида, — Ирина Сергеевна развернулась, — ты себе, по-моему, очень много позволяешь!

— Да ты что? — хмыкнула тетя Зина. — По сравнению с тобой мы все себе ничего не позволяем, с твоей-то «пропускной» способностью!

Ирина Сергеевна вспыхнула.

— Ну ты… — она сделала шаг к тете Зине.

И вдруг на нее бросилась Татьяна Тимофеевна.

— Проститутка! — взвизгнула она и вцепилась в волосы Ирине Сергеевне.

— Таня… — с ужасом прошептал бывший главный металлург Жужиков.

— Шалава! — взревела тетя Зина и отвесила Ирине Сергеевне такого пинка, что она рухнула на землю вместе с Татьяной Тимофеевной.

— Ну Зинка… — восхищенно выдохнул Лаврентьич.

— Хватит! — раздался громовой голос. — Участковый уполномоченный Петров! Прекратить хулиганство!

Петр Петров сделал шаг вперед и навис над клубком из тети Зины, Татьяны Тимофеевны и Ирины Сергеевны как неумолимая Фемида.

— Всех привлеку! — с угрозой сказал он.

Клубок остановился и неохотно начал расплетаться. Петров поправил фуражку и посмотрел на Машку Круглову с видом техасского рейнджера. Машка покраснела и опустила глаза.

— Таня, пошли, — Жужиков подбежал к Татьяне Тимофеевне и сгреб ее в охапку.

Лаврентьич переминался с ноги на ногу.

— Че замер? — рыкнула на него тетя Зина. — Домой!

Тетя Зина вальяжной походкой двинулась в сторону Поворота, Лаврентьич покорно засеменил следом. Ирина Сергеевна тоже встала, поправила прическу и отправилась к себе. Толпа, лишенная зрелища, потихоньку разошлась, последними вроде бы вместе, а вроде бы и нет ушли участковый Петров и Машка. Томас Иванович и Дарья остались одни у сгоревшего дома. Де Торквемада махнул рукой, и Дарья наконец-то смогла пошевелиться.

— Значит, серафим… — Дарья задумчиво смотрела на то, что осталось от Дачи-без-забора.

А осталось немного: обугленный остов дома и вытоптанный пожарными и полицией участок со сломанными кустами.

— Полагаю, да, — ответил Томас Иванович.

— Так вот для чего нужны мои письма… — в голосе Дарьи прозвучала странная горечь.

Де Торквемаде стало не по себе. Не из-за серафима, хотя серафим это, конечно, серьезно, а из-за этой горечи в голосе Дарии. Кажется, даже столько лет спустя она все еще испытывала чувства к своему давно уже умершему любовнику. Почему-то де Торквемаде это не нравилось.

— При помощи писем он заставит тебя выполнять свои приказы, — сказал он. — Ему нужно было что-то, что принадлежало тебе. Остались только эти письма.

И это было правдой. От Дарьи Николаевны Салтыковой не осталось даже портрета, не было ни одной вещи, о которой достоверно можно было бы сказать, что она держала ее в руках. Даже проклятая покаянная яма — и та давно уже засыпана.

— Кому «ему»? — спросила Дарья.

— Немастору, — ответил де Торквемада. — А Гермес внимательно за этим наблюдает, чтобы вмешаться, когда появится Серафим.

Дарья задумчиво посмотрела на второй этаж сгоревшего дома — то самое место, где была распята ведьма Иваневская.

— Он собирает нас по нарастающей. Сначала эта любительница, — Дарья кивнула на дом, — потом более сильная ведьма, а потом я.

— Да, — подтвердил де Торквемада.

Дарья обернулась, посмотрела на Томаса Ивановича.

— Ладно, Гермес, предположим, собирается что-то там провернуть с падшим ангелом высшего ранга, а Немастору-то это зачем?

— Кто знает… — де Торквемада пожал плечами.

— Опять врете, — с кривой улыбкой сказала Дарья.

Она была права. Де Торквемада врал.

— Не все в этом мире подчиняется логике, — ответил он.

И снова он соврал. На самом деле, логика есть абсолютно во всем. В том числе и в интересе Немастора к падшему серафиму, которого он собирался призвать из ада.

Немастор, де Торквемада и корпорация «Амбрелла»

До две тысячи восемнадцатого года на севере Москвы стояло легендарное здание Ховринской больницы. Конечно же, легендарным оно стало далеко не сразу и уж точно не просто так. Начало пути Ховринки было до ужаса банальным: многопрофильная больница на тысячу триста коек. Проект здания был выполнен в соответствии с последними тенденциями того времени, в итоге получилась трехлучевая звезда с разветвлениями на концах. Здание было построено, уже почти началась отделка, но… Читатель, полагаю, уже понял, что Москва — город древний, своенравный, особенный. А еще это город, который стоит на реках и болотах, может, даже и невидимых, но все равно имеющих свою власть. Так случилось и с Ховринкой. Ее опрометчиво построили прямо на реке Лихоборке, притоке Яузы, который заперли в трубу, как и многие московские реки. Никого не смутило, что на этом месте никогда ничего не было. Ховринку построили на болоте. Болото не простило такого оскорбления, ибо из покон веков на этих местах болотные черти жили свободно и фривольно. Такой монстр над головой, как Ховринская больница, их не устраивал категорически. А если уж болотные черти вознамерятся что-то сделать, то изменить это практически невозможно. Фундамент Ховринки начал оседать почти сразу после того, как возвели стены. Собирали собрания, комиссии, комитеты — все без толку. Для спасения Ховринки нужны были деньги, а денег не было, потому что пришли девяностые годы. В начале двухтысячных появилось какое-то движение вокруг больницы, скорее связанное с ее потенциалом для строительства жилого комплекса, чем с чем-то другим, но энтузиазм угас так же стремительно, как и появился. Только почти через сорок лет Ховринку, уже затопленную до первого этажа, разрушенную и овеянную страшными легендами, наконец-то снесут.

Эти сорок лет сделают заброшенное здание культовым московским объектом для сталкеров, сатанистов, бандитов и бродяг. Практически неохраняемая Ховринка станет вожделенным приютом для тех, кому есть что скрывать, и для тех, кому нужно скрыться. В это же время она получит два прозвища. Первое — корпорация «Амбрелла», из-за формы здания, совпадавшей с формой знака биологической опасности, который часто использовался в известной серии игр и фантастических боевиков[38]. Ну а второе свое наименование Ховринка получила из-за секты сатанистов, которые поклонялись демону Немастору. Да-да, тому самому Немастору, который сейчас бродил по болотам вокруг дачного кооператива «Сапфир» в теле Никиты Жужикова. Но в те годы Никита Жужиков еще не родился, да и у Немастора были другие проблемы. Такой проблемой, например, для него стала встреча — неожиданная, надо сказать — с Томасом де Торквемадой.

Шел тысяча девятьсот девяносто третий год. Страна утопала в разного рода странностях вроде сект, экстрасенсов, астрологов и гадалок. Кашпировского[39] и Чумака[40] ловить было бессмысленно, потому что они и не претендовали на то, что обладают какими-то способностями. Зато был Немастор, демон в ранге начал, который распоясался сверх меры.

Тогда, тридцать лет назад, де Торквемада и имени-то этого демона не запомнил. Ну демон и демон. Аналогично произошло и с Ховринкой, Москва никогда не была и не будет для Томаса родным городом, он не понимал этого места: странного, дикого, полуязыческого-полухристианского, построенного по чьему-то капризу между лесов и болотных трясин. Районы Москвы, ее архитектура, ее история — для де Торквемады в этом не было смысла. Он не запомнил Ховринку, он не запомнил Немастора. Только тридцать лет спустя что-то в нем дрогнуло, и в памяти всплыло странное здание и нелепый демон.

С тех самых пор, как Дарья Николаевна Салтыкова умерла в Иоанно-Предтеченском монастыре — а было это в весьма неблизком тысяча восемьсот первом году — они с Томасом Ивановичем всегда работали, так сказать, в партнерстве. Отношения их были сложными, своеобразными, в них были взлеты, были падения, но где-то к середине двадцатого века, когда работы стало хоть отбавляй — один Троцкий[41] чего стоил — установилось хрупкое равновесие. К концу тысячелетия де Торквемада и Салтыкова уже не только смирились с обществом друг друга, но даже стали в некотором смысле друг другу доверять. Почуявший это Гермес не преминул воспользоваться открывшимися возможностями и стал отвлекать де Торквемаду на всякого рода легкие дела, которые требовали технических навыков, а не расследований. Именно одним из таких дел и стала Ховринка. Задание у Томаса Ивановича было легче легкого: найти демона и запихнуть его обратно в ад. В принципе, этим де Торквемада и занимался последние лет пятьсот. Ничего неожиданного не намечалось, да и со слов Гермеса демон был обыкновенным забулдыгой. В последнем Томас Иванович убедился почти сразу.

Было далеко за полночь, светила спелая осенняя луна, почти такая же, как та, что внезапно взошла над «Сапфиром» в мае. Де Торквемада в черном костюме в полоску, только неуловимо другого кроя, стоял у темного провала входа в Ховринку. Ну то есть не то, чтобы это был вход. Вход в это здание уже давно был там, где угодно, но этот, видимо, пользовался особой популярностью — между кучами мусора в свежей грязи были видны вереницы следов. Мало кто осмеливался сюда заходить, тем более ночью, но де Торквемада не колебался ни мгновенья. Он переступил импровизированный порог Ховринки и оказался на первом этаже. Пахло дерьмом, плесенью и немного кровью. Томас Иванович усмехнулся. Какие знакомые запахи… Так пахло его родное средневековье. Ему нравилось. Вызывало ностальгию и еще почему-то желание снова стать обыкновенным человеком. Очень странно, что это желание возникает именно из-за запаха гнили. Сдерживать себя в этом месте совершенно не хотелось. Гниль, плесень… сера. Силуэт де Торквемады стал расплывчатым, бледным, потом он исчез и снова появился. Это все еще был де Торквемада, но уже немного другой. Он стал старше, худее, на нем уже был не костюм, а монашеская ряса и золотой крест на груди. Узловатые старческие пальцы привычно нашли его и стали крутить цепочку, губы зашептали молитву… Именно таким де Торквемаду когда-то нашел в монастыре Святого Фомы Гермес Трисмегист. Ну разве не иронично, что свой конец грешники всегда встречают именно в святых стенах? Де Торквемада усмехнулся. Справа раздался шорох. Великий Инквизитор повернул голову, в проходе замер молодой человек: длинные сальные волосы, черная одежда, обвешан перевернутыми крестами и пентаграммами. То ли металлист, то ли сатанист, то ли и то, и другое одновременно, потому что разницы он не понимает, к тому же пьян, обколот или опять же — и то, и другое одновременно. Любому встреча с этим юношей не сулила ничего хорошего, но только не де Торквемаде. Скорее уж, наоборот. Молодой человек открыл рот, закрыл его и замер, озадаченно уставившись на монаха в рясе.

— Дед, ты че здесь забыл? — наконец, спросил он.

Де Торквемада шагнул к молодому человеку, тот сначала угрожающе улыбнулся, но когда Инквизитор подошел еще ближе, попытался сделать шаг назад. Безуспешно.

— Не беспокойся… — прошептал де Торквемада.

От мальчишки воняло демоном, он как будто вывалялся в демоническом запахе, кислом, гнилом… Под ногами шмыгнула крыса.

— Б**! — взвизгнул молодой человек.

Запах тянулся за ним, к тому, что было его источником — к самому демону. Эта дорожка для де Торквемады была почти красной линией.

— Спи, — сказал он и провел рукой в воздухе.

Хотя он не касался молодого человека, но одновременно с движением руки Инквизитора на его горле появилась красная полоса, а потом на черную футболку хлынула кровь, заливая серебряные кресты. В воздухе запахло железом. Странно, вдруг подумал де Торквемада, кровь пахнет железом, ведьмы боятся железа, но кровь их не пугает. Ну разве не полна жизнь парадоксов? Молодой человек рухнул на загаженный пол, де Торквемада переступил через него, подол рясы намок от крови. Инквизитор пошел вдоль нити, которая вела к демону.

— Ave Maria, gratia plena… — шептал он свою любимую молитву, а пальцы крутили крест.

Темные коридоры озарило пламя костра, кто-то что-то крикнул, но увидел тень де Торквемады на облупленной кирпичной стене и исчез во тьме.

— … Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus, et benedictus fructus ventris tui, Iesus…

Коридоры были одинаковыми: темными, пустыми, опасными. Инквизитор перешагивал через пустые бутылки, угли, экскременты, через мертвых животных, а один раз даже через то, что осталось от человека. Де Торквемада шел медленно, он не торопился, вдыхал запах тлена, оставленный демоном, и этот запах смешивался с его собственным.

«Это ты демон, Томас», — сказал ему тогда, в монастыре, Гермес Трисмегист. Де Торквемада яростно ему возражал, хотя уже знал, что Гермес прав. Он чувствовал запах гнили, который везде его преследовал.

С этого запаха все когда-то и началось. Де Торквемада даже не мог вспомнить день, когда он его заметил. По всей видимости, сначала он был чуть ощутимым, потом все более и более явным. Де Торквемада гонял слуг, заставляя перевернуть вверх ногами ведь дом в поисках его источника, но он чувствовал этот запах не только в своем доме: на улице, в церкви, даже во дворце — навязчивая кислая гниль сопровождала его везде. В какой-то момент он смирился и решил, что это старость, ум начинает ему изменять, выкидывая фокусы. К тому времени он и правда был стар — ему было почти семьдесят пять. Он уже достаточно сделал для своей страны: костры пылали, королевская казна пополнилась имуществом приговоренных, Кастилия и Арагон почти что стали едины. Не он был первым, кто проливал реки крови ради великой идеи, не он был последним. Так почему же именно он стал демоном? За запахом гнили пришли видения. Мертвые обгоревшие люди. Иногда это были просто обугленные куски мяса, в которых и человека-то узнать практически невозможно. Но почему они к нему приходили? Ведь он все делал правильно! В конце концов, он решил, что это его последнее испытание — сам Сатана его искушает, чтобы он начал сомневаться в праведности своих намерений. Де Торквемада отошел от дел, спрятался в монастыре и молился денно и нощно о спасении своей души. К тому времени свет уже резал глаза, покойники являлись на каждом шагу, а запах гнили стал невыносимым. Именно тогда явился Гермес и сказал, что де Торквемада — демон. Де Торквемада не поверил, но потом, когда Гермес ушел, когда свечи погасли, когда мертвецы заскреблись под дверью, Томас наконец-то признался себе в самом главном, в том, что скрывал сам от себя много-много лет. Он убивал во имя единой Испании, во имя Бога, во имя своей Королевы. Но ему нравилось убивать. Как только эта мысль оформилась в его голове, все встало на свои места. Ему нравилась человеческая смерть, он любил ее, он просто обожал убивать людей.

Почти полтысячелетия спустя Великий Инквизитор Томас де Торквемада стоял в дверном проеме где-то в недостроенной Ховринской больнице и смотрел, как пять дураков в черном воют и ходят кругами вокруг намалеванной на полу пентаграммы, в середине которой лежала выпотрошенная коза. Как ни странно, козу де Торквемаде было жалко. Судя по обилию крови, ее привели сюда живой и убили очень неумелым и болезненным способом.

— Uno, dos, tres, cuatro… — начал считать де Торквемада, — cinco.[42]

Палец остановился на пятом мужчине в черном. В принципе, внешне все они особенно друга от друга не отличались — копии того мальчишки, которому де Торквемада перерезал горло, но именно в пятом сидел демон.

Великий Инквизитор хлопнул в ладоши. Хоровод остановился. Все посмотрели на него.

— Salve, daemonium[43], — де Торквемада перешел на латынь.

Четверо заерзали, а пятый — тот самый демон — уставился на Инквизитора немигающим взглядом. Вонь стала просто нестерпимой, теперь к гнили прибавился еще и запах серы — явный признак того, что демон раздражен. Де Торквемаде это понравилось. Иначе было бы слишком просто. Да и как бы еще могло быть? Самый низший по рангу демон, слабый, вынужденный собирать последователей в таких местах, как это, убивать животных, рисовать бесполезные картинки на полу… Не иначе, как какой-то пьяный дурак случайно его вызвал и заключил с ним идиотскую сделку. Гермес был прав — это и запоминать не стоило.

— Сum te cheama[44]? — спросил де Торквемада.

Демон молчал, он уже понял — де Торквемада тоже демон, только куда более могущественный, чем он сам. Но демон все равно молчал. Де Торквемада скрестил руки на груди, и все четыре спутника демона одновременно вспыхнули. Нет, не каким-нибудь там светом, а самым настоящим пламенем. Четверо людей горели заживо, кричали, бесновались, катались по полу, пытаясь сбить пламя. Воздух наполнил запах горелой плоти, который наконец-то заглушил запах гнили. Де Торквемада втянул воздух ноздрями, горящее мясо казалось ему сладким.

— Сum te cheama? — снова спросил он.

— Немастор… — прошептал демон.

— Немастор… — повторил де Торквемада. — Et destruam vos, Nemastor[45].

Экзорцист всегда и сам демон. С годами, чтобы скрыть это, придумают сложные ритуалы, многочасовые молитвы, будут морить одержимых голодом и подвергать их истязаниям — все чушь. Только демон может изгнать демона, увы, таков закон этого мира. Человек на это неспособен. Мог бы, конечно, ангел, да только ангелов уже давно никто не видел. Де Торквемаде не нужно было притворяться, как и много лет спустя, когда он лишал дара ведьму Иваневскую в подвале дачи Рыпина, там, в Ховринке, он не стал читать молитвы срывающимся голосом, брызгать святой водой или делать что-нибудь еще столь же нелепое. Де Торквемада просто поверил в то, что он может это сделать. Он поверил в себя. Это было несложно — он всегда в себя верил, а запах горелого мяса только распалял его. Прямо за спиной демона, посреди кирпичной стены, на которой баллончиком была намалевана пентаграмма, появился черный провал. Внутри него ничего не было, просто абсолютная тьма, всепоглощающая, но ничего не отражающая строго в соответствии с законами физики. Это был вход в ад. Многие представляют себе пламя, крики грешников — может, там это все и есть, де Торквемада не знал, но снаружи ничего не было видно, потому что два этих мира настолько разные, что из одного нельзя разглядеть другой.

— Et destruam vos[46].

Немастор на подгибающихся ногах пошел к провалу. Как только он открыт, все уже предрешено — демон не сможет остаться, его затянет обратно в мир, который его породил. Тело остановилось у края провала, человек, почти мальчишка с густо набеленным лицом и подведенными глазами, повернулся и посмотрел на де Торквемаду.

— Я с тобой еще поквитаюсь, — сказал он и рухнул на пол.

Это демон Немастор отправился в ад, а его человеческая оболочка, изношенная и истощенная, упала замертво. Рядом тлели четверо мертвецов. Де Торквемада с искренним восхищением любовался этой картиной еще минут пять, а потом ушел.

Ховринку снесли, Великий Инквизитор забыл имя демона Немастора и его последние слова, пока не прошло почти тридцать лет, и он вдруг снова не встретился с ним в дачном кооперативе «Сапфир».

Немастор поклялся отомстить, и для того, чтобы уничтожить де Торквемаду, он собирался призвать из ада самого сильного из демонов, Серафима — истинного падшего ангела. Чтобы призвать его, Немастор убьет трех ведьм, и одна из них — Дарья Салтыкова, с которой де Торквемада работает вместе уже много лет. А Гермес Трисмегист все это знает, и он позволит убить Дарью и призвать Серафима, потому что серафимы не появлялись в мире живых уже много тысячелетий — у Гермеса, наверняка, масса планов по поводу того, что с ним сделать.

Но у Великого инквизитора Томаса де Торквемады тоже были свои планы.

***

Верочка Иваневская смотрела, как на дороге у водонапорных башен собираются люди. Верочка смотрела издалека, неузнанная и неузнаваемая: на ней было бесформенное худи, кепка и черные очки. В таком виде она, конечно же, произвела бы фурор в «Сапфире» в любое другое время, но не сегодня. Сегодня она не особенно выделялась в бесконечном ряду девушек и молодых людей в спортивной одежде. Верочку это устраивало. Из-за зеркальных стекол черных очков она смотрела на участников передачи «Сверхнатуральное: мистические расследования». Верочка любила эту передачу. Ей казалось, что там расследуются настоящие дела, помогают людям, которые в этом нуждаются. Теперь она знала, что это не так. Бабушка умерла всего два дня назад, ее даже еще не похоронили, а здесь уже идут съемки, на которых рассказывают какие-то глупости. Ну да, у бабушки в молодости, действительно, был роман с Виктором Петровичем Жужиковым, но это какое сейчас имеет значение? И причем здесь какие-то шашни Ирины Сергеевны с Жужиковым и с дядей Федей? А эта странная парочка с дачи Рыпина? Они же всего несколько дней назад сюда приехали, Верочка их видела в первый раз в жизни, но они уже участники передачи, в которой расследуют смерть ее бабушки. И Машка… Машка Круглова. Когда Верочка ее увидела, то ее губы сжались в тонкую линию. Конечно, она знала, кто именно выложил видео землетрясения, на котором были они с Никитой. Из-за этого им запретили видеться. Если бы не смерть бабушки, Верочка даже из дома не смогла бы выйти. И вот она, эта Машка, уродливая, немодная, толстая, и она стоит в толпе и чуть ли не улюлюкает. Радуется, наверное, что бабушка умерла, а Верочка и Никита точно уже не смогут быть вместе.

— Так, к озеру идем! — скомандовала самая деловая девушка из съемочной группы.

Толпа что-то забубнила, но все послушно поплелись в ту сторону. Верочка пошла следом, она держалась поближе к съемочной группе, сапфировцы думали, что она из них, а телевизионщики думали, что она из местных. Машка бы, конечно, ее узнала, но она к удивлению Верочки оказалась занята флиртом с каким-то облезлым ментом. Быстро же она Никиту забыла. А ведь устроила все из своей убогой злости. Потому что сама убогая. Прядь обесцвеченных волос упала Верочке на лицо, и она быстро убрала ее под бейсболку. Все это время они плелись к озеру. Мимо дач, которые сдавали, а потом и мимо той самой… Верочка почувствовала, как холодеют руки. Просто сгоревший дом, обрывки ограждения, окурки, валяющиеся на земле синие медицинские перчатки. Все сапфировцы косились на место убийства почти с благоговейным трепетом, а Верочка думала о другом. Эту дачу снимал блогер Тайницкий. Верочка была на него подписана, смотрела все выпуски, ей нравилось. До того, как на его даче убили бабушку. Почему ее убили именно там? Верочка не готова была поверить, что это совпадение. И почему Тайницкий участвует в выпуске? Почему он не в полиции? Да как полиция вообще допустила эту съемку? А эти все? Жужиковы, дядя Федя, тетя Зина, дядя Коля, да даже Ирина Сергеевна и остальные? Они же все знали бабушку! Почему они участвуют в этом? Почему они пришли? Почему не отказались? Верочку аж затрясло от злости. В этот момент светловолосая женщина с каре, которая то ли снимала, то ли купила дачу Рыпина, обернулась, и Верочка вздрогнула, до того пронизывающим и жутким оказался ее взгляд. А кто она вообще? И кто этот мужик с ней? Верочка слышала чушь, которую несла Хельга Вельд, но ничего не поняла. Они подставные какие-то что ли? Мало этим редакторам из телевизора настоящей человеческой смерти, так они еще и какую-то грязную историю из ток-шоу придумали. Они не понимают, что умер человек? Об этом даже страшно подумать, но семья до сих пор не знала: Анна Николаевна была уже мертвой, когда ее распяли и сожгли, или она была еще жива. Для самой Верочки этот вопрос был чуть ли не таким же важным, как и то, кто убил ее бабушку. Она вспоминала их последнюю встречу. Здесь, на даче, как бабушка многозначительно ей улыбалась, конечно же, зная, что Верочка бежит на свидание с Никитой, как бабушка была единственным членом семьи, который вступился за нее после того, как их с Никитой чуть ли не в новостях показали. Чем бабушка заслужила такую страшную смерть? Верочка не понимала. И она никогда не поймет этих бесстыжих людей, которые ради мимолетной славы приперлись разбирать грязные сплетни о той, кого еще даже не похоронили.

— Идет экстрасенс!

Ну и кто там третий в цирковой программе? — подумала Верочка. Со второй линии, явно ожидая момента, чтобы эффектно появиться, выплыла известная телевизионная шаманка Зекира Федримова. Вид у нее был совсем не шаманский, а несколько… в общем, голова у Зекиры была немытой, джинсы грязными на коленках, а розовая болоньевая куртка явно знавала лучшие времена.

— Эта-то здесь зачем… — в отчаянии прошептала Верочка.

Зекира была победительницей второго сезона «Сверхнатурального» и прославилась своей неоднозначной биографией: она сидела за продажу наркотиков, пила, курила, меняла сожителей и в отличие от остальных экстрасенсов так и не переехала из аварийной однушки во Владимирской области. Ходили слухи, что Зекира окончательно спилась, из-за чего ее перестали приглашать в «Сверхнатуральное». Но вот она здесь. Хотя и явно с похмелья.

— Добрый вечер, Зекира! — радостно заявил Имаров. — Очень рад вас видеть!

Зекира посмотрела на него мутным страдающим взглядом и ничего не ответила. Но Имаров не смутился, это была их не первая встреча на площадке, и он знал, что Зекира не особенно разговорчива.

— Вы готовы? — галантно спросил Имаров.

Зекира кивнула.

— Тогда расскажите нам, что случилось в этом дачном кооперативе.

Ну и что эта алкоголичка может рассказать? Верочка, уже не боясь разоблачения, подошла ближе и остановилась за спиной у престарелого мужика в трениках, который почему-то шел в комплекте с модной женщиной с каре.

— Здесь убили женщину, — хриплым голосом ответила Федримова, — она была ведьмой.

Толпа ахнула, а Верочка чуть не бросилась вперед, чтобы разорвать эту пропитую бабу на куски. Ее бабушка была ведьмой? Да они совсем сбрендили что ли?

— Ведьмой? — удивленно спросил Имаров. — Вы уверены?

— Уверена, — ответила Федримова, достала сигарету и закурила. — Тут вообще какая-то бесовщина творится.

Шаманка — непонятно, правда, почему ее называли шаманкой — прошлась мимо выстроившейся перед ней шеренгой сапфировцев. Аборигены не вызвали у нее никакого интереса, зато перед женщиной с каре она остановилась. Верочке стало не по себе от того, как Федримова смотрела на эту женщину, и еще больше не по себе, когда она представила ответный взгляд.

— Ого… — фыркнула Федримова.

— По сценарию! — рявкнули в мегафон.

Федримова криво улыбнулась и повернулась к ведущему.

— Я сказала, что здесь случилось. Дальше что?

— Ну, — Андрей Имаров тут же сделал серьезное лицо, хотя только что любезничал с девушкой из съемочной группы, — возможно, вы можете рассказать, кто убил эту женщину. Вы же видите, что жители этого поселка напуганы до смерти.

— Да! — тут же заявила Ирина Сергеевна.

Ну и кто убил бабушку? Что эти клоуны придумают на этот раз?

— Ты же видела все, — Федримова ткнула пальцем в Ирину Сергеевну.

— По сценарию! — снова завопили в мегафон.

— Да пошла ты на ***! — рявкнула Зекира и сплюнула.

На площадке повисла тишина, которую вдруг разорвала громкая трель мобильника.

— Да… — прошептала редакторша с мегафоном в трубку, но при этом все еще в мегафон. — Да, извините… да… извините… да… да… простите… да… да… конечно… — она повесила трубку. — Продолжаем!

— Ты видела, кто приходил к мертвой ведьме, — Федримова подошла к Ирине Сергеевне. — Покажи, не бойся.

Верочка застыла. Что это значит? Кто-то приходил к бабушке? Ирина Сергеевна смотрела на шаманку, как кролик на удава. А потом медленно кивнула, подняла руку и указала на… женщину с каре. Верочка почему-то не удивилась.

— Она к ней приходила? — спросила Федримова.

— Д-да, — кивнула Ирина Сергеевна.

— И что там было?

— Анна Николаевна и Игорь Иванович связали ее и засунули в багажник машины, — пискнула Ирина Сергеевна.

Что? Бабушка и дедушка связали эту женщину и куда-то увезли?

— Так! — вперед вышел облезлый мент, с которым переглядывалась Машка. — Мы не включаем в передачу все, что имеет отношение к следствию.

Ах вот для чего он здесь… Следит, значит, чтобы в эфир не попало ничего лишнего. Полиция то есть знает про всю эту чушь и даже ее поощряет.

— А она тоже ведьма, — Федримова кивнула на женщину с каре.

Алкоголичка чертова. Имаров вроде бы хотел что-то сказать, но так как все уже шло не по плану, то, видимо, нужных слов у него не нашлось. Блондинка с каре никак не отреагировала.

— И она — далеко не самая страшная из тех, кто здесь сегодня.

Зекира Федримова начала смеяться, это был истерический пьяный смех, который перешел в хрип.

— К церкви надо идти, — вдруг сказала она.

Все сапфировцы, конечно же, поняли, о какой церкви идет речь. Зекира стала обходить озеро, все пошли за ней, в том числе и Верочка. Не пошла только блондинка и мужик, которые то ли купили, то ли снимали дачу Рыпина. То есть мужик-то как раз хотел пойти, но блондинка резко дернула его за руку, и он остановился. Впрочем, Верочке было на них наплевать. Ее раздирало мазохистское желание дослушать до конца весь тот бред, который про ее бабушку придумали авторы этого проклятого шоу. Верочка Иваневская уже почти была уверена, что после того, как Зекира Федримова расскажет свою чушь, Верочка собственными руками придушит и ее, и ведущего, и всю съемочную группу.

***

— Вы же можете это остановить, Томас Иванович, — Дарья вцепилась в предплечье де Торквемады. — Не дайте Немастору ее убить.

Томас Иванович с огромным удовольствием не дал бы Немастору убить эту Зекиру, Секиру или как ее там. Томас Иванович сам бы с ней расправился, потому что Зекира Федримова

— первосортнейшая ведьма. Никакой Зекирой она, конечно же, не была, ее звали как-то по-другому. Де Торквемада предполагал, что она ни много, ни мало — одна из тех, кого приговорили во время Салемского процесса[47]. И, конечно, Гермес Трисмегист (Трижды Великий, мать его за ногу) прибрал к рукам эту Зекиру, а теперь кладет ее на алтарь Немастора, чтобы тот мог призвать Серафима. Де Торквемаде ничего не стоит остановить Немастора — этот ничтожный демон даже после тысяч лет своих мелких злодеяний не сможет сравниться с Великим Инквизитором. Но де Торквемада не сможет остановить Гермеса Трисмегиста. Чем бы Гермес ни был, силой его не возьмешь, нужна хитрость, а хитрить ради этой ведьмы…

— Формально она уже мертва, — ответил Томас Иванович.

Дария посмотрела на него своими бездонными синими глазами, в их глубине таился упрек.

— Мы все формально мертвы, — мрачно заметила она.

Может ли умереть тот, кто уже мертв? Хороший вопрос. Может. Еще как может, ведь тот ад, скрытый за непроницаемым барьером, существует, и никто из них там так и не побывал.

— Дария, не распаляйтесь попусту, — ответил де Торквемада и холодно улыбнулся.

Эта улыбка, столь редко появлявшаяся на губах Великого Инквизитора, когда-то заставляла трепетать весь чопорный испанский двор. Дария отпустила его руку. Почему-то Томасу Ивановичу захотелось повернуться к ней и сказать, что все совсем не так, что он просто хочет ее спасти, что на самом деле… Он не обернулся.

***

Зекира Федримова стояла внутри разрушенной церкви и смотрела на Христа на своде. Так она стояла уже минут десять и за это время успела пару раз хлебнуть из фляжки, что окончательно убедило всех присутствующих в причине ее состояния. Съемочная группа была в некотором замешательстве. С одной стороны, имелись явные указания продюсера — Гермеса Трисмегиста — о том, что съемки нужно продолжать при любом повороте событий, с другой — было непонятно, что именно снимать. Был сценарий, и Хельга Вельд с Василием Тайницким отыграли в полном соответствии с ним. А вот с Зекирой Федримовой начались проблемы. Впрочем, старожилы «Сверхнатурального» знали, что с Федримовой всегда были проблемы, и всегда Продюсер за нее заступался.

— Ну и? — Федримова достала сигарету и закурила.

Сигареты у нее были самые дешевые, и запах у них был отвратительный. Над церковью вдруг засверкали молнии.

— Опять… — благоговейно прошептал дядя Коля.

— Хрень какая-то… — ответил Лаврентьич.

Дарья Салтыкова и Томас де Торквемада смотрели на эти молнии с веранды дачи Рыпина. Никто из них не сказал ни слова.

Одна молния, вторая, третья… То ли четвертая, то ли пятая ударила прямо в пол церкви перед Федримовой. Пол треснул, а потом треснула и стена, в этой трещине была тьма, абсолютная тьма, та тьма, которую не способен рассеять свет этого мира.

— In nomine tuo…[48] — прошептала тьма.

Не тьма. Демон. Мерзкий маленький демон, которого стоило бы раздавить каблуком, да только не было у нее больше сил для этого.

— Burn in Hell[49], — ответила Федримова и ступила в тот самый ад, который разверзся у нее под ногами.

Шаманка — хотя какая там шаманка — Зекира Федримова вдруг исчезла. Сапфировцы стояли с округлившимися от ужаса глазами, съемочная группа выглядела не лучше.

— Может, свалим уже отсюда? — тихо предложил ведущий Имаров бойкой редакторше.

Не согласиться с таким предложением было сложно. Как будто бы кто-то выстрелил из сигнального пистолета, и сапфировцы ринулись обратно к своим домам, а вслед за ними и съемочная группа. Когда они пробегали мимо дачи Рыпина, Дарья Николаевна посмотрела на Томаса Ивановича, тот в кой-то веки отхлебнул чай, который ненавидел всей душой.

***

Убежали все, кроме Верочки. Она осталась у церкви, даже заглянула внутрь, но, конечно, никого там не увидела. Очередной фокус… Ни стыда, ни совести… Омерзительное, глупое шоу, построенное на чужом горе и страданиях. Стало неожиданно тихо. Верочка невольно спрятала ладони в рукава худи. Темноты она не боялась, даже нечисти она не боялась, потому что в нее не верила. За последние несколько дней Верочка очень повзрослела. Она уже была и не Верочка даже, наверное, она уже была Вера. Она познакомилась с предательством, отчаянием, а потом и со смертью… Чем не повод повзрослеть?

— Вера…

Она вздрогнула, обернулась. Это был он. Верочка сдернула черные очки — сущая нелепица носить их в сумерках. Небо было ясным, уже появлялись звезды, почти как тогда, в их последнюю встречу…

— Никита! — Верочка бросилась к нему, прижалась, вдохнула знакомый и такой родной запах. — Никита, я так скучала…

Женщине не нужно быть ведьмой, чтобы понять, что с мужчиной что-то не так. Никита вроде бы и обнял ее, но не так, как раньше. Уж точно не так, как пылкий влюбленный после вынужденной разлуки.

— Никита? — Верочка подняла голову и вопросительно посмотрела на него.

Да, это был Никита, но что-то определенно было не так. Только сейчас Верочка заметила, что одежда на нем была очень грязной, и пахло от него чем-то омерзительным. Тухлым мясом, кажется…

— Что с тобой? — спросила Верочка.

— А что со мной? — ответил вопросом на вопрос Никита.

Догадка пронзила Верочку. Это не Никита. Тогда кто это? Верочка опустила руки, отошла на шаг.

— Кто ты? — жалобно спросила она.

И тут что-то выскочило из-под земли прямо у ног Никиты. Что-то маленькое, волосатое, с горящими как угли глазками.

— Ае! — прошептало нечто.

«Мое!»

— Да забирай, — ответил демон Немастор.

Болотный черт захихикал. Верочка Иваневская закричала, громко, протяжно и отчаянно.

***

Молния разрезала небо на две части, почти сразу же грянул раскат грома, от которого задрожали стекла. Первые крупные капли майского дождя упали на землю. Кто-то шел от церкви к первой линии. Не человек. Демон. Немастор. Дарья поставила чашку на стол, Томас Иванович смотрел, как дождевые капли разбиваются о перила веранды. Они не сказали друг другу ни слова. А Немастор в теле Никиты Жужикова, мертвом, лишенном жизни и подгоняемом только демонической силой, уже обошел озеро и шел к даче Рыпина. Дарья стиснула пальцы. По ее виду было понятно, что сдаваться без боя она не собирается. Томас Иванович сидел ровно, спина вытянута, руки сложены на столе. Чем-то он напоминал готическую горгулью.

— Почему он так жестоко убил Иваневскую, когда мог просто отправить ее в ад, как сделал с Зекирой? — удивительно спокойно спросила Дарья.

Томас Иванович не ответил. Дарья посмотрела на него, хмыкнула, отвернулась. Пальцы де Торквемады на столе чуть дрогнули.

— Пойду ему навстречу, — Салтыкова поднялась. — Ни к чему здесь балаган устраивать.

Томас Иванович снова не ответил. А Дарья спустилась по лестнице, и на нее тут же обрушился молодой майский дождь. Волосы моментально намокли, рубашка прилипла к телу. Какая-то часть ее сознания отметила, что выглядит она сейчас, наверняка, очень эффектно. А толку-то, одернула себя Дарья. Ей захотелось повернуться и посмотреть на Томаса. Двести двадцать лет они работают вместе, два дня назад они даже переспали, заколдовали там де Торквемаду или нет, но они не какие-то случайные знакомые. Мог бы… Дарья стиснула пальцы, а потом разжала их, плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Конечно, он мог бы. Де Торквемада — демон ранга господства, всего-то на два ранга ниже того самого Серафима, которого собирается призвать Немастор. И уж точно он может остановить Немастора, для Томаса это легче легкого. Дарья была уверена — он бы так и сделал, да только есть еще Гермес: не демон, не ангел — вообще непонятно кто, но он обладает невероятной властью. Против Гермеса де Торквемада не пойдет. Даже обреченный на вечную службу, Томас де Торквемада попытается выжить. И наплевать ему на Дарью… Трижды Великий Трисмегист найдет ему другую ведьму, может, и посимпатичнее даже. Дарья дошла до озера, остановилась, разглядела странную фигуру, которая, шатаясь, пробиралась сквозь осинник. Немастор в теле мальчишки, в руках несет что-то. Ну как «что-то» — шкатулку с ее письмами. Дарья Салтыкова — очень сильная ведьма, просто так она Немастору не по зубам, ему придется использовать письма, и именно так он заманит ее в трещину, которая ведет в ад.

Почему он не поступил так с Иваневской? — шептал внутренний голос. — Почему ему пришлось ее сжечь?

От внутреннего голоса Дарья отмахнулась. Не до него сейчас. Тело Никиты Жужикова ковыляло ей навстречу, уже несколько кривое, грязное и воняющее, как самый отборный демон: серой и тухлятиной.

— In nomine tuo…[50] — прорычало тело.

Дарья прекрасно понимала, что это значит. «Во имя твое» — во имя Серафима, жертва, которая должна выкупить его из ада. Надо сказать, латынь Дарья никогда не изучала, только за годы работы с Томасом поднабралась немного.

— Да ну тебя в задницу, — ответила Салтыкова и скрестила руки на груди.

Мокрые волосы лезли в глаза, промокшая одежда стала холодной.

— Ну давай, — хмыкнула Дарья, — иди сюда! Чего боишься?

Не было ни единого признака того, что Немастор чего-то боялся. Скорее уж наоборот, после слов Дарьи он ощетинился как зверь, выпятил вперед нижнюю челюсть, окончательно испортив красивое лицо Никиты Жужикова.

— Иди сюда! — повторила Салтыкова, перекрикивая дождь.

И Немастор поковылял. Прямо как зомби в дурацком голливудском фильме. Интересно, кстати, это тело можно считать зомби? Наверное, да. Оно мертвое, бездушное… Но у зомби вроде как с головой не очень хорошо, а Немастор соображал отменно. Что она будет делать, когда он подойдет к ней? Дарья понятия не имела. Но почему он все-таки сжег Иваневскую? — донимал внутренний голос, Дарья велела ему заткнуться. Никакой разницы, почему он сжег Иваневскую, саму Дарью он сейчас отправит прямиком в ад. Словно бы в ответ ее мыслям земля под ногами задрожала, в ней появилась трещина, пока еще узкая, но уже было видно, что внутри нее чернота, которая не может существовать в этом мире. Дарья сделала шаг назад, выплюнула самое страшное заклинание из тех, которые знала. И тут за спиной Дарьи раздался голос. Ясный, чистый, громкий.

— Ave, Maria, gratia plena. Dominus tecum, benedicta tu in mulieribus…

Все равно, что говорит экзорцист, главное, чтобы он верил в себя. Томас де Торквемада, Великий Инквизитор, использовал самую простую молитву. Так он изгнал дар из тысячи ведьм и отправил обратно в ад сотни демонов. Дарья почти увидела, как ее заклинание съежилось, увяло, развеялось. Теперь она была беспомощной перед Немастором, лишенная и того немногого, что могла ему противопоставить. Немастор стоял перед ней и ухмылялся, восторгаясь ее бессилием, а за спиной у нее стоял Томас де Торквемада, который шептал свою молитву, и силы медленно покидали Дарью. Мерзавец, ну каков мерзавец… Ей хотелось обернуться и плюнуть в его наглую испанскую рожу.

— Sancta Maria, Mater Dei, ora pro nobis peccatoribusnunc et in hora mortis nostrae.

Да какая уж тут Дева Мария, тут сам сатана не разберется… В бессильной ярости Дарья посмотрела под ноги. Трещины не было. Дарья подняла глаза, туда же смотрел Немастор, причем с таким же удивлением.

— Amen, — закончил свою вечную проповедь Великий Инквизитор.

Дарья рухнула на колени. Немастор рухнул на колени перед ней. Почему он сжег Иваневскую, а не отправил ее в ад? Да потому что Томас уже лишил ее дара, тем самым значительно снизив ее ценность для Серафима.

— Amen, — повторил де Торквемада.

— In nomine tuo… — прорычал Немастор.

Он выбросил бесполезную теперь шкатулку, с помощью которой собирался заставить Дарью ступить в трещину, шатаясь, поднялся и пошел к Дарье. То есть не к Дарье — к де Торквемаде…

— Ты… — прохрипел Немастор.

— Беги, — тихо сказал Томас Иванович.

Дарья не сразу поняла, что он обращается к ней.

— Беги, — повторил де Торквемада.

Бежать? Но куда? Да хоть куда, поняла Дарья. Сейчас Томас сцепится с Немастором, снова откроется трещина в ад, куда Немастору надлежит вернуться, пока еще какая-нибудь дура вроде Иваневской не вызовет его по ничего не значащему поводу. И вот именно когда откроется проход в ад, явится Гермес Трисмегист собственной персоной, возьмет Дарью за шкирку, свернет ей шею и бросит в бездну, из которой появится Серафим. Томас попытается задержать Гермеса, но тому с де Торквемадой справиться так же легко, как самому де Торквемаде с Немастором. И Томас тоже отправится в адскую бездну.

— Беги же!

Дарья поднялась с колен, побежала, поскользнулась, упала прямо в грязь, поднялась и снова побежала. Она не оборачивалась. Сквозь дождь до нее как будто бы доносились отдельные слова Томасовой излюбленной молитвы. Взялся за Немастора, сейчас снова откроется проход в ад. Дарья бежала прочь от «Сапфира», в сторону разрушенной церкви, подворачивала ноги, падала, почти карабкалась по грязи. Наверное, она разбила колени в кровь, возможно, даже ногу сломала — не имело значения. Нельзя позволить Гермесу отправить Томаса в ад. Почему? Дарья понятия не имела — вот нельзя и все. В своих сложных чувствах по этому поводу она потом разберется. Но что она может противопоставить самому Гермесу? Да вообще ничего. Вдруг прямо перед ней возникло дерево, Дарья врезалась в него со всего размаха, в глазах потемнело. Она остановилась и вскрикнула. Темнота и боль напомнили о чем-то. За спиной прямо в озеро начали бить молнии. Но есть что-то… Темно, сыро, холодно, больно, страшно, отчаянно… И Дарья вспомнила, губы зашептали зарифмованные почти одинаковые слова даже прежде, чем она сама это осознала. Старый, древний заговор. Почти с облегчением Дарья шагнула вперед и… провалилась под землю.

***

До Великого Инквизитора Немастору было примерно — как любила выражаться Дария — как до Пекина на велосипеде. Ни к чему пользоваться новыми методами, когда хороши старые, так что Томас Иванович снова начал читать свою любимую молитву, почти со скучающим видом наблюдая, как оседает и корчится Немастор. Демон, конечно, пытался призвать Серафима, что-то там выкрикивал, но все без толку. Единственное, что заметил де Торквемада — это то, что имени падшего ангела демон почему-то не называл. Странно. Ведь когда кого-то призываешь из ада, надо бы все-таки знать, кого именно хочешь видеть, а то не ровен час на зов никто и не явится. Но имя Серафима де Торквемаду интересовало меньше всего. Он смотрел, как в земле снова появляется трещина в ад, видел, как плещется в ней неподвижная завораживающая тьма. Де Торквемада ждал Гермеса. Дождь стал сильнее, превратился в ливень, десятки молний одновременно забили прямо в озеро…. А вот и Гермес Трисмегист, Трижды Великий. Он появился прямо за спиной Немастора, щеголеватый молодой человек в джинсах, кроссовках и в замшевом пиджаке. Впрочем, на человека Гермес уже не особенно походил: его кожа стала бледной и испускала холодное фосфоресцирующее сияние, глаза приобрели яркий синий цвет. Этот сияющий юноша на фоне такого же юного, но грязного с ног до головы и воняющего гнилью Никиты Жужикова, которым завладел Немастор, выглядел очень эффектно.

— Какая прыть, господин Инквизитор, — Гермес развел руками. — Вот уж не думал, что сам де Торквемада решит рискнуть своим существованием ради какой-то женщины.

Мысли Гермеса сейчас не особенно занимали Томаса. Он уже держал Немастора за шкирку и готов был выкинуть свой последний фокус. Только нужно было понимать, удалось Дарии сбежать или нет. Томас искренне надеялся, что она догадается воспользоваться единственной лазейкой, которая была доступна ей без ведовского дара.

— Кстати, где она? — голос Гермеса отразился от чего-то внезапным эхо.

Значит, сбежала, сообразила…

— Конечно же, где-то здесь, — очень спокойно ответил де Торквемада, — куда же ей деться?

Даже сквозь сияние, в котором купался Гермес, было заметно, что он на несколько мгновений впал в замешательство. Щенок сопливый, подумал де Торквемада, правил бы ты целой империей вместо сумасшедшей истерички и похотливого кобеля[51], научился бы держать себя в руках. Адская тьма все еще плескалась в трещине. Томас толкнул в нее Немастора, а потом шагнул туда сам. Раздался оглушительный грохот, сквозь который он услышал истеричный смех Гермеса Трисмегиста, Трижды Великого.

Глава 7. В которой речь пойдет о потусторонних мирах и их обитателях

Бог милосерден и желает спасения всем людям. Даже таким, как Великий Инквизитор Томас де Торквемада, подписавший почти двадцать тысяч смертных приговоров и еще в два раза больше отправивший на пытки. И по всей вероятности демон Немастор тоже заслужил чего-то подобного, потому что ни он, ни де Торквемада в ад не отправились. То есть Томас Иванович понятия не имел, как выглядит ад — стараниями Гермеса Трисмегиста он так до него и не добрался — зато Немастор знал преисподнюю, как свои пять пальцев, он, можно сказать, там почти на свет появился.

— И это и есть ад? — хмыкнул де Торквемада.

Они с Немастором стояли… ну предположим, что это был какой-то ангар, настолько огромный, что не видно ни стен, ни потолка. Пол вот был бетонный, не очень ровный и явно пыльный. Де Торквемада подумал, что от этой пыли придется долго отстирывать подол рясы.

— Нет, — ответил Немастор, — это не ад.

Де Торквемада, как уже понятно, оказался в своей рясе доминиканца, а вот Немастор стал неожиданно чистым и аккуратным Никитой Жужиковым.

— А что тогда? — скептически спросил Великий Инквизитор.

— Не знаю, — ответил Немастор. — Это не ад и не чистилище.

— И точно не рай, — улыбнулся де Торквемада, — там нас с тобой никто не ждет.

Немастор пожал плечами — не поспоришь. Де Торквемада положил руки на крест, постучал указательным пальцем по кровавому рубину в его центре. Ну и что это? Шуточки Гермеса? Тут надо пояснить, почему де Торквемада так спокойно шагнул в ад вслед за Немастором, и в чем вообще был смысл его действий. Отправить Немастора обратно в преисподнюю — это самое логичное, что можно было сделать. Причина для этого была одна и очень веская: именно Немастор призывал Серафима из ада и убивал ведьм, а если Немастор сам вернется в ад, то в земной мир он никого призвать не сможет. Гермеса все это, понятное дело, не устроило бы, он бы вытянул Немастора обратно еще до того, как тот полностью погрузился в адскую тьму. Именно поэтому де Торквемада и шагнул сразу за Немастором, как бы встав между ним и Гермесом. Трещина-то небольшая, так что Гермесу, как ни крути, пришлось бы сначала Томаса вытянуть, а к тому времени Немастор уже бы сгинул. Де Торквемада очень хорошо понимал, что Гермес все это просчитает за несколько мгновений, возможно, смирится с тем, что его планы по поводу Серафима разрушены, и уж точно не озаботится спасением де Торквемады из ада. Да и с чего бы? Нет, Томас не сомневался, что в коллекции Гермеса он занимает почетное место, но не до такой степени, чтобы Трижды Великий Трисмегист горевал три дня и три ночи. А он и не горевал — он смеялся. Как обычно, этот ненормальный придурок находит смешными те вещи, которые даже такой, как де Торквемада смешными не считает. Но про Гермеса теперь можно забыть. Томас свое дело сделал — Дария смогла сбежать. Про нее тоже можно забыть, вряд ли они еще когда-нибудь встретятся.

— Не понимаю… — пробубнил Немастор.

Тоже мне удивил — ума как у курицы, что ты вообще можешь понимать?

— Ты о чем? — все-таки поинтересовался де Торквемада.

— Такое место кто-то должен создать из пустоты, оно не может само появиться.

Создать? Де Торквемада насторожился. Создавать может только Бог, все остальное — ересь, уж в этом Томас был уверен и по сей день. Впрочем, в любом учении есть пара оговорок, например, то самое «божье попущение», из-за которого на земле существует зло, а именно, демоны и ведьмы.

— Серафим, которого ты призывал, — сказал Томас. — Серафим создал это место.

Серафим — падший ангел, отправившийся в ад вместе с Люцифером, Дьяволом или Сатаной, как уж вам угодно будет его называть. Серафимы высшие как на небе, так и в аду. Конечно, они умеют созидать то, что недоступно пониманию какого-нибудь там Немастора или де Торквемады.

— Да, да, да, — раздался громкий мужской голос, — вы совершенно правы, Инквизитор, я создал это место специально для нашей встречи.

Де Торквемада расправил плечи, сцепил пальцы на золотом кресте и, чуть наклонив голову — не разберешь, то ли подобострастно, то ли насмешливо — обернулся.

— О… — только и сказал де Торквемада, потому что Серафим выглядел точь-в-точь, как оставшийся в земном мире Трижды Великий Гермес Трисмегист.

Единственное отличие состояло в том, что глаза у Серафима были зелеными, а не синими.

— Мир состоит из тайн, Инквизитор, — Серафим улыбнулся, — вы же не думали, что уже разгадали их все?

— Господин… — Немастор рухнул на четвереньки.

Серафим неторопливо подошел к скрючившемуся Немастору, сел ему на спину, как на табурет, и закинул ногу на ногу.

— Поговорим? — Серафим улыбнулся еще шире.

Можно подумать, у де Торквемады был выбор.

***

Дарья не могла сказать, сколько времени она падала: может, несколько секунд, а может, целую вечность, но в отличие от Томаса Ивановича она точно знала, куда она приземлилась. Дарья приземлилась в грязь. Воняло сыростью, плесенью, и грохнулась она так, что, кажется, сломала ребра. По крайней мере, вдохнуть она не могла где-то секунд тридцать, а когда наконец-то отважилась, то все тело пронзила острая боль. Но дышать-то как-то надо… Дарья перевернулась на спину и застонала.

— Вы кто? — спросил испуганный девичий голос.

Ну ей богу, как будто она отправилась в прошлое и снова слышит писк инокини Досифеи.

— А ты кто? — Дарья запустила руку под мокрую рубашку и попыталась ощупать ребра, чтобы понять, сломаны они все-таки или нет.

— Я — Вера. Вера Иваневская.

Стоп… Иваневская? Такая фамилия была у мертвой ведьмы, но вот кто такая Вера?

— И о чем мне это должно сказать? — нарочито безразлично спросила Дарья.

— Не знаю, — честно ответила Верочка.

Она вообще ничего не знала. Последнее, что она помнила — это странный, совсем чужой Никита, который говорил непонятные слова, а потом она словно провалилась под землю и оказалась в этом отвратительном месте. Слава богу, сейчас здесь появился еще кто-то. Верочке было все равно, кто это, главное, что это — живой человек.

Ну вот почему каждый раз возникают какие-то сложности? — думала в это время Дарья Николаевна Салтыкова, держась за все-таки сломанные ребра. Эта Верочка, наверное, внучка той ведьмы, может быть, она слышала брехню Зекиры о том странном эпизоде, который произошел между Иваневскими и Дарьей, когда Салтыковой пришлось побывать в полиции Электропольска. Это все сейчас лишнее, не имеет отношения к делу, да и вообще уже не имеет никакого значения. Но все равно может создать кучу неприятностей.

— Как ты здесь оказалась? — спросила Дарья.

— Не знаю, — честно ответила Верочка.

Дарья ей очень даже поверила, у нее самой не было ни единой догадки, каким образом эта девушка попала в логово болотного черта. Ну а в том, что это именно логово болотного черта, Дарья не сомневалась. Когда она со всего размаху врезалась в дерево и плюхнулась в грязь, Салтыкова вспомнила, на что это похоже. Темнота, грязь, сырость, беспомощность… Такой была ее покаянная яма в Иоанно-Предтеченском монастыре. И даже там она нашла способ использовать потусторонние силы, потому что монастырь стоял на чертовом болоте. Село, которое когда-то находилось на месте «Сапфира», тоже стояло на болоте. И, конечно, болотных чертей здесь призвать было проще простого, а, как известно, эти существа охотно идут на контакт даже с теми, кто не обладает магическими способностями. Это Дарья и сделала — позвала болотного черта, и тут же оказалась в его жилище. В неожиданной компании, как выяснилось.

— Эй! — крикнула Салтыкова.

Она почти не сомневалась, что перед ней окажется тот же болотный черт, которого она вызывала в монастыре. Была у него особая примета — левый глаз горел ярче правого. И правда, в темноте вдруг загорелись два красных уголька, и один, действительно, был ярче другого.

— Ут, — сказал черт.

«Я тут».

Дарье даже показалось, что он обрадовался этой встрече, хотя с чего бы? Лет-то сколько прошло уже…

— Кто?! — девчонка, про которую Дарья уже почти забыла, заметалась в яме.

Вероятно, в яме, хотя Дарья не была уверена, как именно это стоит называть. Возможно, для хозяина это было парадной гостиной.

— Мне нужна помощь, — сказала Салтыкова.

— Ём? — спросил черт.

«В чем?»

— Мне нужно достать человека из ада.

Не человека и не факт, что именно из ада, но все это были детали, которые можно обговорить позже.

— Ташь? — весьма ожидаемо поинтересовался черт.

«Что дашь?».

И тут уж Дарье пришлось ответить именно так, как этого хотел черт.

— А чего ты хочешь?

Эту роковую для многих фразу Салтыкова произнесла без малейших колебаний, потому что если болотный черт вытащит Томаса, то Томасу и придется расплачиваться, а с этого старого козла что-то стрясти выше возможностей даже болотной твари.

Болотный черт тоже находился в определенном затруднении. Обычно, когда ему так отвечали, он просил человеческую жизнь, но Дарья уже была мертва, так что таким ценным ресурсом не располагала.

— Ты же знаешь, кого я хочу оттуда вытащить? — спросила Дарья.

— А, — нехотя ответил черт.

«Да».

— Ну вот с него долг и спросишь.

Горящие угольки на мгновение погасли, а потом снова загорелись — черт моргнул. Предложение было уж очень соблазнительным. Сам де Торквемада и в должниках у болотного черта… Лучше не придумаешь.

— Если что, заберешь мою жизнь или что там у меня сейчас, — окончательно убедила его Дарья.

Хотя, скорее, не убедила, а успокоила.

— Е ау, — вдруг сказал черт.

Дарья разобрала не сразу. «Не в аду». Тут надо немного рассказать о том, какое отношение болотные черти и прочая языческая нечисть имеют к Богу, Дьяволу, ангелами и демонам. Ответ лежит на поверхности болота — никакого. Они принадлежат к разным мирам, к разным концепциям и обычно не имеют ни малейшего желания пересекаться друг с другом. Тысячелетиями эти миры старались не замечать друг друга и виртуозно в этом преуспели. Впрочем, иногда приходится делать исключения из правил. Как сейчас, например, и тогда вдруг выясняется, что самый забредущий болотный черт может легко проникнуть в глубины ада.

— А где он тогда? — спросила Дарья.

Если Томас не в аду, то куда его занесло?

— У оного из осод аа.

«У одного из господ ада».

Дарья понятия не имела, кто такие «господа ада», но по интонации черта поняла, что тот уже растерял часть своего энтузиазма.

— Ну так достань его оттуда!

Неожиданно в яме стало светлее, Дарья увидела, как черт сидит на корточках и задумчиво раскачивается из стороны в сторону.

— Боишься что ли? — спросила Дарья.

— Ет. Оотно.

«Нет. Хлопотно».

Дарья развела руками.

— Ну тогда верни меня обратно, если у тебя смелости нет выполнить то, о чем я прошу.

— И меня… — вдруг проблеяла Верочка Иваневская.

Дарья опять про нее забыла. Честно говоря, ей на эту Верочку было глубоко наплевать, но раз уж она здесь оказалась, то была частью какой-то сделки, заключенной чертом. Не дело Дарьи ее отсюда вытаскивать.

— Без понятия, кто это, — отчеканила Салтыкова.

Верочка в отчаянии пискнула.

— Еафим, — сказал черт.

— Что? — не поняла Дарья.

— Еафим.

«Серафим». Значит, Томас с Серафимом, которого как раз и пытался вызвать Немастор. И болотный черт боится Серафима? В это Дарья никогда в жизни бы не поверила.

— Мне надоело уже тебя уговаривать, — отрезала она. — Возвращай меня, давай. Мы не в первый раз сделку заключаем, можешь проявить немного уважения.

— Еафим ожет уит ея и ео.

«Серафим может убить и тебя, и его». Ну ты смотри, какой заботливый! Оказывается, боится, что некому будет платить по счетам. Дарья поднялась, в ребра как будто воткнули по раскаленному пруту.

— Да все равно! И вылечи меня на сдачу.

Черт издал булькающий звук. Дарья не была уверена, что именно это означает, но болеть стало существенно меньше.

— Атри.

«Смотри».

— Куда? — проскулила Верочка, уже, кажется, начавшая разбирать слова черта.

— Куда надо, — отрезала Салтыкова.

***

Что объединяло Серафима с Гермесом Трисмегистом, так это способность к театральным паузам. Хотя Гермес, что уж говорить, в этом вопросе был… ну, попроще что ли.

— Если вам будет угодно, — ответил де Торквемада.

Серафим поудобнее устроился на своем живом табурете по имени Немастор.

— Мы все здесь, в аду, — Серафим сверкнул зелеными глазами, — о тебе наслышаны, Инквизитор…

Значит, все-таки они в аду.

— … Ты у нас прямо-таки знаменитость.

— Весьма польщен, — холодно ответил де Торквемада.

Может, он и сам был демоном и любил убивать, но популярность в аду ему нисколько не льстила. Он все-таки всю свою жизнь был монахом и действовал во славу Господа… пусть и несколько своеобразно.

— Это, знаешь ли, — продолжал Серафим, — очень даже хорошо, что тебе удалось отделаться от Гермеса…

Они знают, кто такой Гермес, отметил про себя де Торквемада.

— И кто он? — перебил он Серафима.

— Кто такой Гермес?

— Да.

— А ты так и не догадался?

Ну почти.

— Нет, — ответил де Торквемада.

— Он ангел, как и я.

Все-таки ангел. Дария Николаевна заслужила поощрение за догадливость. Если они еще когда-нибудь встретятся, конечно.

— Не совсем как я, конечно, — добавил ложку дегтя Серафим. — Ты же понимаешь, что мы отличаемся друг от друга.

Пока что-то не слишком. Уголки губ Великого Инквизитора чуть дрогнули.

— Не будем вдаваться в детали, давай сразу к делу, — зеленоглазый Серафим зевнул. — Я хочу, чтобы ты вернулся обратно и заманил Гермеса в ад.

— Как? — спросил де Торквемада.

— Пусть гоняется за тобой, а я скажу, куда именно его нужно привести.

Час от часу не легче: Гермес гонялся за Серафимом, а Серафим, оказывается, гоняется за Гермесом. Де Торквемада постучал указательным пальцем по рубину на кресте.

— Мое почтение перед великим Серафимом безмерно, — он снова чуть наклонил голову в своей этой особенной манере, — но я не могу понять, чем столь ничтожный слуга способен помочь Великому Серафиму, ангелу ангелов, способному подчинять себе ветер и сдвигать с места горы.

Серафим лукаво улыбнулся.

— Ты льстец, Инквизитор.

Де Торквемада наклонил голову чуть ниже, но все еще не насколько низко, чтобы это сошло за поклон — еще одна его удивительная способность, известная при испанском дворе.

— Тот, кого ты называешь Гермесом, выбрал свободную волю. Он отрекся и от Бога, и от нас, выбрал для своего существования земной мир и… ну можно сказать, повелевает им. Мы хотим вернуть нашего брата, мы полагаем, что он уже достаточно долго пребывает между небом и преисподней, и ему пора сделать выбор.

Ах вот кто такой Гермес Трисмегист — отбившийся от стада ангел, который по каким-то причинам не возжелал ни оставаться на стороне Господа, ни переходить на сторону Дьявола. Вот поэтому он и гоняет нечисть в земном мире при помощи другой нечисти. Робин Гуд из мира падших ангелов.

— Хорошо, — согласился де Торквемада.

— Ты согласен? — улыбка Серафима стала еще шире.

— Конечно, — нехотя, с трудом сгибая свою старческую спину, Великий Инквизитор поклонился. — Кто я такой, чтобы противиться воле Великого Серафима?

— Хорошо, Инквизитор, — Серафим кивнул, — но имей в виду так, как Гермеса, тебе меня не обмануть. Сделаешь, как я скажу — и станешь одним из владык ада, не сделаешь — и станешь самым ничтожным из моих слуг.

— Да будет на то воля Великого Серафима.

— Да будет так.

Щелчок, хлопок. Майский дождь. Льет, как из ведра. Де Торквемада стоял около озера. Он один: ни Немастора, ни Гермеса, ни Дарии. Только сейчас он понял, что в том странном мире не было звуков и не было запахов. Де Торквемада никогда бы не подумал, что соскучится по всему этому. Несколько минут он просто наслаждался тем, что снова может чувствовать. Но пора за дело.

***

Прямо в земляной стене вдруг появилось окно, в котором Дарья увидела сапфировское озеро. Верочка Иваневская закричала и бросилась в этот пролом, но врезалась в невидимую стену. Дарья скривилась, черт даже не отреагировал, видимо, уже привык к Верочкиному скулежу и постоянным попыткам сбежать. В «Сапфире» продолжался дождь, не было ни Немастора, ни Гермеса… но вот сверкнула молния, и Дарья увидела тощую фигуру в рясе. Честно говоря, в таком виде Дарья даже не сразу узнала де Торквемаду. Но вслед за молнией опустилась тьма, а когда вспыхнула следующая, Томас Иванович уже стоял на берегу озера в своем самом наилучшем виде: лет на двадцать пять моложе и в отутюженном костюме в полоску.

— Елано, — с гордостью сказал черт.

«Сделано». Дарья хмыкнула — может же, когда хочет.

— Можешь теперь со спокойной душой с него долг списывать, — заметила она. — А теперь верни меня назад.

Раздался булькающий звук — это болотный черт рассмеялся.

— Удешь есь, ока он не аплатит.

«Будешь здесь, пока он не заплатит».

— С какой такой радости? — удивилась Салтыкова.

— Удешь есь.

«Будешь здесь». Красные глаза-угольки сверкнули и исчезли. Окно в «Сапфир» все еще было открыто, и Дарья увидела, как Томас пошел в сторону дачи Рыпина. Окно пропало.

— Ну что? Теперь вы не будете меня игнорировать? — злорадно спросила Верочка.

Дарья Николаевна Салтыкова посмотрела туда, где только что сидел болотный черт. Чертяга, конечно, ее провел… Тварь болотная. Ну ничего… Ничего… И не из таких историй Дарья выпутывалась.

— Теперь я тебе шею сверну, если пикнешь, — очень тихо и очень зло ответила Салтыкова Верочке.

***

Де Торквемада всегда знал, что все закончится плохо. Он не понимал, как именно, но уж точно не будет в его истории счастливого конца. Опасения подтверждались, и по большому счету было без разницы, кто отправит его в ад: Гермес или Серафим. С другой стороны, если есть способ убрать Гермеса с лица земли, то де Торквемада не видел причин этому не посодействовать. Тем более, что Серафим и правда может сдержать свое обещание. В любом случае, де Торквемада ничего не терял. Он поднялся по лестнице на веранду и отряхнул капли дождя с пиджака. Дело-то, в сущности, простое. Что волнует больше всего Гермеса Трисмегиста в земном мире? Правильно, его очень беспокоит, когда ведьмы и демоны выходят из-под контроля. Томас обернулся и посмотрел на входную дверь. Он всего-то провел здесь три ночи, а воспоминаний хватит на целую сотню лет. Де Торквемада признался самому себе, что сейчас испытывает искреннее сожаление — чувство для него несвойственное и нехарактерное. Великий Инквизитор тяжело вздохнул, словно бы признавая весь свой невероятный возраст, как человеческий, так и демонический, вышел на дорогу и остановился. В этот момент, казалось, остановилось вообще все: дождь прекратился, ветер стих, даже облака на небе не двигались, желтая луна светила, как кошачий глаз.

— Аутодафе! — провозгласил де Торквемада.

И мир как будто сорвался с цепи. Грозовые тучи понеслись по небу, ветер завыл как сумасшедший, молнии били десятками прямо в землю. И вот одна из них попала в дачу Рыпина, потом еще одна, еще и еще — дача вспыхнула, сумасшедший ветер сначала почти сбил пламя, а потом раздул его с невероятной силой. Де Торквемада медленно пошел вперед, как только он сделал первый шаг, вспыхнула дача напротив Рыпинской. Потом еще одна, потом еще — все пустые дачи «Сапфира», которые сдавались в аренду, загорались одна за другой, как только мимо них проходил Великий Инквизитор. Вдалеке раздались крики, забили по какой-то железке, которая в «Сапфире» заменяла пожарную сигнализацию. Вообще, странно, что после случившегося в церкви кто-то еще остался в этом дачном кооперативе. За спиной де Торквемады ревело пламя. Из пламени выпорхнули вороны, целая стая. Они бесновались, каркали, бросались на людей, которые выходили из домов на призыв пожарной тревоги.

— Бессмысленно и тщетно… — прошептал де Торквемада.

Что там еще устроил Немастор? Ах да, землетрясение. Почему бы и нет. Земля под «Сапфиром» вздрогнула, да так, что даже водонапорные башни покачнулись. Раздался грохот — это рухнул то ли дом, то ли сарай. Кажется, кто-то даже умер. Де Торквемада нахмурился — а, нет, показалось. Честно говоря, хоронить дачников под развалинами собственных домов не очень хотелось, но если Гермес не появится, то придется пойти и на такое. И снова грохот, только на этот раз не со стороны «Сапфира», а со стороны озера. Это обрушилась старая церковь, понял де Торквемада. Изумительное все-таки было место, особенно этот чудом сохранившийся Христос на своде. Жалко. Следующий его шаг совпал с еще одним толчком, на этот раз водонапорные башни ощутимо закачались. Ураганный ветер сорвал ограждение технической зоны и со всей силы влепил его в красный забор дачи Жужиковых. Де Торквемада шел к башням, когда он дошел до ближней, казалось, все небесные молнии объединились и стали бить в нее как сумасшедшие.

— Совсем сдурел?! — вдруг перекрыл раскаты грома звонкий голос.

А вот и господин Трисмегист, подумал де Торквемада, точно по расписанию. К вершине башни вела лестница, Томас поставил ногу на первую перекладину, но передумал — слишком долго подниматься, да и муторно. Очередной удар молнии, вспышка, и вот де Торквемада уже стоит на вершине башни, а напротив него Гермес — такой же как Серафим, только синеглазый. Никакого воображения, отметил про себя де Торквемада. Он был очень спокоен. Он уже давно отучился волноваться, когда впереди было нечто неизбежное.

— Ну ты даешь, Томас, — Трисмегист усмехнулся, — не думал, что у тебя хватит прыти выбраться из ада, да еще и такое шоу устроить.

В ответе Гермес не нуждался, да Томас уже и не мог ответить, потому что почти сразу же Гермес Трисмегист обрушил на де Торквемаду всю свою, как теперь выяснилось, божественную силу. Эта сила была подобна тысяче ураганов. Конечно, он больше ничего не мог сделать, даже вздохнуть, даже отвести взгляд от спокойного и словно бы сияющего изнутри лица Гермеса. Краем глаза де Торквемада заметил, как у подножия башни появляется что-то черное — та самая трещина в ад, через которую демонов отправляют обратно. В данном случае речь идет о де Торквемаде, он удостоен столь великой чести, что им решил заняться сам Гермес Трисмегист. Трещина росла, увеличивалась, и вот внутри нее появилось то, чего там не должно быть, когда все идет в обычном порядке. Посреди адской тьмы возник сияющий силуэт. Сияние было таким же холодным и отчужденным, как и сияние Гермеса. Серафим. Он не мог по своей воле покинуть ад, но постоять в проходе ему ничего не мешало. Вероятно, Серафим начал что-то делать, потому что Гермес вдруг подошел к ограждению и посмотрел вниз. Если хватка, которой он держал де Торквемаду, и ослабла, то Инквизитор этого не почувствовал. По всей видимости, между Гермесом и Серафимом начался некий диалог, не предназначенный для ушей де Торквемады, или просто ведущийся в неких иных сферах, к которым у него не было доступа. Так длилось минуты полторы, а потом де Торквемаду медленно начало тащить в сторону ограждения. То есть к трещине в ад. А чему удивляться? Серафим не обещал, что оставит его на земле. Да и что Томасу тут делать? Спиной де Торквемада уперся в ограждение, но сила продолжала тянуть его, он медленно откидывался назад, еще, наверное, секунд пять-десять, и он рухнет вниз. В последней точке, в которой он мог сохранять равновесие, лишенный возможности контролировать свой взгляд де Торквемада с удивлением увидел, что Гермес точно так же перевешивается через перила. На лице у Трисмегиста застыло выражение крайнего замешательства. По всей видимости, Серафим знал, как справиться с Гермесом даже из ада, иначе не просил бы де Торквемаду привести того к водонапорным башням. Пожалуй, оставалось не больше секунды, пока оба не рухнут в ад, но тут произошло нечто странное.

— Оп! — вдруг произнесло что-то.

В один момент исчезла сила, которая тянула вниз и де Торквемаду, и Гермеса. Томас рухнул на железный пол, Гермес согнулся вдвое, вцепившись в перила. Оба тяжело дышали.

— Оп! — раздалось снова, уже более настойчиво и даже немного зло.

Учитывая, что де Торквемада и Гермес уже давно ничего не делали, возглас, по всей видимости, относился к оставшемуся в аду Серафиму. Но кто это говорил? Голос явно принадлежал какому-то живому существу, но де Торквемада никого не видел. Судя по тому, что Гермес так же беспорядочно смотрел по сторонам, у него были аналогичные трудности. И вдруг взгляд Трисмегиста остановился в одной точке. Де Торквемада посмотрел туда же. Сначала он все равно ничего не заметил: просто участок площадки, по которому бьет сумасшедший ливень, который никто так и не удосужился остановить, но чем дольше де Торквемада смотрел туда, тем явственнее замечал, что дождевые капли словно бы огибают что-то. Некоторые сверхъестественные создания появляются только тогда, когда очень долго на них смотришь. Так вышло и сейчас. Де Торквемада и Гермес чуть ли не шеи вытянули, и вот нечто стало темным, потом приобрело форму и все больше и больше стало походить на странного то ли человечка, то ли обезьяну, покрытую темной шерстью. Непонятное существо сидело на корточках, лица у него как будто бы не было, зато были яркие красные угольки вместо глаз, причем левый горел чуть ярче правого.

— Оп, — в третий раз произнесло существо, но уже спокойнее.

Кажется, это означало «стоп». И вот это вот странное нелепое создание одним жестом остановило Гермеса Трисмегиста и Серафима? Просто сказало «стоп», и сидит теперь себе, раскачивается на кривых ногах, как обезьяна на ветке?

— Не уно аплатить за асение едьмы, — выдало существо.

— Что? — переспросил Трисмегист.

В принципе, Гермесу можно было простить недогадливость, для него только что произошло три неожиданных события подряд: сначала де Торквемада вернулся из ада, потом появился Серафим и попытался затянуть Гермеса в ад, а теперь вот это вот существо. Впрочем, де Торквемада уже догадался, кто перед ними. Если следовать странной манере разговора этого создания, то выходит, что оно сказало: «Мне нужно заплатить за спасение ведьмы». Ведьма — это Дария, а перед ними представитель того самого знаменитого народа болотной нечисти, о которой слышали все демоны, но мало кому доводилось их увидеть.

— Оняо? — уточнил черт.

«Понятно?». Де Торквемада чуть было не кивнул, но решил все-таки предоставить право поговорить с чертом Гермесу. А Гермес уже понял, что Серафим и портал в ад исчезли, и теперь здесь остались только он, де Торквемада и черт.

— Заплатить за ведьму? — переспросил Трисмегист.

Поразительная все-таки у него способность — всего несколько секунд, и как будто ничего не было. Снова этот его раздражающий задор и наигранная беспечность.

— А, — подтвердил черт.

«Да».

— И как мы должны заплатить?

— Е ты, — черт вытянул длинную волосатую руку и указал когтистым пальцем на де Торквемаду, — он.

«Не ты. Он».

— Вот, значит, куда делась Салтыкова, — Гермес усмехнулся. — Слушай, Томас, а ты меня просто восхищаешь. Спрятал Салтыкову у болотного черта, провел меня с Немастором, а потом сговорился с Серафимом и выманил меня. Ты прям Великий Интриган, а не Великий Инквизитор!

— Опыт, — холодно ответил де Торквемада.

— Уешь атить, или е уить едьму? — раздраженно вмешался черт.

«Будешь платить, или мне убить ведьму?»

— Ой, как интересно… — Гермес оперся спиной о заграждение. — Так будешь платить, Томас, или нет?

Ну что тут скажешь? Последние несколько часов до отвала насыщены выдающимися союзами и противостояниями. Немастор и Гермес против де Торквемады, де Торквемада и Серафим против Гермеса, а теперь демон и болотный черт собираются заключить сделку. Вполне резонно может возникнуть вопрос, зачем черту вообще этот договор, если он без особых усилий распихал по углам Серафима и Гермеса, двух падших ангелов, сильнее которых на земле никого нет? Да, болотный черт это может запросто. Зато есть другие вещи, которых он не может — и это могут демоны. А так как демоны и болотная нечисть старательно избегают общения, то случай сделки между демоном и болотным чертом — явление просто уникальное.

— Назови свою цену, — устало сказал де Торквемада.

Он и вправду начинал уставать. Хотелось уже какого-то завершения: хоть на земле, хоть в аду.

— Уещь е ужить, — ответил черт.

«Будешь мне служить». Еще один…

— Возражаю, — Гермес Трисмегист явно веселился, — он уже служит мне, и ему еще осталось триста восемьдесят три тысячи двести девяносто лет.

Да к этому времени люди вымрут, снова появятся динозавры и снова вымрут.

— Триста восемьдесят три тысячи четыреста двадцать два, — поправил де Торквемада.

Гермес забыл прибавить те годы, которые де Торквемада проспорил Дарии.

— А… — Трисмегист прищурился. — Точно! Но не суть важно… Не по правилам прерывать одну службу, чтобы начать другую. Он сможет перейти к тебе только после того, как закончит служить мне.

— Я тебе правда нужен через триста тысяч лет? — спросил де Торквемада.

Черт задумался, несколько раз качнулся с носков на пятки.

— А! — наконец, ответил он.

«Да!»

— Тогда я согласен, — у де Торквемады не было сил даже пожать плечами. — Теперь отпускай ведьму.

— Елано! — пискнул черт и исчез.

«Сделано!» На крыше водонапорной башни остались только Гермес и де Торквемада. Де Торквемада устало посмотрел на Гермеса.

— И что ты теперь со мной сделаешь? — спросил он.

— Ты о чем? — невинно ответил Гермес вопросом на вопрос.

С чего бы начать?… Де Торквемада усмехнулся.

— Я же не дал тебе поймать Серафима и заманил тебя к нему в ловушку.

— А… — Гермес задумчиво посмотрел вдаль, — это… Ну, бывает. Зато ты все-таки изгнал демона, так что формально твое задание выполнено.

Де Торквемада молчал. Только сейчас он заметил, что дождь прекратился, ветер стих, на безоблачном небе появились яркие звезды и даже запел соловей.

— Не стой столбом, Томас, — усмехнулся Гермес, — тебе еще на триста тысяч лет работы. Езжайте обратно и ждите следующего поручения.

***

Щелчок, хлопок, только что Дарья сидела в темноте и слушала, как хихикает сбрендившая Верочка, а потом она вдруг оказалась на берегу сапфировского озера. Было все еще темно и очень-очень тихо, как будто бы весь дачный кооператив в одно мгновенье вымер. Когда Дарья огляделась, то поняла, что причин для этого было хоть отбавляй. Вместо дачи Рыпина гордо красовалась груда обгорелых досок, та же судьба постигла дачу напротив и еще несколько соседних. Там, куда не добрался огонь, явно похозяйничал ураган, о чем свидетельствовала вырванная с корнем огромная слива, проделавшая дыру в заборе.

— Это что же тут было… — выдохнула Дарья.

И тут, в свете единственного, чудом пережившего все сапфировские треволнения фонаря показалась человеческая фигура. Дарья без труда его узнала — Томас. Он шел устало, еле передвигал ноги, пиджак промок насквозь. Дарья чуть было не сделала шаг ему навстречу, но сдержалась. Перебьется. Минут через пять де Торквемада добрел до нее.

— Поехали, — тихо сказал он.

— Поехали? — удивленно переспросила Дарья.

Интересно, на чем и куда он собирается ехать? Томас Иванович кивнул в сторону дачи Рыпина, чуть правее поваленной сливы, и Дарья с удивлением заметила, что вот она их машина, целая и невредимая. Створка ворот жалобно скрипнула и рухнула на землю, Томас прошел прямо по ней, открыл переднюю пассажирскую дверь машины и сел внутрь. Дарья пожала плечами и пошла за ним.

Минуту спустя черный, баснословно дорогой автомобиль проехал по первой линии дачного кооператива «Сапфир». Мимо того, что осталось от дачи Рыпина, мимо того, что осталось от Дачи-без-забора, мимо пустующей дачи Иваневских, мимо дачи Ирины Сергеевны из бюро пропусков, мимо раскуроченного забора Жужиковых, мимо водонапорных башен, мимо Поворота, мимо дачи дяди Коли, мимо дачи Кругловых, мимо дачи Лаврентьича, мимо фургона, брошенного телевизионщиками из «Сверхнатурального», через ворота на главную дорогу, мимо «Белого медведя» к озеру у воинской части, через лес, выехать на дорогу к Электропольску, проехать мимо станции, проехать через Электропольск мимо отделения полиции, где дежурил участковый уполномоченный Петров, потом выехать на шоссе и повернуть в сторону указателя «Москва».

Глава 8. Где мы узнаем, чем закончились странные происшествия в дачном кооперативе «Сапфир»

Удивительный для «Сапфира» май закончился, на смену ему пришел хлопотный июнь, а потом жаркий, но спокойный июль. В знойный июльский полдень, остановивший и без того не очень насыщенную в последние недели сапфировскую жизнь, Лаврентьич и дядя Коля сидели на бетонном блоке в технической зоне водонапорных башен. Дул ленивый ветерок, в тени раскидистого ясеня дядя Коля и Лаврентьич предавались своему любимому дачному занятию: курили и смотрели на красный забор бывшего главного металлурга Жужикова.

У Людки, жены дяди Коли, наконец-то зажила сломанная нога, она вернулась в «Сапфир» и в срочном порядке стала собирать рассказы очевидцев о произошедшем. Конечно же, самой благодарной рассказчицей оказалась тетя Зина. Выводы по итогам были сделаны весьма однозначные, так что дядя Коля и Лаврентьич теперь находились под почти круглосуточным присмотром. Впрочем, это длилось недолго, потому что на даче Кругловых, как известно, находившейся между дачами Лаврентьича и дяди Коли, начали происходить удивительные события. Машка, которая после поступления в университет не особенно приезжала на дачу, вдруг переселилась туда после сессии. Это само по себе уже было подозрительно, но еще более подозрительным было то, что туда зачастил участковый Петров. Сначала Людка и тетя Зина не предали его визиту особого значения: Петров стал в «Сапфире» частым гостем и уже, честно говоря, всех порядочно достал своими однообразными вопросами. Но на дачу Кругловых он заглядывал подозрительно часто. А потом глазастая тетя Зина — в отличие от подслеповатой Людки — увидела, что Петров курит в окно дачи Кругловых в три часа утра.

— Федя… — тетя Зина потащила к окну сонного Лаврентьича, — Федя, смотри, что творится!

— И чего? — пробубнил Лаврентьич.

— Любовь у них, — вдруг задумчиво протянула тетя Зина.

Лаврентьич вспомнил, как увидел ее в первый раз: в заводской библиотеке, зимой, в сером пальтишке на рыбьем меху. В руках у нее была книга «Бруски» Федора Панферова, написанное в тысяча девятьсот двадцать восьмом году первое советское произведение о коллективизации. Лаврентьич влюбился с первого взгляда и не переставал ее любить никогда. И никакая Ирка из бюро пропусков не могла этого изменить.

— Зиночка, — прошептал он, — малыш…

— Да шел бы ты, Федя… — беззлобно ответила тетя Зина.

Петр Петров докурил, стыдливо огляделся по сторонам, закрыл окно и задернул штору.

После того, как стало известно об измене бывшего главного металлурга Жужикова с Ириной Сергеевной, Татьяна Тимофеевна от него ушла. Виктор Петрович всего через пять дней после этого переехал к Ирине Сергеевне. Забор они починили.

Никита Жужиков и Верочка Иваневская были объявлены пропавшими без вести. Родственники считали, что они сбежали вместе после того, как им запретили встречаться. Их так и не нашли.

Иваневские больше никогда не возвращались в «Сапфир». Дачу они не сдавали и не продавали. Она так и стояла, заброшенная, заросшая, гниющая и обрастающая новыми сапфировскими легендами.

После почти полугодового расследования в убийстве Анны Николаевны Иваневской был признан виновным блогер-экстрасенс Василий Тайницкий. Следствие установило, что он убил Иваневскую, соорудил крест из досок, прибил ее к нему и поджег съемную дачу. Все это было сделано, чтобы привлечь новых подписчиков на его канал. Ключевыми в этом деле стали показания его ассистента Павлика.

Выпуск «Сверхнатуральное: мистические расследования. Проклятье «Сапфира» все-таки вышел в эфир, но только после того, как Тайницкий был осужден за убийство. В выпуске участие Хельги Вельд и Зекиры Федримовой было сведено до минимума, зато про Тайницкого было показано все, в том числе и кадры, которые случайно оказались сняты на мобильный одного из членов съемочной группы. На этих кадрах Тайницкий представал неуравновешенным наркоманом.

Про исчезновение Зекиры Федримовой не было сказано ни слова, в ее социальных сетях утверждалось, что Зекира уехала на Алтай за просветлением. Поклонники решили, что у нее очередной запой. После этого те немногие, кто еще помнил о Зекире, постепенно потеряли ее след.

Забор дачи Рыпина все-таки рухнул, а вместе с ним рухнула и слива, которая почти перекрыла подъезд к озеру. Так как теоретически это угрожало пожарной безопасности «Сапфира», Лаврентьич и дядя Коля взяли на себя ответственность за уборку упавшего дерева. Выкорчевывая злосчастную сливу, они нашли большой деревянный ящик, в котором лежали серебряные слитки — тот самый клад, который генеральный директор завода «Сапфир» Рыпин спрятал перед тем, как сбежать заграницу. Именно из-за этого клада Анна Николаевна Иваневская вызывала Немастора. Лаврентьич и дядя Коля о кладе никому не сказали и поделили его между собой. Несправедливо? Кто знает. Оба проработали на «Сапфире» столько лет, что вряд ли их можно было обвинить в том, что они этого не заслужили.

Сожженные дачи в конце первой линии продали, пожарища расчистили, и на их месте начали вырастать новые дома, большие, кирпичные, совсем не похожие на сапфировские. Продали и дачу Рыпина, которая принадлежала Томасу Хуановичу Торквемаде и Дарье Николаевне Салтыковой.

Эпилог

Участковый Петров в свое время был прав, когда говорил, что легче долететь от Москвы до Канарских островов, чем доехать от Москвы до Электропольска в пятницу вечером. Аналогично, практически невозможно было добраться в обратном направлении в воскресенье. Очень дорогой черный автомобиль стоял в пробке на шоссе федерального значения уже пятый час. Неважно, что этот автомобиль выехал ночью — пробка в Москву в дачный сезон не готова идти на компромиссы.

Перед черным автомобилем упорно и нагло влезала «Нива» с номерами Владимирской области. Дарья ее пропустила, при этом, правда, в какой-то момент пришлось резко затормозить, и Томас Иванович поднял голову от книги. Дарья это заметила.

— Я тут думаю о том, что произошло… — начала она.

— И? — спросил Томас Иванович.

Дарья включила поворотник, перестроилась в средний ряд, выключила поворотник. Потом снова его включила, перестроилась в левый рад, не слишком обращая внимание на недовольство других водителей.

— И вот что я не могу понять. Зачем Немастору понадобилось подкладывать вам приворотное зелье? Какой в этом смысл?

Дарья посмотрела на Томаса Ивановича.

— Никакого.

— То есть? — переспросила Дарья.

— То есть Немастор мне ничего не подкладывал.

— А кто тогда? — не поняла Дарья.

— Никто, — спокойно ответил де Торквемада.

Черный автомобиль вдруг перестроился в крайний правый ряд и свернул на неприметную проселочную дорогу. Проехав по ней минут десять, автомобиль остановился, Дарья вышла, с четверть часа постояла, глядя на горизонт, а потом снова села на водительское сиденье. Томас Иванович читал книгу, как будто ничего не произошло. На обложке было написано «Ф.М. Достоевский. Братья Карамазовы».

— Нравится? — спросила Салтыкова.

— Вполне, — ответил де Торквемада.

Черный автомобиль вернулся на шоссе.

***

С площадки на вершине водонапорной башни дачного кооператива «Сапфир» за всем этим наблюдал Гермес Трисмегист, Трижды Великий.

— В грехах каются либо сразу, либо никогда, — задумчиво произнес он.

— И о? — спросило странное мохнатое существо, которое сидело на корточках и раскачивалось из стороны в сторону.

«И что?»

— Да то, что от раскаяния никакого толку. А вот любовь меняет людей. Она способна исправить грешника.

Болотный черт, подражая человеческому жесту, пожал плечами. Гермес Трисмегист, Трижды Великий, посмотрел на него и рассмеялся.

Примечания

1

Молитва «Аве Мария»: «Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою; благословенна ты между женами, и благословен плод чрева Твоего Иисус». (лат.) (здесь и далее — примечания автора).

2

«Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь». (лат.) Дополнение к молитве, официально утвержденное в XVI веке, т. е. позже описываемых событий.

3

«Аминь» (лат.)

4

Библия (лат.)

5

Высшее учебное заведение сельскохозяйственного профиля в г. Москва.

6

Дарья Николаевна Салтыкова (1730–1801 гг) — русская помещица, вошедшая в историю как изощренная садистка и серийная убийца.

7

Спальный район в г. Москва.

8

Проклятье… (исп.)

9

В оригинале «Cohiziara offina alta netera fuara menuet». Слова вызывания умершего из гримуара «Большой и малый ключ Соломона».

10

Гримуар — средневековая книга, в которой описываются магические процедуры и заклинания для вызова духов и колдовства.

11

Измененное заклинание из гримуара «Большой ключ Соломона».

12

Трактат по демонологии и о надлежащих методах преследования ведьм.

13

Римский философ.

14

Рябина в славянской мифологии ассоциируется с нечистой силой.

15

Считается, что железо крайне болезненно действует на ведьм.

16

Дон Вито Карлеоне — главный герой романа Марио Пьезо «Крестный отец», роман экранизирован Ф.Ф. Копполой в 1972 году, фильм стал классикой американского кинематографа.

17

Томас де Торквемада (1420–1498 гг) — основатель испанской инквизиции, первый великий инквизитор Испании.

18

Начало заклинания, подчиняющего себе человека, из гримуара «Большой ключ Соломона».

19

Аутодафе — в Средние века в Испании и Португалии торжественная религиозная церемония, включавшая в себя процессии, богослужение, выступление проповедников, публичное покаяние осужденных еретиков, чтение и исполнение их приговоров, в том числе сожжение на костре.

20

Снесенное здание в Северном округе г. Москва в районе Ховрино.

21

Каббала — религиозно-мистическое, оккультное и эзотерическое течение в талмудическом иудаизме.

22

После 11 лет заключения в «покаянной камере» (высота 2,1 метра, находилась ниже уровня земли) Иоанно-Предтеченского женского монастыря в Москве в 1779 году Дарья Салтыкова была переведена в специальную пристройку, в которой было окно.

23

Де Торквемада цитирует «Молот ведьм» авторства Г. Крамера и Я. Шпренгера, трактат о демонологии и о надлежащих методах преследования ведьм, написан в 1486–1487 годах, то есть еще при жизни самого де Торквемады.

24

Исторический район в центре г. Москва.

25

Владимир Алексеевич Гиляровский (1855–1935 гг) — русский и советский писатель, журналист, краевед Москвы.

26

Имеется в виду Императрица Екатерина II.

27

Апостольник — предмет одежды православной монахини, головной платок с вырезом для лица.

28

Лунный цикл составляет двадцать восемь дней.

29

Елизавета Петровна (1709–1762 гг) — Императрица и Самодержица Всероссийская.

30

Разумовский Алексей Григорьевич (1709–1771 гг) — днепровский малоземельный казак, возведенный в графское достоинство, фаворит и предполагаемый тайный супруг императрицы Елизаветы Петровны.

31

Гермес (Меркурий) Трисмегист считается автором ряда средневековых книг о колдовстве, так называемых гримуаров.

32

Николай Андреевич Тютчев (1738–1797 гг) — русский дворянин, дед поэта Федора Ивановича Тютчева, состоял в любовной связи с Дарьей Салтыковой, но бросил ее ради молодой невесты. По приказу Салтыковой было организовано несколько покушений на Тютчева и его молодую жену.

33

Ныне улица Пречистенка в центре Москвы.

34

Предположительно, капище располагалось на месте нынешней церкви Илии Обыденного во втором Обыденском переулке, Центральный административный округ г. Москва.

35

Ф.М. Достоевский «Записки из мертвого дома».

36

Турция (англ.)

37

Дерьмо (исп.)

38

Resident evil («Обитель зла»).

39

Анатолий Михайлович Кашпировский — советский экстрасенс, якобы дистанционно лечивший людей, которые смотрели его передачу.

40

Аллан Владимирович Чумак — советский экстрасенс, заряжавший воду и другие жидкости во время телевизионных сеансов.

41

Лев Давидович Троцкий (1879–1940 гг) — российский революционер, основатель и идеолог троцкизма (одного из течений марксизма).

42

Один, два, три, четыре, пять (исп.)

43

Здравствуй, демон (лат.)

44

Как твое имя? (лат.)

45

Изгоняю тебя, Немастор (лат.)

46

Изгоняю тебя (лат.)

47

Охота на салемских ведьм — судебный процесс по обвинению в колдовстве, проходивший в городе Салем (США) с февраля 1692 по май 1693 года. По обвинению в колдовстве 14 женщин и 5 мужчин было повешено, от 175 до 200 человек заключено в тюрьму.

48

Во имя твое (лат.)

49

Гори в аду (англ.)

50

Во имя твое (лат.)

51

Де Торквемада имеет в виду Изабеллу Кастильскую и Фердинанда Арагонского.

Content

Рина Когтева
Изгони меня, или Дачная готика

Пролог, повествующий о богомерзких грешниках

1498 год, монастырь Святого Фомы Аквинского, Авила, Испанская Империя

1775 год, Иоанно-Предтеченский женский монастырь, Москва, Российская Империя

Глава 1. В которой рассказывается о странных происшествиях в дачном кооперативе «Сапфир», любовных драмах на природе и загадочных жильцах дачи Рыпина

Глава 2. В которой Дарья встречает старую знакомую, а полиция города Электропольск сталкивается с неожиданным преступлением

Глава 3. В которой Томас Иванович проводит сеанс экзорцизма, блогер Тайницкий снимает свое худшее видео, а в «Сапфире» начинают умирать

Глава 4. О святой и грешнице и о неожиданном повороте в отношениях Дарьи Николаевны и Томаса Ивановича

Святая и грешница, часть 1

Глава 5. В которой появляется Гермес Трисмегист, Трижды Великий, и что-то, кажется, начинает проясняться

Святая и грешница, часть 2

Глава 6. «Сверхнатуральное: мистические расследования. Проклятье «Сапфира»

Немастор, де Торквемада и корпорация «Амбрелла»

Глава 7. В которой речь пойдет о потусторонних мирах и их обитателях

Глава 8. Где мы узнаем, чем закончились странные происшествия в дачном кооперативе «Сапфир»

Эпилог

Примечания