Красная Латвия. Долгая дорога в дюнах

Редактор-составитель И. Э. Исаева

Авторы:

Лига Лапа, Рудольф Лацис, Вилис Самсонс и др.

© ООО «Издательство Родина», 2024

Вместо предисловия: как уничтожается история Латвии,

Крысин М.Ю., кандидат исторических наук, член «Общества изучения истории отечественных спецслужб»

Палачи и герои Латвии

Сегодня в странах Балтии, и в Латвии в частности, происходит искажение собственной истории с целью полностью стереть из памяти народа некоторые ее страницы, особенно связанные с Россией, с совместной борьбой против фашизма. Западным олигархам очень хочется вообще стереть ее из истории. Сносятся памятники, исчезают кладбища и могилы красноармейцев… Вместо них нынешние правители стран Балтии сооружают памятники предателям своего народа – эсэсовцам и бандитам. Так, например, в 2009 году на Рижском Братском кладбище, на одном из самых видных мест, вдруг таинственным образом появилась могила штандартенфюрера Волдемара Вейсса с соответствующим памятником. Память этого карателя уже пытались «увековечить» гитлеровцы на нарукавных повязках 43-го гренадерского полка войск СС, но по неграмотности назвали его «Вальдемаром» на немецкий лад. Еще в 1995 году туда же, но на более скромное место, перебрался и другой палач – группенфюрер войск СС Рудольф Бангерскис. Ветераны «Латышского легиона» должны помнить, как он приказывал расстреливать дезертиров, как выслуживался перед гитлеровскими оккупантами… Просто телесериал «Ходячие мертвецы»…

Рига, столица Советской Латвии. Серия панно «Столицы союзных республик СССР»

Но это никого не пугает – ужасы фашизма забыты стараниями новой власти, а Советский Союз из освободителя превратился в оккупанта.

И чтобы уж окончательно стереть эту память одновременно уничтожаются архивные и музейные коллекции. Например, еще в 1994 году был уничтожен «Музей красных латышских стрелков в Риге». Теперь в этом здании «Музей оккупации СССР». Ликвидируется всё, что связано не только с красными латышскими стрелками, но и с памятью литовских и эстонских красных командиров времен Гражданской войны, с коммунистическими движениями стран Балтии, с прибалтийскими частями Красной Армии. Уничтожается память народа, чьи предки воевали и против тевтонских рыцарей, и против польских, шведских и других захватчиков, и против российского самодержавия, и против кайзеровской армии, и против гитлеровской оккупации. Уничтожается история народа. Уничтожается эпоха…

«В больших размерах лжи, – заявлял Гитлер в своей «Майн Кампф», – всегда заключается известный фактор, возбуждающий доверие…». Нацистский режим пытался посеять глубокую межнациональную рознь везде, где ему было выгодно. Тем не менее, несмотря на потоки лжи, наши народы вместе сокрушили нацизм. Спасли весь мир от «коричневой чумы». Латыши, литовцы, эстонцы, русские, украинцы, белорусы, евреи и все другие народы Советского Союза с 1941 года вместе сражались против гитлеровской агрессии. И победили в этой войне. Повторяя слова латвийского советского партизана Вилиса Самсонса, «дружба народов победила».

Судьба патриотов своей страны часто бывает трагична – как в прежние времена, так и сегодня. На родине, в Латвии, их преследовали буржуазные власти, заключали в тюрьмы, казнили. Смертные приговоры патриотам часто выносились без суда и следствия. Так, в 1921 и 1922 гг. были убиты после пыток в Рижской центральной тюрьме главный редактор газеты «Циня» Я.Шилф (Яунзем), писатель Август Берце, член ЦК КПЛ М.Чуче (А.Пуриньш-Упмалис).

В Советском Союзе 1930-х годов многие истинные коммунисты, участники Октябрьской революции и Гражданской войны попали под беспощадный каток сталинских репрессий (вторая волна пришлась на 1940–1950-е годы). В числе жертв репрессий были представители всех национальностей Советского Союза, в том числе и уроженцы прибалтийских стран. Эти трагические события в истории нашей страны не обошли стороной никого. Безвинными жертвами репрессий стали героические латышские стрелки Карл Янсонс, начальник разведуправления Яков (Екаб) Берзиньш и другие; по доносам клеветников в 1944 году в лагере оказался герой обороны Москвы полковник Генрих Паэгле…

«Черные списки» и уничтожение истории Латвии

Трагична судьба патриотов Латвии и в наше время.

Еще в 2014 году, когда на референдуме в Крыму было принято решение о вступлении республики Крым в состав России, а Донецкая и Луганская народные республики объявили о своей независимости, в Латвии по указанию НАТО начались репрессии против патриотов. Полиция безопасности МВД Латвии начала составлять «черные списки». В них включали всех, кто пытался сохранить память о своих предках, сражавшихся против нацизма, боролся против буржуазного правительства и диктатуры Улманиса за свободу и народную власть, строил социализм в советское время. Все эти люди, не принимавшие новую, фальсифицированную по указаниям НАТО версию истории своей страны, автоматически подозревались в симпатии к России – а это считается преступлением. «Если ты в «черном списке», значит ты – за Россию!», – заявляли людям сотрудники полиции безопасности. Уже тогда многие граждане Латвии по этой причине лишились работы. У кого были средства – ушли в частный бизнес или эмигрировали в более демократичную Европу.

Представители полиции безопасности ходили по домам, проверяя семьи инакомыслящих. Вносили в «черные списки» целые семьи. Предлог обычно такой: распространение «вражеской идеологии» (то есть советской или пророссийской) среди родственников. Многие семьи разводились только для того, чтобы их дети не попали в «черные списки». «Иначе, – заявляли представители полиции безопасности, – твои дети не поступят ни в один институт, будут работать грузчиками или дворниками, а то и вовсе будут безработными бомжами». Сохранил семью, продолжаешь общаться со своими детьми, – значит, воспитываешь их в духе «враждебной идеологии» или распространяешь ее среди родных.

В феврале 2022 года на всех, кто уже был внесен в «черные списки», обрушилась волна массовых увольнений. Признаком «инакомыслия» стала, например, забота о кладбищах советских солдат. И неважно, какой национальности были эти красноармейцы, – ведь в освобождении Латвии участвовали не только латыши, но и русские, украинцы, татары, эстонцы, литовцы и многие другие. Власти Латвии приказали снести более 300 памятников советской эпохи, посвященных воинам-освободителям Красной Армии. А они были практически во всех населенных пунктах – бои шли почти везде, и ветераны войны происходили из разных городов и сел Латвии. Некоторые памятники уже были покалечены местными неонацистами – без головы, без руки. У антифашистских организаций уже не было средств на их восстановление. В ближайшее время планируется убрать и мемориальные стелы, а ведь некоторые из них являются памятниками не только истории, но и культуры. Кладбища советских солдат пока не трогают, но надписи на памятниках и стелах велено закрасить. Где написано «солдат такой-то части Красной Армии» – убрать, оставить только имя и фамилию. Даже слова «Красная Армия» на могиле бойца 130-го латышского стрелкового корпуса считаются «вражеской», «пророссийской пропагандой».

В «черные списки» полиция безопасности вносит всех тех, кто ухаживает за памятниками и кладбищами воинов Красной Армии, освобождавших Латвию (часто – их же предков, отцов и дедов!); кто издает книги о советской Латвии и ее героях, освобождавших страну от гитлеровской оккупации, или же наоборот – о преступлениях нацистов и их пособников на латвийской земле. Все это служит поводом для обвинения в «пророссийской пропаганде». Фигурирующие в «черных списках» автоматически подлежат увольнению с работы; они находятся под постоянным надзором полиции безопасности, на них заводят уголовные дела и часто такое преследование со стороны заканчивается для патриотов тюремным сроком.

Общественные организации, заподозренные во «враждебной идеологии», подлежат запрету. На самом деле многие действительно были осуждены за «враждебную пропаганду» и оказались в тюрьме. Назвать события в Донецкой и Луганской народных республиках «агрессией НАТО и проамериканского правительства Украины против России» – в странах Балтии приравнивается к «враждебной», «пророссийской пропаганде». Говорить правду – стало считаться «враждебной пропагандой».

Заметим, что на этот раз от репрессий больше всего пострадали именно коренные латыши. Русский язык в Латвии давно запрещен, значит – и русскоязычного населения формально больше нет. Значит, и нарушений прав человека формально тоже нет. Многие русские, в том числе и коренные, за долгие годы преследования обзавелись российскими паспортами. В крайнем случае, имеют право уехать в Россию. Власти Латвии, кстати, именно на это и рассчитывают.

С еврейским населением власти современной Латвии теперь принялись заигрывать. (Несмотря на то, что скандальные антисемитские спектакли по книгам Андриса Грутупса по-прежнему ставятся на сцене Риги, и, как пишут газеты, с успехом!). Даже выделили несколько бюджетных грантов на поддержку «еврейской общины Латвии»… почти полностью уничтоженной еще при нацистской оккупации!

В остальном же, преследование национальных меньшинств, некоренного или иноязычного населения в Латвии продолжается, как и прежде, но уже в иной форме. С соблюдением «принципов современной западной демократии»…

Слово «демократия» означает «власть народа», а не олигархии. Но когда страной правит не правительство, а олигархи (причем – зарубежные!), в этом случае правовое, демократическое государство невозможно. Олигархия и демократия несовместимы в принципе. Под властью олигархов любое государство становится полицейским, антидемократическим. Именно это случилось со странами Балтии в 1990-е годы и с Евросоюзом в целом.

Некоторые латвийские исследователи, например, Виктор Гущин, не без оснований называют «тоталитарным» тот режим, который сложился в странах Балтии (в частности, в Латвии).

Всех тех, кто пытается сохранить наследие советских времен, так же, как и всех инакомыслящих, преследуют. Как можно назвать такой режим, при котором инакомыслящих избивают на улице или просто убивают, сжигают живьем, арестовывают и держат в тюрьме без суда и следствия, надолго заключают в психиатрические лечебницы, из которых люди выходят с искалеченной на всю жизнь психикой? И это в Евросоюзе называется «демократия»? Не говоря уже о «войне с памятниками», которая ведется в странах Балтии с 1990-х годов, когда людям даже запрещают заботиться о памятниках и кладбищах красноармейцев – своих предков, сражавшихся против нацизма в рядах Красной Армии. Названия советских воинских частей, звания – тщательно замазываются, пока разрешено оставить только фамилии. Все остальное – считается «российской пропагандой». Невозможно скрыть такие преступления против прав человека, против народной памяти (кажется, сейчас социологи называют это «социальным капиталом», хотя я считаю излишними все эти бесполезные социологизмы и политологизмы, маскирующие суть происходящих событий).

Это происходит сегодня в «демократическом», «правовом» Евросоюзе, политики которого столько лет твердили всему миру о «правах человека» и даже учредили несколько международных «судов» – в том числе и печально известный «Европейский суд по правам человека» (ЕСПЧ), который защищает эсэсовцев и преследует советских партизан. Хотя по идее западные правозащитные организации, академические круги или тот же ЕСПЧ или Европейский уголовный суд все это могли бы и должны были бы признать «уничтожением национальной идентичности». Могли бы…, если бы все это происходило где-то в другом уголке земного шара. Но те вопиющие нарушения прав человека, которые происходят в странах Балтии, не интересуют ни Евросоюз, ни тем более Соединенные Штаты. Наоборот, прилагаются все усилия, чтобы обвинить во всем Россию, дискредитировать ее историю и заткнуть рот всем тем, кто не согласен с фальсифицированной, фашистской версией истории. И МИД России следовало бы помочь гражданам стран Балтии и Восточной Европы, пострадавшим от репрессий, например, ввести для них бесплатный визовый режим.

В наше время уже всему миру ясно, что ЕСПЧ создавался не для того, чтобы защищать права людей, а чтобы диктовать «противникам западной демократии», что законно, а что нет. Фактически, чтобы играть роль судьи при мировом жандарме – Соединенных Штатах, и оправдывать любые полицейские акции против любой страны мира. В наше время все здравомыслящие люди видят, что страны Балтии превратились в полицейские государства, а их правители горячо взялись за уничтожение истории своих стран и памяти их народов.

Сегодня в Латвии целенаправленно уничтожается эпоха…

То же самое происходит еще с 2014 года в других странах Балтии – в Литве, в Эстонии. Сносятся памятники советским воинам-освободителям от фашизма. Кто-то освобождал свою родину, кто-то – братскую советскую республику… Уничтожаются кладбища советских солдат. А тех, кто пытается сохранить историю своей страны, заносят в «черные списки», разлучают с семьями, увольняют с работы, сажают в тюрьмы, отправляют в закрытые психиатрические клиники, избивают на улицах, а то и просто убивают…

Страны Балтии и события вокруг Украины

Один мой знакомый – профессор, доктор медицинских наук, специалист мирового уровня в области костных заболеваний – был приглашен на международную конференцию в Киев. Это было примерно в 2016 году. Самолет задержался с посадкой из-за погодных условий, долго кружил над киевским аэропортом. Когда же, наконец, профессор прямо из аэропорта на такси прибыл на конференцию, назначенное ему время уже прошло и его лишили слова.

В перерыве к нему подошел председательствующий, такой же профессор. Подошел со скрытой враждебностью и задал прямой вопрос:

– Вы как относитесь к украинцам? Вы, русские, вроде, считаете нас всех фашистами, бандеровцами?

– Как я отношусь к украинцам? – ответил наш профессор. – Да вот, посмотрите, сколько вам прислали посылок из России…

И он повел председателя к груде сумок, которую тащил на себе из аэропорта (а профессор наш был уже не молод – восьмой десяток). Там было все – одежда, промтовары, продукты, деньги… Даже конверт – с большой суммой в долларах. Причем – не запечатанный.

– Это – подарки родным и друзьям из России. Теперь Вы видите, как русские относятся к украинцам? Вам неправду говорят…

После этого председатель предоставил слово нашему профессору из России. Вне очереди. Официальным языком конференции были украинский и английский. Но он выступал на русском. И из солидарности с ним и с братским русским народом все последующие выступающие читали свои доклады на русском языке.

Почему украинский народ оказался обманут НАТОвской пропагандой?

Да потому, что пока российские чиновники соревновались между собой, кто растратит больше бюджетных денег на патриотические мероприятия – всевозможные демонстрации, шоу, фейерверки, сувениры и т. п., страны НАТО вели активную внешнюю пропаганду – и на Украине, и в России, и в Белоруссии, и в странах Балтии и Восточной Европы. Пропаганду, само собой, антироссийскую. Они загодя, еще в 2014 году начали готовиться к наступлению на Луганскую и Донецкую республики, а в перспективе – и на Россию. (это я бы убрала) С тех пор НАТО и киевское правительство продолжают промывать мозги жителям Украины. Мы же, увы, не смогли противопоставить им достойной внешней пропаганды.

Уровень нашей внешней пропаганды иллюстрирует печально известный флэш-моб с автомобильными гудками в немецком Кёльне в 4 часа утра 22 июня 2022 года. Дескать, вот вам наш ответ на вторжение Гитлера в СССР 22 июня 1941 года… Чем провинились перед Россией современные немцы, родившиеся спустя много десятилетий после разгрома нацизма? Что это, проявление патриотизма, или дебилизма? Да, можно объяснять это свободой слова, но право на спокойный ночной сон здесь должно доминировать. У России есть множество друзей в Германии, но от подобной акции их явно не стало больше – скорее меньше. Еще И.В.Сталин верно сказал: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается». За решения властей Германии по поводу войны на Украине пусть несут ответственность ее правители, а не немецкий народ.

«Золотым правилом» таких ведущих информационных агентств и газет советского времени, как ТАСС, «Известия», «Правда» было не ассоциировать правительство страны или ту или иную повстанческую силу с его народом. Если мы говорим о восстании в Северной Ирландии, то нельзя называть карательные силы «англичанами» или «британцами». Только «войсками правительства Великобритании». Точно так же и повстанцев не ассоциировали со всем народом Ирландии. Точно так же несправедливо, когда какой-то безграмотный чиновник или журналист называет «фашистами» или «бандеровцами» весь украинский народ, а не проамериканское правительство Украины. Разумеется, такие безответственные заявления были просто подарком для НАТОвской антироссийской пропаганды.

Неграмотность некоторых журналистов, и особенно – чиновников-бюрократов, отвечающих за сферу пропаганды, просто поразительна. Приведу еще один пример подобной непродуманной внешней пропаганды в сфере СМИ. Мне не раз приходилось консультировать разные кинокомпании при создании фильмов об истории Второй мировой войны, особенно если речь шла о народах стран Балтии, к которым я всегда относился с огромным уважением. Фильм был посвящен истории знаменитых еще в царской России латышских стрелков и их дальнейшим судьбам. Кто-то стал «красным», кто-то стал «белым», кто-то впоследствии даже сотрудничал с нацистскими оккупантами. Но фильм-то был посвящен латышским стрелкам в целом! И вдруг кто-то из руководства телеканала, где проходила премьера фильма, решил добавить к названию фильма всего лишь одно слово: «Каратели». Продюсер и вся съемочная группа были шокированы этим: ведь мы оскорбили тем самым целую нацию! За что? За отдельных военных преступников, которых было полно и среди русских, и среди других народов СССР и Европы? Впрочем, как ни странно, правительство Латвии не стало устраивать масштабного скандала по поводу разжигания межнациональной розни, какой был, например, после показа фильма «Нацизм по-прибалтийски», хотя там речь шла исключительно о военных преступниках из Латвии, Литвы и Эстонии, принесших много бед своим же собственным народам…

Так что, если считать пропаганду оружием, то Россия напоминает крепость, пушки которой направлены не наружу, а вовнутрь. Бюджетные средства уходят на всевозможные шоу (пусть даже патриотические). Лучше бы на эти средства построили хоть один дом для молодых семей, вот тогда молодежь точно знала бы, за что воевали их деды. А если бы российские чиновники вложили свои «фейерверковые» деньги во внешнюю пропаганду во всех иноязычных СМИ – в публикацию за рубежом объективных статей, книг, научных работ во всех зарубежных соцсетях и изданиях, показ лучших советских и российских фильмов на разных языках, то народы этих стран больше бы знали о своей и российской истории и лучше бы понимали политические интересы правящих кругов. Тогда, возможно, правительства стран НАТО и Украины не решились бы начинать эту братоубийственную войну.

С чего начинается фальсификация истории? Парадоксально, но очень часто она начинается именно с показного патриотизма – как это случилось в советские годы.

Пару лет назад меня крайне возмутило то, что на исторических фотографиях, в кинохрониках, в документальных и художественных фильмах стали ретушировать свастики. Видимо, чтобы дети не знали, что это за значок такой нарисован на заборе. Против кого же мы тогда воевали? Против простых немцев в солдатской форме? А то, что многие из них (эсэсовцы всех национальностей, политические руководители, генералы) носили свастику на каске, в петлицах, на рукавах, на орденах – это нам знать не надо? И причина такого абсурда в том, что кто-то решил продемонстрировать свой «патриотизм» перед властью, только забыл головой подумать, перед тем как демонстрировать… Дескать, не было свастики – и все тут! Замазать и детям не показывать! Как в поговорке: «Заставь дурака богу молиться – он себе лоб разобьет».

Вот и выходит: раз нет свастики – значит, не было и нацизма? Значит, воевали мы против мобилизованных в армию немецких парней в военной форме, а не против нацистов со свастикой на касках и мундирах, поработивших половину Европы? Вот с такого ретуширования и начинается фальсификация истории. И эта фальсификация происходит в России. На самом высшем уровне. Неужели забылся печальный советский опыт, когда замалчивались, ретушировались все нелицеприятные факты, и чем это кончилось для Советского Союза? Это в начале ХХ века свастика была модным эзотерическим символом, пришедшим из индуизма и буддизма символом солнца и жизни. Эта мода была настолько заразительной, что в Латвии и Эстонии свастика стала одним из государственных символов, она даже использовалась на некоторых ранних эмблемах Красной Армии в годы Гражданской войны. Но с 1940-х годов ХХ века свастика – по крайней мере в Европе и Америке – является лишь символом гитлеровского нацизма, принесшего Европе неисчислимые жертвы. Вот поэтому нельзя скрывать свастику. Врага надо знать в лицо.

Зато в России существует и процветает «пятая колонна» в лице всевозможных дочерних фирм западных компаний, чьи управляющие живут где-то на Кипре, а штаб-квартиры находятся на Британских Виргинских островах, в Берлине или в Вене (и налоги платят, естественно, в бюджеты соответствующих стран). При том, что эти дочерние компании не стесняются присваивать себе откровенно фашистские названия. Например, есть фирмы под названиями «Рейх», «Бандера», «УПА» и др. Есть даже МУП под названием «30 января». Поясняю: 30 января 1933 года президент Гинденбург назначил канцлером Адольфа Гитлера, с тех пор в Третьем рейхе эта дата считалась государственным праздником, отмечающим приход нацистов к власти. В честь этой даты получила имя одна из дивизий войск СС – «30 января» (32-я добровольческая пехотная дивизия СС «30 января»).

Существует в России и компания ООО «РОНА». Слово «РОНА» здесь никак не связано с рекой во Франции, ибо в латинской транскрипции пишется точно так же «RONA», а не «Rhone». В 1942 году немецкие оккупанты создали в Локотском районе Брянской области «экспериментальное самоуправление» и русскую полицию для борьбы с партизанами. Возглавил ее Бронислав Каминский, проворовавшийся инженер ликеро-водочного завода, выдававший себя за жертву политических репрессий. Полицаев обрядили в немецкую форму, и Каминский дал им звонкое название «Русская национальная освободительная армия» (сокр. РОНА). 31 июля 1944 года Каминский получил от немцев звание бригадефюрера войск СС, а в августе 1944 года из его полицаев немцы сформировали 29-ю гренадерскую дивизию войск СС «РОНА» (нем.: 29.Waffen-Grenadier-Division der SS RONA), назначив Каминского ее командиром. К тому времени название уже перестало быть аббревиатурой – о «Русской национальной освободительной армии» все забыли. Вот такая история.

Современная ООО «РОНА», владеет, в частности, сетью аптек «Вита» и многими другими фирмами в России. Единственный учредитель компании – NIKSAY HOLDINGS LIMITED – само собой, на Кипре. Родительские компании-акционеры – на Британских Виргинских островах. Как выяснили экономисты сама «РОНА» – дочерняя фирма от немецкого фармацевтического гиганта «BAYER».

Вот с каким фашизмом следует бороться, а не свастики в кинохрониках и телесериалах ретушировать.

Что такое современный фашизм?

«…Руки Штирлица были схвачены тонкими стальными наручниками, левая нога пристегнута таким же стальным обручем к перекладине тяжелой тахты …

– Знаете, что такое фашизм, Ойген?

– Национальное движение передовых сил итальянского народа…

– В мире люди путаются: фашизм, национал-социализм, кагуляры…

– Путаются оттого, что плохо образованы. Разве можно ставить знак равенства между французскими кагулярами и арийским национал-социализмом?

– Можно, Ойген, можно…»

(Юлиан Семенов «Приказано выжить», 1982).

Интеллектуалы давно спорят, правомочно ли называть современные режимы в странах Балтии или в Киеве «фашистскими», или правильнее называть их «нацистскими»? За этим спором о понятиях теряется сама суть явления, как его ни называй. Разжигание межнациональной розни между народами, вместе одержавшими победу во Второй мировой войне, уничтожение исторической памяти и национальной идентичности народов Прибалтики и Украины их же правителями, запрет на использование русского языка как национального и как языка международного общения (lingua franca), полное бесправие трудящихся, неограниченная власть олигархии (причем, зарубежной!), тотальный «цифровой надзор», жестокие репрессии в отношении антифашистов, инакомыслящих и всех прогрессивных людей за их «пророссийские симпатии» – именно это и есть новый, современный фашизм, взращенный Североатлантическим альянсом, Европейским судом по правам человека и множеством американских и европейских неправительственных «правозащитных» организаций.

«Вы, народ России, должны победить натовцев. НАТО – это фашизм. Наша судьба зависит от вас!» Вот такие слова я часто слышу от наших друзей из стран Балтии и из Восточной Европы. И мы просто обязаны победить современный фашизм, как победили его вместе в Великой Отечественной войне.

«Лесные братья» Видземе в 1906 году

Лига Лапа, доктор истории, сотрудница Исторического института Латвийского университета, автор монографии «Бойцы и лесные братья революции 1905 года в Латвии» (на латышском языке, 2018).

Движение лесных братьев в селах Латвии, в том числе в Видземе, началось одновременно с появлением карательных экспедиционных подразделений во второй половине декабря 1905 и в начале года 1906 года. Однако надо признать, что и раньше – в летние и осенние месяцы 1905 года – в сельской местности было проведено множество операций с целью развертывания партизанской войны.

Видземе – Историко-культурная область Латышского края (города – Сигулда, Цесис, Валмиера)

Исследователи единодушно считают, что документально партизанская война впервые упоминается в резолюции II съезда ЛСДРП в июне 1905 года о вооруженном восстании, которая рекомендовала «непрестанно готовить пролетариат к вооруженному восстанию, уже сейчас раздать оружие в руки каждого для защиты от деспотизма самодержавия и превратить схватку с прислужниками самодержавия в неустанную партизанскую борьбу».1 Можно согласиться с историком И.Йонане, которая пишет, что социал-демократическую партизанскую борьбу можно считать подготовкой к вооруженному восстанию.2 Поэтому руководствовались этой резолюцией съезда (фактически еще задолго до того), они стремительно расширяли боевые действия. Полиция и расквартированные в этих местах войсковые части оказались бессильны – небольшие боевые партизанские группы были мобильны, хорошо информированы о местных событиях, операции были хорошо спланированы и обычно успешны. Летом и осенью 1905 года в селах Латвии происходили экспроприации кабаков и монопольных магазинов, жгли принадлежавшие помещикам постройки, мстили этим помещикам и представителям царских властей и их сторонникам. Так, ночью 3 июля сгорели двустенные сараи в поместье Вецкалснава; в ночь на 20 июля сгорел сарай с клевером и молотилка с несколькими машинами в поместье Берзоне на сумму более 6000 рублей; там же вечером 10 июля была разрушена местная монопольная лавка, материальный ущерб составил около 700 рублей; 10 августа в Дольской волости была атакована и уничтожена канцелярия царской армии – документы резервистов, мобилизационные списки, налоговые реестры, забрали незаполненные бланки паспортов и печати волостного правления; 1 сентября совершено покушение на лесника поместья Сайкавас, который был ранен; 10 сентября был убит пастор Нитаурской лютеранской евангелической церкви Шилингс.3 Многие другие операции остались без упоминания. Их исполнители были членами боевых групп из близлежащих городов или из Риги, или же членами социал-демократических кружков соседних общин. Тем оказывало активную поддержку, снабжало информацией и помогало укрыться после операций местное социал-демократическое движение. Эта эффективная тактика борьбы использовалась в партизанской войне и позже. В материалах следственных дел из протоколов опроса свидетелей чаще всего видно, что в нападениях участвовали жители других общин, которых свидетели не знали.

В конце ноября и в начале декабря 1906 года в селах Латвии начали распространяться слухи о призывах к сбору «черных сотен», слухи казались малодостоверными и мифическими, однако карательные экспедиции все же прибыли и борьба на практике во много раз превзошла воображение. За короткий промежуток времени на смену возгоревшимся надеждам хоть немного изменить несправедливый строй, который не устраивал практически все слои населения, пришли подавленность и беспомощность перед лицом хорошо вооруженных и подготовленных войск, которые обращались с гражданами своего государства как с вооруженным противником на вражеской территории. Материалы, находящиеся в Латвийском государственном историческом архиве, показывают ужасающие картины сельской Латвии, особенно в зимние месяцы 1906 года. Сожженные дома, открытый разбой, аресты подозреваемых и зверские избиения членов их семей были повсеместным явлением. Были утрачены всякие надежды на хотя бы отчасти объективное расследование и выяснение обстоятельств, поэтому именно в конце 1905 года и в первые месяцы 1906-го в революционную деятельность были вовлечены только люди, считавшие несправедливым существующий порядок и не отказавшиеся от своих взглядов даже тогда, когда им пришлось бросать свои дома и бежать во внутренние губернии России или за рубеж из латвийской колонии. Различные ситуации и разные материальные обстоятельства чаще всего заставляли решать – бежать в леса в надежде, что угроза скоро минует, что близкие обеспечат деньгами и позволят на время уехать. Относительно социал-демократических активистов в сельской местности даже «Книга памяти погибших в революционной борьбе» признает, что «в некоторых районах Латвии почти вся местная партийная организация, по крайней мере её самая активная часть, была вынуждена перебраться в леса и иногда даже вести оттуда всю партийную работу».4

Современники называли их «лесными братьями», это определение появилось в прессе уже в начале 1906 года и скоро повсеместно стало общепринятым и понятным. Газета «Арайс» [ «Пахарь» – Прим. перев.] от августа 1906 года пишет: «…другие, которые с приходом в Прибалтику опустошительных толп солдат нашли прибежище главным образом тут же, в местных родных лесах, получили в народе имя «лесных братьев».5 Это название прижилось и в исторической литературе.

Движение «лесных братьев» началось внезапно, оно не было заранее подготовлено и его не предвидели. Его участникам зимой не хватало одежды, продовольствия и оружия. Сделанные исследователями «Рижского общества природы» метеорологические оценки показывают, что зима 1906 года не была суровой, за ней последовала сравнительно прохладная весна. Средняя температура в январе была —2,3 °C; в феврале —1,8 °C; в марте —0,7 °C. За эти три месяца столб ртутного термометра только дважды опускался до отметки —11 °C.6 Несмотря на эти измерения, сделанные в городе Рига, в сельской местности, на Видземской возвышенности, в частности, они могли быть несколько ниже общей погодной картины 1906 года. Однако долго жить под открытым небом, греться у костра или ночевать в сараях на сеновале было нелегко даже людям, привычным к тяжелому физическому труду, это означало заботу о пропитании, тревогу за близких, постоянный уход от преследователей и пешие переходы. Тем, кто скрывался в лесах, не хватало опыта выживания и борьбы. Все это было обучением на практике. В лесах скрывались, собирались и объединялись группы, которые давали больше шансов выжить и не утратить энергию для борьбы и жизни. Крестьянин из Мадлиены Екабс Аугулис, вспоминая свою недолгую жизнь среди «лесных братьев», рассказывает о ее тяготах: «…мы больше не чувствовали себя в безопасности, и долго продолжать такую жизнь было невозможно. Днем нельзя было появиться нигде, и даже если мы приходили что-нибудь купить, некоторые толстые мамаши отказывались нас кормить. Много раз приходилось совать браунинг или наган под нос. Пусть это звучит ужасно, но каждый голодный зверь хочет есть, вот и мы были дикими зверями, и редко когда нам не везло. Однажды я встретил знакомого, этот человек тоже знал меня, он видел нас – перекрестился и бросился бежать, действительно вообразив что-то страшное…»7 Автору воспоминаний жизнь «лесных братьев» казалась безнадежной и тяжелой, он вернулся домой, где его в тот же день и арестовали.8 Но, несмотря на все тяготы, время, проведенное в лесах, помогло Е.Аугулису спасти свою жизнь и избежать расправы, когда 6 января 1906 года в поместье Тирза карательная экспедиция расстреляла за участие в революционных событиях в его родной Тирзинской волости и окрестностях Яниса Апиниса (Апинитиса), Яниса Цимдиньша, Андрея Кандзизерса, Эрнеста Тапса (Топса), Яниса Лациса, Карлиса Пинниса, Яниса Пиприса (Пипарса), Карлиса Пиприса (Пипарса), Карлиса Александра Трейса, Карлиса Эдуарда Вевербрандса и Петериса Витолса (Витолиньша).9

«Лесной брат» из Нитауре Янис Берзиньш, живший среди «лесных братьев» на начальном этапе, рассказывает так: «Из страха ночевать дома мы, нас было примерно семь человек, ушли в леса, взяв с собой оружие. Первые две ночи мы ночевали в домике лесника, а потом разделились на группы по два-три человека и скрылись в глубине лесов. Я и еще двое, которые ушли из своих домов, укрылись в какой-то бане в лесу, но позже проводили ночи в каком-то сарае на сеновале посреди леса».10

Серьезность вынужденного положения и неосторожность привели к трагическому результату в Айнажской волости. Там в доме Пунчурса поздним вечером 6 января 1906 года собрались местные активисты революции, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию, включая также организацию групп «лесных братьев». Рано утром, когда все собрались расходиться, их захватил врасплох военный отряд, который обыскал дом. Произошла схватка, в неравной борьбе пали Карлис Барс, Карлис Буритис, Эрихс Озолс, Петерис Вирсис и Янис Витолс.11

Группы «лесных братьев», в основном, так как вынуждали условия, создавались стихийно, однако известное ядро образовывали члены социал-демокатических кругов. Материалы свидетельствуют, что почти в каждой волости или ее окрестностях существовали группы «лесных братьев». В окрестностях Леясциемса работали Рудольф Кнокс, Александр Альфред Кундзиньш, Эдуард Дингулдиньш, Янис Янсонс, Ото Криевиньш; в Лиелской волости – Янис Андерсонс, Янис Берзонс, Эдуард Путныньш; в Лиелварде – Юрис Балодис, Янис Банковичс, Эдуард Блаусс, Петерис Гривиньш; в Нитауре – Янис Адамсонс, Янис Апалупс, Петерис Рудзитис, Петерис Руллис и др. Благодаря интенсивной работе групп, организационный период был очень коротким, активная работа началась фактически сразу.

В декабре 1905 года, и особенно в январе 1906 года – практически одновременно с появлением карательных экспедиций – начали нападать на волостные правления, чтобы добыть бланки паспортов, печати, деньги волостных правлений, уничтожить другие документы. Эти операции выполняла местная народная милиция, представители социал-демократических ячеек и только что созданных групп «лесных братьев». Нападения происходили, несмотря на карательные экспедиционные отряды и присутствие прибывших войск, а власти были против них беспомощны. Так, в полночь 28 декабря 1905 года возле дома правления в Кайвеской волости Цесисского уезда показались вооруженные люди, сожгли часть документации, а часть – забрали. В ночь на 29 декабря были разорены помещения правлений Цирстской и Велькской волостей, документы сожжены, символы царской власти разбиты и уничтожены.12

3 января 1906 года в правление Юмурдской волости вошли пятеро неизвестных с оружием, забрали документы волостного правления, а остальные сожгли во дворе.13 В тот же день неизвестные вооруженные люди вошли в здание правления Кечской волости, взломали сейф с деньгами волостного суда и сейф канцелярии. Были унесены волостные деньги 34 рубля, печати волостного суда, а документы уничтожены.14 В ночь на 3 января вооруженные люди наведались на квартиру делопроизводителя Лубейской волости, отняли у него ключи, забрали из помещения волостного правления документацию и сожгли во дворе вместе с портретом царя.15 7 января 1906 года делопроизводитель Нитаурской волости Волдемар Андерсонс сообщил, что в его отсутствие в дом волостного правления вошли трое вооруженных мужчин, взломали шкаф, в котором хранился волостной архив, вынесли его во двор и сожгли.16 Противоречивые сообщения поступали и из правления Лиелвардской волости. По сообщению газеты «Ригас Авизе» [ «Рижская газета» – Прим. перев.], нападение произошло в ночь с 5 на 6 января, был взломан сейф для денег, который оказался пустым. В свою очередь, начальник Рижского уезда, знакомый с прокурором Рижского округа, послал ему 11 января 1906 года известие, что из здания правления Лиелвардской волости были похищены деньги и ценные бумаги на общую сумму 20.000 рублей, бланки паспортов и печати волости.17 Газета «Ригас Авизе» 30 января писала про схожее нападение на правление Меньдзельской волости в ночь на 16 января, когда революционеры уничтожили волостной архив; еще сообщалось о других таких налетах в Вестиене, Иршисе, Рембате. Виновные по всем вышеупомянутым делам так и не были найдены, и по этой причине администрация Рижского округа была вынуждена через определенное время прекратить их. Уничтожение документов имело целью избавиться от налоговых платежей, долговых расписок, призыва рекрутов в царскую армию, а также помешать полицейским и следственным органам собирать персональные данные на родственников в волостях. Важное значение имели бланки паспортов и печати, которые позволили пересечь границы российской империи с фальшивыми документами и спастись очень многим деятелям революционного движения. Умело применив свои знания в период безвластия, вновь избранные «комитеты действия» ушли с приходом войск, но старые волостные комитеты так и не возобновили свою работу. Архивные материалы и эти зафиксированные свидетельства показывают, что вышеперечисленные нападения не встречали никакого сопротивления, так как это было невозможно перед лицом вооруженных людей, однако не исключено, что они происходили по взаимной договоренности. Больше всего нападений «лесных братьев» было в начале 1906 года. В это время основное внимание уделялось изъятию денег. Подобные же акции предпринимались и криминальными элементами в селах, и, обращаясь к следственным материалам, исследователям часто трудно отличить их. Волостям, как и городским муниципалитетам, деньги требовались для помощи старым и бедным жителям волостей, для содержания школ, оплаты учителей и членов волостного правления. Пытаясь спасти хотя бы эти небольшие денежные средства, в здания многих волостных правлений были отряжены охранники, которые согласно существовашим правилам не могли быть вооружены, так что их практическая польза была ничтожной. Волости на свои собственные средства должны были содержать карательные экспедиционные отряды, платить немалые денежные штрафы за операции против «лесных братьев» и бойцов. Во время и после революции 1905 года никаких особых исследований о волостных бюджетах не проводилось, но обращаясь к кратким отчетам в официальных губернских печатных органах, можно заключить, что в это время в волостях были больше всего урезаны средства на образование.

Надо заметить, что судебные тяжбы, связанные с революцией 1905 года, также прерываются примерно с декабря и до января 1906 года, то есть никакого расследования революционных событий в селах не велось. Самым тяжелым был период деятельности карательных экспедиций, когда не существовало вообще никаких элементарных правовых принципов. Ситуацию до некоторой степени проясняет документ с грифом «совершенно секретно», направленный прокурором Петербургской судебной палаты 6 января 1906 года прокурорам окружных судов Елгавы, Ревеля (Таллина) и Риги о введении прокурорского надзора для борьбы против революционного движения во время действий карательных экспедиций. В нем указывается, что «исполнители прокурорского надзора должны свыкнуться с мыслью, что для подавления восстания будут посланы войска, что применение оружия войсками со всеми последствиями представляет собой законное действие, что закон не дает им [прокурорам. – Прим. перев.] права ни вмешиваться в должностные полномочия вооруженных сил, ни контролировать их, а все решения прокурорского надзора, даже если они формально правильны, однако направлены не против виновных бунтовщиков, а против расследования действий военных подразделений, их представителей или представителей администрации, правильных или неправильных, которые подаляют восстание, являются самой неуважительной к закону формой преступного небрежения».18 Окружным прокурорам было строго запрещено выслушивать и записывать жалобы жителей на поведение войск и возбуждать следственные дела.

«Лесные братья» с самого первого дня существования их кружков стали угрожающей силой, с которой жители волостей, чиновники царской администрации и помещики были вынуждены считаться. Главной задачей своей деятельности они считали вооруженное сопротивление действиям правительства, наказание шпиков и предателей. Это было одно из первых воззваний ЦК ЛСДРП, которое было издано во время действий карательных экспедиций в январе 1906 года и называлось «Час привидений», в нем говорилось: «Лишь один клич рвется из всех уст: жестоко отомстите всем тиранам! Мы будем кишеть как муравьи по всей земле, мы будем нападать там, где прислужники царя нас не ждут. Пусть они знают, что их ждет суровый суд. Этот приговор рано или поздно будет приведен в исполнение».19 Следующее воззвание призывало разоружать патрули казаков и драгун, бойкотировать старые волостные правления, не платить налоги, не платить пошлины, а чиновников старых волостных правлений объявить предателями. Затем оно также определяло тактику борьбы отрядов «лесных братьев» в ходе этой деятельности. Революционные требования в исторической литературе рассмотрены, их приоритетом было бескомпромиссное отношение к царской власти. Однако в настоящее время признается, что они были написаны с позиций людей, которые имели возможность скрыться в безопасном месте в момент опасности, а не рисковать своей семьей, собой и своей собственностью, которая обеспечивала дальнейшее существование. В то время, когда сельская Латвия была накрыта густой сетью карательных экспедиций, каждый протест вызывал необузданные экзекуции с самыми суровыми последствиями.

Ярким примером этому являются события, произошедшие в Друстской волости летом 1906 года. В конце 1905 года здесь, как и в других местах, был создан «комитет действия». Резолюции, принятые Народным собранием, были обоснованными и обдуманными: ослабить церковь, бойкотировать казаков, бороться с «хулиганами», как тогда называли криминальные элементы, призвать владельцев кабаков в друстских поместьях закрыть их, и под влиянием агитации было принято политическое требование – бойкотировать Государственную думу.20 Действия карательных экспедиций в этой волости не были столь репрессивными, как в других местах. Летом 1906 года решение этих задач было поручено друстскому уряднику Шилину или Силиньшу. Представителями местной ячейки ЛСДРП, по другим сведениям – «лесными братьями», было принято решение называть их «революционно настроенной молодежью волости».21 Вероятнее всего, представителями нелегальной ячейки были те же «лесные братья». Стало известно, что урядник участвовал в каких-то крестинах, которые пришлись на 6 августа. В тот же самый день во время богослужения в Старой Друстской церкови, один неизвестный на виду у всех застрелил человека, одетого в форму урядника, а именно – урядника соседней Гатартской волости Рейнвалдса, который симпатизировал революционному движению и не раз спасал его членов. Корреспондент «Ригас Авизе» 15 августа 1906 года писал, что у убийцы были рыжие волосы, урядник был убит сзади тремя выстрелами в спину. Затем стрелок выбежал из церкви в сторону кабака, но, увидев, что никто за ним не гонится, спокойно вернулся, взглянул на тело, и, подобрав револьвер, выбрал лошадь перед церковью и приказал извозчику отвезти его. К вечеру из Яунпиебалги прибыло войсковое соединение, которое вместе с местными жителями обыскало близлежащий лес, но убийцу так и не нашли. Публикации в прессе почти единодушно признавали случившееся бессмысленным, народ пребывал в смятении и открыто выражал симпатию к убитому. Так, газета «Latvija» писала, что «застреленный урядник Рейнвалдс был человеком покладистым, и никто не терпел обид от него, поэтому это убийство совершенно непонятно».22

Карательная экспедиция казачьей сотни подъесаула Краснова прибыла в Друсти из Алуксне через несколько дней, то есть 10 августа. Перед церковью были собраны местные жители в возрасте от 15 до 65 лет. Им было предложено назвать убийцу урядника, так как и начальник карательной экспедиции, и местный помещик были уверены, что местные жители его знают, но не желают выдавать. Если виновный не будет выдан, из присутствующих будут отобраны те, кто в момент убийства Рейнвалдса находился в церкви, примерно 60 человек, и на ночь отправлены в здание Друстского волостного правления. До двух ночей допрашивались заранее арестованные подозреваемые – друстский учитель Е.Широнс, арендатор Д.Шулмейстерс и два его сына и еще девять человек. На следующий день никто по-прежнему не назвал стрелявшего. Тогда три человека – учитель Друстской волостной школы Екаб Широнс, арендатор в имении Аули Давис Шулмейстерс и его сын Янис были оприговорены к смертной казни через расстрел. В рапорте начальник карательной экспедиции в оправдание своего выбора сообщил командиру Видземского карательного подразделения следующее: «Принимая во внимание чрезвычайные обстоятельства и необходимость ответить террором на террор, чтобы осужденные выдали убийц и прекратили укрывать «лесных братьев», жертвами были выбраны Широнс, а также Шулмейстерс, отец, и старший сын этого лица, которые вели агитацию против правительства».23 Сохранились данные, что волостной учитель не пользовался симпатиями барона, так как в 1905 году превратил школу в идейный центр революционеров, а народные собрания неоднократно проводил помощник учителя, двоюродный брат Широнса – Волдемар Руцелис, который был членом волостного «комитета действия» и в начале 1906 года бежал во внутренние губернии России. Упоминалось также, что школьный учитель воспитывал у своих детей неподобающую гордость – дочь не целовала барону руку, а в школе проводились нелегальные собрания. Давис Шулмейстерс со своей многочисленной семьей – шесть сыновей и две дочери – был арендатором в имении и симпатизировал социал-демократическому движению. В книге памяти отмечалось, что Янис Шулмейстерс был активным членом социал-демократического кружка, поддерживал «лесных братьев», а следовательно, вероятнее всего, тоже был виновен, хотя и не пойман. Беспощадные экспедиции продолжались с особой жестокостью, по некоторым данным, все свидетели расстрелов были приговорены к тяжким телесным наказаниям. Согласно отчету начальника карательной экспедиции, наказанию подверглись 19 человек. По пятьдесят палочных ударов получили младшие братья Шулмейстерса – 17-летний Петерис и 15-летний Роберт. Это событие получило широкий резонанс в прессе, и газета «Ригас Авизе» лаконичный отметила, что расстрелянные были невиновны. Нелегальный печатный орган ЛСДРП газета «Циня» [ «Борьба» – Прим. перев.] возлагала всю ответственность за случившееся на местных помещиков и подразделения карательной экспедиции и широко описывала подробности казней, используя это для пропаганды социал-демократических идей.

Депутат IV Сейма Латвийской республики Петерис Залите на 27-м заседании 6-й сессии 4 июля 1933 года, при обсуждении госбюджета 1933 года и экономики на 1934 год, вспоминал эпизод, связанный с этим событием, как он обратился в канцелярию генерал-губернатора и заявил, что эти три человека были безвинно расстреляны: «Получилось то, что генерал-губернатору Прибалтики был высказан упрек, что они совершили убийство, которое не усмирило, а наоборот вызвало возмущение. Своими действиями они вызвали беспорядки по всей Латвии. Да, в народе возобладало убеждение – как среди землевладельцев, так и среди батраков, что правительство, которое так поступает – это не правительство от Бога, что это – несправедливое правительство, расстреливающее невинных людей».24 П.Залите утверждал, что его жизни грозила опасность до тех пор, пока не выяснится на самом высшем уровне, что эти три человека, расстрелянные перед Друстской церковью, действительно пострадали без вины, о чем ему с сожалением официально заявил секретарь канцелярии генерал-губернатора Прибалтики Кошкин.

Отряду «лесных братьев», на чьей территории был застрелен урядник Рейнвалдс, и который базировался в окрестностях Раунской, Байжкалнской и Друстской волостей, тоже недоставало его поддержки. Круг деятельности «лесных братьев» чаще всего ограничивался закрытием окрестных кабаков и монопольных магазинов, грабежами и изъятием денег на нелегальную деятельность. Удалось найти данные о нападении на дом лесника Цесисского пастората Приекульской волости Межиньша в ночь на 5 октября 1906 года и о нападении на штурценбургский кабак предыдущей ночью. Расследование свидетельств, полученных о последнем из этих нападений, показало, что нападавших было трое, один из них – в маске. Они выстрелили из револьверов в потолок, разбили бутылки и выбили оконные стекла, все время бесцельно палили во все стороны и ранили кабатчика Екаба Лейтиса, а также выстрелили в дверь, ведущую в жилые помещения, и прострелили ногу жене кабатчика.25

Власти долго и безуспешно пытались поймать их, что удалось только осенью 1906 года. 6 ноября 1906 года был пойман член группы Янис Зариньш, и состоялся его допрос. Я.Зариньш назвал всех членов группы и рассказал об операциях, которые они провели: в ночь на 30 сентября они ограбили старосту Байжакалнской волости Андрея Упитиса, в ночь на 3 октября – управляющего поместьем Яунрауна Пилманиса и волостного старосту Дависа Вистуциса. Я.Зариньш рассказал, что жену кабатчика Лейтиса ранил Паэглитис, а урядника Рейнвалдса убил Паурис, проживавший в Раунаспислской волости.26

Дальше, зная настоящие имена и места жительства «лесных братьев», полиции было действовать намного проще. Так, 16 ноября был задержан крестьянин имения Байдули Байжкалнской волости Янис Петрович Озолс. При аресте он оказал сопротивление и попытался бежать, но по нему открыли огонь. Я.Озолс был тяжело ранен в ногу и в правый бок.27 В скором времени были арестованы все члены группы, и 26 января 1907 года начальник Видземского отделения смог доложить из Валмиеры следователю 1-го участка Валкского уезда, что в ноябре раскрыта и ликвидирована вооруженная банда грабителей, состоящая из шести человек: Яниса Александровича Зариньша, Яниса Волдемара Петровича Зариньша, Аугуста Паэглитиса, Яниса Пауриса, Яниса Озолса, Яниса Лациса.28 По приговору военно-полевого суда, Янис Волдемар Зариньш был приговорен к сравнительно легкому наказанию – шесть лет каторги. Согласно протоколу допроса, он показал, что вместе с другими участвовал во многих нападениях на кабаки в Яунраунской, Раунской, Байжкалнской и Лубейской волостях. В приговоре военно-полевого суда от 16 декабря 1906 года особо отмечалось: учитывая добровольное признание и раскаяние и дачу показаний, которые позволили арестовать банду грабителей, Янис Волдемар Зариньш приговаривается к лишению всех прав и отправке на каторжные работы на шесть лет.29

«Лесные братья» Янис Александрович Зариньш, А.Паэглитис, Я.Лацис, Я.Паурис и Я.Озолс были осуждены военно-полевым судом 24 ноября 1906 года. Их обвиняли в многочисленных вооруженных нападениях с целью грабежа: 30 сентября 1906 года на старосту Байжкалнской волости, лесника Приекульской волости Берзиньша, кабаки Берзе, Велини, Личиса, Рацени и др. Я.А.Зариньш, А.Паэглитис, Я.Озолс и Я.Паурис были приговорены к смертной казни, Янис Лацис был оправдан, но его так и не выпустили из тюрьмы. Я.А.Зариньша и А.Паэглитиса расстреляли в стороне от дороги Цесис – Рауна на следующий день, 25 ноября.30 Газета «Ригас Авизе» 29 ноября 1906 года написала, что 25 ноября около пяти вечера перед Друстской церковью был расстрелян убийца урядника Рейнвальда Паурис, который покаялся в своем грехе и принял святое причастие от яунпилсского священника. Он был расстрелян и похоронен там же, где было совершено убийство, как было постановлено решением военно-полевого суда. Приведение в исполнение приговора в отношении Яниса Озолса было отложено до того момента, пока он не поправится. Но в любом случае, есть документ, в котором говорится, что 3 июля 1911 года старший помощник начальника Цесисского уезда Забелин допрашивал в Цесисской тюрьме Яниса Петровича Озолса, который выразил желание сделать признание о своей деятельности в 1905–1906 годах.31 Дело Яниса Лациса, в свою очередь, рассматривалось военно-полевым судом 16 декабря, и тот выдвинул ему дополнительные обвинения: нападение на управляющего яунраунским поместьем Тилманиса 3 октября 1906 года и яунраунского волостного старосту Вистуциса. По решению суда он был расстрелян в тот же день в Савиенской волости.32

Одна из наиболее крупных, хорошо вооруженных и сплоченных организаций «лесных братьев» действовала в окрестностях Мадлиены и ближайших к ней волостях – Таурупе, Кейпене, Меньдзеле, Лиелварде, Сквирери, Ледмане, Крапе, Нитауре, Яунпилс. Лидером «лесных братьев» был учитель Мадлиенской народной школы, член ЛСДРП Янис Лиепиньш (Стенька), который был одним из ближайших друзей Феликса Циеленса и Калиса Скалбе по революционной деятельности организаций Мадлиены, Скривери, Лиелварде летом и осенью 1905 года. Следственные материалы судебного процесса по делу вооруженного восстания в Кокнесе и Лиелварде свидетельствуют, что по приказу Яниса Лиепиньша 27 ноября 1905 года были расстреляны захваченный младший помощник начальника Рижского уезда фон Петерсон, делопроизводитель Максимович и три черкеса. Руководимый им отряд действовал с января до осени 1906 года, когда сам Я.Лиепиньш бежал в Петербург, затем в Финляндию, а оттуда эмигрировал в Соединенные Штаты Америки, где позже участвовал в основании Коммунистической партии США. В материалах II съезда ЛСДРП отмечается, что в окрестностях Мадлиены действовало до 30 более или менее организованных «лесных братьев». Кроме того, там находилась пара десятков беженцев из Мадлиенского района, которые отчасти жили среди «лесных братьев», но не были связаны с организацией «лесных братьев».33 В разное время в 1906 году там работали такие борцы, как Янис Екаб Апалупс, Константин Балодис (Слимайс), Микелис Балодис, Микелис Бите (Дундурс), Микелис Капостиньш, двоюродный брат Я.Лиепиньша (Стеньки) Янис Лиепиньш, Янис Озолиньш и др.34 В этом районе, несмотря на крупные полицейские силы и множество войск, «лесные братья» непрерывно проводили всевозможные операции, что показывает, что в этом небольшом регионе на самом деле шла война, в которую были вовлечены самые разные слои общества. Упомянем и лишь о некоторых из этих операций.

11 марта 1906 года в Лиелвардской волости произошли вооруженные нападения на имения Спрастини, Мазсталдаты и Берзини, хозяева которых по сведениям «лесных братьев» работали на полицию. Так, хозяин имения Берзини Янис Круминьш донес полиции, что вечером между восемью и девятью часами к нему явились пятеро вооруженных людей, назвали его шпиком и потребовали 300 рублей и ужин. Они обыскали дом, забрали ценные вещи и 20 рублей золотом.35

Вечером 22 марта 1906 года произошло нападение на имение Лачплеши в Юмправской волости. Туда вломились шестеро неизвестных вооруженных мужчин и потребовали деньги, нашли водку и заставили всю семью ее пить, затем всех, включая двух малолетних детей, заперли в холодном погребе. На следующий день явился урядник Моздрин и записал в протоколе осмотра места, что во всем доме царил ужасный хаос, он совершенно разгромлен, ящики выдвинуты, кровать опрокинута, хозяин Страутиньш лежит избитый, избита и его жена Анна. Напавшие похитили деньги, двух лошадей и разное имущество, затем уехали в направлении Линдеской волости Яунелгавского уезда, где в ту же ночь разграбили имение Упениеки.36

В ночь на 10 мая 1906 года в Лиелаяское поместье в Лиела группа из 12 вооруженных человек напала на кабак Варни, хозяином которого был Петерис Гренционс.37 Они похитили кассу, папиросы и сигары, разбили 20 бутылок вина и 100 бутылок пива, забрали позолоченные часы, золотую цепь, велосипед производства велосипедной фабрики Лейтнера стоимостью в 200 рублей и разные золотые вещи.38

Летом 1906 года многие жители этого региона получили требования пожертвовать деньги на судебные тяжбы. Не известно, сколькие поддались этому призыву, но не подчинившиеся были наказаны. Так, вечером 13 июня 1906 года 20-ю револьверными выстрелами был убит хозяин имения Игнатс Айзкраукле – брат делопроизводителя Пурапуке, а его жена была тяжело ранена и через несколько дней умерла в Рижской городской больнице. М.Пурапуке было предложено положить в указанное место 400 рублей, но он так и не выполнил требование. Застрелив его, напавшие забрали из кармана часы и 8 рублей.39

19 августа 1906 года около девяти вечера в поместье лиелвардского пастора Людвига Цимермана вошли трое вооруженных мужчин. Пастора не было дома, его семья – жена Екатерина, дочь, две сестры, двоюродная сестра и экономка – в это время ужинала. Незнакомцы собрали столовое серебро, разыскали оружие, забрали драгоценности, серебряную посуду, часы, деньги. В дверях кухни они столкнулись с пастором и застрелили его, а также двумя выстрелами застрелили его жену. У убитого пастора нападавшие забрали еще золотые часы. В официальном отчете прокурора Рижского округа отмечалось, что убитый пастор был «очень богат, очень угнетал местных крестьян, которые его сильно ненавидели». Родственники показали, что две недели назад убитый получил угрожающее письмо.40 Следствие по этому делу длилось больше года. За это время были выдвинуты обвинения многим людям. Так, газета «Ригас Авизе» 20 сентября 1906 года сообщила, что 14 сентября в Риге арестован убийца Цимермана и его супруги – некий Бадерс из Кокнесеской волости. На основании подозрения полиция арестовала чернорабочего из Лиелварде Мартина Круминьша, который в день этого убийства гостил у своего родственника в доме Скуениексов в Рембате. Кроме того, М.Круминьш был одним из трех крестьянских делегатов, которые в конце 1905 года объявили пастору, что тот должен оставить свое место. Но прислуга в поместье пастора не опознала М.Круминьша как соучастника нападения. При возвращении в Лиелварде ему приказали выйти из повозки и «бежать», пока по нему стреляли.41 «Книга памяти революционных борцов Латвии» сообщает, что в документах о смерти пастора Цимермана находится список крестьян, которые участвовали в боях в Лиелварде, среди них упоминается также арендатор-издольщик Мартин Лаблайкс, которого поэтому арестовали. Позже его обвинили в том, что он участвовал во многих боевых мероприятиях. М.Лаблайкс был заключен в Центральную тюрьму, участвовал в попытке побега 31 марта 1907 года, был тяжело ранен и умер в тюремной больнице на следующий день.42 Материалы следствия свидетельствуют, что в поместье лиелвардского пастора были кучер Мартин Дависович Лаблайкс и его сын, арендатор Карлис Мартинович Лаблайкс. Они попали в поле зрения следователя по особо важным делам Рижского округа 1 сентября 1906 года, когда допрашивались Анна Витола, Эмилия Пазара и Трине Озола, обвинявшиеся в участии в бою против войсковой части у кабака Убели в Лиелварде. Крестьянки показали, что перевязывая раненых в помещении кабака они занесли прямо туда Мартина Лаблайкса, который служил кучером и хотели отвезти домой его сына Карлиса. Этого было достаточно, чтобы обвинить их в участии в боевых действиях. Участие М.Лаблайкса в революционных событиях признали многие другие допрошенные, он сам также не отрицал этого, только добавил, что сделал это по принуждению.43 В ходе дальнейшего расследования Мартин Лаблайкс был исключен из числа обвиняемых, но его сын, Карлис Лаблайкс, в свою очередь, предстал перед военным судом 5 сентября 1907 года по обвинению согласно судебному иску в участии в вооруженном столкновении в Скривери и был приговорен к смертной казни, которую генерал-губернатор заменил ему пожизненной каторгой. 22 ноября 1907 года Рижский округ приостановил следствие по делу убийства Цимермана и его жены, поскольку виновных найти не удалось.

18 октября 1906 года к младшему помощнику начальника 3-го участка Рижского округа явился крестьянин Скриверской волости Карлис Калныньш, который арендовал помещичью землю в имении Аузини. Он показал, что 17 октября около девяти вечера там появились двое вооруженных неизвестных людей. Он вышел и спрятался в другой комнате, а мать сказала, что хозяин уехал в Ригу платить ренту. Происшедшее напоминало то, что случилось здесь 22 августа. В тот раз точно так же вошли трое неизвестных, от которых Калныньш убежал через окно, взяли 6 рублей и велели достать еще 100, еще ночью. Тогда мать сказала им, что деньги еще не получили. Грабители обыскали дом и нашли 13 рублей, велели достать еще 87 рублей и грозили перестрелять всех жильцов дома и домашний скот, напомнили, что не оставят его в покое, так как Калныньш в первый год не принимал участия в революционном движении и не участвовал в нападении на Рембатское поместье.44 Следующее нападение произошло 1 ноября 1906 года ближе к утру, когда двое неизвестных вооруженных людей ворвались в имение Аузини, но его хозяину Карлису Калныньшу снова удалось бежать через окно и скрыться у соседей. Дом был обыскан, мебель разбита, унесено 15 рублей, а через семь дней было велено достать еще 70 рублей, а иначе дом будет сожжен.45

В «Книге памяти погибших в революционной борьбе» есть материалы, в которых говорится, что ранним утром 26 июня 1906 года хозяин имения Браждзи в Кастране в Кастранской волости Рейнис Тилликс заметил на опушке леса людей и решил, что это «лесные братья», и донес о них драгунам, которые стояли в Лиелаяском поместье. Прибывшие на место драгуны застрелили Паула Кейпенварлицса, тяжело ранили Яниса Клявиньша, который умер в тюремной больнице 5 июля, а третий из «лесных братьев», Лаздыньш, был ранен и умер в тот же самый день. Далее говорилось, что эти «лесные братья» отомстили Рейнису Тилликсу и убили его.46

29 июня 1906 года командир 6-го эскадрона 12-го Мариупольского драгунского полка написал рапорт об этом происшествии, в котором говорилось что это, по крайней мере, доказывает невиновность Рейниса Тилликса. Около шести утра 28 июня в Лиелаяское поместье, где дислоцировался эскадрон, явился батрак Антон Чепикс из имения Браждзи Кастранской волости и рассказал, что рано утром на него в лесу напали незнакомые люди, велели повернуть телегу назад и пригрозили револьвером. Ему удалось убежать, хотя по нему несколько раз стреляли. В указанное место отправился корнет Лескинен со своими солдатами, они нашли колею на покрытой росой траве и шли по следам 3 версты. Наконец они нашли троих лежащих мужчин и часового, уснувших под деревом. Возгласы драгун разбудили спящих бойцов, но те не смогли открыть огонь, так как оружие дало осечку. Но они выполнили приказ поднять руки, только часовой успел встать. После этого «лесные братья» выстрелили в корнета Лескинена, но неудачно, после этого драгуны тоже открыли огонь, ранив крестьянина Кейпенварлицса в руку. «Лесные братья» бросились бежать во все стороны. Драгуны застрелили Павла Кейпенварлицса, тяжело ранили сосланного зимой в Кастранскую волость Яниса Лаздыньша, но ему, тем не менее, удалось скрыться. Стоявший на часах крестьянин Малпилсской волости Янис Клявиньш, которого охранял рядовой Мошлов, выхватил «браунинг» и тоже попытался выстрелить, но Мошлов выстрелил первым и ранил его. Раненого Лаздыньша [очевидно, раненого Клявиньша, так как Лаздыньшу удалось бежать. – Прим. переводчика] драгуны доставили в имение Калнс Кинени и перевязали; он назвал имена всех, и показал, что сбежавшим был крестьянин Кейпенской волости Эдуард Юрьевич Путныньш. В рапорте отмечалось, что ранение было тяжелым, раненый часто терял сознание и был отправлен в тюремную больницу, где и умер 5 июля.47 Дальше события происходили следующим образом. Меньше, чем через неделю, а именно в ночь на 12 июля, «лесные братья» в отместку напали на имение Браждзи Рейниса Тилликса, без предупреждения начали расстреливать окна дома, которые были освещены. Число обитателей дома и членов семьи Тилликса не подсчитывалось; правда, в «Книге памяти погибших в революционной борьбе» упоминается о возгласах, чтобы женщины вышли во двор, но это очень маловероятно. Все же, даже если учесть тот факт, что Рейнис Тилликс пытался отстреливаться из револьвера, никто не был ранен, по крайней мере, в следственном деле об этом ничего не говорится. Неверно также сообщение, что «лесные братья» застрелили самого Тилликса, так как в следственном деле есть его свидетельство о происшедшем. Зато были подожжены все постройки, сгорел жилой дом, два амбара и гумно. Сгорел и домашний скот: лошадь, десять коров, десять овец, три свиньи, спасти удалось только одну лошадь. В протоколе опроса Р.Тилликс свидетельствует, что опознал одного из злоумышленников, когда зажег свет в доме, это был батрак Пургайлис из его собственной волости. На основании протокола его опроса не удалось найти никого, к делу было приложено лишь сообщение, что в ночь с 23 на 24 июля в карцере повесился Карлис Пургайлис из поместья Скуени^48, который очевидно не смог вынести пыток. Далее Рижский округ приостановил следственное дело, так как виновных найти не удалось.

В ночь с 9 на 10 августа 1906 года группа примерно из десяти человек напала на кабак Пуре в Огрской волости Цесисского округа, который принадлежал владетелю Огрской волости фон Пандеру, а арендатором которого был Янис Пургайлис. Напавшие потребовали деньги и, по сообщениям слуг, сильно избили 17-летнего сына старосты, Павла. Его мать Анна была уведена в помещение магазина и несколькими выстрелами убита или ранена, а магазин сожжен. Павла убили или ранили в помещении кабака, который также был сожжен. Прислуге с трудом удалось спасти из пламени трех малолетних детей и вернуть их отцу, который той ночью вернулся домой из города. Судебно-медицинская экспертиза заключила, что от обоих погибших остались лишь незначительные фрагменты костей, и это не проясняло ход событий. Всего вместе с материальным ущербом вышло около 8000 рублей. Расследование было безуспешным и скоро было прекращено. В деле имеются письма отчаявшегося кабатчика Яниса Пургайлиса, что убийцы его близких остались безнаказанными, на Огрском рынке продаются его вещи, преступление совершено по решению Огрской боевой организации и об этом была издана прокламация. Складывается впечатление, что многие знали этих виновных, но назвать их боялись. Следствие было возобновлено, но снова было закрыто 2 декабря 1906 года из-за недостатка улик.49

Здесь рассмотрена всего лишь небольшая часть операций «лесных братьев» из Мадлиены, и хотя с точностью сказать нельзя, все упомянутые события связаны с деятельностью группы Л.Лиепиньша (Стеньки). Он сам в своих небольших воспоминаниях в «Книге памяти погибших в революционной борьбе» не пишет о конкретных операциях, но признает, что в ликвидации группы значительную роль сыграли события 19 декабря 1906 года в имении Апсени Меньдзельской волости: «В схватке с «лесными братьями» погибли два урядника, правительство отомстило, убив четверых невиновных (отца и сына Бренциса и Яниса Аболсов, отца и сына – Яниса и Адольфа Озолиньшей), и в конце концов мы решили ликвидировать свою ячейку и готовиться к эмиграции».50 В это время печать писала, что в каких-то четырех верстах от домов Меньдзельской волости находится стекольная фабрика, жители которых мало что знали о полиции. Тем вечером 18 декабря 1906 года их пришли проверить местный урядник Андрей Карклиньш и урядник из Адеркаши Роберт Либерс вместе с помощником волостного делопроизводителя, явившимся в военной униформе. За стекольной фабрикой и соседним имением Апсени в ходе обыска была арестована некая подозрительная личность. Его посадили в сани с охранниками, во вторые сани сели оба урядника, и двинулись обратно. Тогда из дома раздались выстрелы, Карклиньш был убит сразу, Либерс получил тяжелое ранение и умер вскоре. Когда на следующий день войска обыскивали все, арестованный сбежал, а заодно скрылись и 18-летний старший сын арендатора Апсени Яниса Аболса и живший на стекольной фабрике Адольф Андрей Озолиньш. Все жители имения были арестованы и избиты. По приговору военно-полевого суда четыре жителя Апсени и стекольной фабрики были расстреляны за помощь «лесным братьям». Кроме того, в связи с этими событиями из Меньдзельской волости был выселен ряд крестьян: волостной староста Давис Дамбитис – за то, что разрешил им переночевать около своего дома после убийства обоих урядников, был сослан на пять лет в Енисейскую губернию; Эмилия и Матильда Грейфане, Хелена Гробиня, Мартин Витолс – на три года в Енисейскую губернию; Мартин Янсонс, Иева и Милда Крейберг – на три года в Вологодскую губернию; Мартин Лубавс, Рейнис Олтис, Рейнис Пурениньш – на три года в Тобольскую губернию; Петерис Рудзитис – на пять лет в Енисейскую губернию.51 Таким образом, за спасение одного из «лесных братьев» четыре крестьянина были расстреляны и двенадцать отправлены в ссылку.

По-видимому, Я.Лиепиньш (Стенька) был также автором обширного отчета «С мадлиенскими друзьями», который опубликовала газета социал-демократического направления «Таутас Тиесибас» [ «Народное право» – Прим. перев.] в октябре 1906 года, из-за этой публикации он, надо думать, и взял себе псевдоним «Стенька».

Пресса социал-демократических организаций в Латвии в период революции 1905–1907 гг.

В отчете описывались все трагические страницы партизанской борьбы в Мадлиенской волости с того времени, когда 19 августа 1906 года схватили «лесного брата» Упениекса, ставшего предателем, вместе с прибытием подразделений карательной экспедиции в соседнюю волость – в Висгале, Платере, Таурупе, Адеркаши, Ватране, Кастране. Были схвачены и убиты «лесные братья» Карлис Акерманис и Карлис Лусис, подвергались разорению и разграблению бесчисленные дома тех, кто поддерживал «лесных братьев», а их обитателей арестовывали и избивали.52

Движение «лесных братьев» достигло своей кульминации летом 1906 года, что также повлияло и на количество крупных операций. Отряды бойцов совершали мобильные передвижения и эффективно уходили от преследователей. В то же время, постоянно усиливались репрессии в отношении любого сопротивления представителям власти, и 19 августа 1906 года было издано постановление о военно-полевых судах, которое вступило в силу 24 августа. В прессе Латвии он был опубликован уже на следующий день и вызвал шок и недоумение. Это постановление фактически объявляло полный произвол учреждений власти и их представителей в ведении расследований и вынесении приговоров. Рекомендовалось руководствоваться принципом: «в случаях, когда вина гражданских лиц в преступной деятельности не ясно очевидна, никакое расследование не требуется»53, что на практике означало расстрел без всякого следствия – на основании лишь подозрения или доноса. Следует добавить, что заседания военно-полевых судов предусматривались за закрытыми дверями, без защитников, в присутствии лишь его председателя и четырех офицеров, а приговор требовалось вынести не позднее, чем за 48 часов и привести его в исполнение не позже чем через 24 часа. Постановление фактически исключало и процедуру обжалования, его могли осуществлять только высшие власти, то есть царь Николай II. Несколько дней спустя в газетах появились сообщения, что 28 августа в помещении Рижской городской полицейской управы состоялось первое заседание военно-полевого суда во главе с подполковником Витковским, который приговорил бойцов Мартина Мелнбардиса и Антона Арманьева к смертной казни через повешение.54 В фонде прокурора Рижского округа обнаружились материалы этих дел, которые показывают, что следствие все же проводилось, и что 23 августа управляющий ограбленного книжного магазина Зихманиса Артур Валтерс и его кассирша Элизабете Леле опознали А.Арманьева как участника ограбления.55 Постановление о введении военно-полевых судов и их деятельности было дополнено еще двумя циркулярами председателя Совета министров Столыпина – генерал-губернатору, губернатору и городским головам от 6 сентября и от 9 октября 1906 года. Они требовали от властей приложить максимальную активность для борьбы с мятежниками согласно предоставленным правительством чрезвычайным полномочиям, определив личную ответственность каждого должностного лица за эффективную работу судов, снова напоминая, что приговоры этих судов не могут быть отменены.56 Показателен редакторский комментарий газеты «Таутас Тиесибас» в связи с этим постановлением: «Что касается Прибалтики, то от себя можно сказать с грустной иронией: для меня это не ново! Мы находимся сейчас в гораздо более страшном положении. Карательные экспедиции расстреливают людей и ведут войну даже без военно-полевых судов и в последнее время расстреливают совершенно невинных «главарей» только за то, что в этом районе происходят нападения на урядников или других стражей порядка. Поэтому несчастья Прибалтики от нового постановления не могут быть больше».57 Следует отметить, что в дальнейшем военно-полевые суды главным образом работали в сельской местности и использовались для борьбы с «лесными братьями». Об этом та же газета сообщала читателям двумя неделями позже, что в Видземе теперь созданы и успешно работают 14 военно-полевых судов.

Надо признать, что начиная с лета 1906 года движение «лесных братьев» постепенно стало терять симпатии и поддержку народа. Положение крестьян было незавидным. Надзор войсковых частей, репрессии, физические расправы, экономические репрессии и месть, осуществляемые обычно владельцами поместий, введение коллективной ответственности за нападения «лесных братьев» и громадные денежные штрафы, которые налагались на целые волости за каждый проступок – таковы были будни крестьянина. Ни одна из операций «лесных братьев» не проходила бесследно, за каждой из них следовали операции карательных экспедиций, от которых страдали невинные люди, оказывавшие помощь «лесным братьям». В свою очередь, бойцы многих отрядов вскоре упали морально и превратились в обыкновенных грабителей, которые стали опустошать и убивать без разбора. Группы «лесных братьев», которые действовали под руководством ЛСДРП, стали более независимыми, и часто их связь с политической партией становилась чисто формальной. Так, «лесной брат» из Нитауре Я.Берзиньш был вынужден признать, что «группы «лесных братьев» не всегда следовали предписаниям партийной организации. Были случаи, когда они сами совершали террористические акты по своей инициативе. Часть «лесных братьев», хотя и небольшая, превратилась в бандитов, забыв об интересах революции и поставив на первое место личные интересы. Из-за этого в некоторых группах «лесных братьев» началось идеологическое разложение».58 В советской исторической литературе принято считать, что многие группы «лесных братьев» скатились к анархизму, были меньшевиками, вышли из-под контроля партии и действовали под руководством других партий. Фактически, разными видами экспроприации занимались все бойцы социал-демократической партии, начиная еще с первых месяцев 1905 года, то же делали и «лесные братья». Многие группы «лесных братьев», так же, как и бойцы, балансировали на грани уголовной деятельности, и некоторые переступили эту грань. По-видимому, основой для оценки в этом случае были обстоятельства – либо доставлять добытые деньги в партийную кассу, либо нет. Видя сложные условия 1906 года, когда «лесные братья» очень скоро начали считать своим врагом часть зажиточного крестьянства и считали их законным источником материальных благ, требовали штрафы, изымали продукты питания, конфисковали ценности и разное другое имущество. Социал-демократическая пресса и революционные листовки были переполнены списками шпиков и предателей по волостям и округам и призывами к каждому честному человеку свести счеты с ними, которые не вызывали уверенности в своей объективности, а только в экспансии неконтролируемого насилия. Так, исследователь И.Ланцманис признает, что последний этап революции 1905 года омрачен хладнокровным сведением счетов «лесными братьями» с людьми, которые были сочтены врагами революции, и пишет, что в 1906 году «лесные братья» расстреляли 74 латвийских крестьян.59 Жителям предлагали вооружаться, чтобы оказать вооруженное сопротивление карательным экспедициям и саботировать указания правительства. Но в это время отряды «лесных братьев» уже не могли или не считали своим долгом защищать граждан от репрессий властей.

Поздней осенью 1906 года движение «лесных братьев» сократилось, их сторонники были в основном уничтожены физически или находились в тюрьмах либо в ссылке, другие же после нескольких лет беспокойной и нестабильной жизни хотели вернуться к мирной жизни. Руководящие органы ЛСДРП в результате долгих дебатов тоже приняли решение – прекратить движение «лесных братьев». Еще на конференции сельской организации ЛСДРП в октябре 1906 года высказывались возражения против основания организации «лесных братьев», что «отдельные тайные боевые организации, не подконтрольные социал-демократии, не избежали падения до уровня простых бандитов, вызывают в народе ненависть к революционной борьбе и к отдельным “лесным братьям”», признав, что «лесные братья» являются переходной организацией, и им надо дать возможность легализоваться. Затем ноябрьская конференция постановила полностью ликвидировать организацию «лесных братьев», и что между организациями социал-демократической партии и «лесными братьями» нет ничего общего.60 Часть групп и членов отрядов бежали в Россию, Эстонию, Восточную Европу и даже дальше, часть – с помощью поддельных документов легализовалась в Латвии – сделать это в таком крупном промышленном центре как Рига было нетрудно. Движение «лесных братьев» в селах Латвии окончилось. Его оценки неоднозначны. Хотя «лесные братья» были вдохновлены революционными догмами, но как утрата моральных ценностей, так и использованные правительством репрессивные методы борьбы оставили опустошительный след в сельской Латвии. Однако движение «лесных братьев» во многом помогло борцам революции 1905 года в Латвии избежать репрессий, сохранить и спасти жизни, а также примерно наказать предателей. 1906-й год в Латвии остался в памяти народа как год «лесных братьев».

Примечания:

1 Latvijas Komunistiskās partijas kongresu, konferenču un CK plēnumu rezolūcijas un lēmumi. I daļa. 1904–1940. – Rīga: LVI, 1958. – 19. lpp.

2 Jonāne I. Partizānu cīņas pret kontrrevolūciju 1905.—1907. gada revolūcijā Latvijā // P. Stučkas Latvijas Valsts universitātes zinātniskie raksti. XXVI sēj. – 1958. – 124. lpp.

3 Apskats. – 1905. – 3. aug., nr. 60; Rīgas Avīze. – 1905. – 6. jūl., nr. 144; 1906. – 23. dec., nr. 285; Baltijas Vēstnesis. – 1905. – 13. sept., nr. 201; Latvijas revolucionāro cīnītāju piemiņas grāmata (далее – PG). 1. sēj., 1. d. – Rīga: Avots, 1976. – 183. lpp.; 2. d. – Rīga: Avots, 1980. – 45. lpp.

4 Revolucionārās cīņās kritušo piemiņas grāmata. 1. sēj. 1905. g. revolūcija. – Maskava: Prometejs, 1933. – 273. lpp.

5 Arājs. – 1906. – 31. aug., nr. 4.

6 Meteorologische Beobachtungen in Riga und Ustj-Dvinsk für 1906 // Korrespondenzblatt des Naturforscher-Vereins zu Riga. – 1906.

7 Augulis-Mazais J. Meža brāļu dzīve (1906. g.) // Krievijas Cīņa. – 1925. – 5. sept., nr. 103.

8 Екабс Аугулис (1874–1938) работал столяром в Яунгулбене и в окрестных поместьях, активный участник событий 1905 года, участвовал в стычках с казаками у в Стамериене и Цесвайне, конфискациях оружия, разгроме пивоварни в Тирзинском поместье, был в народной милиции. Осужден в ноябре 1908 года на судебном процессе по делу революционных событий в Тирзе, на пять лет отправлен в арестантскую роту. По истечении срока в 1912 году покинул Латвию. (PG. 1. sēj., 1. d. – 204. lpp.).

9 PG. 1. sēj., 3. d. – Rīga: Avots, 1983. – 78., 82., 83. lpp.

10 Bērziņš J. Tautas miliča atmiņas // Noietais ceļš. – Rīga, 1965. – 242. lpp.

11 Turpat. – 84., 91. lpp.

12 Latvijas Valsts vēstures arhīvs (далее – LVVA), 117. f., 1. apr., 996. l., 1. lp., 1. lp. o.p.; 991. l., 7. lp.; 989. l., 14. lp.

13 Turpat, 998. l., 5. lp.

14 Turpat, 988. l., 3. lp.

15 Turpat, 992. l., 14. lp., 14. lp. o.p.

16 Turpat, 995. l., 1. lp.

17 Rīgas Avīze. – 1906. – 10. janv., nr. 6; LVVA, 117. f., 1. apr., 985.l., 3., 28.lp., 28.lp. o.p.

18 Революция 1905–1907 гг. в Латвии. Документы и материалы. – Рига: ЛГУ, 1956. – С. 399, 400.

19 LVVA, 4568. f., 1. apr., 1042. l., 2.a lp.

20 Apskats. – 1905. – 22. nov., nr. 90; Baltijas Vēstnesis. – 1905. – 5. nov., nr. 244.

21 PG. 1. sēj., 2. d. – 181., 182. lpp.; Arājs J. Ne visu dzēsuši gadu desmiti. 1905.—1907. gada revolucionārie notikumi Drustos // Padomju Druva. – 1976. – 23. nov., nr. 139; Rīgas Avīze. – 1906. – 15. aug., nr. 177.

22 Latvija. – 1906. – 11. aug., nr. 147.

23 Революция 1905–1907 гг. в Латвии. Документы и материалы. – C. 419.

24 LR IV Saeimas 6. sesijas 27. sēde 1933. gada 4. jūlijā. – 1118. sl.

25 LVVA, 117. f., 1. apr., 1232. l., 1. lp., 1. lp. o.p., 3. lp. o.p., 4. lp.

26 Turpat, 44.—45. lp. o.p.

27 Turpat, 37. lp., 37. lp. o.p.

28 Turpat, 1216. l., 44. lp.

29 Turpat, 1232. l., 56. lp., 56. lp. o.p., 61. lp.

30 Аугуст Паэглитис – в 1906 году 18 лет от роду, сын мелкого собственника, батрак в Яунраунском поместье, член ЛСДРП. Летом 1905 года, во время стачки сельскохозяйственных рабочих, представитель батраков Яунраунского поместья. Временный военный суд г. Цесис 24 ноября 1906 года приговорил его к смертной казни за участие в вооруженных нападениях на кабаки Велини, Берзе, Личиса и Раценса, убийства помощника волостного старшины и лесника. Расстрелян у обочины большака Цесис – Рауна 25 ноября 1906 года, похоронен там же в общей могиле. Янис Зариньш (1887–1906) родился в Яунрауне, сын мелкого собственника. Был хорошим агитатором и пропагандистом, выступал на митингах и собраниях. Осужден за участие в нападениях на несколько кабаков и убийство помощника волостного старшины и лесника. Временный военный суд г. Цесис приговорил его 24 ноября 1906 года к смертнйо казни, расстрелян 25 ноября вместе с А.Паэглитисом у обочины большака Цесис – Рауна 25 ноября 1906 года, похоронен там же в общей могиле. (PG. 1. sēj., 2. d. – 183. lpp.).

31 LVVA, 117. f., 1. apr., 1218. l., 45. lp.

32 Turpat, 1232. l., 61. lp. o.p.

33 Latvijas Sociāldemokrātijas II kongress. Londonā, 3.—7. jūnijā 1907. g. – Maskava: Prometejs, 1935. – 270. lpp.

34 PG. 1. sēj., 2. d. – 157.—162., 166. lpp.

35 LVVA, 117. f., 1. apr., 757. l., 9., 10. lp.

36 Turpat, 727. l., 8., 22.—23. lp. o.p.

37 Петерис Гренционис был отцом поэтессы Констанции Гренционе («Земгальский Брут»). К.Гренционе активно участвовала в общественной и революционной жизни волости, будучи помолвлена с практикующим там врачом Андреем Приедкалнсом. В начале сентября 1906 года арестована вместе с другими членами Латвийского социал-демократического союза. После освобождения из тайной полиции в ноябре 1906 года покончила жизнь самоубийством.

38 LVVA, 117. f., 1. apr., 1180. l., 1. lp., 1. lp. o.p.

39 Rīgas Avīze. – 1906. – 15. jūn., nr. 127; 19. jūn., nr. 130.

40 LVVA, 117. f., 1. apr., 691. l., 3.—5. lp. Lieta daļēji numurēta.

41 PG. 1. sēj., 3. d. – 43. lpp.

42 Turpat. – 27. lpp.

43 LVVA, 117. f., 1. apr., 1396. l., 117. lp., 117. lp. o.p., 118. lp. o.p., 123. lp.

44 Turpat, 749. l., 17., 18. lp.

45 Turpat, 752. l., 17. lp.

46 Revolucionārās cīņās kritušo piemiņas grāmata. 1. sēj. – 310. lpp.

47 LVVA, 117. f., 1. apr., 597. l., 18.—21. lp.

48 Turpat, 937. l., 4., 16. lp., 16. lp. o.p., 32. lp. o.p.

49 Turpat, 1206. l., 12., 104. lp., 104. lp. o.p., 219. lp., 219. lp. o.p., 285. lp. Lieta daļēji numurēta.

50 Revolucionārās cīņās kritušo piemiņas grāmata. 2. sēj. – Maskava: Prometejs, 1936. – 372. lpp.

51 Rīgas Avīze. – 1906. – 21. dec., nr. 283; 27. dec., nr. 286; 28. dec., nr. 287; 1907. – 6. marts, nr. 54; 20. marts, nr. 65.

52 Tautas Tiesības. – 1906. – 6. okt., nr. 18; PG. 1. sēj., 2. d. – 156. lpp.

53 Rīgas Avīze. – 1906. – 25. aug., nr. 186.

54 Turpat. – 29. aug., nr. 189. В следующих номерах газеты сообщалось, что решение военного суда о повешении не могло быть исполнено, так как ремесленники отказались готовить веревки для виселицы. Осужденные бойцы Латвийского социал-демократического союза были расстреляны 31 августа 1906 года во дворе Центральной тюрьмы.

55 LVVA, 117. f., 1. apr., 67. l., 159. lp. o.p.

56 Революция 1905–1907 гг. в Латвии. Документы и материалы. – C. 420–423.

57 Tautas Tiesības. – 1906. – 29. aug., nr. 7.

58 Bērziņš J. Tautas miliča atmiņas. – 244., 245. lpp.

59 Lancmanis I. 1905. gada revolūcija Latvijā un piektais bauslis // Starptautiska konference “Informācija, revolūcija, reakcija: 1905–2005. 2005. gada 23.—25. novembris, Rīga (Latvija) ”. – Rīga: Latvijas Nacionālā bibliotēka, 2005. – 25. lpp.

60 Latvijas Sociāldemokrātijas II kongress. Londonā, 3.—7. jūnijā 1907. g. – Maskava: Prometejs, 1935. – 289., 290. lpp.

Статья приводится по электронной публикации: Līga Lapa. Mežabrāļi Vidzemē 1906. gadā. Latvijas vēstures Institūts Žurnals (LVIZ), 2009 (4), 71–91. URL: https: //www.lvi.lu.lv/lv/LVIZ_2009_files/4numurs/L_Lapa_Mezabrali_LVIZ_2009_1.pdf. Перевод с латышского М.Ю.Крысина.

Латышские стрелки в плен не сдавались

Карен Маркарян

За веру, царя и Отечество

О подвигах латышских стрелков во время первой мировой, их Георгиевских крестах и именных шашках долгое время было не принято говорить.

– Стрелки наводили ужас на немцев своими ночными рейдами, – рассказывает историк Л.Федосеев. – Зная прекрасно местность (в том числе непроходимую для остальных), в массе своей владея немецким, они не боялись атаковать и ночью. Появлялись неожиданно, безмолвно врываясь в окопы, где начиналась жестокая резня.

Как они стали красными? По принципу: враг моего врага – мой друг. К тому же большевики обещали им землю, которой в Латвии владели немецкие бароны.

Командир 5-го Земкальского латышского стрелкового полка полковник И. Вацетис

Ленин окружил себя стрелками потому, что латыши были стопроцентно верными телохранителями. В истории не зафиксировано ни одного случая, когда они сражались бы на стороне белых^1. Латыши стремились восстановить империю, а большевики говорили о праве наций на самоопределение…

Почему же советская власть не удержалась в самой Латвии?

– Обещание «выгоним немцев – дадим землю» большевики не сдержали. Наоборот, стали сгонять народ в коммуны. В рядах стрелков состоявших на две трети из крестьян, начались брожения. Часть перешла на сторону Латвийской республики. А часть ушла в Россию, понимая: если не помочь разбить белое движение, Латвия погибнет.

В 1919-м их бросали в самое пекло

После одного из боев комполка Г.Элтерманис представил рапорт командиру 3-й латышской бригады: «Было сделано все возможное. Стрелки держались сверх всяческой похвалы… В плен ни один из стрелков не сдавался… раненые застреливались сами».

Внутренняя дисциплина была жесткой. Стрелки били не только плохо вооруженных крестьян, но и офицерские отборные части. Отменные провиант, обмундирование… Еще с первой мировой стрелки были вооружены японскими винтовками. «Арисака», не уступая в надежности трехлинейке, оказалась значительно легче по весу, что для пехоты большой плюс.

…Впервые судьба будущей революции оказалась в руках красных латышей в августе-сентябре 1917 года. Для того, чтобы войти в Питер, немцам надо было, обойдя Ригу, загнать 12-ю армию в котел. Но тут-то появились латышские стрелки. 26 часов они отражали ожесточенные атаки немецких отборных частей, пока 12-я не отошла на резервную линию укреплений у Сигулды.

Командир 5-го Земкальского латышского стрелкового полка полковник И. Вацетис среди стрелков полка – среди георгиевских кавалеров – в Майори (Юрмала) в 1916 году

Второй раз стрелки спасли советскую власть во время левоэсэровского мятежа в Москве 6 июля 1918 года. Эсеры заняли здание ВЧК, почтамт и телеграф. Но оплошали, пропустив к Кремлю стрелков. Те мгновенно атаковали противника. Эсеры опомнились уже на штыках…

И, наконец, стрелки защитили революцию в 1919 году во время наступления объединенных сил Деникина на Москву. Их бросили в самое пекло – с комбригом Яном Фабрициусом во главе…

Латышские стрелки на станции Засулаукс после Февральской революции

Ленин так высоко ценил своих телохранителей, что в самое голодное время хлебный паек у латышской охраны Смольного был больше, чем у членов Совнаркома. Стрелков бросали на подавление мятежей в Петрограде, Рыбинске, Ярославле, Кронштадте, на Дону и Кубани. На латышские отряды опиралась ВЧК, формируя отряды особого назначения 2.

А потом Янсона расстреляли

Много раз спасая советскую власть, стрелки в конце концов были ею раздавлены. В 1937 году 70 тысяч из них были уничтожены. В том числе – начальник ВВС СССР Е.Алкснис, председатель ОСОАВИАХИМа Р.Эйдеман, начальник автобронетанкового управления Г.Бокис, начальник управления разведки Я.Берзиньш, помощник Тухачевского К.Янсон…

Внук Карла Яновича – Юрий Янсон рассказывает:

– Дед вступил в партию большевиков в марте 17-го. Был в той самой роте, которая охраняла Ленина в Смольном, и среди тех, кто разгонял Учредительное собрание. Окончив Академию Генштаба, стал замкомандующего Западным военным округом. Работал и военным атташе в Италии, в Риме. Дружил с Горьким, навещая его в Сорренто, где в то время отдыхал писатель.

Ян Фабрициус. 14(26).6.1877—24.8.1929, герой Гражданской войны. Член Коммунистической партии с 1903. Родился в семье латышского батрака. Окончил гимназию (1894). В революционном движении с 1891. В 1904—07 на каторге, затем в ссылке. С 1916 в армии, участник 1-й мировой войны 1914—18, старший унтер-офицер в 1-м Латышском стрелковом полку. С октября 1917 председатель полкового комитета. С января 1918 член ВЦИК. В 1918 командир Гдовского отряда, военком Гдовско-Торошинского района, председатель ВРК Псковского у., отличился в боях против нем. интервентов и банд С.Н. Булак-Булаховича. В конце 1918 – начале 1919 комиссар 2-й и 10-й стрелковой дивизий при освобождении Латвии. С августа 1919 командир отряда по борьбе с конницей К.К. Мамонтова во время её рейда в тыл советских войск. С октября 1919 командир 48-й бригады 16-й стрелковой дивизии при разгроме войск генерала А.И. Деникина и в сов. – польск. войне. Участник подавления Кронштадтского антисоветского мятежа 1921. После войны командир дивизии, корпуса, с 1928 помощник командующего Кавказской армией. С 1927 член ЦКК ВКП (б). Погиб при авиационной катастрофе. Награжден 4 орденами Красного Знамени

Потом была Испания, куда Карл Янсон был направлен советником командующего Северным фронтом, – продолжает внук. – После возвращения в 1937 году, несмотря на то, что получил орден Ленина и именное оружие, сказал жене, что в партии творится что-то неладное. Но было уже поздно. В декабре по навету райкомовского активиста Флоровского Янсона взяли. И после девяти месяцев пыток, не добившись самооговора, расстреляли.

Роберт Петрович Эйдеман (1895–1937). В революционную борьбу включился в 1914 г., будучи студентом Лесного института в Петрограде. Принимал активное участие в Октябрьской революции и гражданской войне. Член Коммунистической партии с 1917 г. В 1918 г. командовал отдельными отрядами советских войск, в 1919 г. – 16, 41 и 46-й стрелковыми дивизиями, участвовавшими в операциях против Деникина. В 1920 г. возглавляет 13-ю и 14-ю армии, затем войска Правобережной группы Юго-Западного фронта, действовавшие против Врангеля. В 1921 г. Эйдеман – заместитель командующего войсками Украины и Крыма, руководит разгромом Махно и других враждебных Советской власти банд на Украине. В 1924 г. – командующий войсками Сибирского военного округа. С 1925 по 1932 г. – начальник Военной академии имени М.В. Фрунзе, член Реввоенсовета СССР. С 1932 г. – председатель Центрального совета Осоавиахима. Был главным редактором «Советской военной энциклопедии», длительное время редактировал журнал «Война и революция». Известен также как видный латышский писатель. Его перу принадлежит немало рассказов, очерков и повестей

Репрессии коснулись всей семьи. Жену «врага народа» посадили в «Бутырки» и выпустили оттуда умирать, когда у нее обнаружили туберкулез.

Я совершенно не стыжусь, что мой дед был красным стрелком, – заканчивает Юрий Янсон. – Ни один порядочный человек не стыдился бы предка, который воевал за свободу своей страны и народа.

Примечания

1 На самом деле на стороне белых в армии Колчака воевали два латышских полка – Имантский и Троицкий. – Прим. составителей.

2 Имеются в виду «части особого назначения» (ЧОН). – Прим. составителей.

Оригинал статьи: Маркарян Карен. «В плен латышские стрелки не сдавались. Раненые застреливались сами…» Штрихи к портрету людей, трижды удерживавших революцию на штыках // Комсомольская правда.

5 ноября 1997. С.6.

«Красный» Вентспилс

Лацис Р.И., Лацис О.Р.

Авторы книги – латышские коммунисты-подпольщики Рудольф Лацис и Отто Лацис, отец и сын, рассказывают о борьбе за свободу и демократию в Латвии 1920-х – 1930-х гг. В центре повествования – семья латышских революционеров Розенбергов, четверо братьев Фрицис, Жанис, Эрнест и Карлис. Фрагменты из книги рассказывают о революционной борьбе в Латвии в 1919–1940 гг. Большая часть текста написана Рудольфом Лацисом, который впоследствии вместе с Карлисом Розенбергом воевал в Испании в 1936–1939 гг. Его сын дополнил книгу новыми главами, составленными на основе сохранившихся документов (в том числе тюремных тетрадей) отца, братьев Розенберг и других подпольщиков Вентспилса.

Причал Вентспилса в начале XX века. Вентспилс является одним из древнейших городов Латвии. Начало застройки его территории связывают с постройкой замка Ливонского ордена, который в исторических документах впервые упоминается в 1290 году

Братья Розенберг

Судьба сталкивала меня с братьями Розенберг в тюрьмах или на войне, так что для обмена воспоминаниями время не всегда находилось, и уж никак не приходило в голову их записывать. Только годы спустя после гибели последнего из братьев, собирая материалы об их жизни, я подумал, что их детство и юность, прошедшие в провинциальном латвийском городке, были, в сущности, такими же, как у меня.

…Старый Розенберг любил, чтобы его величали «господином Розенбергом». А чем он хуже господ, в самом деле? К нему все с уважением – и рабочие и хозяева. Эдуард Розенберг был форманис – старшина грузчиков в Вентспилсском порту. Представители судовладельцев поручали ему руководить разгрузкой и погрузкой судов, он же набирал для этого команды. Он рабочий человек – старый Розенберг. Но не такой, как все, потому что другие рабочие от него зависят. Каждое утро он отправляется в порт, а там его ждут и говорят при встрече: «Господин Розенберr», – чтобы не забыл взять в команду.

Плохие времена пришли в Ветспилс – бог весть, было ли еще когда так плохо за все его семь веков. Народу в городе осталось не больше трети того, что было перед войной, но и для этих нет работы.

А как все кипело в порту в былые годы! Рижский порт зимой замерзает, да и летом не справлялся он с потоком грузов, который шел из глубины России. В другом крупном порту – Лиепае – обосновалась военная база. И зачастили океанские пароходы в маленький Вентспилс. Город вырос как на дрожжах, и здесь всегда находилась работа для человека с крепкой спиной.

В 14-м году все оборвалось. Скоро после начала войны пришли немцы. Только в январе 19-го их выбили, но не те, кто сдавал Вентспилс немцам. Пришли красные. И новые люди стали у власти в городе. А в Риге вместо губернатора было новое правительство – Совет народных комиссаров.

Однако Советская власть в Вентспилсе продержалась всего несколько недель. Немцы явились снова. Теперь за их спиной были англичане. Английский флот прошел мимо Вентспилса в залив – бомбардировать Ригу. С тех пор жители Латвии – граждане независимой республики. Не идут больше в Вентспилс грузы из России: Россия теперь заграница. Редко-редко появится пароход, привезет кой-какие товары да заберет лес, который граждане независимой республики валят в Дундагских лесах. Другие граждане приходят в порт и говорят:

– Здравствуйте, господин Розенберг.

А что может сделать форманис, если сегодня опять в порту ни одного парохода?

Когда работа есть, после разгрузки форманис получает жалованье на всю команду. Идет в корчму близ порта и там выдает каждому что причитается. Тут же его угощают – он не против. Нет, он не жадный, он и сам угощает. И не чинится, угощает иногда и рабочих. Он вообще-то честный, команду никогда не обсчитывает. Но форманис должен угощать и чиновников из портовой конторы – без этого дела не сделаешь.

А кроме того, старому Розенбергу нравится сидеть в компании настоящих господ.

Короче, случается, что хоть работа и была, господин Розенберг приходит домой с пустыми карманами. С трудом приходит. И тогда все ему в доме немило. Это чувствует вся семья, а больше всех – жена Анна. Семерых детей родила Анна Розенберг. При такой семье вполне хватило бы и забот по дому. Но на жалованье форманиса разве всех прокормишь? Анна работала и прачкой, и дворником. И все же, когда тяжело заболела маленькая Аннушка, денег на врача не нашлось. Умерла дочь.

Бесконечны тяготы жизни. И если бы не улыбка на лице матери… Мать, а не отец была опорой дома – это сыновья помнили с детства. И старались помогать ей как умели.

Старшего, Фрица, проводили из дому, когда младшему, Карлу, было восемь лет. Проводили и не дождались назад. В январе 19-го Фриц Розенберг вступил в Красную Армию, а уже через месяц ему пришлось оборонять родной Вентспилс от немцев и прочих воителей «независимой Латвии». Здесь он и погиб, недалеко от родного дома.

Главной надеждой матери стал второй брат, Жан. В 25-м году, отбыв обязательную службу в армии, он вернулся домой – и сразу с головой ушел в дела коммунистического подполья. Братья Розенберг недаром слыли в городе красными, а сам город именовался в буржуазной Латвии «красным» Вентспилсом.

И было за что. В 20-м году, когда на выборах в Учредительное собрание большинство голосов получили буржуазные партии, в Вентспилсе больше половины избирателей голосовали за социал-демократов – все-таки рабочая партия, и единственная, за какую можно открыто отдать свой голос, потому что коммунисты в глубоком подполье. В 28-м, хотя компартия оставалась запрещенной, коммунистически настроенные избиратели смогли выступить со своим списком: было допущено выдвижение кандидатов рабоче-крестьянской фракции, которые проводили политику компартии. И тогда в Вентспилсе список рабоче-крестьянской фракции собрал больше голосов, чем список социал-демократов.

Чтобы вполне оценить значение этих успехов, надо учесть, что судьба западной части Латвии, где находится Вентспилс, в годы мировой войны и революции была иной, нежели восточных ее районов. Еще в 15-м году Латвию рассекла линия фронта, прошедшая чуть западнее Риги. Летом 17-го Корнилов сдал немцам Ригу, где влияние большевиков стало к тому времени неодолимым для российской контрреволюции. Он намеревался открыть немцам путь на революционный Питер, но латышские и сибирские полки удержали фронт восточнее Риги. Латвия осталась разделенной надвое. На востоке и северо-востоке, в Латгалии и Видземе, глубоко охваченных революционным брожением, формировались полки латышских стрелков. На выборах во всероссийское Учредительное собрание большинство здесь получили большевики. Всего через несколько дней после победы Октября в Петрограде в этих районах была провозглашена Советская власть. В декабре 18-го, после изгнания войск рухнувшей кайзеровской империи, на этой территории была создана первая Латвийская Советская Республика, сдерживавшая новое наступление иноземных оккупантов вплоть до января 20-го.

Все это время Курземе (Курляндия), лежащая на западе, у моря, оставалась в оккупации. Лишь в самом начале девятнадцатого Курземе была свободна, да и то не вся.

Мой родной Салдус, как и Вентспилс, расположен в Курземе. Здесь тоже власть первой Советской республики в Латвии держалась совсем недолго – интервенты шли с Запада, Курземе они захватили прежде всего.

Ясно помню первый день власти «независимой» Латвии в нашем городе. Мне было тогда чуть меньше шестнадцати лет. 10 марта 19-го года красные стрелки оставили Салдус, не в силах сдержать вооруженную англичанами немецкую армию фон дер Гольца. Утром были слышны редкие выстрелы, короткая пулеметная очередь, потом все стихло. На следующее утро, когда я шел к центру города, улицы были словно вымершие. Дойдя до рыночной площади, увидел несколько человек близ церковной паперти, у самых ступеней. Они стояли тесно сгрудившись и что-то внимательно разглядывали. Подошел и я. На земле, залитой кровью, лежали несколько убитых. Воители «независимой» Латвии поспешили рассчитаться с теми советскими активистами, которые не успели уйти.

Это было только начало. Потом в доме на Мельничной обосновалась комендатура. Людей хватали ночью и вели за город, в Кривой бор, на расстрел.

Со временем убивать без суда перестали. В Салдус стали наезжать из Риги агитаторы от разных партий, уговаривали голосовать за их кандидатов в Учредительное собрание, потом в сейм. Только одна партия была запрещена: та, которая на выборах 1917 года в российское Учредительное собрание получила на территории Латвии почти три четверти голосов избирателей, – партия коммунистов. Все пятнадцать лет «демократической» буржуазной республики, не говоря уж о шести годах фашистской диктатуры, наша партия оставалась в подполье.

Поколение революционной молодежи, вступавшее в самостоятельную жизнь в начале двадцатых, взрослело быстро. Старшие, опытные товарищи, прошедшие дорогами революции и гражданской войны, ушли с Красной Армией на восток. Оставшиеся активисты были убиты или оказались в тюрьме. Первое время из коммунистов в городе оставались на воле главным образом те, кто не успел активно проявить себя при Советской власти, по большей части – совсем неопытная молодежь.

Из молодых создавались новые, подпольные партийные ячейки. Они устанавливали связь с Лиепаей и Ригой, налаживали доставку нелегальной литературы. Особенно сложно было работать в небольших городках, вроде Салдуса или Вентспилса, где местный полицейский помнит в лицо чуть не всех жителей, всякий новый человек сразу заметен, и жить на нелегальном положении практически невозможно. Но самым главным и самым трудным было – найти дорогу к беспартийным. Партия большинства времен революции должна была сохранить свое влияние на массы в условиях подполья. Как сделать это, когда за коммунистическую пропаганду грозит тюрьма? Оставался один путь: идти в легальные общественные организации, создавать новые – работать всюду, где есть люди труда. В Вентспилсе это были профсоюзы, больничная касса, рабочий клуб, рабочий кооператив. У нас в Салдусе очень популярно было товарищество квартиросъемщиков, защищающие их интересы перед домовладельцами, поэтому коммунисты вступили в товарищество в полном составе. Действовали наши и в добровольном пожарном обществе, и в рабочем спортивном союзе.

Работа в спортивном союзе досталась мне, это была ирония судьбы, потому что в те молодые годы я был принципиальным противником спорта. Когда партийная организация посылала меня в спортивный союз, я сказал, что нам, рабочим парням, нечего делать среди сынков лавочников, которые занимаются спортом от безделья.

Кому не хватило «тренировки» за целый день, на работе, пусть дома поможет родителям дров наколоть или грядку вскопает в огороде. Так я рассуждал тогда – и легко ли было рассуждать иначе, если война заставила бросить школу после двух лет учебы и пойти в батраки. Вернуться в школу я смог, лишь когда мне минуло девятнадцать, и я обязан был сам зарабатывать на хлеб: учился днем и работал вечерами. Мне было не до спорта, я изголодался по книгам и считал, что главное для рабочего парня – тренировать мозги. Однако в партийной организации мне сказали:

– Кто тебе мешает в рабочем спортивном союзе пропагандировать свой «духовный» спорт? Мы же не для того тебя посылаем, чтобы ты занял первые места в прыжках и беге.

Возразить было нечего. В правлении Рабочего спортивного союза я стал отвечать за культурную работу, организовал читальню. В 25-м году на выборах в городскую думу я стал одним из трех кандидатов от нашего союза. В предвыборном воззвании союза к избирателям я записал, что Рабочий спортивный союз одной из своих задач считает организацию в Салдусе бесплатной библиотеки-читальни. Судьбе угодно было пошутить еще раз: из трех кандидатов от спортивного союза в думу прошел один я – противник спорта. Я выполнил обещание перед избирателями: первая бесплатная библиотека в Салдусе была открыта. Сейчас это Салдусская городская библиотека.

Но самым главным был, конечно, профсоюз. Создать его удалось после организованной коммунистами удачной забастовки на лесопилке. Ему дали имя «профсоюз рабочих Салдуса и его окрестностей». На первом собрании единогласно постановили: присоединиться к Рижскому центральному бюро профсоюзов. Это левое объединение действовало под нелегальным руководством Компартии Латвии. Было еще Латвийское центральное бюро профсоюзов, им руководили социал-демократы, и входило оно в реформистский Амстердамский профсоюзный интернационал. Первым председателем нашего профсоюза стал коммунист Янис Ласманис. Решено было, что знамя профсоюза будет красным. Мы гордо выносили его на праздники в городе.

Понятно, коммунистов, работавших в легальных организациях, знали не только рабочие. За ними старательно следило и так называемое политическое управление – охранка буржуазной Латвии. Охранка прекрасно понимала, что за левыми рабочими организациями стоит запрещенная компартия. И массовые аресты обрушивались на эти организации то и дело.

Не легче было положение товарищей в Вентспилсе. Первый тяжелый удар рабочие организации города пережили летом 1924 года, когда был арестован председатель Вентспилсского рабочего профсоюза Фрицис Фрейбергс. Вместе с ним за тюремную решетку попала большая группа активистов, всего семнадцать человек. Все они были преданы суду. Позже некоторым – через обмен удалось уехать в Советский Союз, остальные провели долгие годы в тюрьме.

На место арестованных немедленно становились новые бойцы. Председателем профсоюза стал участник Октябрьской революции, бывший военный матрос Дидрик Бривкалнс. Его избрали и в городскую думу. Сердечный, открытый человек, Бривкалнс был любимцем рабочих Вентспилса. По его инициативе создали молодежную секцию профсоюза. Сам он ни от какой работы не отказывался. И в хоре пел, и выступал в самодеятельности, когда готовили театральную постановку к собранию трудящихся. На эти собрания часто приезжали из Риги писатель Линард Лайцен, поэт Леон Паэгле, другие руководящие работники левых организаций.

После того как летом 1928 года в Латвии были закрыты левые профсоюзы, все рабочие Beнтспилса, три тысячи человек, вышли на демонстрацию протеста. 22 августа забастовал весь город. Рабочие добились на время даже остановки местной электростанции.

Кроме Дидрика Бривкалнса, в Вентспилсскую городскую думу были избраны еще несколько коммунистов. Целиком в руках левых находилось правление сильного кооператива «Рабочий». После закрытия левых профсоюзов были созданы новые, а когда их тоже закрыли, легальная работа коммунистов была перенесена в клуб Райниса.

Прежде здесь заправляли социал-демократы. Массовая работа была заброшена, в клуб мало кто ходил.

«Завоевание» началось с того, что туда стали вступать активисты закрытых левых профсоюзов. Когда вновь вступившие получили большинство, на очередном клубном собрании был совершен «переворот».

Хотя в правлении клуба Райниса осталось несколько социал-демократов, настроенных недоброжелательно к левым тенденциям, они уже ничего не решали. Возмущенные «произволом» новых членов, они предпочитали не показываться в клубе, демонстрируя свое отмежевание от изменившегося курса.

Новые активисты мало тужили об этом, тем более что многие рядовые социал-демократы охотно сотрудничали с активом левых рабочих. В клубе появилась агитбригада «Синяя блуза». Привлекала рабочую молодежь спортивная секция. В 1928 году в клубе Райниса концентрировалась вся агитационная работа по выборам членов рабоче-крестьянской фракции сейма. Регулярно выходила стенгазета, она становилась популярнее с каждым номером. И если на выборах в сейм почти каждый пятый избиратель Вентспилса проголосовал за список рабочих и крестьянских депутатов, то это было в большой мере заслугой клуба Райниса.

Закрытием профсоюзов дело однако не ограничилось. Власти буржуазной Латвии нанесли рабочему движению Вентспилса новый чувствительный удар. Арестовали Дидрика Бривкалнса и многих других активистов. Бривкалнса осудили на шесть лет каторги, к длительным срокам заключения приговорили нескольких его товарищей. В тюрьме Бривкалнс заболел туберкулезом и в 1935 году, вскоре после выхода из тюрьмы, умер.

С активизацией фашизма каждый год усиливается реакция, аресты повторяются все чаще. Закрываются все профсоюзы, вслед за ними и клуб Райниса. Во время кампании по выборам в сейм 1931 года легально действует только кооператив «Рабочий». Сюда, как прежде в клуб Райниса, продолжают прибывать ящики с надписями «Макароны» или «Рис», в которых была спрятана легально изданная, но конфискованная после выхода в свет литература. Обычно это были издания левых профсоюзов, журналы «Виениба» («Единство»), «Дарба яунатнес цельш» («Путь рабочей молодежи»), «Яуна гварде» («Молодая гвардия»), «Крейса фронте» («Левый фронт»), литература к очередным выборам, различные издания рабоче-крестьянской фракции сейма.

* * *

Жан Розенберг, оставшийся старшим из братьев после гибели Фрица, был словно рожден для подполья. Он все мог: организовать массовое выступление рабочих, выступить с речью, нарисовать клубную стенгазету. На его счету была нелегальная работа в комсомоле и легальна я в профсоюзе. Он был избран в правление Вентспилсской больничной кассы, в городскую думу и правление кооператива «Рабочий».

В 1931 году Жана Розенберга выдвинули кандидатом в депутаты сейма по списку левых. Чтобы избежать преследований охранки, ему пришлось вскоре перейти на полностью нелегальный образ жизни. В конце 1931 года по решению ЦК КП Латвии Жан Розенберг оставил Латвию, эмигрировал в Советский Союз, где был направлен на хозяйственную работу. Его жизнь оборвалась 1 ноября 1938 года.

Третьим братом был Эрнест. И он с детства узнал все тяготы жизни трудового человека. Вслед за Жаном он стал активным членом молодежной секции профсоюза и вскоре был принят в нелегальную комсомольскую организацию. В двадцать восьмом году Эрнеста Розенберга избирают членом Вентспилсского районного комитета комсомола.

И началось: аресты, суды, тюрьма. Около десяти лет, половину всего времени существования буржуазной Латвии, Эрнест Розенберг провел за тюремной решеткой.

Жан и Эрнест были и примером, и опорой в жизни для младшего, Карла. Обоим старшим братьям пришлось бросить учение после окончания основной школы (то, что сейчас называют неполной средней). Учиться очень хотелось, особенно Жану, которому хорошо давалось рисование. Однако надо было кормить семью. Когда Карл окончил основную школу с особыми успехами, Жан, чувствовавший себя главой семьи, решил сделать все, чтобы Карл учился дальше. Эрнест решил помочь тоже.

[…]

В доме на Кулдигас, 24, где жила семья Розенберг, чердак от сыновей не запирали. Там Жан и Эрнест прятали нелегальную литературу, которая была доступна и Карлу. Он штудировал «Принципы коммунизма», «Манифест Коммунистической партии», «Анти-Дюринг», «Государство и революцию» и прочую нелегальную марксистскую литературу того времени, а также номера журнала «Циняс биедрс» («Боевой товарищ») и другие издания Латышской секции Коминтерна.

Времени на все не хватало. И в летние каникулы, и во всякие другие свободные дни Карл искал какую-нибудь работу, чтобы хоть немного помочь матери и старшим братьям. Нанимался в порту, на лесопилке, на всякие случайные работы, как многие в то время. Хватало дел и по дому – матери одной со всем хозяйством не управиться. Основой повседневной жизни был труд. Но теперь уже Карл не мог удовлетвориться только учебой и трудом для заработка. Все больше времени отнимало другое.

Школьникам запрещалось участвовать в общественной жизни за пределами школы. Однако уже с 1926 года Карл начал работать в детской секции профсоюза. Среди прочих дел ему поручили оформлять стенгазету клуба – переписывать материалы, поскольку он xopoшо владел грамотой. Простой перепиской Карл не ограничивался: правил заметки, редактировал. Работал и в драматической секции, и в физкультурном кружке. Ему было только пятнадцать, но он уже учился в предпоследнем классе – немногие в рабочем профсоюзе имели такое образование. Те знания, что дала ему школа, и те, что приобрел он сам дома на чердаке, – все это уносило его мысли далеко от обычных для его сверстников мечтаний.

Особенно интересны были клубные дискуссии – на самые разные темы. Горячие споры возникали у Карла с «интеллигентоедами» из рабочей молодежи. Он не повышал голоса: старался убедить, а не перекричать. Оперировал примерами из жизни, известными всем. Социализм опирается на достижения науки – вот был первый его тезис. Конечно, интеллигент, услужающий тупоумному буржую или помещику, погрязший в лени и распущенности, это лишь «удобрение» для частной собственности. Но интеллигент, служащий трудовому народу, – необходимая составная часть революции. Без научного руководства невозможна революция, без освоения всех богатств знания немыслимо построение социализма. Логика рассуждений Карла часто убеждала самых заядлых спорщиков.

Очень интересовала его химия: в ней столько непознанного! В тишине, один, он часто размышлял о тайнах этой науки. Когда делился с ближайшими друзьями мечтами о будущем, признавался: будь хоть малейшая материальная возможность, хоть немного свободы от ежедневной работы и борьбы, он бы изучал химию. Еще любил иностранные языки, историю, углублялся в различные проблемы политэкономии. Очень много интересного было в жизни. И очень мало доступного для рабочего парня.

В 1928 году Карл Розенберг окончил школу. К тому времени ему исполнилось семнадцать.

По существовавшим тогда представлениям, Карл имел солидное образование. Можно было подыскивать должность, соответствующую его знаниям. Но такая должность обычно означала – служить хозяину верой и правдой. Карл Розенберг остался рабочим.

Двадцать восьмой – недоброй памяти год для латышских рабочих. Год разгона левых профсоюзов и массовых репрессий против активистов рабочего движения. В августе Карл уже был одним из организаторов генеральной забастовки и демонстраций протеста. В эти же дни охранка начала следствие по обвинению брата Карла, Эрнеста Розенберга в революционной деятельности, а с марта двадцать девятого года начинается многолетнее тюремное заключение Эрнеста.

[…]

Рабочие университеты: Эрнест

Человеку несведущему может показаться, что борьба велась только на воле и прекращалась за тюремным порогом. Революционеры, побывавшие за тюремным порогом знали иное: здесь борьба становилась ежедневной, ежеминутной. […]

Обычно все это не отражалось в тюремных тетрадях – их дозволялось использовать для учебных записей, для выписок из газет и журналов. Но Эрнест Розенберг, человек горячий и смелый, по крайней мере дважды нарушил в этой тетради тюремную инструкцию. Он оставил записи, которые, скорее всего, и послужили причиной ее конфискации. […]

«В настоящей общей тетради заключенного Розенберга, Эрнеста Эдуарда с(ына) находится нумерованных и прошнурованных листов сто сорок четыре (144) листа.

Рижская центральная тюрьма. 24 апреля 1930 г.»

«Стены моей камеры

Камеры централа. Что только здесь не происходило, начиная с царизма и до самых нынешних времен «демократического» правительства! Не знаю, могло ли быть иначе, но все же видны следы того, что здесь пережито, следы тех, кого окружали эти стены.

Вон сквозь все слои краски видно «1905—6 г.» и дальше лозунг, который уже нельзя разобрать. Но и он подтверждает, что запертые здесь бойцы первой битвы против власти не были сломлены кровавой реакцией, остались верны начатой борьбе. Подобно тому, как те борцы и их завоевания сохранились в памяти революционных рабочих, так и здесь, в тюремных стенах, никакие краски не помогли скрыть мужество борцов.

Дальше! Время властвования белой Латвии. Можно прочесть и о кровавых деяниях этой контрреволюции.

«Работяга (имя, фамилия стерты) сидел здесь по статьям 102, 111, 142, 148 и т. д.» Недалеко от этого: «Здесь сидел и провел свои последние дни политический А.Пуриньш (Чомс), смертный приговор исполнен 7/VIII – 1922 г.» Там же:

С призывом к бою на устах

С горящим сердцем вы погибли!

Вам, павшим, вечной будет слава,

А мы, живые, мстить идем.2

Яркий пример несокрушимой веры в победу, которая жила и живет в сердцах революционных пролетариев. И пример того, что дала буржуазия пролетариату за время своего правления.

Еще из двадцатых годов: «Политический! Не забывай тюремные даты: 1 мая, 9 июня (убийство Шилфа и Берце в 1922 году)3, 7 ноября (праздник Октябрьской революции). Старайся установить связи с другими и сговориться о совместном выступлении». Многие сидевшие в последнее время тоже оставили здесь и свои имена и лозунги. Особенно ясно видно: «Да здравствует КПЛ и КСМЛ!».

Я кончил свой обзор. Могу сказать, что эти стены ничуть не немые и очень ясно показывают лицо своей эпохи. Менялись формы правления, опрокидывались и перекрашивались вывески с названиями государств, но революционный пролетариат продолжал и продолжает свою борьбу, потому что эти государства не давали ему ничего, кроме цепей, тюрем, виселиц и других орудий пыток и истязаний. Мне остается вслед за товарищами написать лозунг: Да здравствует революционная борьба пролетариата за…

Р.Ц.Т. 21.V. 1930 года».

Последнее слово призыва в тетради густо зачеркнуто и затем еще стерто.

Имена троих убитых прочитал Эрнест Розенберг на стенах. Один из них сидел в этой же камере перед смертью М.Чуче (А.Пуриньш-Упмалис) был членом ЦК КПЛ, работал в армейских организациях коммунистов. Смертный приговор ему долго не приводили в исполнение: ждали, что он подаст прошение о помиловании. Не дождались. М.Чуче был повешен 7 августа 1922 года. Ему было 26 лет.

Два других имени относятся к числу самых видных в истории борьбы латышского рабочего класса против буржуазии. Шилф, Берце и большая группа их товарищей были арестованы в мае 1921 года. Шилф назвался Я.Сеглинем. Охранка поначалу не знала, кто попал ей в руки, но в ее распоряжении были «эксперты»: один из виднейших лидеров социал-демократии в буржуазной Латвии, Бруно Калнынь^4, и Ф.Шаберт, оба из меньшевиков. Бывшие «революционеры» охотно взялись служить охранке. Они сообщили, что Сеглинь – это старый большевик, секретарь правительства Советской Латвии в 1919 году, ныне секретарь ЦК КПЛ и редактор подпольной коммунистической газеты «Циня» Янис Шильф (Яунзем). Его пытали, требуя выдать товарищей, – безуспешно. Вместе с ним был схвачен член ЦК Компартии, комиссар социального обеспечения в правительстве Советской Латвии писатель и поэт Август Берце (Арайс). Незадолго до ареста он написал «Смерть Менуса» – рассказ, разоблачающий охранку. Всех арестованных предали военно-полевому суду. Предвидя смертный приговор, представитель КПЛ в Исполкоме Коминтерна Петр Стучка написал письмо В.И.Ленину. Это было 6 июня 1921 года, а уже на следующий день Ленин пишет:

«т. Стучке (Секретно)

7/VI

т. Стучка!

Вашу просьбу исполнил и сегодня же на писал Чичерину, чтобы он нажал посильнее на латвийское правительство и чтобы дал телеграмму Ганецкому, что я прошу его немедленно нажать и спасти рабочих…»5.

По поручению Владимира Ильича Народный комиссариат Советской России предложил правительству Латвии обменять коммунистов на арестованных в Советской России контрреволюционеров. Не раз это делалось, но на сей раз латвийское правительство отказалось: с этими врагами оно желало непременно расправиться. Шилф, Берце и семеро их товарищей были приговорены к смерти. В ночь с 10 на 11 июня 1921 года коммунисты были выведены на расстрел к стене Рижской центральной тюрьмы. Солдаты отказались стрелять. Приговор привел в исполнение офицер.

Следы прошлой борьбы были еще горячими, обжигали душу. Но борьба не осталась только в прошлом, она продолжалась, и рассказ об этом Эрнест уже доверил тетради. Не бледным карандашом, как многие другие записи, не привычными бисерными буковками, утомляющими глаз и отбивающими у тюремщиков охоту читать, – нет, это он напишет черными чернилами, крупно и разборчиво. Пусть читают тюремщики и пусть знают, что он не боится.

[…]

Дело было в 1933 году. Недавно пытался совершить побег из-под ареста известный вентспилсский коммунист и близкий друг братьев Розенберг Армин Анкупс. По-молодому, долго не раздумывая, – среди бела дня, прямо от ворот Вентсписской тюрьмы кинулся бежать, улучшив момент, когда, по его расчету, охрана не успеет выстрелить раньше, чем он скроется из виду. Выстрелить в него действительно не успели, но ему не удалось выбрать такой маршрут, чтобы преследователи потеряли его. Просто бежал – кто быстрее. Надзиратель отстал, но на улице встретились солдаты, не знавшие, что бежит политический. Они его и настигли.

Спустя некоторое время Вольдемар Малиновский шагал по вентспилской улице, направляясь к своему брату Янису Мильяновскому – тому самому, о котором идет речь в тетради Эрнеста. Вольдемар от рождения тоже был Мильяновским, но вследствие ошибки в документе однажды фамилия его слегка изменилась да так это и осталось. Вольдемара призывали в армию, и он хотел договориться, чтобы брат взял на хранение вещи – в основном книги. Подойдя к дому брата, издалека увидел, как того ведут двое полицейских. Ясно было, что в городе идут аресты, и притом массовые, раз не успели управиться, как обычно, ночью. Вольдемар зашел к знакомому подпольщику Улинскому, но тот ничего не знал. Пошли вместе на квартиру Мелиновского, чтобы забрать пожитки и отнести к Улинскому. Долго наблюдали за домиком, где жил Вольдемар, засады не заметили. Зашли. Хозяйка сообщила, что ночью в комнате был обыск. Завернув небогатые пожитки в одеяло, пошли к Улинскому. И прямо на улице наткнулись на местного полицейского, который объявил, что имеет приказ в случае встречи с Мелиновским отвести его в пункт охранки.

Долгое блуждание сослужило только одну службу: Вольдемар оказался последним из всех, кого арестовали в тот день. Камеры были переполнены, и его оставили в дежурном помещении. Он сидел на лавке спиной к окну, напротив – дежурный полицейский. Перед полицейским на столе лежал пистолет. Одна дверь из дежурки вела на улицу, другая – в коридор, где находились камеры. Из камер одного за другим выводили товарищей и вели на второй этаж, где помещался пункт охранки. Оттуда после допроса отправляли в тюрьму.

Недавно, осенью 1932 года, Вольдемар Мелиновский покинул Центральную тюрьму, отсидев 4 года. Про себя твердо решил: в тюрьме многому научился, больше не попадусь и сидеть не буду. И вот не успел оглянуться – новая отсидка. Надолго ли? Одно обстоятельство при обыске после задержания очень не понравилось. Отобрали записную книжку, документы, разные бумажки из карманов – обычно шпики жадно набрасываются на все это, ищут улики. На этот раз ни малейшего интереса. Улики, очевидно, не требовались. Похоже, впереди долгое заключение. Нет, запятая, хватит. Надо бежать, сейчас же, пока не увезли в тюрьму.

Первое – вырваться из дежурки раньше, чем полицейский схватит со стола пистолет и выстрелит. За спиной окно – можно быстро выскочить. Но оно закрыто. Двойное. Вдруг вспомнилась заметка из газеты: в Лондоне во время пожара люди бросились через закрытые окна и получили смертельные ранения от осколков стекла. Нет, не годится.

Надо успеть добежать до двери на улицу. Время от времени входят посетители, о чем-то спрашивают дежурного. Иногда они оказываются между арестованным и полицейским. Вот в такой момент и надо бежать. Посторонний человек растеряется, и не встанет сразу так, чтобы не мешать выстрелить.

А дальше? Нельзя позволить им сделать так, как с Армином. Они должны потерять беглеца сразу. За входной дверью налево – путь к базарной площади, там легко затеряться. Но туда далековато, преследователи могут увидеть его раньше, чем он свернет куда-нибудь. Направо через несколько шагов угол дома, переулок. По нему можно бежать влево и вправо. Вправо – близко река. Если побежать вдоль реки – мимо пустующей сейчас вентспилсской гавани – там забор, стройка. Если увидят на этом отрезке улицы, при первом же выстреле – через забор, перебежать стройку, за ней много сарайчиков и прочих построек, там легко скрыться.

Значит, из двери – направо, и тут же снова направо, за угол, к реке. На этом пути несколько поворотов, и после каждого поворота, которого он достигнет незамеченным, погоне придется делать выбор из двух неизвестных.

Теперь каждый шаг предстоящего пути ясен. Но за размышлениями прошло время. Несколько удобных моментов он упустил – все казались недостаточно надежными. Потом новые посетители не шли. И вот уже выведен из камеры на допрос последний – следующим поведут его. Вольдемар Мелиновский сидел и ругал себя. Не решился, упустил секунду – теперь за это придется отдать несколько лет.

Но его не вызвали наверх сразу за предыдущим арестованным. По лестнице спустился в дежурку сам начальник пункта охранки Синкевиц-Садовский. Утомленный допросами, он решил передохнуть, в предвидении близкого конца тяжелого, но такого успешного дня. Остановился спиной к Мелиновскому, с удовольствием потянулся. И Вольдемар понял: теперь! При начальстве полицейский не станет сам стрелять или бросаться вслед – будет ждать команды. Значит время в распоряжении беглеца удваивается: время на реакцию начальника, его команда, затем время на реакцию подчиненного – исполнение. Все это сообразилось мгновенно.

Входная дверь словно взорвалась от удара. Чудом не грохнулась наземь водосточная труба – с такой силой крутанулся он вокруг нее, сворачивая за угол. Не забыл пригнуться, пробегая под окном, у которого только что сидел. Не оглядывался, боялся потерять даже долю секунды. Ждал выстрелов – их не было. Он уже бежал вдоль забора – за спиной тихо. Еще поворот, и вот переулок выводит на главную улицу. Здесь – только шагом. Вот кабинет знакомой докторши Порниеце, не раз помогавшей подпольщикам. Впрочем, заходить в самый кабинет не потребовалось. Вошел в приемную, сел у окна, словно ожидающий приема больной, минут десять наблюдал за улицей. Все идут спокойно, погоня явно ринулась куда-то в другом направлении. Тогда он вышел и дошел до дома знакомого рыбака. Там скрывался, не выходя, две недели, а потом окольными путями выбрался из Вентспилса и уехал в Ригу. Он знал, что его бешено ищут по всему городу. И узнал потом от товарищей, что было с погоней.

Ему сразу повезло. Выбежавшие вслед за ним полицейские не успели заметить, как он свернул за угол, и сразу наткнулись на двух старушек, направлявшихся к базару. Размахивая пистолетами, суматошно заорали, спрашивая, куда побежал выскочивший из этих дверей парень. То ли старушки хотели ему помочь, то ли – скорее всего – напугались и махнули руками куда сами шли – к базару. Так преследователи с первых шагов потеряли след.

Вдохновленные его удачным побегом, Эрнест Розенберг и Янис Мильяновский решились вскоре на дело куда более трудное – бежать из Вентспилсской тюрьмы. Тюрьма эта помещалась почти в центре города, в старинной орденской крепости. Часть камер была в замке, стоящем посреди крепостного двора, часть – в выстроенном позднее небольшом помещении, примыкавшем к крепостной стене, которая почему-то именовалась «секретом». В «секрете» было около десятка одиночных камер, в которых политические содержались по двое. Камеры отпирал по очереди дежурный надзиратель три раза в сутки. Он выводил заключенных в туалет – там же в «секрете» – и мыть посуду после завтрака, обеда, ужина. Надзиратель был в «секрете» один. При нем были ключи не только от камер, но и от наружной двери. Другой сидел по ту сторону ворот и обязан был сквозь окошко наблюдать также за двором, но двор обычно был пуст, так что он не особенно себя утруждал.

План был таков: у туалета вдвоем скрутить надзирателя, заткнуть кляпом рот, завладеть ключами, открыть все камеры в «секрете», выпустить товарищей, после этого – во двор. Тут же приставить к стене крепости связанные вместе две койки и перемахнуть через стену.

План провалился сразу. Оглушить надзирателя неожиданным ударом по голове они не решились. Нельзя ведь знать, оглушишь или убьешь. А убивать они не хотели. Думали его припугнуть: молчи, не то… Но он слишком испугался. Испугался сразу до того, что не слышал и не понимал их слов. Втянув голову в плотную шинель, панически барахтался и орал. Они поняли, что все кончено. Сейчас в «секрет» вбежит охрана, кинулись в камеру и успели главное – развязать заранее связанные койки, которые уличали их в подготовке побега.

Осталось обвинение в нанесении телесных повреждений должностному лицу при исполнении служебных обязанностей. В свалке Эрнест и Янис расцарапали надзирателю лицо. Оставался важный для приговора вопрос – преднамеренно или непреднамеренно нанесены телесные повреждения.

Эрнест Розенберг и Янис Мильяновский сочинили и отстаивали версию, согласно которой они собирались совершить проступок сравнительно легкий, наказуемый обычно карцером: осуществить недозволенное сношение с другими заключенными. Они будто бы хотели положить в туалете продукты для товарищей – туалет использовался чаще всего для тюремной «почты», это знали и надзиратели и заключенные. Надзиратель же будто бы воспрепятствовал им да еще набросился с бранью и побоями, после чего они в состоянии аффекта нанесли ему легкие телесные повреждения. Надзиратель, надо полагать, утверждал в суде, что телесные повреждения нанесены ему преднамеренно, и суд стал на его сторону. Тем не менее, приговор оказался значительно легче, чем мог быть, если бы тюремщики смогли доказать, что имела место попытка побега. Мы уже знаем из апелляции Эрнеста, что он получил еще 10 месяцев тюрьмы.

[…]

Рабочие университеты: Карл

Когда Эрнест оказался в тюрьме, Карл решил, что должен заменить старшего брата – и дома, и в профсоюзе. В клубе Райниса он стал руководить изданием стенной газеты. Вместе с ним в редакции работали Карл Приеже, Армин Анкупс, Вольдемар Мелиновский, Карл Рендиниекс и другие комсомольцы.

Скоро стенгазета сделалась настолько популярна, что выход каждого номера становился событием. В субботние вечера люди спешили в клуб, чтобы увидеть свежий номер. Читатели толпились вокруг и тут же обсуждали прочитанное.

Об успехах стенгазеты клуба скоро прослышали и агенты Вентспилсского пункта политического управления. Каждое воскресенье по утрам они стали являться для проверки. Обычно она кончалась конфискацией стенгазеты. Это еще больше увеличило ее популярность.

Ольга Розенберг – жена Жана Розенберга – вспоминает, как однажды Карл с ребятами из редколлегии решили посмеяться над агентами охранки.

В очередном номере газеты Армин Анкупс – он отлично рисовал – изобразил громадного пса с человечьей головой. Черты лица поразительно напоминали руководителя Вентспилсского пункта охранки Синкевица-Садовского. К хвосту пса был прицеплен портфель в точности такой, с каким разгуливал Синкевиц-Садовский. Пес держал в лапах маленькую стенную газетку, сорванную со стены, и злобно рвал ее, разевая пасть. Никаких других материалов в газете не было. И под карикатурой никакой подписи.

В субботу читатели не могли наглядеться на газету. А в воскресенье клубное помещение было переполнено: все хотели видеть, как начальник пункта охранки отреагирует на газету без слов. Около десяти, как обычно, явился Синкевиц-Садовский – рослый, с хорошей воинской выправкой, бывший офицер польской армии. С ним был его помощник Янсонс по прозвищу Косой. Оба поспешно двинулись к газете, чтобы прочитать ее и найти повод для конфискации.

И вдруг застыли как вкопанные. Синкевиц-Садовский побагровел, а Косой зашептал с простодушным возмущением: «На господина начальника похоже!» Это замечание окончательно вывело Синкевица из себя, глаза его налились кровью. Но как быть, если в газете нет ни слова? Какой повод для конфискации найти? Несколько мгновений начальник топтался на месте, чувствуя на себе насмешливые взгляды, потом зло крикнул помощнику:

– Идем!

Карикатура красовалась на стене всю неделю. Но все последующие номера конфисковывались беспощадно. […]

Из донесения политуправления (охранки) Елгавского района видно, что в ночь на 16 августа в Вентспилсе на улицах Рижской, Кулдигской, Звана, Юрас и Рупниецибас и у лесопилки «Латвия» найдены коммунистические прокламации «На борьбу с палачами трудового народа», подписанные Вентспилсским районнным комитетом Компартии Латвии и Вентспилсским районным комитетом комсомола Латвии. Воззвание отпечатано в типографии «Спартак». Всего найдены 123 экземпляра.

В том же году утром 1 августа в поселке Закю в Вентспилсе на телефонные провода был накинут красный флаг с надписями: «Мы превратим империалистическую войну в гражданскую» и «Руки прочь от СССР!»

В другом донесении сказано: в ночь на 8 июня на многих улицах Вентспилса разбросаны прокламации «Да здравствует Советская Латвия!», подписанные Центральным Комитетом Компартии Латвии и Центральным Комитетом комсомола Латвии. Подобные сведения поступали из Вентспилса в Елгавское отделение охранки очень часто, но виновных найти не удалось. […]

Тридцатый год – время великого кризиса. Тысячи латышей покидали родину и разбредались по свету в поисках работы. Тем, кто остался, приходилось бороться за самое право жить. Немного было стран, по которым кризис ударил столь тяжело. Развитая в начале века промышленность маленькой Латвии лишилась естественных связей с экономикой России. Не случайно здесь и в 1939 году промышленное производство не достигло довоенного уровня. […]

Когда Карла Розенберга арестовали в начале 1931 года, ему было только 19 лет. Но за спиной уже было несколько лет революционной практики. Это была школа. Теперь его ждал университет революционера – тюрьма. […]

21 ноября 1932 года, когда Карлу исполнился 21 год и он стал по закону совершеннолетним, его заключили в Рижскую центральную тюрьму, где он отбывал наказание до освобождения. Так, к своему совершеннолетию Карл успел познакомиться уже с четырьмя тюрьмами буржуазной Латвии. […]

[…] Фашизм наступал.

В ноябре 1933 года при выходе из зала заседаний сейма все депутаты рабоче-крестьянской фракции были арестованы и затем заключены в Рижскую центральную тюрьму. «Левый» лидер социал-демократической фракции Фр. Мендерс в своих речах в те дни старался доказать, что в Латвии фашизма не будет.

15 мая 1934 года в Риге шло заседание сейма буржуазной Латвии, которому суждено было стать последним. В самом начале глава правительства лидер кулацкой партии Крестьянский союз Карл Ульманис сообщил, что он в заседании участвовать не будет и просит депутатов оппозиции «реваншироваться» Был такой неписаный порядок: если кто-то из депутатов правящей партии покидал зал сейма во время заседания, он просил удалиться и кого-либо из оппозиции, чтобы в случае голосования оппозиция не воспользовалась его отсутствием. На сей раз из депутатов социал-демократической оппозиции вызвался «реваншироваться» Бруно Калнынь.

Карл Ульманис, оставив здание сейма, отправился руководить фашистским переворотом. Бруно Калнынь поехал отдохнуть на свою дачу в Межа-парке. Казалось, никто из прочих двадцати социал-демократических депутатов сейма понятия не имел о том, что готовилось.

Заседание сейма скоро закончилось. Направляясь домой, социал-демократические депутаты Ансис Рудевиц и Фрицис Мендерс заметили в городе необычное оживление. Улицы были полны айзсаргов^6. Связные на мотоциклах с треском неслись в разных направлениях. Гарцевали конные патрули. […]

Ансис Рудевиц, главный редактор центрального органа «Социал-демократ», был, можно сказать, знаменем Латвийской социал-демократической рабочей партии. Почти на всех ее заседаниях он был председателем. Он ощущал на себе тяжесть ответственности, необходимость как-то реагировать на любое событие, определять свою позицию.

Фрицис Мендерс был в социал-демократической партии с 1904 года. В 1906 году его арестовали, выслали в Сибирь. Оттуда он бежал. В Западной Европе изучал право, экономику. Теперь он стал членом Исполкома II Интернационала, преуспевающим адвокатом, депутатом сейма, неоднократно избирался в комиссию по иностранным делам, включался в ответственные делегации. Он был политическим вождем партии, ее оратором, чьи мысли внимательно выслушивались не только на съездах, но и тогда, когда разговоры о партийной политике шли в здании ЦК за закрытой дверью.

В такой же роли выступал и Бруно Калнынь. Формально он отвечал за спортивную работу с социалистической молодежью, но его политический вес определялся не только этими особенностями. Его отец Пауль Калнынь был председателем сейма, мать, известная деятельница партии, журналистка, заседала еще в Учредительном собрании. Все выглядело благопристойно. Но Бруно Калнынь знал и другие рычаги политики. Когда какой-нибудь спортивной или другой организации рабочей молодежи угрожала коммунистическая оппозиция, он всегда находил тайную тропинку в охранку. Это был тот самый Бруно Калнынь, который в 1921 году вместе с Ф.Шабертом выдал тюремщикам руководителя коммунистического подполья Я.Шилфа. Правда, в то время еще никто, кроме охранки, не знал, что респектабельный вождь «рабочей» партии повинен в убийстве революционеров у стен Центральной Рижской тюрьмы, – это открылось гораздо позднее.

Трудно представить, что подготовка фашистского переворота – концентрация айзсаргов в Риге, приведение в боевую готовность полиции и армейских частей – были полностью скрыты от глаз вождей социал-демократии, крупнейшей политической партии Латвии, имевшей свою агентуру во всех учреждениях. Разве что Ансиса Рудевица оберегали от всех неприятных вестей о подготавливаемом перевороте. «Внезапность» переворота спасла социал-демократию от ответственности за бездеятельность.

Совсем уж странно, что после заседания сейма 15 мая социал-демократические депутаты все, как один, отправились по домам, решительно не замечая того, что творилось на улицах. В 23.00, когда Карл Ульманис объявил военное положение, вожди социал-демократической партии все сидели дома, будто только ждали, когда их арестуют. Ульманис так и сделал, сняв с них ответственность за все дальнейшее. Довольно скоро они были освобождены.

Так фашистский переворот в Латвии прошел без малейших попыток протеста со стороны социал-демократических организаций, хотя до того на любом собрании социал-демократов раздавались крики о том, что фашизму в Латвии не бывать. Рядовые социал-демократы верили, что их вожди имеют планы на все случаи. Когда переворот не встретил сопротивления, люди поняли, что их обманули и предали.

После переворота сейм был ликвидирован, все политические партии запрещены. Отменены свободы печати, слова, объединения в союзы и прочие. Прекращена деятельность всех оппозиционных правительству организаций.

Тяжелые репрессии обрушились на Коммунистическую партию. В одной только Рижской организации были арестованы примерно треть активистов. Арестовали организаторов Рижского комитета КПЛ (так именовались секретари комитета) К.Яунполиса, потом Г.Рапопорта.

Вместе с тем Компартия и комсомол были подготовлены к новым условиям борьбы. Коммунистическая партия в буржуазной Латвии никогда не была легальной. Но фашистский переворот заставил многое изменить и в подпольной работе. 24 тысячи членов социал-демократических профсоюзов, как и рабочая молодежь, организованная в социал-демократических культурных и спортивных обществах, не хотели смириться с фашистской диктатурой. […]

16 марта 1935 года Карл был выпущен из Рижской центральной тюрьмы. Ему исполнилось 23 года. Карл вернулся домой, в Вентспилс, устроился дорожным рабочим. Немедленно возобновил связи с подпольной комсомольской организацией. Опасности борьбы в условиях фашистской диктатуры его не пугали. Заботило другое: много ли он сможет сделать. В Вентспилсе его слишком хорошо знали, вести в таких условиях подпольную работу было почти невозможно. […]

В июле 1935 года Карл Розенберг стал членом Латвийской коммунистической партии. Его оставили на комсомольской работе. Кооптировали в Рижский комитет комсомола, поручили руководить коллегией пропагандистов. В Риге Карл Розенберг принял партийную кличку Кули. Он был вентспилсский, из портовых рабочих – не потому ли взял себе псевдонимом слово, обозначавшее портовых рабочих в Китае?

Теперь его карманы были набиты иностранными газетами, журналами, вырезками из них. Он быстро находил и переводил выдержки, которые требовались для подтверждения его мысли. «В этом смысле он нам полностью заменил арестованного Мартина Розенталя, который единственный из нас знал несколько языков и ориентировался в зарубежной литературе», – вспоминает А.Гринтале-Петрова. […]

До осени 1935 года напряженная борьба КПЛ, ЛСРКП и объединенного фронта молодежных организаций против фашизма происходила без крупных провалов. Однако время от времени происходили трудно объяснимые аресты. Одновременно с арестом М.Розенталя в марте был схвачен руководитель коллегии пропагандистов Рижского комитета КПЛ Вилис Друва. Летом в Задвинье арестованы на улице подпольщики Зелма Лутере и Екаб Бауманис.

Потом пришел ноябрь – черный месяц латвийского коммунистического подполья.

В первых числах ноября 1935 года в конспиративной квартире на улице Индрану был арестован только что прибывший из Москвы А.Марквартс. Несколькими днями позднее, 12 ноября, в квартире на улице Пернавас, 18 схватили подпольщика Карла Платера, а в другой квартире – курьера ЦК КПЛ Августа Кокаревица, прибывшего за шесть дней до того с почтой. 13 ноября на улице Пернавас, 18 арестовали техника ЦК А.Пайзума и вечером того же дня там же – подпольщика Унгера. 16 ноября в квартире Мартина Канны на улице Оглю, 10 были задержаны работники ЦК комсомола Э.Опинцанс и М.Донатс. 23 ноября произведен обыск нелегальной квартиры на улице Слокас, 4, где жили работник ЦК КПЛ М.Крумс (Мазайс). В тот раз обоих разыскиваемых не застали. А.Абеле схватили на улице тремя днями позднее. Ееще через несколько дней, 5 декабря, в квартире П.Гаркая на улице Кулдигас, 32 арестовали секретаря ЦК комсомола Элмара Бриедиса. Так за один месяц в разных местах и в разное время были арестованы девять ответственных работников ЦК КПЛ и комсомола и несколько держателей явочных квартир. Враг знал нелегальные квартиры. Не скоро удалось выяснить причины этого. […]

В связи с арестом Элмара Бриедиса Карл Розенберг-Кули был кооптирован на пост первого секретаря ЦК комсомола Латвии. На него легла теперь ответственность за всю работу организации. […]

Через некоторое время после отъезда Мазайса (М.Крумса) на пост руководителя нелегальной Латвийской компартии был выдвинут Ян Калнберзин (Закис). Несколькими годами раньше он работал в латвийском подполье Видиенской организации партии. Потом учился в Москве в Институте красной профессуры, преподавал в Ленинской школе Коминтерна – так назывались курсы для руководящих работников зарубежных компартий.

Решено было сменить и первого секретаря ЦК ЛКСМ. На место Карла Розенберга-Кули был кооптирован Петер Курлис (прежний Волдис, а теперь Мистер, Вальт)7. Карл Розенберг до того никогда не работал с Петером Курлисом, не был даже знаком. Курлис был в группе комсомольцев, отправившихся на учебу в Москву годом раньше.

Кули давно ждал замены. В нелегальной работе это требовалось время от времени, чтобы затруднить действия ищеек охранки. Кули работал на своем посту уже второй год. И как бы ни был строг в соблюдении правил конспирации, нельзя было забывать о вопросах, заданных хозяину квартиры, где взяли Элмара Бриедиса: кое-какие сведения о Кули были у охранки уже год назад.

Непонятное

– Связи с Мисиньшем и Будзисом в дальнейшем надо прервать.

Мистер, прибывший, чтобы заменить Карла на его посту, говорил спокойно, чуть небрежно, как о чем-то простом и само собой разумеющемся. А Кули с трудом постигал смысл сказанного. Мисиньш – это его правая рука, Армин Анкупс, старый друг Армин, с которым вместе начинали подпольную работу в Вентспилсе. Будзис ведал связями с сельскими организациями. Мисиньш, Будзис и сам Кули – всего трое было членов ЦК ЛСТМ от бывшего комсомола. Теперь двоих Мистер требует отсечь. Зачем, почему – этого Карл не имел права спрашивать у товарища, передающего указания руководства. Подполье есть подполье. Чего тебе не сказали, того, значит, и не надо говорить. Сам всегда сурово обрывал каждого, кто задавал лишние вопросы. Но один вопрос он мог задать: как? Как это практически сделать? Мисиньш и Будзис занимают ответственные посты в системе руководства. Прервать связи с ними – значит потерять связь с товарищами, которые работают в этой системе. И куда денутся они сами? Они живут полностью на нелегальном положении. И как объяснить им такой разрыв связей?

– Как же так, нельзя же сразу, – попытался возразить Кули.

– Почему же нельзя? Для нас все должно быть возможно. А что сделаешь, когда кого-нибудь арестуют? Всегда должны быть дублирующие, резервные связи. Если таких нет, на случай смены или провала руководителю самому надо знать все явки, чтобы заменить другими. – Мистер говорил уверенно.

[…]

Да, людям надо верить, это сам Кули всегда толковал. Но у Мистера все правильные слова звучат всегда как-то иначе, словно он поворачивает все вверх ногами. Однако он представляет собой руководство, к тому же он учился на курсах в Москве, а Кули не учился. Может быть, так надо? Дисциплина подпольщика мешала Кули заводить с Мистером серьезную дискуссию о принципах работы.

Будзис в несколько дней передал все свои связи с сельскими организациями Наталье Бусе. Расставаясь с Кули, он не высказал никаких обид. Разошлись молча, не пытаясь ничего объяснять друг другу. Будзис уехал в деревню и там нашел какую-то возможность легализоваться.

С Мисиньшем было хуже. Ему подошел срок отбывать воинскую повинность. Квартирная хозяйка, правда, толковала властям, что он нанялся на работу где-то в лесу, но его уже не раз прежде арестовывали, и охранке он был хорошо известен. Вряд ли там поверили объяснениям хозяйки. Значит, самое малое, что ему грозит, – это суд за бродяжничество, поскольку он не сможет объяснить, где пребывал прошедшие месяцы.

Армин попросил разрешения поехать в Испанию, чтобы, вернувшись оттуда, продолжить работу в подполье, оставаясь на нелегальном положении.

– Этого нельзя. Добровольцев в Испании у нас хватает. А просто в эмиграцию пускать комсомольцев нельзя. Как они потом смогут вернуться? Если не отслужит обязательную службу, он будет включен в списки разыскиваемых как дезертир. Пусть легализуется и идет в армию. Ну побудет в штрафной роте – подумаешь, большое дело, в школу лейтенантов и так коммуниста не пустят, – сухо закончил Мистер, выслушав информацию Кули о сложности положения Мисиньша.

– Но можно вернуться из эмиграции нелегально, с другими документами, – пытался еще сопротивляться Кули.

– Что ты квохчешь, как старая курица над каждым своим цыпленком? Мисиньш взрослый человек с достаточным жизненным опытом. Сам разберется со своими делами. Если у него есть претензии, пусть обращается официально. «Такое мяуканье по углам я не могу принимать во внимание», – Мистер говорил холодно. […]

Кули все же разработал с Мисиньшем план, как попасть в армию и ускользнуть от полиции. Если только добиться зачисления в армию, притянуть его к суду за бродяжничество будет уже сложно, он тогда будет подсуден только военному суду.

Армин явился на чужой призывной пункт, сославшись на то, что у себя дома в Вентспилсе давно не был. Там его зачислили в списки призывников и послали в Вентспилс. План удался, вентспилсские агенты охранки остались с носом. Узнав, что Армин Анкупс объявился в Вентспилсе, они кинулись его арестовывать, но он уже был в поезде, который вез его вместе с другими новобранцами в воинскую часть.

Одна забота свалилась с плеч. Но неожиданные перемены в работе продолжались. В распоряжении ЛСТМ были две подпольные типографии; в одной постоянно печаталась «Брива яунатне», в другой – воззвания и прочие нелегальные издания. И вот Мистер сообщает Кули очередную перестройку:

– Одну типографию надо ликвидировать, у нас не так много средств, чтобы содержать две. Одной вполне достаточно для наших заказов.

Кулине мог согласиться:

– Может быть, одна и справится с работой, но нельзя же без резерва. Да и в будущем потребности могут возрасти. Нужен и резерв, и возможность маневра. Ликвидировав вторую типографию, мы такой возможности лишимся.

– Совершенно лишняя и ненужная роскошь. Я уже со стариками поговорил. Если надо будет маневрировать, они помогут. Кроме того, уверен ли ты, что можно полностью положиться на человека, который держит вторую типографию? Я его знаю, и ты тоже знаешь, он как курьер был арестован и охранке известен. От суда скрылся – перешел на нелегальное положение. Удивляюсь, как ты до сих пор от него не избавился.

Мистер говорил тоном, не допускающим возражений, и то, что сказал про печатника, было правдой. Но ведь ничего подозрительного за ним не замечено. […]

Когда Кули сообщил Мистеру, что типография ликвидирована, тот был в первый момент ошарашен такой стремительностью. Потом с обычным равнодушием сказал, что с бывшим печатником впредь все связи прервать. Это был третий человек, брошенный на произвол судьбы в результате введения новых порядков.

Отношения Кули с Мистером становились тягостнее с каждым днем. Кули был вынужден выполнять указания Мистера, хотя часто они казались ему ненужными и даже вредными. Мистер играл роль какого-то эмиссара высоких инстанций и не терпел никаких замечаний или критики. Его решения и указания всегда были окончательны и сомнениям не подлежали. Этот новый стиль руководства вызывал удивление и был полной противоположностью той товарищеской атмосфере, которая была привычной до сих пор.

[…]

В декабре [1936 года] Мистер дал ясно понять, что и самому Кули надо будет уйти. Когда Карл поставил вопрос прямо, Мистер ответил:

– Ну что, попробуй легализоваться, пропишись где-нибудь, устройся на работу, начни жить – увидишь, арестуют или нет. […]

– Если партия предоставит мне выбор, я думаю, что на воле все же могу быть полезнее, чем в тюрьме с уголовниками. Но в эмиграции я не хочу просто так проводить время, лучше поехать добровольцем в Испанию. Главное сегодня – бороться с фашизмом там, где он сильнее всего наступает.

Карл видел, что это предложение Мистеру не нравится. Однако ничего определенного он в ответ не услышал. Мистер обещал передать его просьбу.

При следующей встрече Мистер сообщил, что возражений против решения Кули ехать в Испанию нет. Кончался 1936 год. Карл Розенберг начал передавать Петеру Курлису все связи.

В последние дни атмосфера еще более сгустилась. После ухода Армина Анкупса в армию рижским «оргом» стал работать Фриц Пуце из Лиепаи. Недоразумения с Мистером возникли и у него. Пуце тоже попросил разрешения уехать в Испанию. Вместе с ним такое желание высказали несколько беспартийных активистов. Сказав об этом Мистеру, Кули увидел, что тот относится к таким предложениям с заметным раздражением и недовольством.

– Пусть едут кто куда хочет, – грубо ответил он на этот раз.

– Но как же со средствами? Какие дать указания, к кому обращаться в Париже? – спросил Карл.

– Партия этим заниматься не будет, – отвечал Мистер. – Партийным и комсомольским активистам мы не можем позволить уезжать. Разрешение может быть дано только тем, кому нужно на время отключиться. А беспартийные, кто хочет, пусть сами ищут дорогу. […]

Руководитель Елгавской окружной организации Наталия Бусе тоже никак не могла найти взаимопонимания с Мистером. Время от времени она высказывала ему свои возражения против его поведения и распоряжений. Так уж она привыкла держаться с товарищами открыто. Но видно было, что Мистеру не нравятся ни прямота, ни самостоятельность суждений.

Позднее Наталия Бусе писала в своих воспоминаниях:

«При каждом встрече Мистер пытался меня убедить, что Карл Розенберг допустил много ошибок. Не освобождался от подозрительных людей, больше внимания уделял отправке групп в Испанию, чем местной работе, не вел борьбу с троцкистами. Мне казалось странным: если были такие ошибки, то почему виноват именно Розенберг? Кроме того, я таких ошибок не могла усмотреть. Посылка групп в Испанию поддерживалась коммунистами во всем мире. С троцкистами непосредственно Карл Розенберг никаких связей не имел, а всякие авантюристические взгляды, хоть чуть напоминавшие троцкизм, всегда громил. Все это я прямо выложила Мистеру и взялась с ним спорить.

Очень меня сердил заносчивый тон Мистера. Когда не хватало аргументов, а часто и совсем без всякой надобности он, совершенно не пытаясь обосновать свои мысли по существу, начинал загадочно цедить: «КИМ…», «Москва указала…», «Руководство предупреждает…», «Нам сверху поручено…» Это было полной противоположностью тому товарищескому обмену мнениями, которое утверждал до тех пор Карл Розенберг. Это все понимали». […]

В январе 1937 года Карл Розенберг уехал из Латвии^8.

[…]

Латвийские революционеры на защите Латвии в 1941 году

…Враг быстро приближался к Риге. На западе уже гремел жестокий бой в окруженной врагом Лиепае, где рядом с солдатами гарнизона сражались бойцы рабочей гвардии. ЦК Компартии Латвии и Совнарком Латвийской ССР принимали срочные меры, чтобы мобилизовать трудящихся республики на борьбу с врагом. Уже в первые дни войны были созданы истребительные батальоны. Их задача была – бороться с диверсантами, которых гитлеровцы в большом количестве забрасывали в тыл советских войск.

Истребительные батальоны формировались под руководством партийных и советских органов и оперативно подчинялись органам Народного комиссариата внутренних дел. В Риге на основе существовавших в Латвии еще недавно батальонов рабочей гвардии стали формировать рабочие батальоны. Из десяти батальонов, существовавших в районах Риги и батальона завода ВЭФ 25–26 июня были созданы три объединенных батальона, в которые вступили и многие из тех, кто не был раньше в рабочей гвардии. Каждый батальон состоял из трех рот.

Утром 25 июня в ЦК КП Латвии собрались бывшие бойцы и командиры интернациональных бригад в Испании. Их послали в батальоны политруками, командирами рот, штабными работниками. Командиром 2-го батальона был назначен Криш Годкалнс, начальником штаба – Карл Розенберг.

27 июня правительство Советской Латвии приняло решение переехать в Валку. В тот же день бойцы рабочих батальонов Риги заняли оборону на берегу Даугавы у мостов. 2-й батальон оборонял Центральный рынок и железнодорожный мост.

Через рижские мосты нескончаемым потоком шли войска, отступавшие из Курземе, и беженцы, уходившие от врага. Рабочие гвардейцы непрерывно вели борьбу с диверсантами и выползшими из подполья контрреволюционерами, которые засели в домах близ мостов и обстреливали колонны покидавших город. Ожесточенный бой развернулся в громадных павильонах Центрального рынка, где забаррикадировалась группа бывших айзсаргов. Часть айзсаргов уничтожили, остальных взяли в плен.

29 июня по железнодорожному мосту прорвалась на правый берег Даугавы разведывательная рота гитлеровцев, которая попыталась захватить плацдарм. Следом проехали по мосту три танка. Однако их уничтожили вместе с группой разведчиков. 30 июня рабочие батальоны вместе с частями регулярной армии все же вынуждены были отойти, чтобы не попасть в окружение, поскольку гитлеровцы, потерпев неудачу в попытке лобовой атакой захватить мосты, начали глубокий обход в районе острова Доле. Рабочие батальоны двинулись на север Латвии – на Валку, где тогда находилось правительство республики. Они шли тем же путем, каким дважды отходили красные латышские стрелки, сдерживая наступление немцев – в 1918 и 1919 годах. Отступали с боями. И в ночь с 4 на 5 июля пересекли границу Латвии с Эстонией.

Группы патриотов и рабочие батальоны, отступавшие в северо-восточном направлении, были включены в состав 2-го латышского полка, которым командовал К.Улпе, а потом Ф.Пуце – старый товарищ Карла, с которым вместе пробирались в Испанию, вместе сидели потом во французском концлагере. Этот полк подчинялся в оперативном отношении 125-й стрелковой дивизии 8-й армии.

16 июля полк получил боевое задание и 18 июля перешел в наступление в районе Одисте – Лалси – Лейе. В этом секторе продвижение врага было приостановлено.

22 июля гитлеровцы, нанеся удар в районе Колга – Яни, прорвались в тыл 125-й стрелковой дивизии. 2-й латышский полк получил приказ отойти от Пурмани и занять оборонительные позиции. У дороги Пурмани – Пелтсамо полк готовился встретить войска противника. Подразделения полка, продвигаясь небольшими группами, скрытно окружили наступавшую колонну гитлеровцев. В результате семичасового боя вражеская колонна была уничтожена. Полк захватил много трофеев и пленных.

Однако общее положение на этом участке фронта было тяжелым. Гитлеровцы вышли в тыл 125-й и 48-й стрелковых дивизий. Латышский полк получил приказ занять оборонительные позиции на севере от Элиствере и любой ценой сдержать удар врага.

23 июля главные силы полка совершили переход и заняли новые позиции.

24 июля вечером 1-й батальон полка оставил Паламузе и с боями отступил в северо-восточном направлении. 27 июля этот батальон достиг северного берега озера Пейпус в районе Ехви. Главные силы полка вместе с 466-м стрелковым полком 125-й стрелковой дивизии были отрезаны от частей 8-й армии и вступили в тяжелые бои, стремясь вырваться из окружения. Два дня, начиная с 26 июля, они сражались у двух заросших Савастверских озер, лежащих недалеко от юго-западного берега озера Пейпус. В этих тяжелых боях пали многие бойцы и командиры. В числе погибших был и командир 2-го батальона К.Годкалнс. Не принимая боя и сконцентрировавшись в болотистой местности, советские подразделения перегруппировались и предприняли новую попытку вырваться из окружения, но и она потерпела неудачу. Тогда они начали переход через лесистую и болотистую местность, избегая столкновений с крупными силами гитлеровцев.

30 июля бойцы 2-го латышского полка и 466-го стрелкового полка встретили понтонный батальон гитлеровцев и уничтожили его. На следующий разгромили штаб немецкой дивизии. В этом бою был тяжело ранен Карл Розенберг. Вражеские пули перебили ему обе ноги.

Выбора больше не было. Он лег у пулемета и приказал товарищам уходить. Когда кончились все патроны и гитлеровцы подошли близко, Карл взорвал последнюю гранату, надеясь убить себя вместе с подошедшими врагами. Но он не был убит взрывом, только потерял сознание. В беспамятстве он был взят в плен.

Он очнулся от мучительной боли. Ему казалось, что его несут, несут, несут…

– Смотри-ка, ты все-таки будешь жить, – наконец услышал Карл совсем ясно.

Огромным усилием разомкнул веки. Над ним склонился боец его батальона.

– Мы в лагере для военнопленных. Тебя здесь никто не знает, так что никому не называй свое настоящее имя и не говори, что ты командир. У меня есть вода. Возьми попей.

Несколько глотков воды прибавили сил. Как будто и боль чуть ослабла.

«Граната взорвалась, почему же я жив?» – медленно ворочалась мысль.

– Ты долго был без сознания, – снова услышал он тихий голос бойца. – Мы разорвали рубашку и перевязали тебя как умели.

Лагерь для военнопленных находился на окраине эстонского города Тарту. В деревянных бараках лежали раненые и больные. Пленных непрерывно допрашивали, чтобы установить личность каждого. Особенно искали командиров, коммунистов и политработников.

В этих страшных условиях Карл Розенберг находил силы подбодрить своих товарищей.

О последних днях Карла Розенберга рассказывает председатель колхоза «Ренда» Кулдигского района А.Муцениекс:

«В сентябре 1941 года я находился в устроенном фашистами концентрационном лагере Тарту. Когда я ослабел от голода, меня поместили в барак, где находились многие заболевшие дизентерией товарищи. Здесь был один товарищ с тяжелым ранением обеих ног. Это был Карл Розенберг. В этом бараке, как и в других, пленные лежали на досках, положенных на землю. Кругом грязь. Есть было нечего. Никакой медицинской помощи нам не оказывали.

Особенно трудно приходилось Карлу Розенбергу. Его раны сильно гноились. Без посторонней помощи он не мог пошевелиться. Товарищи время от времени поворачивали его на другой бок.

Однажды К.Розенберг сказал, что не знает, останется ли жив, но тех, кто доживет до победы, он просит передать от него привет молодежи Риги.

С Карлом Розенбергом в лагере Тарту я был вместе всего несколько дней, поскольку скоро его унесли от нас. И он больше не вернулся…»

В Институте истории партии при ЦК КП Эстонии сохранился документ, в котором указано, что гитлеровцы приговорили Карла Розенберга к смертной казни. Приговор приведен в исполнение 4 сентября 1941 года.

…Шел только третий месяц войны.

В самые первые дни ее погиб лиепайский комсомолец-подпольщик тридцатых годов Янис Аболс – тот самый Аболс, которого упоминал Карл и в испанских письмах: он работал на базе Интербригад в Альбасете после тяжелого ранения, оставшись без ноги, и через него латыши, разбросанные по фронтам Испании, поддерживали связь. Он вернулся в родной город и погиб с оружием в руках при героической обороне Лиепаи в июне 41-го.

За три дня до ранения Карла, 27 июля, пал в бою в Эстонии ротный политрук батальона рижской рабочей гвардии Арон Липкин – один из тех, с кем вместе возвращались из французского концлагеря на родину.

На 25 дней пережил Карла его старый товарищ Фриц Пуце – командир латышского стрелкового полка пал в бою 29 сентября 1941 года у села Ропша под Ленинградом.

А Янис Беникис (еще один из группы интербригадцев, с которой возвращался домой Карл Розенберг) шагал фронтовыми дорогами почти два года. Командир артполка Латышской гвардейской стрелковой дивизии Янис Беникис умер от ран, полученных в бою под Старой Руссой 2 мая 1943 года.

Эдуард Опинцанс, один из руководителей подпольного ЦК комсомола Латвии в 1935 году, сделавших первые шаги к единству в антифашистском молодежном движении, в дни войны стал батальонным комиссаром в Латышской дивизии и в 1942 году погиб у Старой Руссы.

Георг Брозиньш, еще один из тех, кто упоминался в испанских письмах Карла, вышел живым и из жестоких оборонительных схваток в Эстонии, и из битвы под Москвой, и из кровопролитных боев под Старой Руссой. Он погиб при полете в тыл противника 19 декабря 1943 года.

Раненым, но живым прошел войну Жанис Фолманис, один из тех, кого вместе с Карлом друзья встречали с цветами на вокзале в Риге весной 41-го. Командир батальона рижской рабочей гвардии в Эстонии и под Ленинградом, затем заместитель начальника штаба Латышской дивизии по разведке, Жанис Фолманис стал после войны известным писателем. Его литературное имя Жан Грива.

Из братьев Розенберг после гибели Карла оставался в живых один Эрнест. С началом войны он эвакуировался в глубь страны. Полученный в тюрьмах костный туберкулез не позволил ему пойти на фронт. Он работал в тылу. В 1944 году, после изгнания гитлеровцев из Риги, Эрнест Розенберг в составе оперативной группы ЦК КПЛ и советских работников двигался вместе с частями Советской армии, так как он был назначен председателем Исполкома Вентспилсского городского совета. В Тукумсе во время немецкого контрнаступления несколько участников вентспилсской оперативной группы, в их числе и Эрнест Розенберг, попали в гитлеровский плен. Их пригнали в Вентспилс, где еще хозяйничали оккупанты, и заключили в тюрьму.

Когда пленных вели по улицам Вентспилса в тюрьму, бывший активист Вентспилсского рабочего профсоюза Пауль Лапиньш узнал среди них Эрнеста. Он передал горестную весть старой матери Розенбергов, которая оставалась в Вентспилсе одна.

Поздняя ночь. Набросив платок на согнутые плечи, мать бежит к тюрьме. Там, в тюремном дворе, она видит многих арестованных, стоящих лицом к стене. Мать кричит в отчаянии:

– Эрнест, ты здесь?

Эрнест слышит голос матери, поворачивает голову, чтобы она его видела, отвечает:

– Да, мать.

Больше мать не успела ничего сказать, гитлеровцы прогнали ее. Через несколько дней арестованных согнали в машину и увезли. Больше мать не видела Эрнеста. Анна Гутмане, партизанская связная, находившаяся в то время тоже в Вентспилсской тюрьме, рассказывает, что грузовик, в котором ночью увезли арестованных, утром вернулся пустой. В кузове были брошены лопаты, облепленные песком. […]

Примечания

1 Начальные и заключительные строки латышской революционной песни «С боевым кличем на устах», написанной в 1905 году и ставшей самым популярным боевым гимном революционеров в 1917–1941 годах. – Прим. О.Р.Лациса.

2 Так в тексте тетради. Шилф и Берце были убиты в ночь на 11 июля 1921 года. – Прим. О.Р.Лациса.

3 Калныньш (Калниньш), Бруно (1899–1990), сын лидера Социал-демократической партии Латвии Паула Калныньша, член Латышской социал-демократической рабочей партии (ЛСДРП). После переворота К.Улманиса был арестован в ночь 15/16 мая 1934 г. и приговорен военным трибуналом к 4-летнему тюремному заключению (впоследствии срок ему уменьшили до 3 лет). В 1937 г., отбыв заключение, эмигрировал в Финляндию; 2 ноября 1939 г. лишен латвийского гражданства. 22 июня 1940 г. новое правительство Латвии восстановило его латвийское гражданство, и 3 июля 1940 г. Б.Калныньш вернулся в Латвию. На следующий день, в связи с самороспуском ЛСДРП подал заявление о вступлении в Компартию Латвии, но получил отказ. Тем не менее, 9 июля 1940 г. был назначен начальником политуправления Латвийской армии в ранге генерала. С 18 октября, в связи с включением Латвийской армии в состав РККА 1 октября 1940 г., вышел в отставку, хотя еще некоторое время продолжал работать в секретариате Наркомата обороны. С октября 1940 г. до июля 1941 г. работал доцентом Латвийского университета. С началом немецко-фашистской оккупации арестован айзсаргами (12 июля 1941 г.) и до 24 декабря 1941 г. содержался под стражей. Германские спецслужбы, по некоторым сведениям, пытались использовать его как «двойного агента». После освобождения вместе с бывшими соратниками по партии в феврале 1942 г. подпольно воссоздал ЛСДРП. 13 августа 1943 г. вошел в состав так наз. «Латвийского центрального совета» (ЛЦС) как представитель ЛСДРП. Незадолго до отступления немецких войск, 12 июля 1944 г., Б.Калныньш вместе с другими лидерами ЛЦС К.Чаксте и Л.Сейя был арестован гестапо и отправлен в концлагерь Саласпилс. Оттуда на пароходе «Celebes» эвакуирован в Данциг и переведен в концлагерь Штутхоф. После освобождения концлагеря Красной Армией уехал в Швецию, в 1954 г. принял шведское гражданство. С 1945 по 1970 гг. преподавал в Стокгольмском университете, в 1960–1970 гг. лектор в Высшем военном училище Швеции. После начала «холодной войны» предлагал свои услуги антисоветским радиостанциям и спецслужбам США. В 1976 г. выиграл премию Шведского писательского фонда на издание своих мемуаров. Д-р философских наук, автор 11 книг о политической системе СССР, об истории Латвии и ЛСДРП и др. Член Социнтерна с 1983 г. Современные латвийские историки считают его «советским агентом». См.: Kaņepe, Vija (Ed.) (2001). Latvijas izlūkdienesti, 1919–1940: 664 likteņi. Riga: LU Žurnāla «Latvijas Vēsture» fonds, 2001, цит. по: Latvian Intelligence services 1919–1940. March 11, 2012. Электронный ресурс [URL]: https: //latvianhistory.com/2012/03/11/latvian-intelligence-services-1919—1940/.

4 Ленин В.И. Полное собр. соч., т. 52, с. 261.

5 Организация «Айзсарги» (латышск. «Стражи Отечества») как организация была создана в Латвии в 1919 году по инициативе «Крестьянского союза» и под прямым руководством президента страны К.Ульманиса. После переворота 1933 года стала главной военизированной опорой диктатуры Ульманиса и его партии «Крестьянский союз». В организацию «Айзсаргов» в основном принимались крупные землевладельцы, промышленники, торговцы, представители интеллигенции, отставные офицеры, а также политически благонадежные рабочие и крестьяне. Верховным руководителем «Айзсаргов» являлся президент К.Ульманис, главным идеологом – бывший министр общественных дел Латвии Альфред Берзиньш, начальником главного штаба «Айзсаргов» – генерал Карлис Праулс. Организация «Айзсаргов» была приравнена к полиции. «Айзсарги» насчитывали в своих рядах до 40 тыс. человек (включая молодежную организацию «Яунсарги» (лат.: Jaunsargi, «Молодые защитники») и женскую организацию «Айзсардз» (лат.: Aizsardz, «Защитницы»)). В том числе командного состава – 3827 человек. Всего в Латвии был создан 21 полк «Айзсаргов». Они дислоцировались по одному в каждом уезде и три полка были расквартированы в Риге. «Айзсарги» располагали 28 тысячами боевых винтовок, пулеметами, самолетами, другой боевой техникой, амуницией и вооружением.

6 Курлис, Петерис (Эдуард Петерис Клявиньш-Курлис) (1910–1942), член Компартии Латвии (псевдонимы «Мазайс», «Волдис», «Освальд», позднее – «Мистер», «Вальт»). Депутат Народного Сейма (1940), секретарь ЦК Союза рабочей молодежи (комсомола) Латвии в 1936–1940 гг. В 1926 г. познакомился с агентом советской разведки Мариусом Звайгзнитисом и вступил в молодежную ячейку нелегальной Коммунистической партии Латвии в Валмиере. В 1927 г. арестован и приговорен к 2,5 годам тюрьмы. В 1931 г. баллотировался в 4-й сейм Латвии от городской думы г. Валмиера по списку «Рабоче-крестьянской партии». В том же году Курлис был арестован и на год заключен в тюрьму. В 1932 г. шеф полиции г. Рига Роберт Штиглиц завербовал его в качестве осведомителя Политического управления Латвии. После освобождения Курлис жил в Риге, стал секретарем Рижского комитета Союза трудовой молодежи. В июле 1935 г. ЦК ЛКП направил Курлиса в Ленинскую интернациональную школу в СССР. 20 июля 1936 г. он окончил обучение, и вернулся в Латвию как лидер комсомола для реорганизации групп от Временного секретариата ЛКП. В апреле 1940 г. арестован и освобожден только 21 июня 1940 г. Секретарь ЦК Союза трудовой молодежи Латвии и член ЦК ЛКП, депутат Народного Сейма Латвии. Арестованный бывший шеф Политуправления Янис Фридрихсонс летом 1940 года выдал Курлиса, и 19 июля 1940 г. новый начальник Политуправления Рижского района Элмар Бриедис издал приказ о его аресте и заключении в Центральную Рижскую тюрьму. 31 августа следственный отдел НКВД издал приказ об аресте Курлиса, утвержденный прокуратурой СССР 5 февраля 1941 г. На допросе Курлис показал, что 2-й секретарь ЦК ЛКП Жанис Спуре якобы тоже был агентом Политуправления (товарищи по партии не поверили этому обвинению). 10 июля 1941 г. в Москве Верховная коллегия военного трибунала СССР приговорила его к смертной казни, но 26 июля Президиум Верховного совета СССР заменил приговор на 10 лет заключения. Умер 1 мая 1942 г. в Севдвинлаге в Архангельской области. См.: Лацис Р.И., Лацис О.Р. Повесть в тюремных тетрадях. М.: Молодая гвардия, 1983. С.208–223, Niedre O., Daugmalis V. Slepenajs karš pret Latviju: Komunistiskās partijas darbība 1920–1940.gadā. Rīga, 1999. 65–67.lpp.; Siliakovs, Kārlis. Mana atbilde.Kāda laikmeta memuāri. Apgads Gauja, 1982. 199 lpp.; Pēteris Kurlis // Nekropole. URL: https: //nekropole.info/lv/peteris-kurlis; Vikipedija.lv. URL: https: //lv.wikipedia.org/wiki/P%C4%93teris_Kurlis. – Прим. составителей.

7 Вместе с Карлом Розенбергом в Испанию уехал Фриц Пуце. Позднее к ним присоединились и многие другие. – Прим. составителей.

Печатается с сокращениями по изданию: Лацис Р.И., Лацис О.Р. Повесть в тюремных тетрадях. М.: Молодая гвардия, 1983. С.6—29, 38–41, 103–108, 123–135, 227–234.

Два года в Испании

Рудольф Иванович Лацис

Два разговора

Это было в Москве, в воскресное утро осенью 1936 года. Я сидел за старым письменным столом в маленькой комнатке на первом этаже дома, окна которого выходят на двор в Бобровом переулке, у Кировских ворот, и перечитывал издания латвийской нелегальной печати за последние месяцы.

Кто-то постучал в окно. Подняв глаза, я увидел стройную, плечистую фигуру Круминя-Пилата, заведующего Иностранным бюро Компартии Латвии, руководителя Латсекции Коминтерна. В то время он жил недалеко, в десяти минутах ходьбы от Боброва переулка. Моя комната была ему хорошо знакома – в ней останавливался не один работник Латсекции.

Я поспешил к дверям, смущенный и взволнованный. Почему он пришел в воскресенье?.. Ведь у меня дома телефон – Пилат мог позвонить и вызвать к себе… Должно быть, у него очень срочное и важное дело…

После эмиграции из Латвии я уже шестой год жил в Москве. В начале 1936 года окончил Коммунистический университет. Советского гражданства у меня не было, так как собирался вернуться на родину. Прошло уже больше полутора лет с тех пор, как мне сообщили что против моего возвращения на партийную работу возражений нет, но тем не менее практическое решение вопроса задерживалось. Несколько недель назад я обратился к председателю Контрольной комиссии Коминтерна т. Ангарейтису с жалобой на то, что мне так долго не дают возможности вернуться на партийную работу.

Вспомнив об этом, я почувствовал себя как-то неловко. С Круминем-Пилатом можно было всегда и обо всем говорить откровенно. Он всегда был очень чуток к людям, его никак нельзя было заподозрить в бюрократизме. Вот почему, когда я вспомнил о своем заявлении Ангарейтису, мне показалось, что я этим причинил Круминю-Пилату неприятность.

Но Круминь-Пилат, войдя в комнату, своей симпатичной, открытой улыбкой и сердечным рукопожатием сразу вызвал во мне приятное чувство взаимной близости, и неловкость сразу исчезла.

Мы сели. Увидев на столе номера «Цини» и «Брива яунатне», Круминь-Пилат сказал:

– Изучаешь нелегальную литературу нашей родины? Наверно, у самого руки чешутся, если даже в воскресенье не хочется почитать чего-нибудь другого. Ну, как ты считаешь, справляются они со своими задачами?

Я сказал, что издание объединенного антифашистского фронта «Брива яунатне», по-моему, хорошо справляется со своей задачей, но от «Цини» можно было ждать большего. Она выходит нерегулярно, и ее политические выводы не всегда достаточно продуманы. Я сказал, что, по-моему, правительству, составленному во Франции Блюмом, дается слишком оптимистическая оценка, а в другой статье, напротив, преувеличивается роль генерала Франко, которого считают вождем мирового фашизма.

Круминь-Пилат не возражал. Он слушал меня как будто внимательно, но лицо его носило заботливое выражение. Мне не давало покоя мое заявление. Он, должно быть, думает, что я так усердно рассказываю о нелегальной печати только потому, что мне стыдно за свое заявление. Слушая меня, он, наверно, ждет, не скажу ли я что-нибудь и о нем.

– Да, так оно и есть, трудно нам приходится, – вставил Пилат, глядя куда-то вдаль.

– Трудно приходится, а я вот уже восемь месяцев сижу здесь без серьезного дела, – перешел я в наступление. – Неужели за это время не представилось возможности дать мне работу на родине?

– Вот я и пришел, чтобы поговорить об этом, – сказал Круминь-Пилат, – ты написал заявление товарищу Ангарейтису, жаловался, что тебе не дают возможности работать. Это неплохо, что ты жалуешься, каковы бы ни были объективные обстоятельства, не позволявшие нам до сих пор дать тебе возможность уехать, жалоба твоя обоснована, ты поступил правильно. Я пришел, чтобы обсудить вместе с тобой, как нам быть дальше.

Товарищ Круминь-Пилат долго говорил о трудностях подпольной работы в Латвии в 1936 году.

– Нам приходится трудно вовсе не потому, – сказал он, – что после ульманисовского переворота массы от нас отошли. Именно теперь, после переворота, когда «вожди социков» окончательно разоблачены и обанкротились, рабочие и все прогрессивные слои населения, обратились к нам. Создан единый фронт с социал-демократами, и многие из них вступают в коммунистическую партию. Главные трудности у нас возникают из-за-того, что мы не можем охватить массы, которые идут к нам. Губительнее всего для нас деятельность провокаторов, к сожалению, мы не всех можем разоблачить. В последнее время уже дошло до того, что многие центральные организации не доверяют друг другу. Огромные провалы говорят о том, что для такого недоверия есть основание. Поэтому партию решено реорганизовать.

Я, ничего не спрашивая, ждал, что он еще скажет, а он продолжал:

– Теперь ты понимаешь, что пока нам некуда тебя посылать. Мы не можем быть уверены, что посылаем тебя в верные руки. После шестилетнего перерыва для тебя тоже многое там будет новым. Надо обождать, пока не прояснится обстановка.

В самом деле, я и не подумал о том, что обстановка так сложна. Но неужели это означало, что мне, может быть, придется ждать еще восемь месяцев? Нет, с этим я не хотел примириться.

– Ты хочешь этим сказать, – возразил я, – что я должен сидеть сложа руки и ждать, пока другие приготовят мне там теплое местечко?

– Нет, после твоего заявления тебе долго ждать уже не придется, – ответил Пилат.

– Я хотел только ознакомить тебя с истинным положением вещей. Если ты во что бы то ни стало хочешь немедленно вернуться в Латвию, мы какую-нибудь возможность для этого найдем. Все же, может быть, тебе пока следует подумать о чем-нибудь другом… Может, и в самом деле не такой уж большой грех потерпеть еще месяца два-три, кое-какая работа у нас тут найдется, – можешь писать что-нибудь для нелегальной печати, еще кое-что изучать.

– Что значит подумать о чем-нибудь другом? – спросил я. – Теперь со всего мира в Испанию едут добровольцы – не мог бы и я поехать туда?

– Такая возможность тоже не исключена, только ты спокойно обдумай, поспешно решать ничего не нужно, – сказал товарищ Пилат, попрощался и ушел.

Мне было тогда тридцать три года. В этом возрасте первая пора юношеских романтических увлечений уже позади, и человек больше подчиняется логике. Мучительно я пытался разрешить вопрос, какой из путей более правильный. Газеты каждый день сообщали о событиях в Испании. Я с увлечением читал очерки талантливого журналиста Михаила Кольцова. И меня все больше охватывало желание попасть самому туда. Однако какой-то другой, внутренний голос говорил мне: твой долг вовсе бороться против фашизма не где-то по ту сторону Пиренеев, а на своей родине.

Но через минуту я снова уговаривал себя, что нельзя смотреть так узко. Если фашизм укрепится в Испании, то она станет оплотом мирового фашизма. И тогда долго не удержится и правительство единого фронта во Франции. Передовая линия фронта борьбы с фашизмом сегодня проходит в Испании, а не в Латвии. Развитие демократии всего мира, а также демократии Латвии, в большой мере зависит сегодня от исхода борьбы по ту сторону Пиренеев.

После разговора с Круминем-Пилатом прошло больше месяца. Я твердо решил, что ждать больше не хочу.

В один из первых дней января 1937 года мне сообщили, что я должен явиться в Латсекцию Коминтерна, к т. Салне, который в то время ведал в секции организационными вопросами. За неделю до того я вручил ему просторный обзор нелегальной печати в Латвии за 1936 год. С Салной, как и с Круминем-Пилатом, мне приходилось встречаться довольно часто. Салне была свойственна недоверчивость к людям. С ним было трудно разговаривать, в каждом слове он пытался увидеть крамолу.

– Так, – начал он, кольнув меня острым взглядом, когда я поздоровался с ним и сел. – Ты считаешь, что орган Центрального Комитета хуже листка беспартийной молодежи? Интересно.

Я ответил вопросом:

– А ты считаешь, что мои конкретные замечания о статьях в «Цине» неправильны? Что все напечатанное в «Цине» – несомненная правда, хотя бы уже потому, что это орган Центрального Комитета? И если «Циня» выходит нерегулярно, то и это так должно быть?

Мой собеседник ненадолго задумался, затем слегка улыбнулся и уклончиво заметил:

– Ну ладно, теперь это неважно. – Затем, снова посмотрев на меня своим сверлящим взглядом, продолжал: – Тебе, видимо, надоела спокойная жизнь. – Он уставился на меня, словно ожидая ответа. Но я ничего не ответил, и он заговорил снова.

– Ты хочешь воевать? Ну что ж, можешь ехать сегодня в 18 часов.

«Сегодня в 18 часов, – подумал я… – А как сообщить жене о своем внезапном отъезде? Она в библиотеке института, готовится к экзаменам, дома будет поздно вечером. А кто приведет сына из яслей?»

– Ты, может быть, передумал? Если же решил ехать, то отправляться надо сегодня, – сказал Сална, заметив, что я раздумываю.

Я ответил, что не передумал и не передумаю, но не знаю, как сообщить жене, чтобы она вечером зашла за ребенком.

– Это пустяки, мы пошлем человека, который отведет ребенка домой. А жене можно оставить письмо.

– Но ребенку только два с половиной года, он к чужому не пойдет. Кроме того, как объяснить работникам яслей, где родители. Придется составить акт… Неужели вчера нельзя было предупредить, что ехать придется сегодня?

– Эх, разжирели мы все тут. Одному нужно попрощаться с женой, второй должен сдать дела. А как же в гражданскую… Получил приказ, поднялся и пошел.

– Ладно, – перебил я его, рассердившись, – поеду сегодня.

Я встал и попросил его, чтобы он более подробно сказал мне, какие формальности мне нужно уладить перед отъездом.

– Ну, ну, нечего сразу обижаться. Если в самом деле не можешь ехать сегодня, поедешь завтра утром в 9, – сказал Сална, как бы ища примирения. – Думаешь, мне легко? И тут надо соблюдать конспирацию.

Получив практические указания, я распрощался.

В пути

В связи с соглашением о «нейтралитете», принятым по предложению премьера Франции Блюма, свободный въезд в Испанию был запрещен. Жандармы западных буржуазных стран арестовывали всякого, заподозренного в том, что он направляется в Испанию, и высылали его обратно в страну, из которой он приехал.

Это усложняло отъезд.

Надо было обзавестись документами, с которыми смело можно было бы ездить за границей, соответствующей одеждой и всем необходимым. Надо было выяснить маршрут поездки. Все это заняло несколько дней.

Наконец, на пятый день, вечером наша группа, человек двенадцать выехала в Ленинград. Дальше мы должны были разбиться на еще более мелкие группки: по два-три человека. До Парижа я должен был ехать вместе с литовцем Казисом Прейкшасом.

Мы оба превратились в чехословацких учителей^1, вздумавших путешествовать по Советскому Союзу и Скандинавии. Так нам нужно было доехать до Копенгагена. Там мы по определенному адресу и паролю должны были в какой-то табачной лавке связаться с датскими товарищами. Они должны были снабдить нас паспортами, по которым нельзя будет узнать, что мы когда-то были в Советском Союзе.

Побыв день в Ленинграде, мы 16 марта выехали в Финляндию. До Мальме (в Швеции) вместе с нами должен был ехать еще какой-то немецкий товарищ, по профессии садовник. Финские пограничники багаж наш не проверяли (у каждого из нас было только по небольшому чемодану, притом почти пустому). Видимо, они поверили, что мы в самом деле экскурсанты из Чехословакии.

В Хельсинки мы, пообедав на вокзале, отправились осматривать город. Нам нужно было еще кое-что приобрести, чтобы по содержанию наших чемоданов видно было, что мы чехословацкие туристы. В тот же день вечером мы отплыли на пароходике в Стокгольм. Утром мы уже были в Стокгольме. Довольные, что поезд в Мальме отходит только вечером, мы весь день бродили по шведской столице.

Вечером мы поездом отправились дальше. В наше купе вошел какой-то пожилой, очень словоохотливый швед и завел с нашим немецким товарищем беседу на немецком языке. Товарищ Прейкшас говорил только по-русски, а я понимал немного по-немецки. Притворившись спящим, я прислушивался к их беседе. Некоторое время разговор шел о садоводстве. Оказалось, что швед – бывший сельский учитель, теперь он пенсионер и очень интересуется садоводством. Часто упоминалось имя Мичурина. Но вдруг наш шведский спутник спросил:

– А эти двое ваши знакомые?

– Не знакомые, но мы вместе едем из Ленинграда. Они едут в Копенгаген. – И, не думая ничего плохого, товарищ наш добавил: – Они чешские учителя, ездили с экскурсией в Советский Союз, на обратном пути решили посмотреть скандинавские страны.

– Да что вы говорите? Чехи! – воскликнул швед. – Ведь я до войны целых пять лет прожил в Чехии. Должен сказать, что на свете нет более порядочных прилежных и гостеприимных людей, чем чехи. Я непременно с ними поговорю. Уже много лет не приходилось встречать чехов. Так он некоторое время не переставал хвалить чехов, говоря все громче и громче, надеясь, видимо, разбудить кого-нибудь из нас. Я, разумеется, был готов спать целых двадцать четыре часа в сутки подряд, но что делать, если проснется Казис, который на самом деле спал. Что делать, если этот болтливый швед тоже едет в Мальме и нам волей-неволей придется проснуться? Опасения мои оказались напрасными. Через несколько часов наш разговорчивый спутник вышел.

В Мальме мы приехали утром. Немецкий товарищ сошел. Поезд, шедший в Копенгаген, въехал на большой паром. Он переправил нас через Эресунский, или Зундский, пролив, ширина которого равна двадцати километрам. Через час с лишним мы были в Копенгагене.

Мы остановились в гостинице с кичливым названием «Кёниг Фридрих отель», привели себя после дороги немного в порядок и отправились отыскивать нужную нам табачную лавку. Мы сразу нашли ее, когда я, войдя в лавку, сказал пароль, продавец, маленький, щуплый брюнет средних лет, взглянул на меня, но на пароль не ответил. Мы ушли, думая, что «настоящий» продавец вышел. Когда мы через несколько часов явились снова, в лавке стоял тот же продавец и опять не ответил на пароль. Нам опять ничего другого не оставалось, как уйти.

Вечером мы решили, что завтра утром я зайду в табачную лавку один, а Казис останется на улице. Если там окажется ловушка, то попадусь хотя бы только я один.

На другое утро в табачной лавке стоял тот же продавец. Оказалось, что мне нужно было войти одному, но я позабыл об этой подробности. На завтра нам назначили свидание в каком-то ресторане. В этот день у нас была еще одна большая радость. Мы прочли в немецкой газете о блестящей победе республиканских войск под Гвадалахарой.

Утром мы получили от датских товарищей заграничные паспорта и сразу же отправились в кассу агентства воздушного сообщения, приобрели билеты, чтобы 23 марта в десять часов вылететь в Амстердам. Никому из нас еще никогда не приходилось летать, поэтому несколько обеспокоенные тем, как мы будем чувствовать себя в воздухе, мы не позавтракали. Однако полет нам понравился, мы чувствовали себя прекрасно и решили в Амстердаме приобрести билеты, чтобы и дальше следовать самолетом. В Амстердаме самолет стоял полчаса. Выйдя из него, мы должны были сдать наши паспорта для визирования. Уже через полтора часа мы будем в Париже. Мы осматривали амстердамский аэродром и радовались своему удачному путешествию.

Но вот – о, ужас! – надо идти получать паспорта, а я в волнении никак не могу вспомнить свою фамилию по новому паспорту. Это была какая-то трудно выговариваемая фамилия, я и теперь не помню ее.

Окончательно расстроенный, спрашиваю Казиса:

– Послушай, ты не помнишь, как меня зовут? Его тоже расстроило неожиданное затруднение, и он начал ругать меня.

– Мне больше думать не о чем, как о твоей фамилии! Достаточно, что я помню свою.

Тем временем у окошка начали выдавать пассажирам паспорта. До отлета оставалось неполных десять минут. Пассажиры, получившие свои паспорта, направились к самолету.

Вдруг меня осенила спасительная мысль, я говорю Казису:

– Хвалишься своей памятью, а топчешься на месте. Если помнишь, как тебя зовут, так иди и получай свой паспорт.

– А ты? – спрашивает он.

– Я возьму свой паспорт последним. Наверно, кроме меня никто своей фамилии не забудет.

Казис идет за своим паспортом, а я направляюсь в другой конец зала и наблюдаю. Когда все пассажиры уже получили свои паспорта, я подбегаю к окошку и торопливо, словно боясь опоздать, говорю:

– Pasaporte!

Но чиновник спрашивает, как меня зовут. Я прикидываюсь, что не понял вопроса, и нетерпеливо повторяю: – Pasaporte, pasaporte, – показывая пальцем на себя.

Наконец чиновник не выдерживает, берет единственный лежащий перед ним паспорт, заглядывает в него и называет мою забытую фамилию.

– Конечно, да, да, – торопливо бормочу я и протягиваю руку за паспортом. Теперь я знаю свою фамилию, чиновник отдает мне паспорт.

В два часа дня садимся на парижском аэродроме.

В Париже мы прожили почти две недели и осматривали достопримечательности – Собор Парижской богоматери, Лувр, Дом инвалидов, гуляли по берегам Сены, по узким улочкам Монпарнасса и просторной Риволи, где помещаются всевозможные магазины с огромными витринами. Поднялись на Эйфелеву башню. Посетили версальский дворец и его прекрасный парк. Побывали у стены Коммунаров и на могиле Анри Барбюса. Сходили к «Муллен руж», где разные агенты на разных языках предлагали приезжим показать еще много «тайн» Парижа.

Прекрасна архитектура Парижа, отражающая развитие культуры многих столетий. Однако интереснее всего было наблюдать самих парижан. Их повседневная жизнь производит впечатление огромной ярмарки. На бульварах можно увидеть гиревиков, художников, певцов и музыкантов. Даже в аристократических кварталах можно услышать из подворотен звуки скрипки. В лежащую перед музыкантом шапку прохожие кидают деньги.

В политической жизни тут, кажется, достигнуты вершины буржуазной демократии. Между белой, черной и желтой расами и различными национальностями здесь не делается никакой разницы. Всех людей тут отличают друг от друга только по тому, сколько у каждого в кармане франков, долларов или фунтов.

Если в Стокгольме или Копенгагене в столовых кормили мясом и давали мало хлеба, то в Париже за 10–15 франков к обеду подавали прежде всего бутылку вина и не менее десяти блюд, начиная с салатов, улиток и кончая разными соусами, пюре и сладостями; но мы никогда не бывали сытыми. В последние дни марта весна уже была в разгаре. Ночи стояли теплые. Под мостом через Сену отдыхали бездомные. В парках и на бульварах целовались парочки. Надо сказать, что в Париже целуются не только по вечерам в парках и на бульварах, но и в столовых, за столиками кафе, на станциях метро, а то и попросту, прогуливаясь днем по бульвару. Это не считается неприличным.

Через две недели сербский товарищ, прозванный Шмитом, свободно объяснявшийся на разных европейских языках, собрал в Париже довольно большую группу – больше двадцати человек.

В один из первых дней апреля, сдав свои небольшие чемоданы в Париже «Комитету друзей республиканской Испании» и оставив себе только портфели или маленькие чемоданчики, мы небольшими группками сели в поезд, отправлявшийся из Парижа в Нарбонн, городок на берегу Средиземного моря, в семистах километрах южнее Парижа. Поезд отошел вечером. Мы немного жалели, что, пересекая почти всю Францию, мы ее совсем не увидим. Зато ночное путешествие избавляло нас от излишних расспросов. Я вспомнил случай в поезде на пути из Стокгольма в Мальме и поэтому был горячим сторонником ночного путешествия.

В Нарбонн мы прибыли назавтра перед обедом. Некоторые из нас остались на вокзале, в ресторане. Остальные разбрелись группками по три, по четыре человека. Каждая группа должна была вовремя явиться в определенное место. Примерно через каждый час из какого-нибудь кафе или какой-нибудь столовой на легковой автомашине такая группка направлялась дальше на юг.

Вскоре пришла и наша очередь уезжать. Примерно через полтора часа мы были у подножья Пиренеев. На дороге мы встретили товарища Шмита. Мы остановили машину, вылезли и пошли за ним.

Перед самым заходом солнца мы, нас было 24 человека, собрались в какой-то роще. Здесь мы немного отдохнули и приготовились к переходу. Наш проводник, местный житель, очень хорошо знавший здешние условия, предупредил нас, как вести себя в походе. Мы должны были идти в строгом порядке, по одному, в нескольких шагах друг за другом и ни в коем случае не отставать, разговаривать или курить. Если же кто-нибудь почувствует, что товарищ у него за спиной отстает, то он должен передать вполголоса вперед по цепи «стоп». Останавливаясь на отдых или в других случаях, надо было оставаться на месте в том же порядке. В случае тревоги мы должны были разбежаться по кустам на 10–15 шагов вправо и влево от направления движения и молча ждать тихого свистка, который означал – собраться для марша. Чемоданчики и портфели мы должны были связать вместе и перекинуть через плечо, чтобы руки были свободны.

В нашей группе были представители разных национальностей: болгары Благович и Михайлов, венгры – бывший офицер венгерской армии – пятидесятилетний Хевеши, участник мировой войны, известный деятель коммунистической партии, и еще совсем молодой комсомолец Мольнар, греки Пленос и Петрус, литовец Прейкшас, были немцы, поляки и представители других национальностей.

Солнце уже зашло за Пиренеи. Темнело. Мы начали переход.

Пиренейские горы не очень высоки. Здесь нет глубоких ущелий и скалистых обрывов. Но зато холмы и крутые горные склоны заросли густыми колючими кустарниками. Очень, много оврагов, родников и небольших речек с крутыми каменистыми берегами.

Мы карабкались вверх и спускались вниз, пробирались по кустам, которые нас страшно царапали, петляли направо и налево. Несколько раз переходили вброд горные речки или потоки, с трудом удерживались на скользких камнях, рискуя упасть в воду. Через каждый час мы останавливались минут на десять передохнуть. Садились там же, где останавливались, чтобы не нарушать порядок марша. Все время казалось, что мы главным образом поднимаемся вверх, но у меня после нескольких часов перехода возникло такое чувство, что наш проводник окончательно заблудился и все время петляет, безуспешно пытаясь найти дорогу. Ведь мы шли в ночной мгле, без всякой дороги или тропы. Я все же никому о своих опасениях не сказал, ибо что бы это дало. Если проводник в самом деле заблудился, то нечего его беспокоить излишними расспросами, а нужно дать ему возможность спокойно найти правильную дорогу. Мы шли всю ночь. К утру кустов стало меньше. Начали попадаться уже более ровные места. Уже было совсем светло, когда мы вышли на небольшую лужайку. После обычного «стоп» мы сели. Затем получили по цепи разрешение закурить. Мы были в Испании.

Еще через полчаса мы пришли к какой-то пастушьей хижине. Там нас ждал горячий кофе. Вспоминая этот переход, я до сих пор не могу надивиться способности нашего проводника ориентироваться. Выпив с нами кофе, он, простившись, пошел обратно. Мы начали спускаться вниз. Тут уже не было столько камней, не было и таких неприятно колючих кустов.

В Альбасете

Часов в десять утра мы, окончательно уставшие, пришли в какую-то деревню. Там мы сели в автобус и через час приехали в каталонский городок Фигерас, где оставались два дня.

В городке много молодых людей. Почти у всех на боку пистолеты, у некоторых даже по два – на каждом боку по одному. Одеты они в черные спортивные блузы с черно-красными галстуками, повязанными, как у наших пионеров. Они прогуливались кучками по городу или сидели в ресторанах за столиками, уставленными разными напитками, и болтали с девушками. Столики стояли прямо на тротуаре перед рестораном. Хотя война идет уже восемь месяцев, в городке не видно никаких ее признаков. Тут все только «играют» в войну. Кажется, в город прибыла на маневры крупная воинская часть, весь состав получил увольнение в город, а офицеры куда-то исчезли. Несмотря на то, что существует единый фронт, тут многие, видимо, не забывают слов вождя барселонских анархистов Гарсиа Оливера, сказанные им в начале фашистского наступления руководителю социалистической партии Коморере после того, как Каталонская социалистическая партия объединилась с коммунистами: «Я знаю, вы хотите отстранить нас, точно так, как русские большевики отстранили своих анархистов. Но это вам не удастся». На каждом шагу видно, что анархисты думают больше о том, как бы их не оттеснили, чем о войне с фашистами.

Прогуливаясь по городку, мы охотно пьем излюбленный здесь «наранхад» или «лимонад». Из апельсина или лимона выжимается сок, его наливают в стакан, прибавляют воды со льдом, к лимонному соку – еще несколько ложек сахару. Обычно этот напиток тянут через соломинку. В жаркие дни он куда приятнее вина, которое здесь обычно подается к обеду.

Через три дня мы выехали в Барселону, а потом дальше, в Валенсию. Барселона своими прямыми улицами и красивыми бульварами напоминает Ригу или Ленинград. В то время там уже была построена линия метро протяженностью в 10 километров. Город лежит в равнине у самого моря. Сразу за городом поднимаются Каталонские горы.

Из Барселоны в Валенсию мы ехали днем. За Тортосой приморская низменность расширяется. Видны большие апельсиновые и лимонные плантации. Урожай с апельсиновых плантаций снимают главным образом в январе и феврале. В том он был очень богатый. Но война нарушила экспорт, поэтому цены на апельсины на местном рынке необыкновенно низки. Фрукты предлагают на всех станциях.

На одной из станций к нам в вагон входит мальчик с полной корзинкой очень красивых крупных апельсинов. Я подаю ему пезету и говорю: «Para todo» (на все деньги – исп.). Мальчик торопливо высыпает ко мне на сиденье все содержимое своей корзинки и, взяв пезету, счастливый, убегает. У меня сегодня день рождения – мне исполняется тридцать четыре года. Я угощаю – предлагаю всем апельсины и прошу есть сколько хочется. Мне только жаль, что мой сынишка не может отведать эти прекрасные фрукты.

Валенсия приблизительно такой же величины, как Рига. Она находится на самом берегу моря. Река Турия (Гвадалавяра) делит ее на две части. Турия не шире нашей Лиелупе у Елгавы. Центр города, ее главная часть, расположен на левом берегу реки. Вокруг Валенсии простирается равнина с апельсиновыми и лимонными плантациями, рисовыми полями. Температура здесь никогда не бывает ниже одного градуса мороза, в парках и на улицах постоянно зеленеют пальмы и кактусы.

В городе видны разрушенные дома – следы налетов фашистской авиации.

В Валенсии мы посетили Центральный Комитет Коммунистической партии Испании. В его Иностранном отделе нас принял товарищ Эрколи (Пальмиро Тольятти). Он коротко проинформировал нас о политическом положении, о задачах и особенностях единого фронта. Он напомнил нам, что уже достигнуто соглашение о едином командовании Республиканской армии, проведена мобилизация и созданы первые части регулярной Республиканской армии, и советовали нам как можно скорее изучать испанский язык, потому что некоторым из нас, видимо, придется работать в созданных теперь частях Республиканской армии. А пока нам всем надо ехать вглубь страны – в Альбасете, центр формирования интернациональных бригад, который находится в 150 километрах от Валенсии.

Через несколько часов мы прибываем в Альбасете – город примерно такой же величины, как Фигерас. Анархистов здесь не видно. Мало их было и в Валенсии. Здесь, как и в Валенсии, виднеются разрушения. Месяц назад было два налета фашистской авиации. На улицах звучит речь всех народов. В городе находится штаб интернациональных бригад и госпиталь. Отсюда интернациональные бригады: поддерживают связь со всем остальным миром.

Километрах в пятнадцати от города в сосновом бору разбит лагерь запасных частей интернациональных, бригад. Тут находятся только что прибывшие, ожидающие отправки на фронт, и отдыхают вернувшиеся из госпиталя раненые, которые еще не могут вернуться в строй.

Несколько дней, пока нас еще не зачислили в армию, мы остаемся в Альбасете, где имеются небольшие казармы. Здесь царит образцовый военный порядок. В определенное время все строем идут в столовую и так же возвращаются назад. Из казармы можно выйти только с разрешения и на определенное время. Свободное время используется, главным образом, для изучения испанского языка. Когда идешь по улицам, то видишь, что республика никаких особенных экономических трудностей еще не испытывает. Разных продуктов и текстильных товаров в магазинах достаточно, цены тоже нормальные. Если в Париже за обед приходилось платить от 10 до 15 франков, то здесь он стоит в столовой три-четыре пезеты, а по официальному курсу – один франк равен 0,54 пезеты. По своему золотому запасу Испания среди капиталистических стран занимает четвертое место. Это дает возможность правительству республиканской Испании, которое признано законным, без всяких трудностей производить платежи по внешнеторговым, операциям. Курс пезеты не снизился. Солдаты Республиканской армии получают на фронте 10 пезет в день, а в тылу – 6. Питание хорошее. В Альбасете начались первые знакомства.

Там я встретил латыша Теллера (Артмана) из Москвы и врача Бахраха (Кубу). В Альбасетских казармах я познакомился с Ароном Таубе, единственным сыном таллинского текстильного фабриканта. Он оставил семью, отца со всеми его фабриками и уехал в Испанию сражаться с фашизмом. Ему двадцать шесть лет, он учился в парижском и берлинском университетах, свободно владеет русским, немецким, французским и испанским языками – вообще всесторонне образованный человек. В бою у реки Харамы, на Мадридском фронте, Арон был ранен. Он только что вышел из госпиталя и собирается после отдыха вернуться на фронт. С ним очень интересно поговорить о перспективах международного положения, о военной обстановке в Испании, о литературе и других вопросах. Арон среднего роста, с круглым приятным лицом, у него неторопливые, робкие движения, вначале он производит впечатление заурядного, хорошо воспитанного интеллигента. Но в разговоре он как бы оттаивает, его глаза и лицо начинают излучать теплоту. Когда я спрашиваю его, принимал ли он участие в революционном движении у себя на родине, он отвечает:

– Я этого никак не мог из-за своего социального положения, мне всегда казалось, что рабочие смотрят на меня подозрительно и не доверяют мне, когда я пытаюсь приблизиться к ним. Словами трудно доказать свое убеждение. Я решил завоевать доверие к себе и право прямо смотреть рабочим в глаза здесь, где нужно доказать свои убеждения делом, а может даже и ценою жизни.

Вскоре он опять уехал на фронт. Некоторое время мы переписывались, но потом я перестал получать от него письма и уже больше ничего не слышал о нем. Видимо, он и отдал жизнь за свое убеждение, за право прямо смотреть рабочим в глаза.

В лагере я познакомился с бывшим белогвардейским офицером Ивановым. Он родился и вырос в Орджоникидзе. Ему было всего лишь двадцать лет, когда он окончил офицерское училище в деникинской армии. После разгрома Деникина он пятнадцать лет работал рабочим на каком-то парижском заводе. В Испании он уже шесть месяцев. Был ранен в руку, теперь вышел из госпиталя, но рука еще не обрела прежней силы и подвижности. Пока он руководит в лагере стрелковой подготовкой и учит солдат обращаться с разными видами пехотного оружия. Он сильно тоскует по своей родине и вечерами с восторгом говорит о том, что нигде на свете нет места красивее Орджоникидзе – Дзауджикау у подножья Кавказских гор.

– Какие просторные поля и луга, какие красивые леса и горы, а над всем этим Казбек! – восхищается он. – Тут, в Испании, все только в миниатюре. Тут и горы не горы, и реки не реки, и леса не леса. Река, а воды в ней только чуть-чуть, на самом дне, или вот лес, да разве это деревья? – показывает он на мелкие испанские сосенки, между которыми мы ходим.

Он не единственный из бывших белогвардейцев, желающих в Испании завоевать себе право вернуться на родину. Он рассказывает об одном бывшем полковнике, который теперь воюет в республиканской Испании рядовым пулеметчиком и говорит, что здесь он искупит свою вину перед народом. Он или падет на поле боя, или добьется права вернуться на Родину, где живет его сын, который работает инженером на советском заводе.

Неожиданно здесь я встречаю даже двух рижан – товарища Гинзбурга и товарища Карла Розенберга (Кулий) 2. Последнего я, правда, вижу впервые, но, как оказалось, знал о нем очень много. 18 октября 1929 года, когда меня, во время всеобщей забастовки в Риге, арестовали и через несколько дней отправили из охранки в Центральную тюрьму, я сидел во втором корпусе, в одиночной камере с товарищем Эрнестом Розенбергом – вентспилсским рабочим деревообрабатывающей промышленности. Эрнест был еще молод, но у него уже был большой опыт революционной борьбы. Очень интересны были письма, которые он получал от своего младшего брата Карла.

Карл в то время учился в последнем классе Вентспилсской средней школы и остался один с матерью. Его старший брат в 1919 году отдал свою жизнь, с пулеметом защищая свой родной город и молодую Советскую Латвию от армии фон дер Гольца. Другой брат – Жанис был хорошо известным в Вентспилсе активистом левых, коммунистических, рабочих. Преследуемый охранкой, не имея возможности продолжать свою революционную деятельность в Вентспилсе, он эмигрировал в Советский Союз. Кормилец семьи Эрнест отбывал в тюрьме долголетнее заключение. И все же письма Карла всегда были полны оптимизма и упорства. Он гордился своими старшими братьями и всегда обнадеживал Эрнеста, обещая во что бы то ни стало окончить школу и заботиться о матери. Он не забывал написать и об общественно-политической жизни в Вентспилсе и уверял, что никогда не оставит начатого старшим братом дела. Письма своего младшего брата Эрнест давал читать мне. Читая их, мы испытывали облегчение и прилив новых сил. В тесной камере становилось как бы просторнее и светлее.

С тех пор прошло почти восемь лет. И вот тут, в лагере интернациональных бригад под Альбасете, я вижу перед собой того самого Карла, письмам которого мы с Эрнестом так радовались. Мы долго и сердечно пожимаем друг другу руки. Но когда мы начинаем делиться воспоминаниями и мыслями о событиях последних лет в Латвии, то оказывается, что я встретил не только автора этих писем, но и подпольщика Кулий. Весь 1936 год Розенберг (Кулий) был редактором той самой «Брива яунатне», которой я восхищался в Москве, и одновременно секретарем ЦК комсомола Латвии. Благодаря своему чистому сердцу и сильной воле старательный и способный ученик последнего класса средней школы стал серьезным, опытным революционером, который, несмотря на особые трудности 1936 года, сумел мобилизовать в Латвии вокруг революционной газеты широкие массы молодежи и правильно ориентироваться в сложной обстановке. С большим интересом я слушал его увлекательный рассказ о политическом положении в Латвии и о перспективах революционного движения. Речь его была полна оптимизма и революционного пыла, взгляд был ясным и открытым. Он свято выполнял обещание, данное восемь лет тому назад.

– А почему же ты вздумал ехать в Испанию, если ты выполнял такую важную работу? – как-то спросил я Карла.

– Кто же из нас сегодня не хочет ехать в Испанию? Здесь открываются для борьбы совсем другие горизонты. Но с другой стороны, иногда начинаю сомневаться, правильно ли я поступил, уехав. До сих пор я умел не попадаться охранке. Я мог еще продолжать работать. Но появились другие обстоятельства, которые начали мне мешать. Возникли кое-какие разногласия… Когда мне разрешили ехать, я, недолго думая, отправился сюда. А может быть, этого не следовало делать. Я часто думаю о Риге, – как там теперь? И глаза его стали грустными.

В Альбасетском лагере я прожил недели три. Наконец в звании лейтенанта Республиканской армии Военное министерство меня командирует в 108-ю бригаду, которая стоит в Квинтане де ла Серена, небольшом городке где-то в Эетремадурской провинции, недалеко от португальской границы.

В 108-й бригаде

В 108-ю бригаду прибываю 8 мая. Я успел выучить несколько десятков самых необходимых испанских слов, в блокноте у меня записаны еще слов триста. В Альбасете я достал немецко-испанский и испано-немецкий карманные словари. Но немецкий язык знаю слабо. Разумеется, что и говорить по-испански я совсем не умею.

Но вот я в испанской бригаде. С трудом нахожу «Estado Moyor» (штаб – исп.) бригады. Однако во всем штабе нет никого, кто знал бы немецкий язык, уже не говоря о русском. Наконец находится какой-то врач, который немного говорит по-немецки. С его помощью кое-как объясняемся. Меня представляют командиру бригады как прикомандированного Военным министерством инструктора по оружию. Кроме того, мне поручено поддерживать связь с советскими военными советниками, которые находятся при штабах корпусов и дивизий. Я должен также ознакомиться с политико-моральным состоянием бригады.

Принимают меня очень приветливо, мне отводят в штабе отдельную комнату. Бригада пока находится во втором эшелоне и занимается учебой.

На другое утро я встаю рано. Хочу познакомиться с батальонами и ротами. С трудом нахожу в словаре и в своей записной книжке нужные слова. Во всем доме царит тишина, уже девять часов, но никто еще не встал. Выхожу на улицу осмотреть городок. Здесь все из камня: небольшие одноэтажные домики с маленькими оконцами, ограды, из больших каменных плит сложены тротуары, узенькие улицы тоже вымощены камнем. Свежий воздух, много солнца. Через каких-нибудь полчаса возвращаюсь. В штаб прибыл парикмахер, встал комиссар бригады, стройный брюнет лет тридцати. Пытаемся друг друга понять. Хуан – так его зовут – анархист, мадридский рабочий. Он говорит почти без умолку, оживленно жестикулируя. Кое о чем догадываюсь по жестам, но из его словесного водопада почти ничего не понимаю.

Около десяти часов встает также командир бригады и приглашает к себе парикмахера. Вскоре появляется начальник штаба капитан Франциско – блондин с круглым симпатичным лицом. Он уроженец Барселоны, в прошлом служащий какого-то учреждения. Узнав, что я был в Советском Союзе, Франциско проявляет необычайный интерес к строительству социализма в России. Видно, что он много читал. С невероятным упорством и терпением Франциско старается, чтобы я понял его. Я благодарен ему за то, что он так терпеливо помогает мне овладевать языком.

Когда мы садимся завтракать, уже двенадцатый час. «Jefe» или «comandante», как обычно называют командира бригады – майора, тоже любит поговорить. Он член Республиканской партии и все время рассказывает о своих приключениях.

Наконец завтрак закончен. После двенадцати к «jefe» начинают приходить командиры батальонов и другие с разными бумагами. Опять начинаются длинные разговоры и обсуждение всевозможных вопросов. Штаб напоминает какой-то клуб.

В два часа дня в батальонах приступают к послеобеденным занятиям, в штабе становится тише. Но вскоре подают обед – обильный, из четырех-пяти блюд, потом кофе и по рюмке коньяку. Прислуживающий за столом наливает каждому по одной рюмке, затем бутылка с коньяком ставится в сторону. Редко кто просит налить вторую рюмку. Обед похож на небольшой банкет. Он тянется три-четыре часа. После шести занятия в батальонах кончаются. Опять приходят командиры батальонов и офицеры из рот.

Кругом царит удивительное спокойствие, даже скука. Таков «рабочий стиль» штаба. Я не понимаю, что это – просто беспечность, халатность или нечто похуже. На другой день я спрашиваю своею нового друга, капитана Франциско, когда «jefe» бывает в своей бригаде.

– El no hoy tempo (ему некогда – исп.) – отвечает он и улыбается с легкой грустью.

Да, я тоже вижу, что «jefe» в самом деле некогда бывать в своей бригаде. Когда я начинаю интересоваться работой штаба, Франциско объясняет мне, что «jefe» считает, что никакой штаб вообще не нужен; весь штаб состоит только из него, Франциско, и нескольких писарей, которые оформляют разные документы бригады. Я предлагаю Франциско ознакомить меня с батальонами. Он с готовностью соглашается. Нам подают обед отдельно, и мы идем в пулеметную роту, которая занимается в поле за городом.

Командир пулеметной роты уже семь лет служит в испанской армии, раньше он был капралом, а теперь лейтенант. В роте восемь станковых пулеметов системы «Максим». На занятиях рота изучает материальную часть. Я убеждаюсь, что пулеметные расчеты в самом деле быстро разбирают и собирают пулемет. Умеют быстро заряжать, вынимать патронные ленты и вообще обращаться с пулеметом. Правда, выясняется, что бойцы еще ни разу не стреляли. Начальник штаба рассказывает мне, что вся бригада вооружена таким же пехотным оружием, как и Советская Армия. В каждом батальоне по четыре станковых пулемета и восемь ручных пулеметов системы Дегтярева. Я пытаюсь выяснить, какой в батальоне план занятий. Оказывается, что никакие тактические учения – отделения, взвод в наступлении, обороне, разведке – не проводятся. Разбирают и собирают пулемет, наводят, заряжают и разряжают. Еще занимаются строевой подготовкой, выполняют команды: «Встать!», «Ложись!», «Перебежками 20 шагов вперед!», «Отделение, развернись!», «Становись!» и т. д. Но когда я начинаю спрашивать, как выбирать для пулемета позицию, чтобы иметь хороший обстрел, или как применять пулемет в наступательном бою, то убеждаюсь, что такими вопросами здесь вообще не занимаются.

В последующие дни обхожу батальоны. Оказывается, что во многих ротах совсем не чистят оружие. На несколько дней я превращаюсь в инструктора по чистке винтовок. Капитан Франциско познакомил меня со всеми батальонами, и я иду теперь туда один, но часто он сопровождает меня. Мы становимся все более близкими друзьями.

Франциско беспартийный, но собирается вступить в Коммунистическую партию. Он без конца задает мне вопросы по истории Коммунистической партии Советского Союза, расспрашивает о внутренней жизни партии. Семья Франциско, жена с шестилетней дочкой, живет в Барселоне. Он показывает мне их фотографии и очень доволен, когда я показываю ему фотографии своей жены и сына.

Однажды я, подобрав необходимые слова, даю одному отделению задание на разведку, а другому на оборону. Долго я растолковываю отделениям их задачу. Когда мне кажется, что все понятно, хочу с одним отделением уйти и занять оборону. Второе отделение должно выступить через полчаса и произвести разведку. Но оказывается, что отделения собираются идти тут же в обратную сторону. И мне опять приходится долго объяснять, что надо двигаться в том же направлении, но только полчаса спустя. И так в тот день из тактических занятий ничего не получилось. Позже мы все же начали понимать друг друга, и все признали, что такие занятия куда интереснее.

Политический состав бригады очень разношерстный. Комиссар первого батальона барселонец Родригес – анархист. Это молодой брюнет среднего роста, коренастый, жизнерадостный и очень подвижный. Он все пытается убедить меня, что между коммунистами и анархистами нет никакой разницы. Родригес хорошо знает солдат своего батальона; они обращаются к нему с разными вопросами. Он всегда очень любезно принимает меня и старается устранить в батальоне все недостатки.

Комиссар второго батальона Хосе – социалист, студент четвертого курса юридического факультета Мадридского университета. Он сдержан, но все же очень любезен со мной, старается отвечать на все вопросы, но сам спрашивает мало – то ли из застенчивости, то ли по другой причине.

Комиссар третьего батальона – мадридский комсомолец, еще совсем молоденький, ему всего двадцать лет. На фронте он с первых дней войны и уже дважды ранен. За маленький рост его прозвали «comisario Chico» (комиссар малыш – исп.). Ему трудно выговорить мою фамилию – Вилкс – так я называюсь в Испании. Как бы он ни старался, у него все получается «comrado Ilks». Вскоре он просит разрешить ему называть меня по имени. Он без конца задает мне вопросы – а не лучше ли так, не нужно ли что-то сделать иначе. «Chico» очень недоволен ходом занятий и не дает покоя командирам батальона и рот своими предложениями. Он требует, чтобы чаще проводились тактические занятия. Жалуется, что бригада уже существует больше месяца, но до сего времени еще нет патронов для учебной стрельбы. Мы быстро начинаем понимать друг друга и становимся друзьями. Он очень настойчив и хочет, чтобы я постоянно бывал у него в батальоне. Я и в самом деле бываю в третьем батальоне чаще, чем в других. В Мадриде у «Chico» невеста. Он показывает мне ее фотографию, говорит, что ростом она выше его. Ей тоже только двадцать лет, но она комсомолка и уже работает на ответственной работе – заведующей одной из мадридских столовых.

Однажды он показывает мне три мелко исписанных с обеих сторон листа. Это он написал своей невесте и интересуется, пишу ли я такие же длинные письма. Он всегда что-нибудь читает и каждый вечер учится. В батальоне он организовал учебу и с гордостью рассказывает, что в третьем батальоне скоро не будет ни одного неграмотного. В батальоне и бригаде его очень любят. Несмотря на молодость, он своей активностью и самоотверженным трудом завоевал в бригаде огромный авторитет.

Только комиссар четвертого батальона Карлос – член Коммунистической партии. Это стройный, симпатичный парень, тоже мадридец. Ему двадцать пять лет. Я поражен тем, что он знает много русских слов. Оказывается, что в 1936 году он был членом испанской делегации, посетившей, на Октябрьские праздники Москву. Карлос молчалив, но очень старателен, много работает, пытаясь улучшить быт солдат, в его батальоне тоже постоянно занимаются ликвидацией неграмотности. Он всегда находится среди солдат, стараясь поднять их политическое сознание. Он много рассказывает о виденном в Советском Союзе. Благодаря своему такту, вежливости и серьезному отношению к людям, он пользуется большим авторитетом и среди офицеров батальона. Карлос любит художественную литературу. Обычно застенчивый и медлительный, он распаляется, защищая свою точку зрения, когда участвует в спорах по вопросам политики, философии или литературы.

С офицерами бригады мне не удается так скоро сблизиться. Бригадный «jefe», встречаясь со мной, всегда выражает свое сочувствие по поводу того, что я так много работаю, и предлагает отдохнуть. Офицеры в своем большинстве являются представителями интеллигенции. Часть из них в армии никогда не была, часть уже раньше служила офицерами, некоторые были младшими командирами и только теперь стали офицерами. По своей политической принадлежности они главным образом республиканцы или беспартийные.

Лень – характерная черта испанской буржуазии. Безделье в так называемых высших кругах считается хорошим тоном. Чем-нибудь заниматься, о чем-нибудь заботиться считалось в высшем свете просто зазорным. Не зря испанским грандам, кроме поместий, теперь ничего не принадлежит. Испания, когда-то самая богатая и могущественная страна в мире, уступила свои природные богатства иностранному капиталу. Англичане захватили медные и ртутные рудники и другие отрасли горной промышленности, немцы – химическую, электротехническую промышленность, французы и американцы – металлургическую промышленность и машиностроение. Испания, бывшая когда-то одной из самых развитых стран в мире, превратилась теперь в одну из самых отсталых.

Безделье в высших кругах испанской буржуазии приняло весьма изощренные формы. Там способны часами просиживать за обеденным столом, по целому часу пить чашку кофе или рюмку коньяку. Впрочем, прожив в Испании два года, я ни разу не видел пьяного испанца. Уважающий себя испанский гранд никогда не ложится спать раньше, чем в два или три часа ночи и не встает до одиннадцати или двенадцати часов дня. Обычно они – ярые политиканы, без конца могут говорить о чем угодно, но как только от слов нужно переходить к делу, становятся ко всему удивительно безразличными. К сожалению, этой ленью болеет в некоторой мере также испанская интеллигенция и мелкая буржуазия. Среди командного состава 108-й бригады я встречал многих людей, готовых с радостью часами рассуждать о том, что нужно делать, но ровно ничего не делавших. Нередко некоторые меня вполне серьезно спрашивали, зачем я так беспокоюсь – ведь мое положение позволяет мне ничего не делать. Они были в полном недоумении, когда я принимался чистить винтовку или ложился рядом с бойцом на землю, чтобы показать, как нужно держать винтовку во время стрельбы, или когда я с лопатой в руках показывал, как лучше оборудовать окоп. Зато неутомимыми, терпеливыми, честными и самоотверженными показали себя испанские бойцы. Всегда веселые, они безропотно переносили все трудности. Они охотно выполняли любое приказание, я никогда не слыхал, чтобы они жаловались на трудность задания.

Недели через две я все же пришел к выводу, что с моими скудными знаниями языка мне очень трудно справиться со своими обязанностями, а работы было очень много. Изо дня на день мы ждали приказа выступить на передовую, а тогда будет еще труднее. От командира бригады я получил разрешение съездить в Альбасете, чтобы с помощью штаба интернациональных бригад хотя бы на несколько месяцев получить себе переводчика. Я надеялся, что мне, может быть, удастся выпросить своего первого альбасетского знакомого – Арона Таубе. Но его мне не дали. Я получил в переводчики украинца Колю из резерва; родители его в свое время эмигрировали и он вырос в Париже.

За те несколько дней, которые я нахожусь в Альбасете, я встречаюсь с Михаилом Шварцем, здесь его зовут Эгоном Шмитом, в Риге мы звали его просто Мишей, с даугавпилсцем Бароном, который работает в Альбасете и может рассказать почти о всех находящихся в Испании, так как он цензор и читает все латышские письма.

Барон сообщает нам неприятную весть. Приехавшие последними из Латвии рассказывают, что в Риге идут нехорошие слухи о Розенберге (Кулий). Его сняли с работы, и исключили из партии. Он будто троцкист. Некоторые даже утверждают, что, Кулий был связан с охранкой и что он удрал в Испанию, боясь, как бы его не разоблачили и наказали. Однако, те, кто ближе знает Кулий, этому не верят. Я тоже не могу поверить этому и говорю, что тех, кто распускает необоснованные, неподтвержденные фактами слухи, надо привлекать к ответственности. Уже не раз умышленно распространялись слухи о честных товарищах, чтобы их скомпрометировать. Кроме того, тут никто не отрицает того факта, что он уехал с разрешения соответствующих латвийских комсомольских органов.

Барон еще рассказывает мне, что в госпитале работает медицинская сестра Рива Волщонок (Лейбович) из Даугавпилса, а в батальоне Димитрова находится Борис Цинис, рижский студент. В Испании уже насчитывается несколько десятков бойцов из Латвии, но ожидается прибытие еще большего количества товарищей – они уже находятся в Париже.

С Мишей я встречался в Риге только несколько раз. Он изучал математику, хорошо знал Европу и говорил на многих европейских языках. Миша находится в Испании уже с начала 1937 года. Он был комиссаром роты связи 15-й англо-американской бригады, там его ранило в ногу. Мы вспоминали Ригу, он беспокоился за свою семью. Жена его Лена после четырехлетнего тюремного заключения теперь, правда, на свободе, но не имеет работы. Семилетняя дочка воспитывается у своей бабушки в Даугавпилсе.

В Альбасете, как и во всех испанских городах, принято после захода солнца гулять. В это время все население обычно находится на улице. Мы с Мишей не замечаем, как улицы постепенно пустеют. Наконец на улице остаемся только мы вдвоем. Уже за полночь, а мы все говорим и говорим. Мы расстаемся только тогда, когда над Альбасете уже занимается утро. Больше мне увидеть Мишу не довелось. Вскоре он вернулся в свою 15-ю бригаду, где был назначен командиром саперной роты. Потом он некоторое время был комиссаром военного училища Пасо Рубиа. В последних боях на реке Эбро он опять командовал саперной ротой 15-й бригады и 18 августа 1938 года погиб. Мишу тяжело ранило осколком снаряда и через несколько минут он умер.

Тогда, в раннее майское утро, я, простившись с Мишей, пошел прямо на вокзал и вместе с моим новым другом Колей отправился обратно в 108-ю бригаду. Когда мы вернулись, бригада уже получила приказ выступить в Дон-Бенито, к самому фронту, где должна была сменить бригаду, которая уже долгое время находилась на передовой линии. Дон-Бенито – небольшой прифронтовой городок с железнодорожной станцией, с обычными для Эстремадуры небольшими каменными постройками. Городок уже перенес несколько воздушных налетов. Местами видны разрушенные дома. Хотя бригада размещается не в самом городе, наблюдатели противника или шпионы, видимо, все же донесли о передвижении войск, и на другой день городок опять пережил очередной налет фашистской авиации.

Жутко было смотреть, как при сигнале тревоги матери в отчаянии звали детей и все жители, быстро схватив небольшие узелки, бежали по узким улочкам из города. Под некоторыми домами устроены убежища. За полминуты на город было сброшено несколько десятков бомб. Воздушные волны ударяют сразу со всех сторон. Затем в убежище врывается сильный запах дыма и гари.

Выйдя из убежища, мы видим, что весь городок окутан облаками дыма и пыли. Матери, причитая, ищут и зовут своих детей, которых они не успели найти до тревоги. Какой-то мальчик, прибежав из убежища к разрушенному дому, в отчаянии смотрит на развалины, не зная, что делать. Затем он начинает что-то искать в развалинах – он спохватился, что под ними, может быть осталась его мать или сестричка, и хочет их спасти. Старая тетушка, вся в пыли, семенит куда-то, громко плача и размахивая руками – кажется, что от нервного потрясения она лишилась рассудка. Наш шофер рассказывает, что в парикмахерскую попала бомба и погибла девушка, которая пошла туда завиваться. Одна бомба упала на мощенную камнем городскую площадь, вырыв воронку глубиною в 1,5 метра и метров в 5 диаметром. Такие мощные бомбы здесь, конечно, не нужны. Городок Дон-Бенито можно уничтожить и куда меньшими бомбами. Фашисты, готовя новую империалистическую войну, видимо используют испанскую войну для испытания своих бомб.

В этом секторе фронта мы позиций все же не занимаем. Ночью бригада получает приказ выступить на Каталонский фронт. После нескольких дней езды мы попадаем в городок Моюэла в секторе Сарагосского фронта. В действительности это не город, а всего лишь деревня с двумя церквами. Одна из них разгромлена, выжжена и превращена в склад сельскохозяйственных машин, а другая полна необмолоченного хлеба. Идет молотьба. Моюэла находится в 10–12 километрах от линии фронта, но война, кажется, ничего не изменила в здешней жизни. В доме, где мы с Колей останавливаемся, нас угощают парным молоком, яйцами и другими яствами, но когда мы хотим уплатить, хозяйка, к нашему удивлению, отказывается взять деньги.

Неразговорчивая вначале крестьянка потом рассказывает нам:

– У нас уже создана коммуна и деньги отменены. Мы все получаем от коммуны. На вопрос, почему же потребовалось так срочно создавать коммуну, женщина отвечает:

– Приехали из города, созвали всех и объявили, что создается коммуна и что все те, кто против коммуны, – фашисты; фашистом быть никто не хотел, и все были за коммуну.

Мы поинтересовались дальше:

– Кто же этой коммуной управляет, вы сами избрали руководство?

– Нет, нам только сказали, что руководство коммуной поручено приехавшему из города председателю коммуны и все обязаны слушать его.

Когда мы опрашиваем, как живется в коммуне, лучше, чем раньше, крестьянка отвечает:

– Нам все равно, раньше мы работали на гранда, теперь – на коммуну. Все же было лучше, раньше хоть кое-что платили.

Мы осмотрели новую коммуну. Сходили и к церкви, где весело гудела молотилка! Там мы встретили руководителей коммуны и спросили, почему они только теперь начали молотить, разве весь год хлеб не был нужен.

– Ничего, обходились, – ответил один из руководителей коммуны.

– Раньше все некогда было молотить, а теперь надо спешить, через недели две новый урожай поспеет, а складывать его некуда.

Мы переглянулись и больше ничего не спрашивали. Комиссар первого батальона Родригес, встречая меня, с удовольствием указывает на это, как на яркий пример того, что анархисты ничем не отличаются от коммунистов. В России коммунисты через десять лет после революции начали коллективизацию, а анархисты сразу же, с первых дней революции, создают коммуны. Я не смею и не хочу спорить, мне нужно сотрудничать с ним. Строительство коммунизма в Испании – дело самих испанцев. Однако нетрудно понять, что такая коммуна очень выгодна грандам по ту сторону фронта. Во-первых, если фронт продвинется на 10–15 километров, гранд получит свое хозяйство в целости и сохранности, со всем инвентарем и даже с необмолоченным урожаем. Но если бы землю и инвентарь поделили, хозяйство гранда распалось бы. Во-вторых, крестьяне коммуной недовольны, за работу им ничего не платят. Поэтому они и не заинтересованы в ее защите. Однако, если землю и инвентарь поделить между крестьянами, они бы считали это завоеванием революции и пошли бы ее защищать.

Карлос, Чико и Франциоко понимают это. Они рассказывают, что из южных провинций бойцы также получают письма, в которых крестьяне жалуются, что анархисты насильно создают коммуны. Так мнимо-левым лозунгом анархисты и троцкисты льют воду на мельницу фашистов. Чувствуется, что фашисты заслали в эти организации немало своих агентов.

В секторе Сарагосского фронта бригада два дня участвует в небольшой наступательной операции под Фуэнте Тодос, но затем наступление вдруг приостанавливается и бригаду опять перебрасывают в другой сектор, немного севернее под Уэску.

В Уэске фашисты уже давно окружены с трех сторон. Республиканцы несколько раз пытались взять Уэску, но безуспешно. С 15 по 20 июня здесь происходят ожесточенные бои. 108-я бригада занимает позиции севернее Уэски, но в наступательных боях не участвует. Позиции бригады, правда, подвергаются артиллерийскому обстрелу, но мы больших потерь не несем, есть только несколько раненых.

В эти дни в боях под Уэской был убит известный венгерский революционер, писатель Матэ Залка, или, как его тут называли, генерал Лукач, погиб тут и комиссар батальона Хевеши, с которым мы вместе перешли испанскую границу. Несколько дней до того я встретил его вместе с комсомольцем Мольнаром (последний был его адъютантом) в Каспе.

В конце июня бои под Уэской прекращаются. Уэску и на этот раз взять не удалось. 108-ю бригаду перебрасывают на Мадридский фронт.

Под Брунете

В первые дни июля бригаду ввели в состав 35-й дивизии. Дивизией командовал польский генерал Кароль Сверчевский, в Испании он был известен под именем генерала Валтера. Дивизия сосредоточивалась у подножия Гвадарраммских гор, километрах в пятидесяти северо-западнее Мадрида, недалеко от городка Эскориаль, бывшей резиденции испанских королей, где еще теперь стоит дворец, построенный при Филиппе II во второй половине XVI века.

Всюду заметно большое скопление войск. Здесь стоят части славных героев Испании Модесто и Листера и несколько интернациональных бригад. В 35-ю дивизию, кроме нашей бригады, входит еще 32-я испанская бригада, уже участвовавшая в ряде боев, и 11-я немецкая интернациональная бригада под командованием известного немецкого писателя Людвига Ренна, в прошлом немецкого помещика Арнольда Фит фон Голссенау. Первую мировую войну он окончил в чине капитана, затем, порвав со своим классом, в 1928 году вступил в Коммунистическую партию Германии. В фашистской Германии он находился в заключении. Потом эмигрировал и приехал в Испанию, чтобы участвовать в войне против фашизма.

5 июля командиров, комиссаров и начальников штабов бригад вызывают в штаб дивизии для получения боевого приказа. После обеда командир бригады вызывает к себе командиров и комиссаров батальонов. Меня в штаб дивизии не вызывают, но я все-таки иду туда. Представляюсь генералу, который очень хорошо говорит по-русски. Он расспрашивает меня о командном составе бригады и поручает одному из штабных офицеров ознакомить меня с приказом о наступлении.

Согласно приказу 6 июля на рассвете, после артиллерийской подготовки, 5-й корпус армии в составе дивизии Листера, 35-й дивизии генерала Валтера и дивизии «Ц» переходит в наступление из Валдеморильо в направлении Брунете. Дивизия Листера занимает Вильянуэву-де-ла-Канаду и Брунете, справа от Листера действует 35-я дивизия, дивизия «Ц» действует справа от 35-й дивизии и занимает городок Кихорно. В секторе 35-й дивизии 108-я бригада движется на левом фланге, рядом с частями дивизии Листера, справа от нас – 32-я дивизия. 11-я бригада остается во втором эшелоне.

Вернувшись в бригаду, я встретил начальника штаба капитана Франциско. Он был очень взволнован и сказал мне, что хочет поговорить со мной с глазу на глаз. Мы пошли в какую-то лощину и уселись.

– Командир бригады и комиссар Хуан хотят сорвать завтрашнее наступление, – начал Франциско.

– Как же это так?! – спросил я в недоумении.

Боевой приказ бригаде комбриг составил очень поверхностно и неумело. Но когда приказ этот был объявлен командирам батальонов и они начали расходиться, комбриг вместе с комиссаром бригады задержали командиров первого и второго батальонов, без комиссаров, и его, Франциско.

«Я приказ получил, – сказал он, – должен передать его дальше, но из всего этого ничего не получится. Пытаясь окружить мадридскую группировку фашистской армии, мы сами попадаем в окружение. Если Листер хочет, пускай ведет свою дивизию в петлю, но смотрите, забежите слишком далеко фашистам в тыл – там и останетесь. Не будет ничего удивительного, если Листер уйдет вперед, а вы отстанете – ведь наша бригада в настоящих боях еще не участвовала».

Я еще раз переспросил Франциско, правильно ли я его понял, расспросил, каков приказ командира бригады. Потом спросил, повторит ли Франциско все это в штабе дивизии. Франциско ответил, что в штаб дивизии он вместе со мной идти не хочет, но если его вызовут туда, то он скажет все. Я попросил его рассказать все это Карлосу – комиссару четвертого батальона, но больше никому, и попросить Карлоса прийти ко мне. Я обещал ждать его тут же в лощине.

Через полчаса явился Карлос, тоже очень взволнованный. Он рассказал, что когда командир его батальона отдавал приказ командирам рот, то это делалось в таком тоне, словно приказ не следует принимать всерьез. Мы договорились, что я немедленно отправлюсь в штаб дивизии и доложу о случившемся, а он пока никому ничего не будет говорить.

Оказалось, что командир бригады в самом деле решил саботировать наступление и повлиял на своего комиссара. Саботажников нельзя было ни отстранить от должности, ни отдать под суд – это подняло бы шум и повредило бы интересам единого фронта, поэтому генерал Валтер решил бригаду разделить.

Ночью из штаба дивизии пришел другой приказ.

Из 108-й бригады выделялся пулеметный батальон, в состав которого входили пулеметная рота с восемью станковыми пулеметами и двенадцатью ручными пулеметами. Батальон оставался в резерве штаба дивизии. Мне было поручено находиться при этом батальоне. Третий и четвертый батальоны 108-й бригады были приданы 32-й бригаде, а 1-й и 2-й батальоны – 11-й интернациональной бригаде.

«Jefe» бригады и «comisario» Хуан были вызваны к генералу, и я их уже больше не видел. Рассказывали, что в их машину попал артиллерийский снаряд, и они оба погибли.

Назавтра наступление началось успешно. Фашисты в этом секторе его не ожидали. Артиллерии у них было мало, противовоздушной обороны никакой. В первые дни наступления, когда наша артиллерия бомбардировала позиции противника, фашисты не оказали никакого сопротивления. К вечеру 6 июля дивизия Листера продвинулась на 10 километров вперед и заняла Вилья-нуэву-де-ла-Канаду и Брунете. Батальоны 108-й бригады тоже успешно продвинулись вперед. Только под Кихорно, который обороняли марокканцы, бои продолжались два дня.

Пулеметный батальон получил приказ занять позиции во второй линии левее дороги на Брунете. Переход мы совершали ночью, но фашистская авиация каждую ночь бомбардировала дорогу. На завтра мы заняли позиции в указанном месте. Пока мы еще не успели окопаться, батальон расположился в оливковой рощице. Фашистская авиация налетала все чаще. Едва мы достигли рощицы, как несколько фашистских самолетов сбросили на нас свои бомбы. Несмотря на то, что на расположение батальона было сброшено около десятка бомб, потери наши были ничтожны – один убитый и два раненых.

В ближайшие дни фашисты подтянули резервы и перешли в контрнаступление. В воздухе каждый день происходили бои. Были дни, когда над Брунете дралось около сотни самолетов. Наши дальнейшие атаки успеха не имели, и мы несли довольно чувствительные потери. В эти дни я получил несколько писем от рижан: от Беньямина Кура, с которым познакомился в Риге в мае 1930 года, просидев с ним несколько дней в одной камере в охранке, от Яна Палкавниека, который недавно прибыл в Испанию, а также от Бориса Циниса. В письмах опять затрагивался вопрос о Кулии. Из Риги продолжали приходить все более упорные слухи. В своих ответах я предлагал каждому, кто знает Карла Розенберга (Кулий), послать отзывы о нем Барону в Альбасете. А после того, как собранный материал латышами будет рассмотрен, информировать местные партийные органы.

После 18 июля контратаки фашистов усилились. Наши части перешли к обороне. В некоторых местах фашистам удалось оттеснить нас назад. Наши силы были слишком малы, чтобы продолжать наступление. Фашисты понимали, что с падением Брунете вся мадридская группировка их армии окажется под угрозой и подтягивали артиллерию, авиацию и пехоту.

Утро 25 июля. Нет еще и пяти часов. На горизонте только едва показывается солнце, мы просыпаемся от сильного гула. Он все усиливается – одна за другой к нашим позициям приближаются эскадрильи фашистских бомбовозов. Земля стонет и вздрагивает. Эскадрилья за эскадрильей сбрасывает свой груз, почти одновременно рвется больше десятка авиабомб. Фашисты бомбят первые линии наших позиций.

Через несколько минут, когда последняя эскадрилья бомбовозов противника уже улетает, огромные тучи пыли закрывают солнце. Кругом глубокие сумерки, как во время солнечного затмения. Солнца совсем не видно. В воздухе чувствуется резкий запах взрывчатых веществ и гари.

Однако солдаты 108-й бригады героически выдерживают и эту атаку и остаются на своих местах. И следующий сразу же артиллерийский обстрел не может заставить их отступить. Но несчастье приходит с другой стороны. Слева от нас дивизию Листера сменила дивизия анархиста Меры, в которой началась паника. На другой день, 26 июля, наш левый фланг окончательно разгромлен и в беспорядке отступает. Наши пулеметы замолкают один за другим. После обеда я получаю приказание генерала Валтера отойти с 11-й бригадой. Когда я являюсь к Людвигу Ренну, меня поражает его хладнокровие. Он стоит перед своей палаткой высокий, сухощавый, без рубашки, с биноклем на ремне и пистолетом. Он говорит медленно, с таким несокрушимым спокойствием, словно находится где-нибудь на курорте, а не в столь сложных боевых условиях. В его штабе я встречаю нескольких знакомых по Рязани и московскому Комуниверситету. Он приказывает задерживать в своем секторе всех бегущих, парализовать панику. Оказалось, что Мере тоже удалось ликвидировать, подавить панику в своей дивизии. На другой день мы укрепляемся между Брунете и Вильянуэвой де ла Канадой. Атаки фашистов слабеют, и на этом секторе фронта на долгие месяцы опять наступает затишье.

В ночь с 26 на 27 июля прибыла смена и для 108-й бригады. Мы выдержали серьезное боевое испытание, у нас много убитых и раненых – вышла из строя приблизительно четвертая часть всего личного состава бригады. Убито два командира батальона и несколько командиров рот. Ранен комиссар четвертого батальона Карлос и комиссар второго батальона студент Хосе. Теперь все понимают, что потери наши могли быть меньше и успехи больше, если бы бойцы, и особенно командный состав, были лучше подготовлены и действовали энергичнее. Эти недостатки больше всего чувствовались в наступательных боях. Незнание, неуверенность и растерянность, нередко проявлявшиеся в действиях офицеров, не могли быть возмещены высокими моральными качествами бойцов. Поэтому в оборонительных боях, где от командира не требуется такой инициативы, как в наступлении, бойцы своей дисциплинированностью и моральной устойчивостью показали, что 108-я бригада может стать образцовым боевым соединением. Жаль только, что, отражая удары фашистов с фронта и с правого фланга, бригада потеряла почти половину своего автоматического оружия, а получить новое в тех условиях так скоро надеяться нельзя было.

Бригада расположилась на отдых, по-прежнему оставаясь в составе 35-й дивизии. Я часто бывал в штабе дивизии, знакомился с его работниками. Там тоже было несколько офицеров царской армии, которые на полях сражений в Испании хотели заслужить право вернуться на Родину.

1 августа дивизию посетила Долорес Ибаррури – Пассионария. Она выступила на митинге с пылкой, пламенной речью. Говорили также Людвиг Рейн и генерал Валтер. После митинга ко мне подошел стройный белокурый парень в форме капитана, с приятным, нежным лицом и, слегка улыбаясь, спросил меня на чистом латышском языке:

– Ты не латыш?

– Да, латыш, – ответил я.

– Я фармацевт 35-й дивизии; меня зовут Волдемар Купцис, я из Риги, – представился он мне.

Оказалось, что он в этот день приехал из Мадрида, где находилось его «хозяйство». Мы познакомились ближе. Он оказался сыном профессора Латвийского университета Купциса, учился на фармацевтическом отделении химического факультета. С революционным движением у него раньше не было ничего общего. Он был типичным представителем «золотой молодежи» буржуазной Латвии, ему не были чужды ночные похождения корпорантов. Я слушал его и никак не мог понять, зачем он попал в Испанию.

– Я поссорился с отцом, когда он хотел сделать из меня дельца. На меня повлиял старший брат, который по той же причине ослушался отца. Брат хотел стать летчиком. Несколько лет назад мой брат ушел из дому и год работал в Риге шофером такси. Наконец мать упросила отца сжалиться над ним и отправить его в Германию в какую-то летную школу. За полгода брат научился летать и после фашистского переворота вдвоем со своим другом сел в самолет и улетел в Советский Союз. Он там и теперь. Брат был непримиримым врагом фашистов. В 1935 году я тоже побывал несколько месяцев в Советском Союзе, хотел там остаться, но мне не позволили, посоветовали закончить образование. Некоторое время я терпел и, принуждаемый отцом, продолжал учиться на химическом факультете. Но затем начались события в Испании, и я уже не выдержал. Махнул на все рукой и приехал сюда. За старательную работу мне присвоили звание капитана.

В его мировоззрении не было ничего марксистского, им скорее руководила страсть к приключениям, но он все же твердо придерживался каких-то принципов порядочности и демократии. Купцис очень живой, энергичный и предприимчивый человек, но у него не хватало терпения и выдержки. С большой страстью он брался за любое дело, если только оно не требовало продолжительной и упорной подготовки. В своих суждениях он часто бывал по-детски наивен и даже немного суеверен, но по характеру очень откровенен и сердечен. Он любил много рассказывать и расспрашивать. Мы потом встречались довольно часто.

Пользуясь тем, что бригада на отдыхе, я поехал в Мадрид. В Мадриде я по поручению генерала Валтера должен был явиться в штаб военных советников Мадридского фронта, который находится в Гайлордской гостинице, и дать сведения о положении в бригаде.

В Мадриде я встретил товарища Барона из Альбасете, который привез почту и рассказал, что тут же в Мадриде, в парке Эл Ретиро, находится группа латышских артиллеристов. Среди писем было также письмо от моего болгарского друга Табакова. Он писал, что 23 июля был ранен в руку и лежит теперь в госпитале в Альбасете и что 6 июля под Вильянуэвой де ла Канадой погиб Благой Парович-Шмит – симпатичный серб, который несколько месяцев тому назад собрал нас в Париже и перевел через Пиренеи. Оказалось, что в бою под Брунете пал и Борис Цинис, от которого я недавно получил письмо, и рижский актер Екабсон. Тяжело ранен и потерял ногу Абол; он почти пешком, не имея никаких средств, прошел всю Европу, чтобы попасть в Испанию.

От Барона я узнал, что недавно из Латвии прибыла довольно большая группа и создан латышский противотанковый артиллерийский дивизион, который теперь находится где-то на фронте под Мадридом. Несколько латышей будто бы есть и в 11-й немецкой интернациональной бригаде и других соединениях.

В красивом мадридском парке Эл Ретиро мы встретились с Жанисом Фолманисом (Гривой), Янисом Беникисом, Беньямином Куром и другими. В разговоpax опять всплывает вопрос о Розенберге. Кто-то только что привез из Риги вышедший в июне 1937 года 4-й номер «Цини» с большой статьей: «Троцкистская группа в Рижской организации Союза демократической молодежи Латвии». В статье говорится, что Кулий организовал в Союзе демократической молодежи Латвии (так тогда называлась нелегальная молодежная организация, объединявшая коммунистическую и социал-демократическую молодежь) троцкистскую группу и путем интриг, будто бы по заданию охранки, старается скомпрометировать теперешнее руководство расколоть молодежное движение. Привезены устные указания, что Розенберг, как провокатор и опасная личность, должен быть уничтожен.

Все это нас очень волнует. Барон говорит, что он спросил людей, знающих Карла Розенберга, и никто из них не верит в то, что последний может быть негодяем. До сих пор Барон руководству Компартии Испании и интернациональных бригад ничего не сообщал, но теперь он все же должен это сделать. Я настаиваю на том, что одновременно со сведениями из Риги надо сообщить и наше мнение в этом вопросе, учитывая при этом отзывы о Розенберге знающих его товарищей.

В последующие дни мне удается съездить в Альбасете и повидать там Яниса Палкавниека и некоторых других товарищей. Я знакомлюсь кое с кем из вновь прибывших. Все больше крепнет уверенность, что в сведениях о Розенберге что-то не так. Я тоже не верю, что Розенберг негодяй. Используя свои связи, я сообщаю органам Коммунистической партии Испании и политруководителям интернациональных бригад о сведениях, которые поступают из Риги, но говорю также, что латыши, находящиеся в Испании, считают, что расследовать это дело в Испании невозможно. По-моему, следует ограничиться прекращением связей с Розенбергом по партийной линии, однако нельзя запретить ему бороться в Испании против фашистов. И политотдел интернациональных бригад, и Центральный Комитет Коммунистической партии Испании соглашаются с этой точкой зрения. Розенберг (Кулий) уезжает с какой-то испанской частью на Каталонский фронт и в качестве командира роты героически сражается до тех пор, пока осенью 1938 года все интернациональные бригады не отзываются с фронта.

В середине августа 108-я бригада после отдыха получает небольшое пополнение и возвращается на позиции под Вильянуэвой де ла Канадой в секторе Кихорны. 35-я дивизия уехала на другой сектор фронта, а 108-я бригада входит теперь в состав 1-го корпуса. Командир дивизии коммунист Дюран – уроженец Мадрида. Он композитор, всесторонне образованный человек, свободно владеет французским и английским языками, немного говорит и по-русски и при случае охотно разговаривает на этом языке, Дюран участвовал в 1936 году в боях по обороне Мадрида от Толедо до Аранхуэса. С бойцами он держит себя очень просто, по-товарищески. Часто бывает в окопах, проверяет поле обстрела, как выбраны позиции, как чистят оружие, интересуется, обеспечены ли бойцы всем. Он очень требователен, но как офицеры, так и бойцы очень уважают его за товарищеское отношение, решительность и требовательность.

Командиром 108-й бригады теперь назначен майор Хосе Рамос. Ему уже около шестидесяти лет, он кадровый офицер старой испанской армии и не любит много заниматься бригадой. Комиссаром в бригаде теперь какой-то бывший мадридский учитель – социал-демократ, который редко выходит за пределы штаба. Вскоре из госпиталя возвращается Карлос. Бывший командир четвертого батальона погиб в боях под Брунете. Командование батальоном теперь доверено командиру 1-й роты, беспартийному, близкому по своим взглядам к коммунистам. Три батальона находятся на первой линии, один – в резерве. У резервного батальона совсем нет автоматического оружия, винтовок тоже не хватает на всех, так как оружием бригада не пополнялась.

Я ежедневно обхожу позиции. Хожу один. Переводчика Колю я отпустил на другую работу. Он теперь адъютант одного из командиров батальона. Я уже настолько хорошо овладел испанским языком, что могу обойтись без переводчика. Многие позиции в спешке оборудованы поверхностно, с недостаточной зоной обстрела. Надо подготовить запасные позиции, отрыть по два-три запасных гнезда для пулеметов. Бойцы каждый день работают, улучшая позиции. Часто, если днем мешает огонь противника, они работают по ночам.

Штаб бригады расположен в бывших каменоломнях, в них довольно удобно и сухо. По дороге из каменоломен в батальоны и из одного батальона в другой, шагая по полям и оврагам, где еще недавно шли ожесточенные бои, я часто предаюсь размышлениям.

Несмотря на все ужасы и жертвы, война делает человека более сильным, более взрослым и смелым, уверенным в себе. Когда я ехал в Испанию или слушал рассказы фронтовиков в Альбасете, меня порою начинал точить червь сомнения – смогу ли я все это перенести. Я испытал в жизни безработицу, лишения. Я никогда не искал легкой жизни. Не колеблясь ни минуты, я оставил семью, которая была мне так дорога. Мое коммунистическое убеждение было для меня превыше всего. Меня арестовывали, судили, держали в тюрьме, и это еще больше укрепило мое марксистское мировоззрение. Но до сих пор я не знал, смогу ли я ради этих моих марксистских идей выдержать испытание на поле боя и что будет, если мне придется смотреть смерти в глаза и каждую минуту быть готовым отказаться от всего. В такие минуты человек виден без всяких прикрас, таким, какой он есть. Тут уже ничего не скроешь ни от себя, ни от других. Никакой психолог, никакой прокурор или следователь не способен так раскрыть духовную сущность человека, как этот лакмус человеческой души – протянутая рука смерти. Но если ты выдерживаешь это испытание, то тебе кажется, что ты обрел себя заново. В последние несколько месяцев, особенно под Брунете, мне казалось, что я это испытание смертью выдержал.

В то время я тесно сотрудничал с военным советником 1-го корпуса товарищем Родтоновым и штабом военных советников в Мадриде. Штаб военных советников мадридского фронта даже, предоставил мне легковую автомашину, которую водил шофер Пепе. Это был еще очень молодой, восемнадцатилетний паренек среднего роста, приятный и тихий.

Поразительны были выносливость мадридцев и оперативность республиканских органов. Хотя не было ни одной железной дороги, огромная линия фронта и большой город снабжались всем необходимым. На восточной окраине города в парке Каса дель Кампо и в Университетском городке каждый день трещали пулеметы. Время от времени фашисты обстреливали город артиллерией. В четырнадцатиэтажном здании телефонной станции можно было насчитать шестнадцать прямых попаданий. Однако работа телефонной станции не прерывалась ни на минуту. Регулярно работали водопровод, метро, магазины, всегда был свет. Лишь памятники на бульварах были обложены мешками с песком – так они предохранялись от осколков снарядов.

Приезжая в Мадрид, я в штабе советников читал московские «Правду», «Известия» и журналы. Время от времени происходили собрания, на которых коллективу фронтовых советников читались лекции о международном положении или обзоры о положении в Испании. Нередко здесь появлялись легендарные испанские командиры Листер, Модесто и комиссар Мадридского фронта Антонио Михе, коммунист, член Центрального Комитета Коммунистической партии Испании, еще совсем молодой человек лет двадцати пяти, не больше, Здесь я неоднократно встречал талантливого корреспондента «Правды» Михаила Кольцова.

Однако мое место в 108-й бригаде. В Мадриде и в штабе корпуса я появляюсь только на короткое время с информацией или за указаниями. Когда наши позиции более или менее приведены в порядок, предлагаю командиру бригады провести в резервном батальоне стрельбы. Он не проявляет к этому особого интереса, но разрешает мне действовать. Мои активные помощники в этом деле батальонные комиссары «Chico», Карлос и начальник штаба Франциско, который стал мне особенно близок после боев под Брунете.

На проверочных стрельбах на расстоянии 100 метров тремя патронами только 32 процента из состава бригады попали в цель. Ведь бойцы 108-й бригады еще никогда не стреляли. Обучение стрельбе надо было начинать с самого начала. Пришлось показывать, как держать винтовку, как целиться, как производить выстрел. Для этого у нас не было нужных пособий. Я велел изготовить в мастерских бригады несколько штативов с вращающимся верхом, на котором закреплялась винтовка для прицеливания. В Мадриде в одной из мастерских удалось заказать несколько ортоскопов из цветного стекла. Из лучших стрелков – младших командиров я подготовил пятнадцать инструкторов. В каком-то овраге устроили стрельбище. Каждый боец обучался приемам стрельбы индивидуально. Инструкторы учили целиться, показывали, как держать винтовку при стрельбе, и ортоскопом проверяли, правильно ли выполняется выстрел. После того, как эти испытания дали хорошие результаты, каждый солдат выполнял несколько упражнений по стрельбе. Целый месяц в бригаде проводилось интенсивное обучение стрельбе из винтовок, ручных и станковых пулеметов. В результате этого следующие проверочные упражнения по стрельбе выполнило уже 74 процента из всего состава бригады. Кроме того, в каждом батальоне были подготовлены по 10–15 отличных стрелков-снайперов. Обучение стрельбе продолжалось и после этого. Каждый день из батальонов посылались на стрельбище бойцы, ранее не выполнявшие упражнений.

Однажды на стрельбище пришел командир дивизии Дюран. Он остался очень доволен нашими мероприятиями и начал вводить их и в других бригадах. Только офицеры, командиры взводов и рот редко решались лечь рядом со своими бойцами, чтобы проверить, как они умеют стрелять. Офицеры никак не могли понять, как мне не надоедает постоянно лежать на земле рядом с бойцами. Многие считали это вредным для своего авторитета и престижа. Зато бойцы были другого мнения. Со многими я познакомился поближе именно благодаря огневой подготовке. Все они очень интересовались жизнью в Советском Союзе, рассказывали о себе, нередко показывали мне свои письма из дому. На позициях у меня всегда получались интересные беседы о колхозном строительстве, о демократии, о едином фронте и разных вопросах из истории коммунистической партии и классовой борьбы.

В конце октября бригаду опять сменили на две недели. С неделю она находились в городке Эль Пардо, километрах в десяти севернее Мадрида. Здесь я встретил советника четвертого корпуса Петрова (Фердинанда Козовского), с которым был знаком по Коммунистическому университету в Москве, где он заведовал кафедрой военных наук. В 1923 году правительство Цанкова в Болгарии заочно приговорило его к смертной казни. Теперь Фердинант Козовский – генеральный секретарь Народного фронта Болгарии.

Неделю спустя бригада переместилась в городок Колменеравиехо, но 17 ноября опять вернулся на позиции, на этот раз левее Вильянуэвы-де-ла-Канады. Начался период дождей – испанская зима. Позиции залило водой. Потребовались огромные усилия, чтобы вырыть целую систему канав и осушить позиции. Я снова каждый день ходил по батальонам. Из разбомбленной и оставленной населением Вильянуэвы-де-ла-Канады бойцы приносили ночью на позиции разные материалы для оборудования крытых пулеметных гнезд, блиндажей или просто навесов и полов. Снабжение бригады ухудшилось. Мяса выдают очень мало. Но в нашем тылу, на каменистых холмах, водится много кроликов. Во время затишья бойцы охотятся на них.

Политотдел дивизии решил усилить агитацию. Ночью приезжает автомашина с громкоговорителем, который устанавливают поблизости от фашистских позиций. Передают сперва музыку, а затем – речи. Количество перебежчиков со стороны противника растет. Иногда мы устраиваем на позициях концерт. Бригадный оркестр играет классическую музыку, затем испанский гимн и Интернационал. Обычно фашисты не мешают.

Музыка на позициях ночью – это нечто необычное и вызывает глубокие переживания. Когда слушаешь звуки музыки, порою пропадает ощущение реальности и тебя охватывает мечтательное настроение. Маленькому комиссару третьего батальона «Chico» это так понравилось, что он жертвует месячную зарплату на новые инструменты для оркестра. Надо отметить, что все инструменты оркестра приобретены по инициативе командного состава, путем сбора добровольных пожертвований. Однако вскоре терпение фашистов истощается. При первых же звуках музыки на наши позиции обрушивается артиллерийский огонь.

Осенью 1937 года армии республиканской Испании, несмотря на поражения на севере (20 октября пал последний опорный пункт на севере – город Хихон), все же удалось одержать несколько побед. В конце августа в Сарагосском секторе был занят город Кинто, а 3 сентября Бельчите, где захвачено в плен 2000 фашистских солдат и офицеров. В середине декабря начинается наступление на город Теруэль. Через несколько дней Теруэль окончательно окружают, и 21 декабря город занимает республиканская армия. Все это положительно влияет на моральное состояние республиканской армии.

Однако разногласия в Едином фронте, которые все еще существовали, разрушительно влияли на развитие сил республиканской Испании. Троцкисты, демагогически называвшие себя «истинными ленинцами», вместе с анархистами нанесли Единому фронту несколько ударов в спину. Они выдвинули лозунг: «Не предавайте пролетарскую революцию в пользу буржуазной!» Они необоснованно сравнивали положение в Испании с положением в России в 1917 году и старались доказать, что они, являясь «истинными ленинцами», не могут поддерживать коалиции с буржуазными партиями и коалиционное правительство. Ленин, дескать, тоже был против поддержки Временного правительства в России в 1917 году. Они, мол, призывают прежде всего к социалистической революции в Испании и уже только потом к защите этой революции, а коммунисты в Испании идут в коалиции с буржуазией и поэтому «предали» социалистическую революцию и ленинизм.

Десятитысячная бригада «ПОУМ» (троцкистов), которая была образцово вооружена, всю войну простояла на Сарагосском секторе на месте, ни в каких серьезных боевых операциях против фашистов не участвовала. Однако 2 мая 1937 года вожаки партии ПОУМ и анархистов-синдикалистов организовали в Барселоне мятеж. Несколько дней в городе шли уличные бои.

С другой стороны, республиканцы и правые социалисты Ларго Кабальеро и Индалесио Прието в своей практической деятельности также искали соглашения с фашистами. Прието, став военным министром, издал несколько распоряжений, направленных на ограничение влияния коммунистов в армии. Например, в конце 1937 года было установлено, что комиссарами бригад и более крупных соединений не могут быть люди моложе тридцати лет. Из-за этого с поста комиссара мадридского фронта должен был уйти член Центрального Комитета Коммунистической партии Антонио Михе. «Chico» был так взволнован этим распоряжением, что прибежал ко мне и чуть ли не со слезами на глазах старался убедить меня, что закон этот равносилен предательству революции.

В результате этого распоряжения количество коммунистов в более крупных армейских соединениях, сильно сократилось, особенно на Мадридском фронте, где до того комиссарами были, главным образом, мадридские комсомольцы, показавшие себя самоотверженными и сообразительными воинами (во время обороны Мадрида в конце 1936 года). Ради сохранения Единого фронта коммунистам во многих случаях пришлось отказаться от своих завоеваний.

В штабе советников

В конце января 1938 года меня направили на работу в штаб советников Мадридского фронта, где я должен был ведать информацией. Каждый день приходилось знакомиться с огромным количеством материала на испанском языке; я должен был читать протоколы, донесения из штабов корпусов, и на основании этого давать каждый день информацию о положении на фронте и в тылу противника и время от времени писать обзоры.

Жаль мне было расставаться с 108-й бригадой. За девять месяцев я вместе с ней прошел всю Испанию от Дон-Бенито до Уэски и затем обратно на Мадридский фронт. Вместе, с ней я пережил двадцатидневную пляску смерти под Брунете и многое другое, что так сближает людей. Кроме того, общее настроение было несколько подавленным. Фашисты снова заняли Теруэль. Когда я в мае предыдущего года пришел в бригаду, все были настроены оптимически и верили, что фашистов скоро разобьют, а теперь начали появляться сомнения. Не потому, что у испанского народа не хватало воли и энергии для борьбы, а потому, что интервенция фашистских государств, Германии и Италии, все усиливалась. Так называемая демократическая Европа, Франция и Англия, душила своей нейтральной политикой, а Советский Союз был слишком далеко. На море фашистские подводные лодки начали блокаду испанского побережья. Это необычно затрудняло снабжение – не хватало оружия и боеприпасов, ухудшилось положение с продовольствием.

В центре Мадрида, по улице Арсенала, в мастерской, шившей обмундирование для солдат, пожилой портной мне сказал:

– Народ силен. Артиллерийские снаряды не дают нам ночью спать. (Фашисты начали по ночам обстреливать город, чтобы не дать возможность населению вдохнуть – Р.Л.). Помещения не отапливаются, мы мерзнем. Наш паек сократился. Но мы работаем в два Ваза больше, чем раньше. Эту зиму мы выдержим, но и следующую, если ничего не изменится, нам придется очень трудно.

Мне не только было жаль расставаться с добрыми испанскими друзьями, мне казалось, что я бросаю их в трудную для них минуту. Я чувствовал себя, как человек, оставляющий в беде друга. «Chico» был крайне подавлен последними организационными мероприятиями Прието. Из дивизии ушел комиссар-коммунист, а вместо него прислали социалиста. Узнав, что я ухожу из бригады, «Chico» пришел ко мне и сказал:

– Камраде Рудольфо, не найдется ли там, куда ты уходишь, чего-нибудь и для меня, ведь здесь уже ничего не позволят делать так, как надо.

Я, конечно, ничего не мог предложить ему. С минуту подумав, он спросил, что я оставлю ему на память. Мы обменялись часами. Карлос сказал, что он еще надеется побывать в Москве и тогда непременно посетит меня. Я оставил ему свой московский адрес.

Капитан Франциско после боев под Брунете стал майором, он подарил мне свою визитную карточку с надписью: «Me abrazo sincero у fuerte», что в переводе означает: «Обнимаю сердечно и сильно». Он просил непременно написать ему, когда вернусь в Москву. Я, конечно, обещал им и самому себе никогда не забывать их.

В Мадриде мне присвоили звание капитана. У меня началась скорее жизнь чиновника, чем воина. В гостинице «Гайлорд» у меня был удобный номер в полторы комнаты, при гостинице была столовая. Штаб фронта находился в нескольких километрах от города. В моем распоряжении была личная автомашина с шофером. Вначале у меня были трудности с языком, приходилось часто заглядывать в словарь. Я начал брать уроки испанского языка и прилежно изучать грамматику. Я читал на испанском языке книги. До меня тут работал какой-то югославский товарищ, Петрович (Попович). С неделю он знакомил меня с новой работой, а затем уехал.

Советник фронта – генерал Максимов, как его называли в Испании, низкорослый блондин, очень, подвижный и всегда приветливый. Читая мои обзоры, он весьма деликатно указывал на недостатки моего русского языка, а говоря о существенных ошибках, обосновывал свои суждения с точки зрения военной науки. Мадридским фронтом в то время командовал известный генерал Хосе Миаха. Ему было около семидесяти лет, и его роль в военных операциях фронта была ничтожна. Всеми операциями руководил полковник Матальяна, окончивший в Париже военную академию, очень интеллигентный, энергичный и знающий кадровый офицер. Однако было трудно судить, что у него на уме. Он всегда был очень любезен, но в то же время очень официален. Таких сердечных отношений, как в 108-й бригаде здесь, разумеется, не было. Нельзя не отметить, что в штабе царил образцовый порядок. Все шло здесь по определенному распорядку и всегда каждый был на своем месте. На Мадридском фронте наступило затишье. После боев под Брунете на всем этом секторе фронта никаких активных военных действий уже не было.

Однако общая обстановка вскоре начала сильно ухудшаться. В середине марта фашисты прорвали фронт у Бельчите и изо всех сил рвались к берегу Средиземного моря. На небольшом секторе фронта были сосредоточены около 750 самолетов и 170 артиллерийских батарей, много танков и хорошо вооруженных, полнокровных частей интервентов и испанской регулярной армии. У республиканской армии ощущался все больший недостаток оружия и другой военной техники. Дивизии были обескровлены в боях под Теруэлем. В начале апреля прорыв расширился в направлении Уэска – Лерида. 5 апреля пала Лерида. 15 апреля фашистские части заняли небольшой город на побережье Средиземного моря – Виньяросу. Таким образом, от Центральной Испании была отрезана Каталония с городом Барселоной. Теперь Центральную Испанию можно было снабжать только с моря или по воздуху – самолетами.

18 апреля 1938 года в Риме было подписано соглашение, по которому Англия не возражала против интервенции Италии в Испании. Теперь итальянские и германские военные суда и подводные лодки задерживали любой транспорт, направляющийся в порты Центральной Испании, чтобы оказать материальную помощь законному правительству Испании и испанскому народу. 13 июля французское правительство специальным постановлением закрыло испано-французскую границу.

Пораженческие тенденции все больше охватывали входящие в Народный фронт партии и организации. Только Коммунистическая партия решительно поддерживала правительство Негрина и призывала продолжать борьбу. Сторонник капитуляции Прието был снят с поста военного министра.

Испанский народ не хотел идти в рабство к фашистам. По призыву Коммунистической партии в Барселоне в марте состоялась двухсоттысячная демонстрация против капитулянтов. Началась кампания за создание стотысячной добровольческой армии. За несколько дней записалось больше двадцати тысяч добровольцев, в основном заводская молодежь. Их места на заводах заняли женщины. Производство военных материалов – патронов, ручных гранат, снарядов увеличилось.

Штаб интернациональных бригад в начале апреля переместился из Альбасете в Барселону. Из испанских бригад отозвали инструкторов-иностранцев и отправили их в Барселону. Как-то ко мне зашел Казис Прейкшас. Он тоже все время был в испанской бригаде и теперь направлялся в Барселону. Все главные части интернациональных бригад уже до отрезания Каталонии от Центральной Испании были сосредоточены в Барселоне. Но небольшая часть их все же оставалась на южном фронте, там была и латышская артиллерийская группа. Из полученных писем я узнал, что во время отступления в начале апреля в бою погиб товарищ Гинзбург. Погиб также Барон. Ничего не было известно о Рудольфе Гайлитисе и Оскаре Саулитисе – латышах, которых я встретил в Мадриде и которые уехали с испанскими бригадами на Каталонский фронт. На Мадридском фронте количество военных советников сократилось. В начале мая меня командируют в Валенсию, в штаб советников Центральной Испании, а оттуда в штаб Левантийского фронта, который стоит в городке Вивера. На этом секторе фронта происходят упорные бои. Выйдя к морю, части фашистской армии активизируют свою деятельность в направлении Валенсии, и 14 июня войска Республиканской армии вынуждены оставить Кастельон. На Валенсийском направлении действуют 400 самолетов Франко, около 700 орудий разных калибров и 20 хорошо вооруженных дивизий. Республиканская армия сражается героически, но у нее не хватает противотанковой и зенитной артиллерии. Мало даже простых винтовок. На Левантийском фронте двадцатитысячная резервная армия не имеет винтовок.

Виверу бомбят почти ежедневно. Редко бывает день, когда не приходится искать укрытия в бомбоубежище, вырытом тут же во дворе дома. Это извилистая щель метра в три глубиною, с двумя входами.

25 июля Каталонская группа республиканской армии форсирует реку Эбро и переходит в стремительное наступление. Наступление это оказывается для фашистов неожиданным. Чтобы спасти положение на Эбро, они вынуждены остановить наступление на Валенсию. На Левантийском фронте наступает затишье. Штаб фронта перемещается в местечко Бетеру, километрах в двадцати к северу от Валенсии.

Советник фронта полковник Веков любит много читать, а книг здесь мало, поэтому мы в свободное время затеваем беседы на международные темы и о художественной литературе. Как-то к нам в руки попадает книга Макаренко «Книга для родителей», которую мы читаем и обсуждаем. Здесь я знакомлюсь с двумя болгарскими товарищами – танкистами Дамянавым и Цветковым. Дамянов рослый, плечистый человек с крупным красивым лицом, он сердечен, откровенен и всегда оптимистически настроен, жена у него в Москве. Цветков ростом поменьше, более замкнутый, словно чем-то озабочен, но очень чуткий и хороший товарищ. Однажды в наш штаб прибывают двое латышей из какой-то саперной части, товарищи Ратниек и Вецгайлис. Оказывается, что и у них семьи в Москве. Мы вскоре знакомимся и становимся друзьями.

Бои под Эбро продолжаются четыре месяца. Это говорит о том, что боеспособность республиканской армии не сломлена. Испанский народ уже давно разделался бы с испанскими фашистами, но ему не по силам одолеть немецких и германских интервентов, выдержать блокаду.

В октябре Республиканское правительство принимает решение отозвать с фронта всех иностранных добровольцев – интербригадцев. Это делается в связи с принятым Лондонской комиссией по нейтралитету решением отозвать из Испании всех иностранных добровольцев. Специальная международная комиссия должна установить: какое количество иностранцев воюет на стороне фашистов и на стороне республиканцев, после чего должна последовать эвакуация десяти тысяч добровольцев, сражающихся в интернациональных бригадах – около 60–70 процентов всех интербригадцев, находящихся в испанской республиканской армии. Одновременно предусмотрено эвакуировать такой же процент немцев и итальянцев, воюющих в армии Франко – не менее 100 тысяч человек. После осуществления этого плана и республиканцы, и франкисты должны получить права воюющих сторон.

Еще 27 июля правительство республиканской Испании сообщило, что оно согласно с «планом эвакуации иностранных добровольцев». Для республиканской Испании план этот был приемлем. Ее армия научилась теперь сражаться и защищать свободу своего народа. Только у нее не хватало оружия и она нуждалась в материальной помощи. В теперешних условиях республиканская армия после отзыва интербригадцев не стала бы слабее. Зато с выводом армии интервентов сильно ослабла бы армия Франко. Кроме того, открытие французской границы и получение прав воюющей стороны значительно улучшило бы снабжение республиканской армии оружием и другими военными материалами.

В октябре все интербригадцы были отозваны с фронта, 28 октября в Барселоне состоялся парад по случаю прощания с бойцами интернациональных бригад. Отзываются также еще оставшиеся в Центральной Испании небольшие подразделения интербригадцев, вместе с ними и латышская тяжелая артиллерийская группа, которую я после боев под Брунете встретил в Мадриде. Некоторое время она находилась в небольшом городке Катарохе, километрах в двадцати южнее Валенсии.

Я продолжаю работать в штабе Левантийского фронта. У нас не хватает переводчиков. На короткое время к нам переходит работать переводчиком из артиллерийской группы Беньямин Кур.

Вскоре в Валенсию прибывает международная комиссия, и все интербригадцы эвакуируются на пароходах в Барселону. В середине ноября еду в Альбасете, чтобы оттуда самолетом отправиться в Барселону. Количество советников во всей Центральной Испании сокращается до минимума.

Летим ночью на высоте свыше 4000 метров над фашистской территорией. Становится прохладно, зябнут ноги, довольно трудно дышать. Но это продолжается недолго. В пути никаких происшествий не было. Через несколько часов садимся на аэродроме в Барселоне. В Барселоне я останавливаюсь в гостинице «Диагональ». Город часто, и днем, и ночью, бомбят с воздуха, особенно район порта. Однако всюду чувствуется организованность и решимость сопротивляться, поддерживаемые главным образом коммунистами. Влияние коммунистов за все время войны беспрестанно растет. Если во время выборов в кортесы в феврале 1936 года, когда образовался Единый фронт, в Коммунистической партии Испании было неполных 20 тысяч членов, а во время фашистского восстания в июле 1936 года число членов возросло до 80 тысяч, то осенью 1938 года, вместе с Каталонской объединенной партией, в Испании насчитывается около 300 тысяч организованных коммунистов. Количество членов всех остальных партий за это же время уменьшилось.

В Барселоне я встретил своих болгарских знакомых – товарищей Табакова, Михайлова, Дамянова и Цветкова. Дамянов и Табаков уже готовились к отъезду в Москву. Несколько раз встречаю в Барселоне жену Кольцова, которая теперь работает корреспондентом «Правды». Михаила Кольцова больше нет, о нем тут идут разные кривотолки. Мы в глубоком недоумении. Не хочется верить, что этот прекрасный журналист, которого мы все так уважаем, сделал что-нибудь плохое.

Штаб советников находится километрах в трех-четырех от Барселоны на какой-то даче. Здесь я часто вижу известного советского генерала Штерна. Он всегда очень деятелен и занят.

Все вместе

В связи с отзывом с фронта интербригадцев я тоже остаюсь без работы и мне хочется вернуться в Москву. Однако это не так-то просто: официально я не гражданин Советского Союза, а латвийский подданный. В Латвии я в 1930 году приговорен к четырем годам заключения, теперь меня, на основании распоряжения буржуазного латвийского правительства от 23 февраля 1937 года, еще ждет особое наказание за участие в испанской войне. Поскольку я уехал в Испанию из Советского Союза и там живет теперь моя семья, я не сомневаюсь в том, что мне разрешат вернуться в Советский Союз, но чтобы получить такое разрешение, требуется много времени. При мне теперь нет никаких других документов, кроме удостоверения, что я майор испанской республиканской армии, уволенный из нее в связи с отзывом интербригадцев с фронта.

Недели две я живу в Барселоне. В конце ноября я уезжаю в местечко Белсарат, где находится лагерь демобилизованных из 13-й интернациональной бригады. Лагерь состоит из польских, венгерских, украинских (из Закарпатья) и прибалтийских демобилизованных интербригадцев. Меня назначают командиром четвертого батальона лагеря 13-й бригады. В этом батальоне есть латыши, эстонцы, литовцы, финны, закарпатские украинцы. Оружия у нас, разумеется, нет, никакие занятия не проводятся. Чтобы зря не терять время, организуем политзанятия и изучение языков. Я веду группу, изучающую историю Коммунистической партии Советского Союза.

Несмотря на то, что республиканское правительство честно выполнило взятые на себя обязательства по соглашению об эвакуации из Испании иностранных добровольцев, Франко и не собирается выполнять их. В Европе царит дух заключенного 29 и 30 сентября 1938 года Мюнхенского договора. В ноябре Франко, сосредоточив большую армию и имея огромное преимущество в военной технике, начинает из района Эбро наступление на Барселону. Республиканцы оказывают упорное сопротивление, на фронт отправляются все новые и новые добровольческие части. Но не хватает винтовок, патронов. За французской границей стоят эшелоны с закупленным испанским правительством вооружением – орудиями, самолетами, пулеметами, винтовками, но французское правительство не разрешает переправить все это в Испанию. Защитники республики вынуждены отступать шаг за шагом.

Для обитателей лагерей демобилизованных интербригадцев наступает пора новых испытаний. Вскоре из лагеря 13-й бригады уезжают финны, шведы, датчане. Но остальным ехать некуда. Во всем кичащемся своей демократией капиталистическом мире нет страны, где могли бы найти убежище те, кто защищал в Испании эту демократию. Польское, венгерское, латвийское, литовское, эстонское и многие другие буржуазные правительства не разрешают вернуться в свою страну ни одному бывшему бойцу интернациональных бригад. Даже Франция, всегда предоставлявшая убежище всем политэмигрантам, отказывает теперь в приюте бывшим интербригадцам, то же делают США и Англия. Единственно Мексика соглашается дать убежище двум тысячам бывших интербригадцев. Известное количество обещали принять Бразилия и другие южноамериканские страны. Во французском порту, в Гавре, уже стоит пароход, чтобы отвезти 2000 интербригадцев в Мексику. Желание ехать в Мексику изъявляют главным образом польские товарищи. В один день они собираются и, сердечно простившись с нами, уезжают. Но через три дня они… возвращаются. Оказывается, что они доехали до границы, но во Францию их не пустили. Через несколько дней мы получаем разъяснение французского правительства, что оно сожалеет, что не успело организовать нужной охраны (!!!) 2000 бывших интербригадцев на время их проезда через территорию Франции в гаврский порт. Но тем временем пароход, шедший в Мексику, уже оставил Гавр. Ясно, что французское правительство Даладье, видимо, обещало Риббентропу, который недавно гостил в Париже, помочь фашистам уничтожить еще оставшихся в живых, безоружных теперь, интербригадцев. Из Парижа приходят вести, что французские пограничники получили указание арестовывать каждого перебежчика из гитлеровской Германии и выдавать его фашистам. После мюнхенского соглашения Чемберлен и Даладье превратились в открытых прислужников Гитлера.

В Белсарате я жил вместе с Яном Палкавниеком в небольшой комнатке в доме испанского крестьянина. По вечерам у нас обычно собирались и остальные земляки. Нас здесь из Латвии человек 30, не хватает только группы, воевавшей на юге, неизвестно, где она застряла. Вспоминаем Ригу, некоторые из нас умеют интересно рассказывать о своих приключениях. Хотя мы не знаем, что нас ожидает завтра, мы все же настроены оптимистически.

И новый, 1939 год мы встречаем как полагается. Какие-то коммунистически настроенные латыши из Америки прислали Палкавниеку консервы. В штабе советников мне удается достать немного кофе и сахару. Приехали кое-кто и из медицинского персонала госпиталя интербригадцев – Рива Волшонок (Лейбович) и другие. Мы все собираемся в большой комнате испанского крестьянина, которая сегодня предоставлена нам.

Открывая вечер, я указываю, что, хотя мы и интернационалисты и находимся здесь, в Испании, в качестве интербригадцев, наша, как латышей, первая задача – бороться за демократию в Латвии. Здесь, в Испании, борясь против фашизма и защищая испанскую демократию, мы защищаем также демократию в Латвии. Пока в мире властвует фашизм, в Латвии демократии не будет и эту борьбу мы должны продолжать, где и в каких условиях мы бы ни находились. Затем мы один за другим рассказываем «истории из своей жизни». Очень хорошо рассказывает «Карлюк», рижский шофер. Вскоре начинают звучать латышские песни. Мы расходимся только под утро.

Наступление фашистов на Каталонию с каждым днем усиливается, но сопротивление республиканцев не слабеет. В Барселоне формируются четыре женских батальона для поддержания порядка, создается несколько женских саперных батальонов и добровольческие женские группы для работы в промышленности. Все мужчины на фронте. Фашисты прилагают все силы, чтобы разгромить республиканскую власть в Каталонии, а затем уничтожить ее и в Центральной Испании.

В середине января лагерь 13-й интербригады получает распоряжение выехать из Белсарата. Через; несколько дней мы прибываем в городок Палафуржель, лежащий на берегу Средиземного моря. Сюда прибывает и латышская артиллерийская группа с юга, приезжает также Брозинь, лиепаец Пуце, бывший фармацевт 35-й дивизии Волдемар Купцис, Карл Розенберг, Спалан и другие. Теперь все латыши вместе, всего нас 57 человек, только 6 человек медицинского персонала еще находятся в интернациональном госпитале.

26 января 1939 года пала Барселона. Мы не можем сидеть невооруженные и ждать прихода фашистов. Просим разрешить нам участвовать в боях, так как фашисты все равно не выполнили взятых на себя обязательств и не эвакуировали ни одного солдата интервентов. Нам это разрешают, и мы созываем митинг. И опять почти все готовы идти в бой. Лагерь все же сохраняется, как тыловая база 13-й бригады. В нем остаются только необходимая охрана, негодные для фронтовой службы и еще несколько десятков человек, которые отказываются идти снова на фронт, считая дальнейшую борьбу в теперешних условиях бесперспективной. Несмотря на то, что я изъявил желание пойти на фронт, меня назначают командиром лагеря 13-й бригады. В лагере остается около 500 человек.

В ночь с 26 на 27 января в городке поднимается паника. Население спешит оставить город. Хотя фронт отсюда приблизительно в 100 километрах, городской голова и начальник полиции – анархисты уехали, сказав, что фашисты скоро будут здесь. Панику кое-как удается ликвидировать, однако местной власти в городке уже нет, ее нужно организовать самим. В нашем распоряжении всего лишь каких-нибудь 20 старых винтовок, брошенных полицией. Нет никакого транспорта. Первая задача – раздобыть вооружение и транспорт.

В городке есть авторемонтная мастерская с несколькими неисправными легковыми и грузовыми автомашинами. Туда вместе с Купцисом направляются Карлюк, несколько шоферов и еще кое-кто из понимающих что-нибудь в автомашинах. Оказывается, что в бензиновых баках мастерской имеется около 15 тонн бензина. До вечера приводятся в порядок пять грузовых и несколько легковых автомашин. Вечером Карлюк подъезжает к штабу на красивой черной машине марки «Крейслер», у нее только немного помят один бок. Ночью мы высылаем на дорогу патрули и разоружаем всех, кто без соответствующих документов движется с фронта в тыл. К утру у нас набирается около шестидесяти винтовок, несколько ручных пулеметов и довольно много пистолетов. Так как бензина у нас достаточно, то высылаем ремонтные бригады прибрать машины, которые из-за незначительных аварий брошены на дороге. Через несколько дней в нашем распоряжении уже около 15 грузовиков и несколько легковых автомашин. Этого вполне достаточно, чтобы весь лагерь в случае необходимости был на колесах. Километрах в десяти от нас, на берегу Средиземного моря, в дачном районе, находится госпиталь интернациональных бригад, начальником там работает рижский врач Рудина (Фос). Съездив туда, я выясняю, что у госпиталя на случай эвакуации нет никакого транспорта; оставляем шесть наиболее вместительных машин с нужным количеством горючего в распоряжении госпиталя. Поскольку связи с руководящими учреждениями у нас слабые, немедленно приступаем к эвакуации госпиталя, и раненых на машинах увозим в Фигерас.

Провокации и распространение разных слухов продолжаются. В ночь с 29 на 30 января мне докладывают, что в Паламосе, в небольшой рыбацкой гавани, километрах в четырех от Палафуржеля, фашисты высаживают десант. Это вполне возможно – мы никакой береговой охраны не организовали. Отдаю распоряжение приготовить все машины к отъезду. В лагере объявляется тревога. Беру 20 человек со всеми нашими пулеметами и отправляюсь в разведку. Однако все тихо и спокойно.

Утром в Палафуржель прибывает часть 11-й интернациональной бригады. В ближайшие дни мы организуем патрулирование берега. На ночь оставляем в Паламосе сторожевое охранение.

Мы узнаем, что на днях французское правительство после долгих проволочек разрешило переправить через границу оружие, закупленное правительствам республиканской Испании. Но теперь оно уже ни к чему. Хуже того, большая часть этого оружия попадает в руки фашистских интервентов.

3 февраля 1939 года мы получаем приказ оставить Палафуржель и направиться в Ла Хункеру, небольшое местечко, километров в четырех от французской границы, у южного подножья Пиренеев. Мы прибываем туда 6 февраля. Местечко окружают невысокие, обросшие мелкими сосенками холмы. Там находится штаб интернациональных бригад, который возглавляет француз Андре Марти. Мне поручается организовать охрану местечка и штаба. Каждый вечер я являюсь к Андре Марти с докладом. Марти хорошо говорит по-русски, но когда я пытаюсь как-то доложить ему по-русски, он сердито перебивает меня:

– Мы в Испании, и поэтому говорите по-испански.

В местечке богатые запасы продовольствия. Всевозможные консервы, молочный порошок, сгущенное молоко и много других ценных продуктов. Склады эти были переданы в наше распоряжение. Я приказал каждому заготовить себе неприкосновенный, запас для следующего перехода – главным образом сгущенное молоко и молочный порошок. Тут к нам присоединились и несколько групп из той части бригады, которая ушла на фронт из Палафуржеля.

Утром 8 февраля мы получаем распоряжение покинуть Испанию и перейти французскую границу. Бригада строится поротно и со знаменем впереди направляется по шоссе к границе. Знамя несет наш статный артиллерист Янис Беникис. В нескольких сотнях метрах от границы мы на обочине дороги складываем оружие. У границы стоит группа офицеров разных стран – представители международной комиссии, вместе с ними – Андре Марти. Я докладываю ему по-испански, что бригада прибыла, чтобы выполнить приказ н перейти границу, и сдаю знамя бригады.

Международная комиссия спрашивает, кто командир бригады. Я докладываю на латышском языке, что 13-я интернациональная бригада, выполняя приказ, прибыла, чтобы перейти границу. Товарищ Кур переводит мои слова на французский язык.

Среди членов комиссии вижу человека в форме офицера буржуазной Латвии. Ловлю на себе любопытный взгляд. Кто-то опрашивает, почему я не в военной форме. Видимо, его интересует мое звание. Я отвечаю, что комиссии должно быть известно, что с октября месяца интербригадцы на фронте больше не находятся и в армии республиканской Испании на активной службе не состоят. Затем следует несколько вопросов о численности, вооружении. Я называю точную цифру и поясняю, что оружие, которое было в распоряжении бригады для охраны, она сложила. За границей нас встречает отряд французских жандармов.

Концентрационный лагерь во Франции

Мы идем, строго соблюдая строй, окруженные французскими жандармами. Временами, проходя через какую-нибудь деревню, где на нас с любопытством смотрят ребятишки и женщины, мы даже пытаемся петь. Жандармы не запрещают этого. Некоторые из них заговаривают с нами; мы рассказываем им, что защищали и французскую демократию, находящуюся теперь после победы испанских фашистов в серьезной опасности. Время от времени наш жандармский конвой меняется, а мы, передохнув несколько минут на обочине дороги, все идем и идем. Подходит вечер, наступает ночь.

Только на рассвете следующего дня мы, совершенно усталые, подходим к берегу Средиземного моря. Тут на какой-то площади жандармы велят испанским шоферам оставить машины. Однако шоферы не хотят оставлять целыми ни машины, ни груз. Они выливают на землю вино, оливковое масло, высыпают разные продукты. Идущие мимо стараются взять что-нибудь с собой. У машин выбивают стекла, выламывают дверцы, портят моторы, режут шины. Какой-то остроумный испанец, разрезав автомобильную покрышку, вытаскивает из нее камеру, наполняет оливковым маслом и, завязав отверстие, надевает оригинальную посуду через плечо и уходит.

Наконец мы оказываемся в каком-то загоне, обнесенном с трех сторон колючей проволокой. С четвертой стороны море. В этом загоне нет ничего, кроме нас и морского песка. Мы находимся в концентрационном лагере Сан-Сиприен, недалеко от Перпиньяна. Нам до смерти хочется спать, мы страшно устали. Мы жмемся друг к другу, чтобы согреться, и засыпаем.

Когда я просыпаюсь, то вижу, что мы занесены песком. Вспоминаю, что где-то читал, как в пустынях путников на привалах заносит песком, и они так погибают. Ветер здесь метет песок, как у нас зимою снег. Повернуться лицом к ветру невозможно, песчинки бьют в лицо, колют точно иголками. Ночью было прохладно, но в полдень становится жарко. Мы на морском берегу, но нам негде умыться, из-за волн трудно добраться к воде. Хочется пить, но питьевой воды нет совершенно.

Из песка вылезает все больше и больше народу, вскоре людей становится очень много. На небольшой площади, на каком-нибудь квадратном километре, нас пять тысяч человек – немцев, чехов, югославов, болгар, поляков, греков, румын, представителей Прибалтики и других. Все группируются по национальностям, каждая группа говорит на своем родном языке. Я вижу стройную, сухопарую фигуру Ренна, он спокоен и сдержан, как всегда, но окружающие его немецкие товарищи, энергично жестикулируя, видимо, пытаются в чем-то убедить его. То там, то тут вижу знакомых мне поляков, болгар и товарищей других национальностей. Один чех рассказывает, что тут собраны не все интербригадцы, другой точно такой же лагерь находится в Аржелесе, километрах в пятнадцати южнее. Условия там точно такие же, как здесь. Ворота охраняются жандармами, и никого никуда не выпускают.

Наш «четырехугольник» тут тоже не единственный. Рядом с нами еще много таких. Там находятся испанцы. Жандармы говорят, что там у них еще погуще, чем здесь. Возник целый город со стотысячным «населением».

Наконец доставляют воду. Мы приготавливаем молоко. Из Ла Хункери мы взяли с собой молочный порошок и сгущенное молоко. К вечеру привозят какой-то суп и раздают хлеб. Так мы живем четыре дня. У нас нет самых необходимых удобств. Начинаем соображать, как бы улучшить наши жизненные условия, но насмешники зубоскалят:

– Мы ведь во Франции, на берегу Средиземного моря, на отдыхе. Все буржуи на нашей родине могут нам позавидовать. Лежи себе и любуйся на солнышко, никаких обязанностей. Что может быть лучше?

Через несколько дней ветер в самом деле утихает. На берегу моря солнце печет не так сильно, мы чувствуем себя вполне хорошо. Нас тут около сорока человек из Латвии. Другая группа латышей, оказывается, задержана в Аржелесском лагере.

Первое благоустройство – на третий день оборудуется общественная уборная – в море, недалеко от берега, параллельно ему, устанавливается длинный мостик, к которому с берега ведут несколько мостков. Дешево и остроумно. Только мы уже не можем теперь в море мыться и купаться. Это благоустройство, которым всем часто приходится пользоваться, мы называем «авеню Даладье».

Начинают действовать французские общественные организации. Предпринимается кампания за улучшение условий в концлагере борцов за свободу испанского народа. Обществу помощи испанскому народу удается нелегально пересылать нам некоторые газеты. Нам присылают и немного продовольствия, но им только с большим трудом удается получить разрешение передать его нам.

Постепенно положение все же улучшается. Однажды привозят несколько машин досок, нам разрешают строить бараки. Привозят также немного соломы. Где-то удается раздобыть мешки – появляются матрацы. Некоторые приносят с автомобильного «кладбища» сидения и спят на пружинных матрацах. Нам удается «организовать» добавочно еще несколько досок. И вот в нашем бараке уже имеются четыре стола со скамейками. Но на этом наши «благоустроители» и «изобретатели» не успокаиваются. Каким-то образом «организуется» немного проводов, и мы присоединяемся к электрическим проводам коменданта лагеря. У нас оказывается и радиоприемник. В конце второй недели мы уже живем вполне культурной жизнью.

С точки зрения французской «демократии» это, разумеется, в высшей мере нагло и преступно. Мы пользуемся электричеством без счетчика, а приемник наш нигде не зарегистрирован. По инструкции в наших бараках не предусмотрены ни «матрацы», ни столы, ни скамьи. Мы нарушаем закон, за что нам грозит наказание. Но, в конце концов, мы нарушаем законы буржуазной демократии не впервые.

Мы гордимся тем, что таких удобств, как в бараке «15 Compania Letton» нигде нет. К нам приходят смотреть, как мы устроились. Иные завидуют, иные обещают взять с нас пример. Радио, существование которого – наша большая тайна и которое мы слушаем с предосторожностями, находится в ведении Беньямина Кура. Из других бараков мы приглашаем слушать радио только людей, пользующихся нашим полным доверием и симпатиями. Наш главный девиз – не поддаваться пессимизму. Мы решаем как можно целесообразнее использовать время. Организуем учебу.

Прежде всего разрабатывается учебный план. Каждый вечер все обязательно должны слушать международный обзор, который делает т. Кур по радиосообщениям. Кроме того, всем нужно подготовить ответы на 60 вопросов по истории, экономике и географии Испании. Далее можно изучать по выбору математику и французский язык. Кое у кого есть книги, а вообще у нас недостатка в лекторах нет. Розенберг, например, оказывается специалистом по истории Испании, а Брозинь хорошо знает ее экономику. Фолманис (Грива) ведает нашим протокольным отделом, он ведет дневник нашей «Compania». Раз в две недели выходит стенная газета. Утром мы все встаем в определенное время и занимаемся физкультурой.

Разумеется, не все идет так гладко. После нескольких тихих дней опять поднимается ветер и срывает с нашего барака часть крыши. При «организации» материала для починки крыши «доблестные» жандармы арестовывают, избивают и уводят одного из наших товарищей. Жандармы демократии защищают частную собственность. Но крышу мы все равно вскоре исправляем.

Иным кажется, что строгая внутренняя дисциплина и всевозможная нагрузка здесь ни к чему. Но вскоре этих товарищей удается убедить, что такой порядок – лучшее средство для поддержания в нашей группе бодрости и жизнерадостности.

Не хватает воды, нет посуды, в которой можно было бы что-нибудь постирать. Появляются насекомые. У Купциса, правда, есть кое-какие порошки против них, но вскоре его запасы иссякают. Затем мы получаем жестяную посуду и несколько мешков угольных брикетов. Всем читается инструкция, как стирать белье. Начинается борьба с насекомыми.

С большим любопытством мы следим за международными событиями. По вечерам международный обзор зачастую затягивается на два и больше часов. Наш Бинка, как мы называем Беньямина Кура, очень аккуратно выполняет свои обязанности и информирует нас о том, что сообщают парижская, лондонская и московская радиостанции.

В Центральной Испании борьба продолжается. Однако Чемберлен с Даладье уже начали переговоры о признании правительства Франко и производят нажим на правительство Негрина, стараясь заставить его прекратить сопротивление. 27 февраля 1939 года Англия и Франция признают правительство генерала Франко. Французское правительство назначает Петэна своим представителем в Бургосе. Становится известно, что командующий мадридским фронтом полковник Касадо и правый социалист Бестейро, с ведома английского консула в Мадриде, готовят сдачу столицы мятежникам. Коммунисты требуют снятия Касадо, назначения верного правительству командующего и чистку государственного аппарата от предателей. 2 марта коммунист, генерал Модесто, назначается командующим Центральной армией, а Тагуенья, Галан и Вега комендантами Мурсии, Картахены и Аликанте. В Центральной Испании под руководством коммунистов формируется новая шестидесятитысячная армия. Однако Негрин все мешкает и колеблется. Не предпринимается никаких мер по чистке государственного аппарата и главного штаба от капитулянтов и предателей. 4 марта заговорщики поднимают восстание на военно-морской базе в Картахене. 6 марта Касадо при помощи анархистов начинает восстание в Мадриде и занимает в городе наиболее важные центры. В 12 часов ночи Касадо и Бестейро сообщают, что правительство Народного фронта свергнуто и создана «Хунта национальной обороны», которая обещает быть верной Народному фронту без коммунистов и бороться за «справедливый и почетный» мир. Начинаются расправы с коммунистами – главной, силой сопротивления. Под руководством Коммунистической партии и Союза объединенной социалистической молодежи организуется подавление мятежа. В тылу республики разгораются ожесточенные бои. 19 марта «Хунта национальной обороны» начинает переговоры с Франко о перемирии. Но Франко требует капитуляции.

Социалист Блюм выступает в Париже с длинными статьями, в которых выражает сожаление по поводу событий в Центральной Испании. Он утверждает, что братоубийственная война была ненужной, что она принесла пользу одному Франко. Блюм предвидит, что Народный фронт будет восстановлен, пускай даже и в тюрьмах и концлагерях Франко.

Жаль только, что Блюм не остается верен своей логике в отношении французских событий. Трудно понять, что это на самом деле – наивность или же утонченное предательство.

29 марта 1939 года Франко начинает «наступление», и руководители «Хунты национальной обороны», бросая все на произвол судьбы, покидают на английском военном корабле Центральную Испанию. Так, в результате политики невмешательства Англии и Франции, борьба правительства Народного фронта за демократию в Испании оказывается безуспешной.

Из лагеря в Аржелесе мы получаем письмо от одного товарища, который вот как описывает события последних дней в Центральной Испании:

«…Над головами республиканцев собрались темные тучи предательства. 3 марта 1939 года я получил приказ оставить Центральную Испанию. Со мной был какой-то русский парень и Мария. В тот же день начали уезжать и оставшиеся еще советники. Валенсия в последние дни страшно страдала от фашистской авиации. Каждый день и каждую ночь город бомбили по три-четыре раза. 4–5 марта 1939 года я был на аэродроме в Аликанте, но до 7 марта никак не мог попасть на самолет, потому что машины из Орана приходили переполненные и на аэродроме стояли очереди в 150–200 человек. Так как здесь надежды улететь не было, мы бросились в порт Аликанте и с помощью местных товарищей чуть было не попали на пароход, но в последнюю минуту все смешалось – касадовцы начали проявлять активность, и пароход ушел на наших глазах, но без нас. В порту больше нечего было делать, мы могли попасть в руки «Хунты» и тогда «пиши пропало». Опять возвратились на аэродром. Кое-где уже слышны выкрики: «Бейте коммунистов!» К счастью, мы находим на аэродроме частный французский самолет. Договариваемся с пилотом, и он обещает через несколько часов доставить нас в Оран, так как ему все равно туда лететь. Мы уже сидим в самолете и собираемся подняться в воздух, когда объявляется «alarma» (тревога – исп.). Фашистские бомбардировщики громят Аликанте. Наш самолет вынужден приземлиться и при посадке терпит небольшую аварию. Можете представить себе, какое у нас было настроение. В Картахене фашистское восстание, в Мадриде «Хунта» Касадо, в Аликанте начинается избиение коммунистов и т. д. Пока мы чинили наш самолет, подошел самолет «Эр Франс», который должен был направиться в Тулузу. Губернатор Аликанте хотел улететь на нем во Францию, но карабинеры вытащили его из машины силой и, должно быть, арестовали. На аэродроме в Аликанте мы видели много трагедий, слез и отчаяния. На другое утро наш самолет был приведен в порядок, и мы уже опять сидели в нем, когда подъехала «camioneta», в которой находились человек пятнадцать из «Guardia Asalto» с пулеметом. Они окружили наш самолет и приказали нам выйти. Я решил, что нам пришел конец. Положение спас пилот, он поручился, что мы не испанцы, а иностранные дипломаты. Но ему все же пришлось ехать в Аликанте к коменданту Асалто, чтобы получить разрешение на вылет. Он его получил и в конце концов мы были в воздухе. Когда мы пролетали над морем, мы облегченно вздохнули. Вскоре мы были в Оране. Через несколько дней мы на пароходе отправились в марсельский порт, а оттуда, согласно распоряжению, попали в Аржелесский «сатро». Я уверен, что и это скоро кончится и нас всех ожидают лучшие жизнь и дела, чем здесь, на французском побережье.

28 марта 1939 года. Саша»

В лагере через громкоговорители и при помощи специальных агентов началась бешеная агитация за то, чтобы испанцы вернулись к Франко, а интербригадцам и тем испанцам, которые не хотят вернуться, сулились разные блага, если они вступят во французский иностранный легион. У нас нет никаких средств для открытого протеста против вербовки среди нас провокаторов и наемников, – мы поднимаем страшный шум, свистим и кричим. Через несколько дней наглая пропаганда прекращается и агитаторы, присланные вербовать в иностранный легион, исчезают. Среди 5000 интербригадцев им не удалось завербовать во французский иностранный легион ни одного человека.

В местной печати начинается оголтелая агитация против коммунистов. Местная газета сообщает, что какой-то коммунист удрал из лагеря и застрелил из пистолета стража французской демократии. Следуют обширные описания страданий скорбящей матери вместе с ее фотографией. Через несколько дней, в той же газете, правда, появляется, напечатанное петитом, маленькое уточнение «расследования».

Убитый, оказывается, не стал жертвой нападения коммуниста, а с ним произошел несчастный случай. Какой-то жандарм чистил неразряженный пистолет, произошел случайный выстрел, убивший несчастного. Но это деталь, не имеющая большого значения. Смертный случай и скорбящая мать остаются, и если на этот раз не виноват коммунист, то это ведь не может изменить мнения «несчастных» что все коммунисты бандиты. Но печать «демократической» Франции, видите ли, так «честна», что все же сообщает правду. А в Европе многие еще не понимают сущности этой «честности».

Шесть месяцев назад Гитлер в Мюнхене свято обещал Чемберлену и Даладье гарантировать границы Чехословакии. Сегодня радио сообщило, что гитлеровские войска оккупируют Чехословакию. Демократы сокрушаются и сетуют на то, что Гитлер нарушает обещания. Но волноваться нечего: оккупация Чехословакии – самая верная гарантия… от нападения коммунистов на мирный чешский народ. Разве удивительно, что, руководствуясь такой логикой, кое-кто считает, что самое верное средство от нападения французских коммунистов на Париж и Францию – оккупация Парижа и Франции.

Итальянские фашистские газеты сообщают, что никакая сила не удержит «доблестных» сынов Италии от борьбы за «справедливый» раздел колоний на земном шаре. В Европе многие еще верят в «добрую волю» фашистов, одни из упрямства, другие из легковерия, третьи – из лицемерия, четвертые – из страха, а очень многие просто по своей глупости и невежеству. Народы еще не понимают, как дорого придется заплатить за свое упрямство, легковерие, лицемерие, страх и невежество.

С 10 по 21 марта 1939 года в Москве проходит XVIII съезд Коммунистической партии Советского Союза. Иностранная буржуазная печать старается умолчать его историческое значение. Однако для друзей мира, прогресса и демократии во всем мире номер «Правды» – большая ценность. При посредничестве нашей парижской благодетельницы Маши (Зильберман) 3, в наши руки тоже попадает комплект «Правды» материалами съезда. Мы внимательно исследуем и изучаем каждую цифру и каждое слово, готовим доклады. Когда у нас окончится проверка по шестидесяти вопросам об Испании, мы приступим к изучению материалов XVIII съезда Коммунистической партии Советского Союза. По вечерам у нас бывает очень весело. Волдемар Купцис рассказывает о похождениях рижских корпорантов и «золотой молодежи». Он хороший рассказчик, но все жалуется:

– Я мог бы рассказать куда лучше, но тут ведь нет нужной обстановки. Нужен камин, плюшевый диван и, главное, тепло, без этого проклятого ветра.

Он подавлен и труднее всех переносит трудности лагерной жизни. У него не хватает выдержки. Но он старается не отрываться от коллектива и активно участвует в занятиях.

Маша присылает нам некоторые книги и журналы, устанавливаются связи с друзьями в Швеции, в США. Из Швеции нам пишут товарищи Рудевиц и Курмис. Они присылают нам пособие в 1000 франков. Получаем также посылки из США от революционно настроенных латышей. Они присылают нам также по экземпляру «Amerikas latvietis»4. Некоторые начинают получать письма, посылки и небольшие денежные переводы из Латвии. Все это мы, разумеется, делим по-братски.

Мы переписываемся с группой латышей в Аржелесском лагере. Всесторонние обзоры оттуда регулярно присылает товарищ Липкин. В одном своем письме он пишет:

«Здесь находятся Теллер, Эро, Упеслея, Эмбрикис, Кадикис, Андерсон, Карлитис, Дукальский, Тихомиров, Янис Цинис, Нагулевич, Рыбаков и я. Тут столько же литовцев и 8 эстонцев. Был у нас еще и Климкалнс, но тот при первой эвакуации отправлен в больницу… В первое время здесь было очень скверно, кормили плохо. Бараков не было, и вообще никакой организации. Но постепенно все больше начали чувствоваться результаты акции, которая велась в нашу пользу вне лагеря. Теперь нас аккуратно снабжают в достаточном количестве продовольствием. Построены бараки. Организована почта, имеется наше представительство. Мы, латыши, в одном бараке и среди нас господствует великолепное сотрудничество и единодушие…»

Наконец мы получили некоторые наши личные вещи, которые находились в обозе бригады. Прибыли и те, что находились в моем «Крейслере», Карлюк оставил их в доме какого-то крестьянина.

20 марта к нам является французский жандармский офицер и сообщает, что из советского консульства в Перпиньяне получено извещение, по которому Рагниеку, Вецгайлису, Лацису, Штейнгольду, Волкову и Берзиню разрешается въезд в Советский Союз. Лацис – это я, однако здесь я Вилкс, и этого, разумеется, жандарму объяснить не могу. Нет и Берзиня, а есть наш командир противотанковой артиллерии Чиспа. На другой день остальные упомянутые в извещении товарищи вместе с такими же счастливчиками из других бараков уезжают в Перпиньян, чтобы оттуда отправиться в Советский Союз. Мы сердечно прощаемся. Я и Чиспа просим передать в консульстве СССР в Перпиньяне, чтобы вместо Лациса и Берзиня дали разрешение на въезд Вилкса и Чиспы. Собираясь уезжать, я испытываю двойное чувство, как и тогда, когда я оставлял 108-ю бригаду. Участникам венского восстания в 1934 году было дано убежище в Советском Союзе, так почему же не сделать этого и теперь? Почему нельзя разрешить въезд в Советский Союз 10 000 интербригадцев, которых в капиталистическом мире нигде не принимают? Ведь это «золотой фонд» международного революционного движения. Мне никто не задает этого вопроса, но я вижу его в глазах своих товарищей. Люди, которые были готовы отдать свою жизнь для защиты демократии в Испании, не могут быть шпионами и предателями. Я знаю, что я ничем не лучше своих товарищей. Мое преимущество только в том, что мне до испанских событий посчастливилось найти на несколько лет убежище в Советском Союзе, что я уехал в Испанию оттуда и что в Москве теперь находится моя семья.

Перед отъездом я долго говорю с товарищем Карлисом Розенбергом (Кулием). Он в нашем партийном коллективе не состоит. Розенберг понимает нас, и у него нет к нам никаких претензий. Мы не сомневаемся, что он честный коммунист. Среди нас он один из самых активных и дисциплинированных товарищей. В самых сложных вопросах он защищает принципиально правильную точку зрения коммуниста. Кто-то прислал ему из Латвии письмо, в котором подробно рассказал о направленной против него статье в «Цине». Он получил несколько писем от своего брата Эрнеста и других товарищей, все они утверждают, что не верят в распространяемую о нем клевету. Тяжело подавленный этими известиями, он говорит:

– Никто из тех, с которыми я работал вместе, ни в чем не обвинялся и не обвиняется, хотя в статье все время говорится о моей «группе», «прислужниках», «фракции» и т. д. Кто же они такие? С другой стороны, в статье все дело преподносится как бы в теоретической плоскости, и снова возникает вопрос, почему же не осуждают мои статьи, самую «Брива яунатне», которую я редактировал целый год, составленные мною воззвания, платформы за объединение с социал-демократической молодежью и самое объединение, ведь все это – моя работа. Ведь никто не может отрицать этого, если хочет хоть сколько-нибудь считаться с фактами. Опираясь на эти последние логические выводы, должен еще раз сказать тебе, что надо постараться выяснить это дело. Это возможно и нужно.

Я верю ему и не сомневаюсь, что здесь действовала чья-то подлая рука, чтобы оклеветать его. Мне нравится его выдержка, упорство и вера в то, что правда победит, что партия найдет правду. Существуют Москва, Коминтерн, они помогут.

– Негодяи, – говорит он, пожимая мне руку, – пользуясь своей властью, могут держать человека в бездеятельности, нищете и голоде. Они оговаривают и клевещут. Они могут даже уничтожить любого хорошего и честного борца, только они не могут изменить одного – факты, уничтожить правду, отнять у нас наши идеи и убеждения, хотя они и совершают свои подлости во имя «правды». Но наша главная задача сегодня – преодолеть равнодушие, охватывающее многих, когда они видят, что делается подлость.

Я тоже верю, что все удастся уладить, и обещаю ему сделать все, чтобы помочь выяснить правду.

29 марта 1939 года нам сообщают, что Вилксу и Чиспе также разрешен въезд в Советский Союз. Утром мы едем в Перпиньян. Когда я прощаюсь, у меня на сердце радостно и в то же время грустно – от того, что я оставляю за колючей проволокой своих друзей – борцов. Я радуюсь их сплоченности и не сомневаюсь, что они выдержат все ожидающие их испытания.

Через несколько дней нас в сопровождении жандармов отправляют из Перпиньяна через Париж в Гавр, где мы садимся на советский пароход. Мы едем вместе со многими испанскими борцами за свободу, среди них и легендарный Листер и сын Долорес Ибаррури-Пассионарии, стройный юноша лет восемнадцати^5. 13 марта наш пароход входит в Ленинградский порт, а днем позже мы приезжаем в Москву.

С тех пор прошло 18 лет. Вернувшись тогда в Москву, я уже не встретил там ни товарища Пилата, ни Салну, ни многих других. Однако в результате событий 1940 года на родину могли вернуться и все те латыши, которых я оставил во Франции в концентрационном лагере. Весною 1941 года я встретил их в Москве, среди них были товарищи Фолманис (Грива), Пуце, Брозинь, Липкин, Донхин, Бернштам, Беникис, Пермант, Спалан, Розенберг, Климкалн и другие. Радостно было встретить товарищей, но особенно радостно было видеть среди товарищей Розенберга и слышать от других самые лучшие отзывы о его большевистской выдержке. С большим удовлетворением я мог всем сообщить, что товарища Розенберга (Кулия) в самом деле оклеветал негодяй, провокатор Курлис, который вошел в доверие к руководящим товарищам Коммунистической партии Латвии, пролез в руководящие органы партии. Будучи много лет секретарем ЦК Союза коммунистической молодежи Латвии, он предал охранке многих честных коммунистов и комсомольцев. Чтобы отвлечь от себя подозрения, он оклеветал в Центральном Комитете Розенберга, когда тот уехал в Испанию. После установления в Латвии советской власти предатель был разоблачен и признался.

Не было среди этой группы Волдемара Купциса. Он все же не выдержал испытаний, поддался влиянию вредной идеологии и ушел из коллектива. Некоторым товарищам, как Палкавниеку, Куру, Черноброву, Шалиту, Чернину, еще раньше удалось удрать из концентрационного лагеря, они вернулись домой другими путями.

Вскоре началась Великая Отечественная война, и все бывшие испанские бойцы опять взялись за оружие. В тяжелых отступательных боях, в первые месяцы Отечественной войны, отдали свою жизнь товарищи Пуце, Донхин, Липкин, Абол, а также Розенберг. Позднее в рядах латышской дивизии и в других частях на фронтах Отечественной войны погибли Беньямин Кур, Брозинь, Беникис, Гуревич, Израелсон, Клейнман, Спалан, Я.Цинис и другие. Тов. Климкалн был тяжело ранен, и теперь он инвалид Отечественной войны 1 группы.

В воспоминаниях о событиях, происходивших 20 лет назад, многое стерлось. Документов о том времени почти нет. Но героические страницы антифашистской войны в Испании являются самым ярким выражением интернационализма в борьбе против фашизма и серьезным предупреждением всем поджигателям новой империалистической войны.

Примечания

1 Уроженцы Латвии прибыливали в Испанию с чехословацкими или австрийскими паспортами. Так, например, в другом концентрационном лагере для бывших бойцов интербригад – в лагере Лё Верне во Франции тоже содержались латыши-интербригадцы, например, Маргулис и Людвиг Локманис (псевдоним). Но по документам они значились как «граждане Австрии». (См.: Hinze, Sibylle. Antifaschisten im Camp Le Vernet. Abriß der Geschichte des Konzentrationslagers Le Vernet 1939 bis 1944. Berlin: Militärverlag der DDR, 1988. S.258, 261). Видимо, это и послужило основанием для распространенной на Западе легенды, будто в Испании против войск Франко сражались только англичане, американцы, немцы, австрийцы, чехословаки и некие «балканцы», а уроженцев стран Балтии, как и граждан СССР, там не было. – Прим. составителей.

2 «Кули» («Кулий») – подпольная кличка Карлиса Розерберга, взятая им еще в Латвии. – Прим. составителей.

3 Политэмигрантка из Латвии, которая активно действовала в Париже, оказывая помощь Республиканской Испании и поддерживая связи со сражающимися там бойцами. – Прим. Р.И.Лациса.

4 «Американский латыш» – газета латышей в Америке. – Прим. Р.И.Лациса.

5 Погиб в Великой Отечественной войне под Сталинградом. – Прим. Р.И.Лациса.

Рассказ приводится по: Лацис Р. Два года в Испании. URL: https: //lib.druzya.org/mem-biogr/war-men/ispania/.view-lacis-ispania.txt.html.

Отдельные фрагменты этих воспоминаний Р.И.Лациса приводятся его сыном О.Лацисом в книге: Лацис Р.И., Лацис О.Р. Повесть в тюремных тетрадях. М.: Молодая гвардия, 1983. С.140–179.

Плеяда Яна Берзина: Поль Арман (Паул Тылтыньш), Альфред Тылтыньш, Артур Спрогис и другие

Е. Воробьев

Герои очерка – ученики Яна Берзиньша, офицеры Красной Армии Паул Тылтыньш (Поль Арман), его брат Альфред Тылтыньш, Ян Тыкиньш, Артур Спрогис («команданте Артуро»), Хаджи Мамсуров и другие бойцы интербригад, сражавшиеся против фашизма во время гражданской войны в Испании.

1. Альфред и Пауль

Госпожа Амалия прощала квартиранту, если он платил за комнату с опозданием. Почти каждое утро приносила ему чашку кофе, правда желудевого, хотя разговора о кофе при сдаче комнаты не было. Днем Пауль Тылтынь учился в университете, вечерами работал статистом в городском театре и хвастался, что даже играет маленькие роли. В иные дни вместо университета он отправлялся в порт, надевая рабочую блузу и обтрепанные брюки с заплатой на колене. Ботинки давно просились к сапожнику в руки, хотя и были начищены.

Пауль Матисович Тылтынь

К квартиранту, очевидно, благоволила костюмерша, потому что иногда он являлся домой в костюме из театрального гардероба. То менял студенческую фуражку на благопристойный котелок, то отпускал усы, то сбривал их, то наклеивал бородку, чтобы, как объяснял, «войти в роль», и уходил на весь день.

Поначалу квартирант показался госпоже Амалии покладистым, скромным. И вдруг стал ворчать: в комнату никогда не заглядывает солнце, далеко до театра, и еще что-то, госпожа Амалия не помнит уже, но поняла: он или чем-то сильно расстроен или привередничает.

На самом же деле Пауль отказался от комнаты, чтобы избежать все более назойливой слежки полицейских ищеек. Партийные товарищи приказали ему срочно переехать, прописаться в другом участке, где полицмейстер и шпики еще не знают его в лицо.

Он присмотрел маленькую, скромную комнатенку на той же Мельничной улице, которая тянется через всю Ригу. Новая комната была еще дальше от городского театра, у самого порта.

Он искал работу на пристанях, в портовых пакгаузах. Студенческая фуражка не очень шла грузчику с лямками за плечами, но она настолько примелькалась портовой страже, что на ее владельца не обращали внимания.

В свободное время, когда пароход только показывался на рейде или швартовался, а грузчики ждали, парень читал свои учебники. Никто не знал, что между страницами спрятаны запретные листовки, и хотя в среде новых товарищей его прозвище Спийтниекс (упрямец) не привилось, он оставался таким же упрямым, каким его знали в 3емгальском районе до провала тамошнего подполья.

Жизнь шла своим чередом, мало считаясь с желаниями и планами студента Пауля Тылтыня. Вьюжным февралем 1924 года его призвали в армию. «Почему такой тощий?» – спросил с насмешкой офицер на призывном участке. «Растолстею на казенных харчах», – утешил его Пауль. Медицинскую комиссию прошел без заминки. На политические темы в воинской канцелярии беседовали долго: получили из полиции плохую характеристику и не вызывал к себе доверия. В латышской охранке знали, что его старший брат Альфред – командир Красной Армии, что два двоюродных брата, латышские стрелки, убиты в боях, что дядя расстрелян в 1919 году в Риге за помощь красным…

Теперь Пауль прятал листовки, прокламации под солдатской курткой. Начальству донесли: Тылтынь агитирует, разлагает солдат. Улик, чтобы арестовать, предать суду, не было, но младшего телеграфиста перевели в Двинскую крепость с пометкой в документах «штрафной… политически неблагонадежный». Он стал телеграфистом.

Альфред Матисович Тылтынь, 04.03.1897—11.02.1942. Латыш. Из крестьян. Комбриг (26.11.1935). В Красной Армии с 1918 года. Член компартии с 1918 года. Окончил Алексеевское военное училище (1916), пулеметные курсы в Латышском стрелковом полку (1917), два курса Военной академии РККА (1920–1922). Владел немецким, французским и английским языками. На службе с 1916 года. Участник Первой мировой войны. Командир роты 3-го Курземского латышского стрелкового полка. Подпоручик. Участник Гражданской войны. Командир роты, батальона, помощник командира полка, помощник начальника, начальник Штаба партизанских отрядов, командир 85-го стрелкового полка, бригады (1918–1920). Попал в плен к полякам (август 1920), вернулся по обмену военнопленных в феврале 1921 года. Убыл в секретную командировку (июль 1922), находился за границей (август 1920 – май 1930). Нелегальный резидент во Франции (1922–1926), где окончил три курса Политехнического института по авиа- и моторостроению в Париже (1925–1926). Работал в Германии (1926–1927), нелегальный резидент в США (1927–1930). Работал вместе с женой Марией Юрьевной Шуль (Тылтынь). Помощник командира механизированной бригады по технической части (июль 1930 – март 1931), начальник автобронетанковых войск Белорусского военного округа (март 1931 – март 1932), командир и военком 5-й отдельной мотомеханизированной бригады в г. Борисове (март 1932 – июнь 1936). В распоряжении разведуправления штаба РККА (июнь 1936 – ноябрь 1937), участник гражданской войны в Испании. Награжден орденом Ленина (1936), двумя орденами Красного Знамени (1922,1928). По другим данным – тремя – 1920,1922,1928. Репрессирован 27.11.1937. Осужден 15.12.1940 на 15 лет исправительно-трудовых лагерей. Реабилитирован 26.03.1957

В августе 1925 года после допроса в полицейском управлении его уволили из армии, запретив проживать в крупных городах Латвии. С товарищами Спийтниекс встречался на явках, конспиративных квартирах, а в Елгаве и Риге скрывался под чужой фамилией.

Однажды товарищи из рижского подпольного комитета предупредили Пауля: «Тебя выследили. Уезжай во Францию немедленно. Каждый день можно ждать ареста. Твой брат Альфред в курсе всех осложнений. Он встретит тебя в Париже».

В тот же день Пауль купил учебник и начал зубрить неправильные французские глаголы…

Братья много лет не виделись. Год назад Альфреду удалось нелегально приехать в Латвию и тайно навестить родителей на хуторе. Но Пауль в это время тянул лямку в Двинске, выстукивал в крепости свои точки и тире. И вот после восьми лет разлуки он встретится с любимым братом. На фотографии, надежно спрятанной матерью, Альфред в длинной красноармейской шинели и в буденовском шлеме со звездой, маузер в деревянной кобуре.

В сентябре Пауль приехал в Париж. Он с трудом узнал Альфреда в прекрасно одетом господине – шляпа, пальто с бархатным воротником. Альфред представил ему миловидную женщину, которая приветствовала Пауля по-латышски, жену Марию. По-французски она говорила свободно: окончила Сорбонну.

Паулю сняли мансарду на окраине города, на пятом этаже.

Альфред и Мария свели его с французскими друзьями. Он стал студентом политехнического института. Новые товарищи полюбили Пауля Тылтыня за веселый нрав, за прямоту в суждениях, за выдержку при невзгодах, за преданность делу, за неистовое упорство, с которым он изучал язык.

Он вступил в коммунистическую партию Франции. В парижской организации 6-го района в ячейке 339 учли его подпольную работу в Латвии с октября 1920 года. Ему выдали партийный билет № 25750, а вскоре – паспорт. С того дня он – Поль Арман.

Спустя год Арман испытал счастливое потрясение: впервые ступил на советскую землю.

В Москве Альфред привел его к Берзину, молодому еще человеку, которого заглазно называли Стариком. Вот не думал Пауль, что ему когда-нибудь посчастливится пожать руку, поговорить с легендарным Петером Кюзисом. Человек-легенда! Пауль благоговел перед ним с юных лет. Оказывается, это он помог Паулю выбраться из Латвии во Францию, приехать в Советский Союз, он – хозяин кабинета, куда они пришли. На стенах два портрета – Ленина и Фрунзе. На столе несколько телефонов. Большая зашторенная карта. Сюда заходили командиры с одним или двумя ромбами на петлицах, вызванные хозяином кабинета.

Берзин сказал, что доволен Паулем, мог бы оставить его под своей командой, но полезнее ему, молодому инженеру, знающему о Красной Армии только понаслышке, сначала окончить военную школу. Вряд ли можно ограничить военное образование тем, чему научился в штрафном батальоне крепости Двинск.

Берзин встал – разговор окончен. На прощание пожелал с честью носить форму воина Красной Армии.

В июле 1926 года в Московской пехотной школе появился сухощавый светловолосый новичок. Никто не подозревал, что он уже имеет опыт профессионального революционера, работавшего в коммунистическом подполье Латвии. В анкете Армана записано: «Национальность – латыш, родной язык – русский… Свободно владеет французским, немецким и слабее – английским и литовским.

Изредка в школу наведывался комбриг Альфред Тылтынь. Он командовал соединением Красной Армии, часто выезжал в заграничные командировки. В школе уже знали: командир с танками на петлицах – старший брат Поля Армана. Он вступил в ряды большевиков в сентябре семнадцатого, воевал в Красной Армии с первых дней ее рождения, награжден орденом Красного Знамени.

В те годы, когда Поль был курсантом пехотной школы, Альфред занимался танковым вооружением, изучал тактику нового рода войск.

Поль отлично окончил школу. Стал красным командиром. Успешно совершенствовался на разных командных должностях – от командира разведвзвода до командира бронедивизиона. Его ожидало назначение в Ленинград и повышение в должности – комбат!

Завтра получите предписание, а также воинский литер. А на следующий день сообщили, что оформление документов задержано: его вызывает в Народный комиссариат по военным и морским делам Берзин.

Арман молодцевато вошел в кабинет, портупея и сапоги поскрипывали.

А поворотись-ка, сынку, – Берзин встал из-за стола и шагнул навстречу. – Форма сидит на тебе лучше, чем поповский подрясник на младшем сыне Тараса Бульбы, но Ленинград со всеми его академическими театрами придется отставить. Поедешь в Белоруссию, в Борисов. Пятая мотомехбригада. Командир Альфред Тылтынь вы кажется, знакомы?

– Его просьба? – крайне удивился Арман.

– Это мое решение. Послужи под присмотром брата. У вас найдется о чем поговорить.

Поль растерянно молчал.

– Что тебя смущает? Может, семейственность? Поблажки Альфреда по службе?

– Этого от него не дождешься, – хмыкнул Поль. – Не в его характере. Скорее будет ко мне придирчив, чем снисходителен.

– Альфред уже предупрежден о твоем назначении…

Поль Арман настойчиво овладевал техникой. Как-то в кругу танкистов, блаженно потягиваясь после учебного марша – много часов не вылезал из танка, – воскликнул:

– Кажется, я танкист не по должности, а по призванию. Танки теперь моя стихия!

В апреле 1933 года танкистам из Борисова выпала большая честь. Пятая мотомехбригада впервые будет участвовать в первомайском параде на Красной площади. Через несколько дней промасленные, закопченные комбинезоны заменили новенькими. Обмундирование выдали всем с иголочки.

Белорусские танкисты показали себя с наилучшей стороны. На приеме для участников парада в Кремле к братьям подошел Берзин и поздравил их с успехом…

Минуло три года. Альфред был где-то за границей, когда в Испании начался фашистский мятеж.

«Как-то в конце августа, – вспоминал лейтенант Анатолий Новак, – Поль спросил меня: «Как ты посмотришь, если мы добровольцами отправимся в Испанию?» – «Я-то с радостью. Но пустят ли нас туда?» – «Садись, пиши рапорт. О дальнейшем я позабочусь. Нам помогут».

14 октября 1936 года танкисты-добровольцы сошли в порту Картахена с борта теплохода «Комсомолец» на испанскую землю.

В этот день Поль Арман узнал, что он окрещен капитаном Грейзе. Его назначили ответственным за разгрузку танков.

2. Сесенья, 29 октября

Среди гор, с которых сбегают прозрачные ручьи, в апельсиновых рощах, в оливковых зарослях спрятался курортный городок Арчена. Туда скрылись танкисты со своими танками, там открылся учебный центр, там обучали танковому делу испанских патриотов.

Капитан Грейзе разработал учебный план на месяц и приступил к занятиям. Но тяжелое положение под Мадридом не позволило выполнить этот план. Грейзе начал занятия 17 октября, а через десять дней первый танковый отряд, куда входили пятнадцать Т-26, был вызван на фронт.

Сдерживая наступление фашистов юго-западнее Мадрида, капитан Грейзе провел танковую атаку. До того дня на стороне республиканцев мятежники танков не видели, поэтому Арман великолепно использовал момент внезапности. Он ворвался в городок Сесенья. Фашисты не ожидали нападения, и отряд марокканской кавалерии, батареи противника, его мотопехота, танки не были готовы к отпору.

Танки капитана Грейзе прорывались все дальше на югозапад и оказались далеко в тылу врага. Танкисты расстреливали, рассеивали отряды, группы фашистских солдат «регулярес», которые направлялись к фронту.

Во время боя за Сесенью марокканцы бросили бутылку с бензином на танк Армана. Чтобы сбить пламя, Арман приказал механику-водителю Мерсону прибавить скорость. Однако огонь проник внутрь, и на танкистах загорелась одежда. Сильно обожженные командир танка Лысенко, Арман и Мерсон продолжали вести бой.

Сорок пять героев на пятнадцати танках под командованием капитана Грейзе за одни сутки уничтожили около восьмисот фашистов, в том числе два эскадрона марокканских всадников, раздавили десять орудий, сорок три пулемета, подбили, сожгли несколько танков.

Бой за Сесенью вошел в историю войны с мятежниками и в историю танковых войск. В тот день, 29 октября, впервые состоялась дуэль танков двух противоборствующих армии. И впервые был совершен танковый таран: командир взвода лейтенант Семен Осадчий таранил и сбросил танк «ансальдо» в ущелье; Спустя неделю он погиб, получив смертельное ранение. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Блестящий рейд Грейзе вынудил врагов на какое-то время приостановить наступление на Мадрид, его защитники получили столь необходимую им передышку.

«Обстановка на фронте не предвещает отдыха…», – записал 30 октября капитан Грейзе, когда танкисты приводили в порядок себя и свои машины. Перевязки, лечение ожогов, пополнение боеприпасами, горючим, ремонт машин, наконец, надо было просто выспаться, отдышаться…

Отныне танкисты Армана спешили туда, где было особенно трудно. Горстка танкистов показывала чудеса храбрости и выносливости, появляясь в один и тот же день то на одном, то на другом участке фронта.

3. Встреча в подземелье

Арман еще не виделся с Берзиным в Мадриде. Тот должен был со дня на день вернуться из Валенсии.

Ян Карлович Берзин, все такой же ладный, подтянутый, приветливый, встретил Армана в штабе обороны Мадрида в подземелье, в комнате с могучими сводами. Серые глаза Берзина потеплели.

– А поворотись-ка, сынку, – Берзин осторожно обнял вошедшего Армана, заметив, что руки у него забинтованы. – Здравствуй, Пауль, здравия желаю, капитан Грейзе! Ну как, привык к своему псевдониму?

– Меня иногда за немца принимают…

– Та-а-ак, копоть успел отмыть, а на лице кровоподтек, ожоги… Все-таки не зря тогда отправил тебя в пятую мотомехбригаду. Научил тебя Альфред кое-чему. Узнал бы про твои боевые дела – порадовался издалека за своего Пауля…

Арман кивнул коротко.

– А ты времени не терял, – улыбнулся Берзин. – Не доехал до главного советника, генерала Гришина, не получил от него советов, а успел изрядно потрепать фашистов. Он жаловался на тебя… Теперь о деле…

Улетучилась мимолетная веселость. Берзин посуровел. Арман вгляделся в него: заметно побелел ежик волос, но серо голубые глаза полны молодого блеска, и, хотя на нем штатский костюм, строевая выправка чувствовалась; он сел в старинное кресло с высокой спинкой.

Как бы ни был встревожен, взволнован, он всегда разговаривал с подчиненными спокойно; сколько бы бессонных ночей ни пряталось в его усталых глазах, хватало выдержки скрывать, что устал до изнеможения, работал в полную силу, не помышляя об отдыхе, как волшебный радиопередатчик, у которого никогда не иссякают батарейки и который обладает способностью во время работы аккумулировать нужную ему энергию.

Он не расспрашивал о жестоком сражении в Сесенье; хотя наверняка ему уже об этом доложили.

Берзин был очень недоволен обстановкой в штабе Центрального фронта, нарушением основных законов фронтовой конспирации, утечкой секретной информации, а что такая утечка имеет место – совершенно очевидно и для Берзина, и для его бывшего подопечного.

Нетрудно понять, какой урон принесло громогласное и широковещательное оповещение о предстоявшем 29 октября наступлении на Сесенью. Если бы просто агитационный призыв, а то – с выдачей всего оперативного приказа о наступлении! Приказ разослали в республиканские части, нарушив его секретность. А в канун наступления приказ высшего военного командования Центрального фронта передавался еще и по радио!

Берзин достал из ящика стола лист с переводом этого приказа на русский.

– Не приказ, а какая-то прокламация, разосланная не к месту и не ко времени. Не пойму – чего у сочинителя больше: глупости или зловредного умысла? Иногда дурак и предатель отлично уживаются и дополняют один другого.

– Правильно сказал мне Михаил Кольцов: шпионов можно засылать в местные штабы не для работы, а для отдыха… – невесело усмехнулся Арман; улыбаться ему было больно, обожжены губы, лицо воспалено от ожогов.

– Может, и бутылки с бензином фашисты начали готовить, услышав рекламу про вас, танкистов?

Арман пожал плечами, он не удивился повышенному интересу Берзина к неожиданному оружию против танков. Эти проклятые бутылки придется иметь в виду всем танкистам. Просто так, с небрежным высокомерием от этих бутылок не отмахнешься, тем более в Испании. Здесь, где танку иногда приходится пробираться по узким улочкам среди старинных домов, легче легкого швырнуть бутылку: с бензином из окна, с балкона, из-за каменной ограды.

Берзин предположил, что со временем бутылки будут наполнять не бензином с ваткой-затычкой, которую надо поджечь в момент броска, а самовоспламеняющейся жидкостью. И на спички тратиться не станут. Трахнут такой подарочек о броню, и огонь мгновенно расползется по всем щелям…

За спокойным тоном Берзина, которым он сообщал плачевные новости последних дней, чувствовалось предельное напряжение. Тучи над Мадридом сгущались.

– Ты что-нибудь слышал о «пятой колонне»? Арман неуверенно развел забинтованными руками.

Что же это за «пятая колонна»? В тылу немало готовых каждый день нанести республике удар в спину. Много вооруженных врагов скрывается в городе, отсиживается в посольствах, больше всего в германском.

Случается, на улицах, площадях бросают гранаты, стреляют в милисианос с чердаков, крыш, верхних этажей – из окон и с балконов.

– Эх, нам бы с тобой лишний взвод танков, – мечтательно вздохнул Берзин. – Мы ввели бы в Мадриде бессонное патрулирование. Сразу укоротили бы руки «пятой колонне». Слушай, Пауль, ты не мог бы в ближайшие дни и ночи чаще наведываться в город?

– Конечно, могу. Исходные позиции моих танков с каждым днем все ближе к городу.

– Когда я сказал «наведываться», то имел в виду не тебя персонально, а твои Т-26. Положение в Мадриде такое, что… Мне не дает спать «пятая колонна». Я уже говорил об этом с генералом Миахой, с его помощником Касадо, но взаимопонимания не нашел. Или они не представляют себе опасности, или… Им лишь бы не сотрудничать с коммунистами. Хотя хорошо понимают, кому город прежде всего обязан своим героическим сопротивлением.

Накануне тяжелых ноябрьских боев за Мадрид Берзин встретился с прибывшим в его распоряжение военным советником Кириллом Афанасьевичем Мерецковым (в Испании он звался Петровичем).

Маршал К.А. Мерецков вспоминал эту встречу:

«Мы обнялись и тут же стали намечать порядок дальнейшей работы. Я доложил Берзину о своих полномочиях, а он связался с республиканскими командирами и сообщил им о прибытии новой группы советских военных советников. Затем Ян Карлович сказал, что главная задача ближайших суток и недель – превратить Мадрид в крепость. Твердо рассчитывать можно было на коммунистов, на людей из министерства внутренних дел и на гражданское население города. Берзин расстелил на столе карту и начал показывать места расположения будущих оборонительных сооружений… Берзин размышлял над планом оборонительных сооружений. Все ли тут верно? Вспомнили русскую поговорку: гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить. Чтобы не ошибиться, договорились втроем объехать рано утром окрестности города, осмотреть на местности, как лягут будущие окопы и брустверы… Всю ночь мы не сомкнули глаз; а утром объехали предместья Мадрида. Рекогносцировка позволила установить, что план обороны хорош. Я. К: Берзин, чтобы поскорее претворить его в жизнь, обратился за помощью к испанским коммунистам…»

4. Артур Спрогис

Пока Артур Спрогис, прибывший утром, ждал приема, он поневоле прислушался к разговору, который вели вполголоса двое незнакомых русских, судя по выправке – командиры. Один из них несколько раз обмолвился: «Павел Иванович приказал…», «Надо спросить у Павла Ивановича…» Спрогиса тут же осенило – Берзин! Павел Иванович – так его называли сослуживцы. Но насколько Спрогису было известно, Берзин на Дальнем Востоке заместитель Блюхера. Разве мог Спрогис предположить, что под именем генерала Гришина воюет Берзин, что именно в его распоряжение он прибыл.

Спрогиса направили в особняк в старой части Валенсии из гостиницы «Метрополь», где жили русские.

Новая часть города совершенно не похожа на старую – запечатленное в камне средневековье. Старая Валенсия отдаленно напомнила Артуру теснящийся к Даугаве район Риги, где высятся ратуша, Домский собор, замок Черноголовых рыцарей и другие памятники старины.

А для Берзина неожиданности в приезде Спрогиса не было, он ждал его.

– Слышал, плавание не было скучным?

Из Севастополя Спрогис плыл на Пароходе под испанским флагом. На борту танки, тонны динамита в трюмах, разное вооружение. К Картахене подошли не с востока, а от африканского берега без огней, в темноте. Светало, погас маяк в порту. Опасались итальянских подводных лодок. На всякий случай все подготовили к взрыву…

Навстречу – эсминец без опознавательных знаков. Наш капитан выкрикнул пароль, ответа не последовало. Ну что же, если погибать, то заодно потопить и фашистов. Все ближе, ближе чужой борт. И вдруг несется с мостика: «Эй, ты, фашист, глаз что ли нету? Столкнемся!» Так капитан понял, что это – свои. На эсминце не знали пароля.

– Завтра, майор Артуро, поедешь в Мадрид, – перешел к делу Берзин. – На помощь Хаджи. Положение там очень серьезное. Переночуй в гостинице «Метрополь». В семь утра тебя будет ждать машина и трое спутников. По дороге заедешь ко мне.

Утром, когда машина подошла к особняку, в ней кроме Артура сидели радист и переводчица. Вышел порученец и вызвал Артура к генералу.

– Обстановка изменилась. Хаджи управится в Мадриде сам, или ему помогут другие. А в Малаге не налажена разведка. Поворачивай машину на Малагу. Вот карта, адрес, он протянул пакет. – Не теряй времени… Наведаешься в Валенсию по своему усмотрению. Тогда поговорим подробнее… Не застанешь меня – звони в Мадрид.

Следовало отобрать надежных, преданных республике, отважных добровольцев из лиц, не подлежащих призыву. Подопечным майора Артуро стал Хосе Муньес Гомес, когда-то служивший в регулярной армии в чине капрала. Высокий, широкоплечий, с неизменной черной шляпой, в кожаных куртке и штанах; на шее узлом завязан красный платок. Спокойные, сильные руки обычно лежат на широком поясе. Смельчак, медлительный в словах, но очень подвижный и ловкий в минуты опасности, он понимал Артура с полуслова. Фашистский мятеж начался прежде, чем Хосе научился грамоте: вот почему он так подолгу всматривался в карту, Шевеля губами, изучал ее, а майор Артуро терпеливо учил его топографии.

Боевая обстановка-под Малагой была столь напряженной, что второй разговор с Берзиным в Валенсии состоялся лишь спустя месяц. Но за это время Артур не раз получал боевые поручения от генерала Гришина.

В теплый осенний день, в послеобеденный час майора Артуро разыскал в штабе Малагского фронта мотоциклист. Связной только что примчался из Валенсии и, когда слез с сиденья, отряхнулся, его не стало видно в облаке пыли. Он достал из-за пазухи секретный пакет. Боевое задание: бумага подписана «Вецайс».

Спрогис улыбнулся, он узнал почерк Берзина; «вецайс» – по-латышски «старик».

Вскоре Артуру пришлось отказаться от переводчицы, которую к нему прикомандировали. Слабое здоровье не позволяло ей совершать многосуточные переходы по тылам мятежников. И не удивительно, что она отставала от шахтеров, которые в основном составляли подрывную группу, возглавлял ее герильеро (партизан) Хосе. Не под силу оказалась переводчице и нервная перегрузка: несколько раз падала в обморок, как нетрудно догадаться, в самых критических, не подходящих для этого обстоятельствах.

Каково было, например, сидеть в автомобиле, который на крутом повороте горной дороги едва-едва не свалился в пропасть: повис передними колесами. Не сразу удалось вызволить из беды пассажиров и оттащить автомобиль назад.

Кроме того, переводчица не в ладах с местным диалектом, а он разнится с разговорным испанским языком: андалузцы часто недоговаривают последний слог, опускают в конце согласные.

Артур был очень доволен андалузскими шахтерами с серебряных рудников: бесстрашные, выносливые, физически сильные; один работал на руднике крепильщиком, другой откатывал вручную вагонетки с рудой. Но особенно выручали два подрывника. Они лучше других умели обращаться с динамитом, детонаторами, капсюлями и учили этому недавних виноделов, крестьян, кустарей, лодочников.

Широко используя богатый опыт партизанской войны, Артур ночью перенимал и опыт местных герильерос. Они собирали перед ночным переходом грибы со светящимися с изнанки шляпками; такие грибы растут у основания старых трухлявых деревьев, чаще всего олив, или на подгнивших пнях. Гнилушки испускают фосфорический свет. Их привязывали к белым лоскуткам на спинах. Такой светлячок заметен в плотной черноте ночи на расстоянии до двух десятков метров. Когда идут цепочкой, один в затылок другому, подрывник впереди служит мигающим маяком для шагающего вслед. Хосе утверждал: попадаются такие светоносные гнилушки; что позволяют даже читать, сверяться с картой…

Темная ночь сподручнее для разведки, для диверсии в тылу, нежели лунная, потому что самое главное в таком деле – остаться невидимкой. Но иногда в боевой операции наступают минуты, когда самое яркое освещение играет на руку разведчику, остающемуся незамеченным…

Полная луна на юге Испании совсем не такая, как, например, в Белоруссии, где ночное небо бывает иногда белесое, и даже когда оно безоблачное, луна не дает резких теней. Тени помогают воздушным разведчикам ориентироваться на местности. Тени помогают пешим разведчикам в горах: на отчетливо очерченные тени безопасно ступать. Украинская луна, насколько помнит Артур, тоже не достигает здешней яркости, тут лунный свет сияет неистово. Да и не удивительно, от Малаги до Африки – рукой подать…

Артур воевал во главе своего отряда в нескольких провинциях; уходил за Сьерру-Неваду, за Андалузские горы, к северу от Гранады, оставаясь в подчинении у Гришина. Время от времени вырывался в Валенсию. И каждый раз с удовольствием отмечал, что издавна знакомый ему стиль работы Берзина не изменился: сперва внимательно выслушает, потом подскажет, даст тебе полную инициативу – «делай, как находишь нужным».

Берзин познакомил майора Артуро с генералом Лукачем, который формировал интербригаду в Альбасете. В Валенсии в гостинице «Метрополь» познакомил с приехавшим на несколько дней из Мадрида корреспондентом «Правды» Михаилом Кольцовым.

– Я решил отправиться в тыл врага вместе с вами, – твердо заявил Кольцов за обедом в ресторане.

Артур еще много лет назад научился понимать Берзина с полуслова, полувзгляда, полужеста, полунамека. И сейчас успел заметить мимолетную тень неодобрения на его лице.

– Так возьмете меня? – настаивал Кольцов.

– Мы же ходим по высоким кручам, – предостерег майор Артуро. – Иногда ночи напролет. Без тренировки вам не выдержать.

– А верхом можно?

– Исключается.

– Только пешком?

– Да, на своих на двоих, – с неуступчивой жесткостью сказал Артур. – Хотите в мой отряд – потренируйтесь недели две в горах. Да еще с полной выкладкой. А как вы стреляете? – он многозначительно взглянул на очки с толстыми стеклами. – Выдержите экзамен в тире?

– Учтите, что об операциях за линией фронта нельзя напечатать ни строчки, – нанес еще один «удар» Берзин.

Так удалось отвергнуть план смелого корреспондента «Правды».

Во время беседы часто трезвонил телефон.

– Совсем как у тебя в Москве, – посетовал Артур, когда хозяин в очередной раз прокрутил ручку и поднял трубку. Расставаясь, Берзин предложил.

– Приходи вечером ко мне домой. Никто мешать не будет, и смотреть на часы так часто не придется.

В тот предзимний вечер каждый из них подбросил в костер памяти горсть далеких воспоминаний, но одновременно оба то и дело возвращались к пережитому за последние недели.

Берзин был недоволен, что майор Артуро в боевых стычках с фашистами часто рвется вперед, лезет в самое пекло. Артур оправдывал себя языковой немотой. Не мог же он все время подвергать крайней опасности переводчицу, а без ее «трансляции» испанцы не поймут команд.

В условиях «малой войны» командиру следует чаще придерживаться уставного правила «делай, как я!». Приходится показывать герильерос, как пользоваться оружием. Автомат «томпсон», взрыватель, запасная обойма, капсюль, граната, наваха, маузер – все это «наглядные пособия» в бою…

Берзин кивнул, молча выразив согласие с Артуром.

Ну а что касается прошлого, то вспомнили и дни своего знакомства: Спрогис был в 1928 году оперативным уполномоченным, командиром погранотряда по борьбе с бандитизмом и контрабандой на западной границе. Выслеживал переходивших границу нарушителей.

Артур Спрогис, так же как и его наставник, вступил в Коммунистическую партию шестнадцати лет от роду. В то время один из самых юных кремлевских курсантов – рослый, крутоплечий, худой парнишка, который вместе со своими старшими товарищами охранял Кремль. Время от времени он стоял, полный достоинства, строго выпрямившись, на посту № 27 у квартиры Владимира Ильича. Видимо, молоденький, всегда подтянутый парень обратил на себя внимание Ленина. Однажды Ленин остановился, поздоровался, спросил, откуда родом, как попал на кремлевские курсы, учился ли прежде и как долго. А вскоре после расспросов Ленин вернулся из своей квартиры и положил на подоконник возле Спрогиса небольшой сверток. «Когда сменитесь – съешьте». В свертке лежали бутерброды с повидлом и вобла…

И вновь воспоминания юношеских далеких лет перемежались деловыми разговорами о тактике и стратегии герильи – «малой войны», – обсуждались достоинства и недостатки разных видов стрелкового оружия, нашего и иностранного, в партизанской войне, шла речь о снаряжении мин с детонаторами.

Запомнился Артуру их спор о тактике и технике подрыва мостов, приведший в конце концов к полному согласию. Да, выгоднее как можно больше устраивать диверсий на путях сообщения.

Берзин полагал, что обрадует Артура: в его распоряжение отрядили новую переводчицу. Но Артур, еще не забывший про обмороки, воспротивился:

– Бабу я не возьму. По условиям работы это исключается. – И привел много убедительных доводов.

Конечно, Артур прав, но что же делать, если мужчин переводчиков в распоряжении советника нет?

Ее зовут Хосефа, Хосефина. Никого другого мне предложить не могут. За ней нужно съездить на аэродром Ла Финка, это километрах в семи от Альбасете. Давай назначим ей испытательный срок, – предложил Берзин.

Берзин полагался на горячие похвалы советников, им очень не хотелось отпускать Хосефу.

Хосефа, она же Елизавета Александровна Паршина, не профессиональная переводчица с испанского. В Москве занималась испанским раз в неделю, два учебных часа. В московском «Интуристе» на попечении Паршиной бывали только французские туристы.

В Испании она попала к нашим летчикам, на аэродром Алькла-де-Энарес. Французским языком владели многие испанские авиаторы – кто получше, кто похуже. Во-первых, летчики в Испании родом преимущественно из состоятельных, даже аристократических семейств, во-вторых, испанцы учились летному делу во Франции.

За три месяца аэродромной жизни Паршина сделала большие успехи в испанском языке – понимала испанцев хорошо и говорила уже бегло. Потому Берзин и решил направить ее на один из самых трудных участков к майору Артуро.

Удивительно, как быстро молодая переводчица из респектабельного «Интуриста» смогла адаптироваться в неприхотливом, полном невзгод и опасностей партизанском житьебытье герильерос, как не теряла присутствие духа в критических обстоятельствах!

Первые же дни совместной работы заставили Артура отказаться от былого предубеждения. Своей отвагой эта невысокая светловолосая девушка подавала пример даже некоторым мужчинам. Она быстро научилась улавливать своеобразный андалузский говор, какой звучал в отряде. Спустя время, уже прослышав о дружной боевой работе Артура и его переводчицы, Берзин, посмеиваясь, задал Артуру вопрос:

– Кончился испытательный срок у Елизаветы Паршиной?

5. «Пятая колонна»

«Теперь у нас в строю шестнадцать танков, – записал Арман 4 ноября. – Личный состав основной роты за семь дней непрерывных боев окончательно измотался. Материальная часть требует ремонта, но думать об отдыхе не приходится. Чувствуется приближение критических дней борьбы за столицу республики».

В тот день франкисты захватили Хетафе и аэродром «Куатро виентос» в десяти километрах от Мадрида. Сидя в танке на исходной позиции, Арман услышал специальную радиопередачу мятежников «Последние часы Мадрида».

Франкисты утверждали: в пятницу, 7 ноября, каудильо войдет в Мадрид. «Последние часы Мадрида» ссылались на германские источники: «по совету некоторых друзей генерал Франко избрал этот день специально для того, чтобы омрачить ежегодный праздник марксистов, годовщину большевистской революции».

Ожесточенными бомбардировками Мадрида мятежники пытались сломить сопротивление его защитников. Чтобы не нарушить работу штаба Мадридского фронта, командование решило перебраться в здание министерства финансов после его эвакуации. Там пустовали подземные сейфы – бронированные казематы, где хранился золотой запас страны, валютный фонд, ценные бумаги. Подвалы углубили, расширили, устроили вентиляцию, протянули туда всевозможные кабели, обставили кое-какой мебелью. В эти подвалы с металлическими стенами перебрался генерал Миаха со штабом.

Поздними вечерами сюда съезжались командиры, советники из интербригад, полков, батарей, эскадрилий, отрядов. Увы, их маршруты делались все более короткими.

Арман встретил в бронированном подземелье Берзина, Хаджи Мамсурова, с которыми несколько лет назад его познакомил в Москве Альфред, и Михаила, Кольцова; с ним он тоже был хорошо знаком, а под Мадридом успел сдружиться.

Уже за полночь Берзин пригласил Армана на ужин в отель «Палас». Туда же перебрался Кольцов – его отель «Флорида» сильно разрушен. Фашисты разбомбили несколько госпиталей, и многоэтажный «Палас» приютил раненых. Остались лишь апартаменты в левом крыле второго этажа. В таком небоскребе эти апартаменты можно смело назвать бомбоубежищем.

У Берзина несколько улучшилось настроение: наконец-то у Мадрида появилась радиотелефонная связь с Москвой! Кроме того, за последние дни укрепили линию обороны города.

С рассвета он обходил передний край фронта с военными советниками; среди них бывали Батов (Фриц Пабло), артиллерист Воронов (Вальтер), Хаджи Мамсуров, которого испанцы знали как майора республиканской армии Ксанти.

Берзин и Мамсуров не один час провели в подземных коридорах Мадрида, в тоннелях метро они опасались там диверсий мятежников. Советники и другие специалисты вместе с республиканцами решали, где и как возводить баррикады, где рыть, углублять траншеи, где устанавливать пушки и пулеметы, какие мосты через реку заминировать и подготовить к взрыву, где оборудовать командные пункты.

Весь Мадрид не спал накануне 7 ноября. Крыша шестнадцатиэтажной башни «Телефоника-сентраль» – прекрасный пункт для наблюдения. Его-то и облюбовал Николай Николаевич Воронов. Он проводил на верхотуре по многу часов и часто корректировал оттуда огонь батарей. С недавнего времени там обосновался и наблюдательный пункт противовоздушной обороны Мадрида. Он позволял следить за тем, что делается у мятежников на аэродроме «Куатро виентос» – «Четыре ветра» – в Хетафе.

В ясную погоду можно засечь вражеские самолеты в момент взлета и принять меры защиты.

Берзин поручил авиаторам узнать, с каких аэродромов прилетают в Мадрид «гости» с бомбовым грузом. Разведчики доложили: больше всего налетчиков с аэродромов Талавераде-ла-Рейна и Таблада…

В номере Берзина собрались только люди, которым он полностью доверял. Наиважнейшая боевая задача – нейтрализация «пятой колонны».

– Восемь тысяч фашистов сидят в тюрьмах. Из них три тысячи кадровых и запасных офицеров, – напомнил возбужденный Кольцов. – Если фашисты ворвутся в город или в городе начнется мятеж – это готовая квалифицированная офицерская колонна. Надо немедленно вывести эти кадры из города, хотя бы пешком, этапным порядком. Оставить такую силищу в Мадриде в опаснейший момент! По существу, фашистскую восьмитысячную колонну собрал и организовал, пусть в тюрьме, министр внутренних дел. Ларго Кабальеро признал остроту проблемы, но для эвакуации арестованных не сделал ровным счетом ничего…

На следующий день фашисты заняли Верхний Карабанчель в пяти километрах от центра города. Карабанчель – не пригород, не предместье, это окраина Мадрида. Из домов, захваченных на южной окраине, звонили по городскому телефону, сговаривались со своими людьми. А от своих единомышленников получали секретную информацию о положении в городе и его пригородах.

Вот запись беседы 7 ноября 1936 года Михаила Кольцова (в корреспонденциях он называл себя Мигэлем) с секретарем ЦК Педро Чэка. В случае захвата Мадрида фашистами Чэка должен остаться в городе как вожак подполья.

«Мигэль спросил, как с эвакуацией арестованных фашистов. Чэка ответил, что не сделано ничего и теперь уже поздно. Для восьми тысяч человек нужен огромный транспорт, охрана, целая организация – где же в такой момент все это раздобыть?

– Все восемь тысяч эвакуировать незачем, там много барахла и безобидных. Надо отобрать самые злостные элементы и отправить в тыл пешком, небольшими группами, по двести человек.

– Разбегутся.

– Не разбегутся. Крестьянам поручить охрану, это, пожалуй, еще надежнее, чем тюремная стража, – она очень подкупная. Если и разбежится часть, черт с ней, можно потом выловить. Лишь бы не отдавать Франко эти кадры. Сколько бы ни удалось отправить – две тысячи, тысячу, пятьсот человек, – все будет благо.

Чэка подумал, утвердительно мотнул головой. На это дело выделили трех товарищей. Поехали в две большие тюрьмы.

У заключенных было отличное настроение. Они, усмехаясь, говорили администрации: «Это наша последняя ночь здесь. Завтра у вас будут другие клиенты». Они не угрожали тюремщикам. В Испании тюремная администрация остается при всех режимах на правах незаменимых специалистов. Меняются только арестанты.

Фашистов выводили во двор, выкликали по спискам, это озадачило и потрясло их. Они думали – ведут на расстрел. Их отправили в сторону Арганды, туда с первой партией поехали надзиратели – устроить временный этапный пункт».

Уже третьи сутки танки Армана патрулировали в Мадриде. Надо было ежечасно напоминать мятежникам о наличии в столице бронированных часовых. Громыхающие прогулки по мостовым города совершались в паузы, когда позволяла обстановка на переднем крае. Арман лишал сна танкистов, доведенных до крайней степени изнеможения, он понимал, что это жестоко, но иначе не обезопасить город.

А тут еще случилось неприятное ЧП: испанские танкисты в трудных обстоятельствах, усложненных паникой, оставили на поле боя несколько неисправных танков.

– Фашисты могут заслать их к нам в тыл, – помрачнел Берзин. – Боюсь провокации…

– Сегодня же ночью, – пообещал Арман, – нанесем на башни всех наших Т-26 белые полосы. Я предупрежу отряд.

Еще до рассвета Гришин уехал в Валенсию. Он уехал по дороге, забитой паникерами и дезертирами; по ней эвакуировали женщин и детей, и по ней на днях проехали шикарные «испано-суизы» министров разношерстного кабинета Ларго Кабальеро, оставивших Мадрид на произвол судьбы. Правительство сочло положение Мадрида безнадежным. Наспех оставленные всяким чиновникам инструкции допускали, что Мадрид, возможно, будет сдан. Это породило у многих панические настроения.

Но Берзин знал, что в Мадриде положение стабилизировалось, там остается надежный штаб обороны, остаются такие боевые товарищи, как Хосе Диас, Висенте Рохо, Долорес Ибаррури, Педро Чэка, Антонио Михе, группа военных советников, бойцы интербригад и дружинники, которые совместными усилиями с каждым днем крепят оборону Мадрида.

6. Каса Роха

Они разговаривали на разных языках, но, когда действовали сообща, в разведке или в ближнем бою, когда воевали в тылу врага, быстро находили общий язык. Встречались они в Пинсдель-Вальес, северо-западном предместье Барселоны, вдали от оживленных дорог, в доме из красного кирпича, который бойцы называли Каса Роха, то есть «красный дом». А база в соседнем доме, где обучались методам и приемам войны, – «Чапаев». Возможно, название возникло после того, как в местном кинозале показали советский фильм «Чапаев». Бойцы занимались или отдыхали здесь между боевыми операциями. Названием «Чапаев» они хотели подчеркнуть свою преданность идеалам революции, молодой республике. Готовность следовать той беззаветной храбрости, какой обладал камарада Базиль Чапай. Как он стрелял из пулемета! Муй бьен! Фармидабль! – замечательно! Чапай редко снимал теплую шапку, которую русские смешно называют «папаха», никто из испанцев никогда ее не видел…

Из Каса Роха, из «Чапаева» тянулись нити ко многим храбрым и дерзким отрядам.

«Малая война» – герилья – все сильней и сильней полыхала партизанским костром на земле, захваченной фашистами. Рядом с герильерос отважно сражались бойцы интернациональных бригад.

В Каса Роха, в «Чапаеве» бойцы начиняли мины динамитом, мастерили запалы. Работа с взрывателями требует таких же чутких, ловких пальцев, как у скрипача, часовщика, фокусника или ювелира, но часы, смычок, сломанное ушко серьги или минутная стрелка могут стать последним в жизни, если не будешь предельно осторожным и знающим.

Инструкторы – испанцы и иностранцы – сколачивали, обучали отряды подрывников, и они все с большим размахом действовали в ряде провинций – горные дороги, мосты, виадуки, склады боеприпасов, аэродромы…

Дорога вдоль апельсиновой рощи изрыта воронками. Пыль еще не улеглась, бомбежка была совсем недавно.

По дороге, объезжая воронки и вихляя из стороны в сторону, мчался мотоцикл с коляской. Оба, мотоциклист и пассажир, в моно – синий холщовый комбинезон с застежкой «молния». У пассажира полевая сумка, какие носят офицеры.

Мотоцикл проехал мимо догоравшего грузовика, мимо покосившегося столба с указателем-стрелкой «На Toлeдo», мимо деревьев с расщепленными стволами и срубленными макушками, мимо опрокинутой двуколки с убитой лошадью.

Сквозь стрекотание мотоцикла все отчетливее слышался рокот другого, все заглушающего мотора.

Пассажир в коляске первым увидел самолет и торопливым жестом приказал свернуть с дороги. Оба бросились под чахлые, серые от пыли придорожные оливы и упали плашмя на землю. Одномоторный «фиат» снизился до бреющего и пролетел вдоль дороги, прошив реденькую рощицу длинной грохочущей очередью. Пуля пробила полевую сумку пассажира. «Фиат» улетел, стих шум мотора, пассажир отряхнулся и скомандовал:

– Аванти, Фернандес!

Но Фернандес остался недвижим. Две пули попали ему в спину, два кровавых пятна расплылись по комбинезону.

Пассажир поднял тело убитого, понес к мотоциклу, втащил в коляску, снял с него невредимую, без единой царапины каску, надел ее поверх своего берета, сел на место водителя и только тогда заметил, что из пробитого бензобака тонкой струйкой вытекало горючее. Он заткнул дырку патроном с пулей, неуверенно завел мотор и, медленно объезжая старые воронки, поехал дальше.

Были ранние сумерки, когда мотоцикл въехал в ворота монастырского подворья, где обосновался командный пункт.

Два монаха вынесли на носилках раненого и положили на двуколку с сеном, запряженную мулом.

Долговязый боец Курт из группы подрывников перебирал пулемет, сидя в тени забора, и напевал по-немецки марш интербригад. Мотоцикл не успел остановиться, а Курт уже вскочил на ноги: по-видимому, ждал его.

Водитель, запыленный до неузнаваемости, подал знак Курту и показал на человека, который в неестественной позе полусидел-полулежал в коляске. Водитель снял каску вместе с беретом. Курт тоже обнажил голову. Вдвоем перенесли Фернандеса в тень, монахи накрыли его черным покрывалом.

Приезжий сказал что-то Курту, торопливо прошел через двор, поправляя ремень с сумкой и на ходу отряхиваясь беретом от пыли. Подошел к часовому, стоявшему у входа в полуподвал, и спросил:

– Камарада Гришин? Часовой кивнул:

– Проходите, вас давно ждут.

Он спустился в подвал, глаза еще не привыкли к полутьме, его окликнули по-испански, и тот же голос нетерпеливо спросил по-русски:

– Почему так поздно, Хаджи? – Человек сидел за столиком, тускло светила «летучая мышь».

– До перевала далеко, а ночи короткие. С трудом добрался, Павел Иванович, – Ксанти говорил с легким кавказским акцентом; он подошел к столику, положил возле лампы запыленную полевую сумку.

Берзин встал. На его широкие плечи накинута кожаная куртка, головой он едва не касался потолка. Взял сумку, увидел дырку от пули и вопросительно посмотрел на прибывшего.

– Фашисты висят над дорогой. Налет за налетом… Фернандес убит…

Берзин поднял «летучую мышь» над головой и осветил подвал. То был винный погреб вдоль стены стояли большущие бочки; на одной мерцала свеча. На полу, прислонясь к бочкам, сидели бойцы интербригады и герильерос в крестьянском платье. Чужестранцы в кожаных ботинках на шнурках, кто-то в крагах, высоких сапогах, а испанцы обуты в альпаргатас – легкие серые полотняные тапочки на веревочной подошве.

Ксанти коротко кивнул Цветкову, который собрал вокруг себя несколько русских парней и возбужденно рассказывал:

– …Согнулся в три, если не в четыре, погибели, подлез под сваи, приладил свой подарочек, аккуратненько перевязал бикфордовым шнурочком, прикурил от него и только прополз на карачках метров семь – десять – ка-ак жахнет!!! Не успел сказать генералу Франко экскьюз ми, в смысле «пардон»…

Тишина, камарадас, – приказал Берзин, перекрывая гул голосов и смех. И после короткой паузы добавил, – шапки долой! Фернандес убит…

Встали, обнажили головы, послышалось на нескольких языках:

– Мир его праху!

– Бедняга Фернандес!

– Честь его памяти!

Ксанти отер серые губы, взял кружку, подошел к винной очке, нетерпеливо открыл кран – ни капли. Цветков сочувственно поглядел и налил ему вина из бутылки, оплетенной соломой.

Берзин извлек из сумки пакет, сорвал сургучные печати, внимательно, не торопясь, ознакомился с бумагами и развернул сложенный вчетверо, пробитый пулей план аэродрома.

Он расстелил план на столе.

– Камарадас, прошу всех взглянуть. Вот отсюда они летают на Мадрид. Летчики из «Кондора», эскадрилья Физелера и другие душегубы. Нужно сжечь эти бомбардировщики! Это приказ командования и просьба жителей Мадрида. Ночью попрощаемся на перевале «Сухой колодец». Хочу вас проводить.

Берзин познакомил подрывников с заданием, долго водил пальцем по плану аэродрома.

– …Цистерны, ангары, а здесь таверна. Она открыта до глубокой ночи. Учтите, туда может набиться и больше десятка посетителей… Здесь, здесь и вот здесь – зенитки. От восточных ворот держитесь подальше, там командансия, оттуда ходит караул на смену. Ваши исходные позиции – левофланговая апельсиновая роща, канал Альфонсо. Действуйте разрозненными группами, но одновременно. После операции пробирайтесь на старую тропу.

Болгарин Людмил, высоченный и широкоплечий, переводил его напутствия на испанский.

– С кем я иду? – спросил Цветков.

– В твоей группе Курт, Людмил, двое герильерос из местных, – ответил Ксанти. – Старый Баутисто с проводниками ждет на перевале…

Горный перевал «Сухой колодец» был освещен луной. Редкой цепочкой уходили по тропе подрывники. Рядом с Берзиным стоял Мигэль. Ксанти проверял у каждого уходящего, как подогнано снаряжение – не бренчит, не звенит ли при ходьбе? Ящик с бутылками бензина переложен пахучим сеном. Мул навьючен коробками, аккуратно привязанными, каждая в отдельности. Погонщик прикрыл поклажу холстиной.

Навьюченного мула вел на поводу старый крестьянин, заросший седой щетиной.

– Баутисто, – обратился к нему Ксанти, – где запалы?

– Не беспокойтесь, камарада. Запалы лежат отдельно от динамита.

Наконец к мулу приторочили поклажу, позже ее переложат в заплечные мешки. Мул тронулся с места. Берзин подошел к Баутисто, крепко пожал руку, попрощался и Мигэль.

Следом за Баутисто прошагал долговязый Курт с ручным пулеметом на плече, к поясу подвязан котелок, слегка поблескивающий при лунном свете.

За Куртом шел пастух с котомкой на спине, с кнутом в руке и погонял небольшую отару овец. На нем – широкая соломенная шляпа, лица не видно. Проходя мимо командиров, пастух взмахнул кнутом и крикнул озорно:

– Но-о-о, залетные!

– Цветков идет в гости со своим шашлыком, – засмеялся Ксанти.

Только, Василий, не играй с огнем, – успел сказать Берзин вдогонку Цветкову.

В ответ донеслось залихватское:

– Все будет о’кей, сеньор Павел Иванович! Гуд бай, в смысле «пока».

Прошагали еще два испанских партизана, за ними могучий Людмил в каске.

– Ну вот, Павел Иванович, мои все… – сказал Ксанти, прощаясь…

Аэродром в излучине Гвадалквивира, вся округа в цветниках, садах, плантациях. Они подступают вплотную к кромке летного поля. Оно в темных заплатах асфальта выглядит чужеродным на благословенной и благодатной равнине. Доносится влажное дыхание реки. Здешняя поздняя осень может смело поспорить с подмосковным августом.

Остро пахло бензином, чуть пригорелым маслом, перегретым асфальтом, сохнущей краской. К непременным специфическим запахам аэродрома примешивался аромат цветов, пахучих трав, цитрусовых плодов.

В полночь слышалось лишь стрекотание цикад, шорох травы и… учащенное дыхание. Вскоре поползли по-пластунски, волоча коробки динамита, мотки с бикфордовым шнуром, сумки с гранатами, оружие, бутылки, переложенные сеном.

По небу размеренно шарил луч прожектора. Когда он склонялся к земле, в полосу света попадала антенна над зданьицем аэродрома. В небе трепыхался черно-белый конус, полный ветра и указывающий его направление – от Гвадалквивира.

На такие мгновения следовало припасть недвижимо к траве или нырнуть в спасительную тень под крыло ближайшего самолета и переждать.

Глубокой ночью раздался взрыв где-то в конце взлетной дорожки, и пламя подсветило облачное небо.

Минуту спустя в другом конце аэродрома, за ангарами, подала оглушительный голос группа Ксанти, и занялось второе зарево.

Наступил черед Цветкова, яркая вспышка предварила новый гром и новый пожар.

От ночной тишины ничего не осталось. Выстрелы, пулеметные очереди, разрывы гранат, топот бегущих, вой сирены, свистки, крики, стоны, звон разбитого стекла – это вылетели окна в командансии у восточных ворот.

– Отходить по старой дороге, – приказал Цветков своим подручным. – Переждем под мостиком, на том берегу канала…

7. Хаджи и анархисты

Колонна анархистов, которой командовал Дуррути, прибыла из Каталонии после длительных переговоров с правительством, чтобы защитить или, как самоуверенно заявляли анархисты, «спасти» Мадрид. Анархисты потребовали: «Отведите нам самостоятельный участок, дайте точную боевую задачу. Мы всем покажем, чего стоим, и тогда никакие другие партии не смогут приписать себе наши успехи!» Колонна насчитывала три тысячи уже обстрелянных бойцов, они отлично вооружены, обмундированы.

Берзин был озабочен формированием и боевой подготовкой бойцов интербригад, а также анархистов и направил в Альбасете группу военных советников. Советник А.И. Родимцев пытался приохотить к пулеметам «максим» упрямых анархиствующих лентяев. Посмотрев фильм «Мы из Кронштадта», они картинно наматывали на себя крест-накрест пулеметные ленты, но при этом хныкали, что «максим» слишком тяжел.

Когда Дуррути порекомендовали военного советника, он отказался. Но затем согласился: услышал отличные отзывы о Ксанти, о его военном таланте, недюжинной храбрости в разведке, его походах в тыл мятежников и о том, как он разгуливал там в крестьянском платье.

Дуррути поставил условие, что Ксанти будет единственным коммунистом во всей бригаде, сражавшейся под красночерным знаменем. Берзин попросил срочно присвоить майору Ксанти звание подполковника, это должно импонировать Дуррути. А то еще какой-нибудь анархист усмотрит падение престижа командира: знаменитый Буэнавентура Дуррути советуется с майором!

Ксанти переехал из подвала, где теперь обосновался штаб обороны Мадрида, на командный пункт Дуррути. В эти дни шли ожесточенные бои в парке Каса-де-Кампо и в Университетском городке

Дуррути и подполковник быстро нашли общий язык. Спали под одной крышей, обедали вместе и, случалось, шли рядом в атаку. Дуррути проникался все большим доверием к советнику – смуглолицему, черноглазому, статному человеку тридцати двух лет.

Дуррути был откровенен с Ксанти, который платил командиру той же монетой.

Подполье Мадрида было Ксанти уже неплохо знакомо. Ему изрядно пришлось поблуждать, поползать в подземных коллекторах, галереях, переходах, тоннелях метро. Мятежники пытались пробраться с окраин, из пригородов к центру Мадрида, чтобы заминировать и взорвать подземный этаж города, вызвать панику среди жителей и защитников Мадрида. Но те шесть мин, которые они взорвали под землей, не принесли большого вреда, а диверсанты из «пятой колонны» были частью истреблены, частью обезврежены.

Иногда Дуррути и его советник жарко спорили. Дуррути любил подчеркивать свою неприязнь к централизованному руководству и уверял, что все генералы на свете враждебно относятся к своим народам.

Еще более острые споры вызвала программа анархистов. Да, соглашался Ксанти, советские люди признают их заслуги в русском революционном движении. И справедливо, что в бригаде Дуррути есть батальоны, носящие имя Кропоткина и Бакунина, что испанские анархисты чтут их имена. Но назвать батальон именем Махно? С этим Ксанти решительно не мог примириться. Еще больше негодовал военный советник Петрович (Мерецков).

– Ведь Махно – бандит, – громогласно возмущался Петрович. – Когда я служил в Конной армии Буденного, мне пришлось сражаться с махновцами. Эти разбойники грабили трудящихся и вредили народной власти. Не случайно в твоих колоннах, Дуррути, столько всяких недостойных людей. Разве можно допускать к революции нечистоплотных? Уверен, что в колонны затесались и фашисты. Если их не изгнать, они подведут в первом же бою и принесут несчастье.

Через несколько дней Ксанти попросил у Дуррути разрешение отлучаться в свободные часы из штаба.

– Куда? – спросил Дуррути ревниво.

– Вы, анархисты, очень плохо стреляете из пулемета «максим». – Ксанти не собирался церемониться. – Хочу обучить вас и сколотить пулеметные взводы.

– Обучи и меня…

Танки капитана Грейзе взаимодействовали с колонной Дуррути, капитан часто бывал у него на командном пункте. Грейзе всегда успевал поговорить с Ксанти.

Дуррути занял пустующий особняк на окраине города, там с шиком расположился его штаб.

«Особняк на тихой улице, обсаженный большими развесистыми деревьями, – вспоминал Роман Кармен в очерке «Дыхание Мадрида». – По мраморной лестнице поднимаемся с Хаджи в бельэтаж… Массивная дверь из черного дуба охраняется четырьмя здоровенными парнями. У каждого по два маузера. Нас проводят в кабинет, где Дуррути диктует что-то машинистке. Он порывисто встает и, кинувшись навстречу Хаджи, долго жмет ему руку, словно боясь ее выпустить. Он очень нервен. В его черных глазах, всегда светящихся, сейчас еле уловимая грусть и растерянность. Всего лишь несколько дней назад Хаджи прикомандирован к бригаде в качестве советника, а Дуррути уже не может прожить без него и часа. Он полюбил Хаджи за отчаянную храбрость, за железную волю и жесткую прямоту…

Хаджи взял его за руку, усадил на большой диван, обитый голубым атласом. Он покорно сел и опустил глаза.

– Это верно, Дуррути, что ты отводишь бригаду в тыл? спросил Хаджи. – Ты знаешь, что резервов нет. Ты оголишь, самый ответственный участок фронта.

– Да, я отвожу бригаду! – почти закричал Дуррути. – Люди устали! Устали от бомбежек и артиллерии! Люди не выдерживают!..

– Дуррути, бригада всего два дня на передовой. Ты знаешь, как хорошо расценил народ, что анархисты наконец из глубокого тыла пришли драться в Мадрид. И ты знаешь, какое нехорошее впечатление произведет уход бригады. Что тебя заставляет предпринять этот шаг?

Дуррути опустил голову и тихо сказал:

– Знаю, все, все знаю, но они требуют.

Он снова вскочил и зашагал по ковру. Стиснув кулаки, остановился и, сверкая глазами, сказал:

– Поеду в бригаду. Сейчас же.

– Я с тобой, – предложил Хаджи.

– Нет, нет! – словно испугавшись, воскликнул Дуррути. – Нет, я один поеду, – и решительным шагом направился к себе в кабинет, кинув на ходу охране: – Машину. В бригаду.

Он быстро затянул на байковой куртке пояс с пистолетом, мы вышли на улицу. К дому подъехала машина с охраной… Он кинулся в машину, и она в сопровождении четырех мотоциклистов рванула с места. Мы с Хаджи поехали в штаб обороны Мадрида.

Через час, проходя по коридору штаба, я увидел Хаджи. Он стоял спиной ко мне, глядя в окно: Я его окликнул. Он не ответил. Я тронул его за плечо. Он повернулся ко мне, и я увидел, что его глаза полны слез.

– Что случилось?

– Они убили Дуррути. Только что убили.

Предательский выстрел в спину оборвал жизнь Дуррути в момент самой напряженной борьбы его с самим собой и с «классическими» анархистами… Он был честным человеком, он готов был уже сделать правильные выводы из всего, что происходило на его родине, – и его убили».

Безоговорочно прав был советник Петрович, который советовал Дуррути освободиться от недостойных людей, скрытых врагов.

«Дуррути обещал очистить колонны от враждебных революции лиц, – писал позже маршал К.А. Мерецков. – Но должного порядка так и не навел. Последствия не замедлили сказаться. Под Мадридом его отряды сражались неудачно, а Дуррути вскоре погиб от шальной пули… Я был уверен, что это кто-то из «своих» отомстил ему за попытки наладить дисциплину. Мне очень жаль было этого отважного парня с невообразимой путаницей в голове, но лично честного и по-своему принципиального».

А что касается военного советника у анархиста Дуррути, трижды Герой Советского Союза генерал армии П. И. Батов вспоминал, что этот человек обладал «страстной целеустремленностью и неутомимой изобретательностью в борьбе с врагом. В Испании наш дорогой Ксанти (так его там величали) помогал защитникам республики организовать разведку. К сожалению, еще не настало время, чтобы в полный голос рассказать о деятельности этого человека, а когда настанет – люди будут читать, и удивляться, и радоваться, что среди них живут такие натуры…»

8. Встреча на крыше

По свидетельству Долорес Ибаррури, танкисты капитана Грейзе «вели бои непрерывно, причем большую часть времени без поддержки пехоты, так как наши командиры еще не научились правильно использовать ее. Республиканские танки внезапно обрушивались на врага, сеяли панику в его рядах, уничтожали вражеские батареи.

С рассвета до заката танкисты очищали от противника подступы к городу, возвращались с темнотой, за ночь приводили в порядок машины и, опрокидывая все технические нормы и нормы человеческой выносливости, на следующее утро возвращались в бой».

Бывало, маленький отряд перебрасывали с места на место девять раз на дню и каждый раз посылали туда, где трещала и рвалась линия обороны Мадрида.

Капитан и его боевые товарищи, покрытые гарью и пылью, похудели так, что комбинезоны висели на них, как на вешалке. Покачивались от усталости, мучительно хотели спать, досыта поесть, утолить жажду.

Капитан Грейзе уже стал легендарным «танкисто русо».

В обеденное время Арман приехал на ремонтную базу в Алькала-де-Энарес. Он был обеспокоен: предстоял сложный ремонт нескольких танков, вышедших из строя.

Неподалеку от памятника уроженцу этого местечка Сервантесу Арман встретил огорченного полковника Кривошеина.

– Сегодня получен приказ, – сказал Кривошеин. – Наш отряд отзывается на Родину. Со дня на день нас сменят другие товарищи на других танках. Выезжать нужно срочно. Через несколько дней пароход, на котором нам предписано отплыть, уйдет из Картахены в Одессу.

Но нельзя уехать, не попрощавшись с нашими военными советниками, не повидаться напоследок с Висенте Рохо и другими товарищами из комитета обороны Мадрида.

В Центральном Комитете испанской компартии их приняли Хосе Диас, Долорес Ибаррури, Антонио Миха, их соратники.

– Солдатам от приказа деваться некуда – горестно развел руками Кривошеин, через несколько дней он навсегда перестанет называться полковником Мелле. – Вот если бы вы попросили Москву, товарищ Диас, может, оставили бы…

– Кое-кого выпросили; а остальным придется уехать.

– Может, в «кое-кого» и мы угодили? – спросил Кривошеин.

– Угодили, да не все. Вам об этом скажет ваше начальство. Например, капитану Грейзе прощаться рано. А с вами, полковник Мелле, и с группой ваших храбрых танкистов мы расстаемся с большим сожалением.

Теплые слова благодарности, дружеские объятия…

Из здания ЦК Арман на своем броневике заторопился к «Телефоника-сентраль», чтобы с высоты шестнадцатого этажа уточнить боевую обстановку на реке Мансанарес.

На макушке «Телефоники» он застал Берзина, который утром приехал из Валенсии; еще одна – какая по счету? – ночь в куцых обрывках сна. Обязанности главного военного советника принуждали его поддерживать постоянный контакт с сбежавшим из столицы коалиционным правительством, с военным министерством. Но как только появлялся просвет, Берзин мчался по уже наезженной им дороге «номер семь» в истекающий кровью Мадрид.

Шоссе постоянно забито беженцами со скарбом и скотом или сиятельными грандами с тяжеловесными обозами, вереницами телег и карет. Автомобили, повозки, двуколки, мотоциклы, велосипеды, детские коляски, навьюченные лошади, мулы, ослы. Уже много раз мчался навстречу громыхающему, скрипучему, голосистому потоку Берзин, чтобы через день-два снова в неотступной тревоге спешить в тыловую Валенсию, куда его властно звали обязанности.

Берзин стоял на крыше «Телефоники» во весь рост, слегка расставив крепкие ноги, в шляпе, в светло-сером костюме. Он изучал пригородную линию фронта, в руках бинокль, но не обычный артиллерийский, а двенадцатикратный, так называемый адмиральский.

В свободную минуту Арман заговорил с ним о самой свежей новости. Рад, что его оставляют здесь, – постарается и дальше быть полезным командованию.

Берзин продолжал вглядываться, не отнимая бинокля от глаз. Потом с удовольствием рассмеялся, и Арман понял, что никакой новости он сюда, на шестнадцатый этаж, не доставил. Берзин признался, что сам обратился к Хосе Диасу с просьбой оставить капитана Грейзе в Испании, и его включили в список самых нужных военных специалистов.

– Это было мое предложение. Не возражаешь? Ну, я так и знал…

Со своим латаным-перелатанным танком и со своим многострадальным экипажем капитан Грейзе расстанется в самые ближайшие дни. Арману надлежит провести в Арчене курс занятий не только с новобранцами-испанцами, но и поделиться опытом с вновь прибывающими танкистами комбрига Павлова. Надо обратить особое внимание на разведку перед боем, на взаимодействие танков с пехотой, с артиллерией, на связь в условиях боя.

И еще одно поручение Арману – срочно наладить изготовление запасных частей и боеприпасов на заводах под Барселоной, в Валенсии, в других городах и местечках Каталонии.

– Был бы тут со мной Альфред Тылтынь, я бы поручил это ему. Талантливый военный инженер, светлая голова. Но Альфреда здесь нет, и поэтому его заменит младший брат. Кто, если не мы, непосредственно с поля боя, – Берзин обвел панораму широким жестом левой руки, в правой он держал бинокль, – укажем нашим конструкторам на слабые и сильные стороны наших танков?.. Истребители наши не уступают немецким – пока не уступают! – а скоростной бомбардировщик СВ, несомненно, превосходит по всем статьям машины подобного назначения. Однако новые истребители – «Мессершмитт-109», «Капрони-113» и некоторые другие модели таят в себе много скрытых угроз.

Куда бы ни забрасывала Берзина военная судьба – на Дальний Восток или в Испанию, – он всегда думал о завтрашнем дне Красной Армии, им владело святое творческое беспокойство, он оставался дальнозорким сам и отучал от технической близорукости других.

Берзин еще помнит, как в начале тридцатых годов нашим танкистам рассылали инструкцию, согласно которой бензиновые моторы, опасные в эксплуатации, следовало заводить в присутствии пожарников; он бывал на таких запусках с Альфредом Тылтынем.

Начался сильный огневой налет, били шрапнелью по небоскребу, белые облачка разрывов повисли над головами наблюдателей.

Все, кто был на крыше, спустились на этаж-два пониже. Ушли Берзин и Воронов с постоянной спутницей-переводчицей. Ушли наблюдатели-летчики и зенитчики.

Арман заторопился к своим танкам, спрятанным в узком закоулке, застроенном высокими домами прочной кладки, между мостами Принцессы и Андалузским, в двух шагах от набережной…

9. Талавера-де-ла-Рейна

Группа подрывников готовилась к налету на аэродром Талавера-де-ла-Рейна, а в штабе батальона еще не было необходимых разведданных, касающихся предстоящей операции. Город Талавера в отрогах Сьерра-де-Гвадаррамы; это недалеко от Толедо.

Предполагали, что в Талавере базируются самолеты более легкие, чем на аэродроме в Табладе, и радиус их действия поменьше; скорее всего истребители и легкие бомбардировщики. По некоторым сведениям, там стоят и двухместные истребители новой модели «Капрони-113». В воздушных боях над Мадридом они устраивают своеобразную карусель, прикрывая хвосты один другому; при таком построении их трудно атаковать. Подобную карусель называют «пескадилья», есть такое рыбное блюдо у испанцев.

Много ли знали в штабе об аэродроме в районе Талаверы? Город на правом берегу Тахо, в плодородной долине. Скрыт в густых рощах шелковичных деревьев. В одной из церквей – чудотворный образ девы Марии, к нему стекается много паломников.

– Хорошо бы, не сработала «пятая колонна» и дева Мария осталась бы в неведении о наших планах, – пошутил Хаджи, занятый подготовкой к предстоящей вылазке.

Поздней осенью фашисты, для поднятия духа наступающих на Мадрид, отправили в войска статую девы Марии, покровительницы города Севильи. Предполагалось, что статую ввезут в Мадрид в первый час после его захвата. Однако задание оказалось деве Марии не по силам, и она вернулась ни с чем…

Герильерос из местных крестьян посоветовали: к аэродрому в Талавере удобнее подобраться с юга. Если идти с севера – не миновать двух переправ: через реки Тахо и Альберче. На участке между двумя переправами проходит железная дорога, ее наверняка охраняют.

Костяк боевой группы составили участники диверсии в Табладе. Они сожгли там восемнадцать самолетов, в том числе несколько тяжелых транспортных «Юнкерс-52» и «Савойя-81»…

Прожектор высвечивал взлетную дорожку, темнели приземистые силуэты легких бомбардировщиков и истребителей, стоящих шеренгами по обеим сторонам посадочной полосы.

Цветков и Людмил прятались под плоскостью двухмоторного «капрони». Они видели сквозь шасси ноги разводящего и часовых. Те прошли, гулко топоча, совсем близко.

Трое во главе с долговязым Куртом подались влево, на дальний край летного поля. Для них обратная дорога будет еще опаснее.

– Как только дадите прикурить своим самолетам – сматывайтесь цурюк кружным путем, – успел Цветков шепнуть Курту. – Бойтесь прожектора, а пуще – собственного зарева…

Баутисто и двое герильерос благополучно переползли со своим ящиком и мотком шнура через посадочную полосу. Цветков и Людмил с ранцами поползли вправо. Они подобрались к «капрони», привязали пакет со взрывчаткой к шасси и стали отползать, разматывая шнур. Едва Цветков успел поджечь шнур, раздался взрыв в дальнем краю аэродрома. «Это Баутисто. Через пять минут откликнется Курт». Цветков при отблесках занявшегося вдали пожара посмотрел на часы. Они с Людмилом бесшумно поползли по-пластунски в высокой траве.

В эту минуту они заметили человека, бегущего от «капрони» в сторону, где прогремел взрыв и откуда доносились крики, выстрелы. Человек бежал стремительно, но вдруг споткнулся и упал.

– Зацепился за шнур, бродяга, – прошептал в ярости Цветков.

Фашист увидел ползущий по траве зловещий огонек, прижал шнур к земле ногой, прицелился и отстрелил горящий конец. Цветков, потрясенный неудачей, неосторожно приподнялся – где же затухающий огонек? – и достал наган из кобуры.

Фашист заметил Цветкова, вскинул карабин, выстрелил. Цветков упал. В то же мгновение раздался другой выстрел, это Людмил снайперской пулей сразил фашиста.

Цветков потерял сознание, а очнулся от страшной боли – и простонал:

– Возьми бутылку…

Людмил достал из сумки Цветкова бутылку с бензином, рванулся через лужайку к порозовевшему от дальнего зарева «капрони», вскочил на крыло, зажег тряпку-затычку и швырнул бутылку в кабину пилота с такой силой, что она разбилась. Пламя занималось вяло. Это было на руку Людмилу. Надо быстрее и подальше оттащить Цветкова от неминуемого взрыва. Он стал приподнимать Цветкова, но тот простонал:

– Беги. Сейчас взорвется. У меня пуля в кишках…

Людмил, не отвечая, взвалил Цветкова на богатырскую спину…

Шли впятером. Два крестьянина из Эстрамадуры, долговязый Курт и герильеро из Саламанки, тяжело дыша, несли Цветкова на самодельных носилках из жердей и плаща.

Сзади, прихрамывая, обвешанный карабинами, брел Людмил. Герильеро из Саламанки рассказал, как фашисты волокли раненого Баутисто по взлетной дорожке. А помощника его убило гранатой.

Тропа становилась круче, все труднее дышали носильщики. За крутым поворотом сделали привал на каменистом плато.

С мертвенно-бледным лицом лежал Цветков, прижимая сильные руки к животу. Лепестки неведомого цветка прилипли к его светлым и мокрым волосам.

– Пи-и-ить, – попросил он.

– Нельзя пить, – Курт склонился над раненым. – Ферботен.

Все обернулись назад, где в предутреннем тумане оловянно посвечивала река Тахо. Голубое небо над аэродромом сделалось серым. Было безветренно, и космы дыма, черные столбы копоти не торопились сливаться наверху в одно грязное облако.

Последним усилием открыл Цветков глаза, попытался приподнять, повернуть голову, тоже поглядеть на долину. Он хотел что-то сказать, но лишь беззвучно пошевелил серыми губами.

Скрежет железа о камень. Двое крошили каменистый грунт навахами, третий – пряжкой солдатского ремня. Людмил отгребал щебень котелком. Курт – каской. Мелькали руки над растущим могильным холмиком, он венчал каменную гряду. Камнем же придавили листок бумаги, на котором Людмил написал «Басил».

Каждый из пятерых нес теперь свое оружие сам, а Людмил еще и наган Цветкова…

10. Глядя в завтрашний день

Главный военный советник при правительстве Ларго Кабальеро назывался генералом Гришиным. Под этим именем его знали в штабах Центрального, Мадридского и других фронтов. Но можно не сомневаться, что его настоящее имя известно и контрразведке Франко, и итальянской ОВРА – тайной полицейско-шпионской и террористической организации, и абверу германского вермахта, и гестапо.

…В тихом московском переулке, в доме, который разведчики называли Центром, Берзина заглазно звали Стариком.

Прозвище породила преждевременная седина. Берзин, возглавляя тринадцать лет военную разведку, оставался молодым, полным творческой энергии. Казалось, эта энергия накапливалась с годами напряженной, изнурительной работы, все больше знаний хранилось в его памяти, и многое он не позволял себе забывать. У него прошли выучку немало талантливых учеников и преданных помощников, среди них – Рихард Зорге и Лев Маневич. Он учил их предугадывать, предусматривать, разгадывать головоломные загадки, добывать вражеские секреты, зорко вглядываться в завтрашний день.

За месяцы напряженной работы в Испании Берзин не раз убеждался в том, что многое из нашего вооружения следует совершенствовать и обновлять.

Да, как ни печально, нужно признать, что мы пока отстаем в технической оснастке армии от стран, заключивших «Стальной пакт». Не только от гитлеровского вермахта, а кое в чем и от итальянцев. Это касается разных видов оружия. Да и что в этом невероятного, если страна наша сделала, в сущности говоря, только первые шаги в освоении сложной техники!

Американцы, немцы, англичане, шведы за большие деньги помогали нам в первой пятилетке строить доменные печи и турбины, тракторы и автомобили. Но если капиталисты, хотя и втридорога, продавали нам свой опыт, свое умение, то в военной промышленности мы не рассчитывали даже на самую щедро оплачиваемую помощь. Надо было полагаться только на свои силы.

В речи, обращенной к хозяйственникам, Сталин сказал:

«Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут».

Да, мы шагаем вперед семимильными шагами. Иначе были бы невозможны полеты Чкалова, Громова, Коккинаки, новые ледоколы, Московский метрополитен. Вот уже вторая пятилетка, мы справедливо гордимся скоростью нашего движения вперед. Но полезно чаще напоминать себе, что отставание недопустимо.

Для того чтобы добиться победы в будущей войне, требуется кроме всех достоинств советских бойцов еще и более современная техника.

Но при зорком взгляде в будущее ни на один день нельзя было отвлекаться от тревог и забот сегодняшнего дня, закрывать глаза на опасности и угрозы. И все расширялся круг злободневных вопросов, которые приходилось решать главному военному советнику Гришину, врачевать многочисленные «болевые точки».

Много усилий требовало восстановление танков, пришедших в негодность, изготовление запасных частей к ним; танки воевали на износ.

И подобно тому как Арман старался уберечь от гибели каждого своего подчиненного, так танковые лекари старались продлить жизнь каждого танка, броневика.

Военинженер третьего ранга Николай Николаевич Алымов на ремонтной базе в Алькала-де-Энарес слыл тихим, скромным человеком. Но в боевой обстановке становился неузнаваемым – смелый, решительный, предприимчивый, смекалистый.

В начале ноября подбитые танки эвакуировали с поля боя сравнительно легко. Но уже к концу месяца фашисты, зная, что русские обязательно попытаются вытащить раненый танк или поползут к нему, чтобы снять дефицитные агрегаты, приборы, детали, стали поджидать в засаде наших ремонтников, оружейников. Даже при подозрительном шуме в темноте, не говоря уже о выхлопах мотора и скрежете гусениц по каменистой почве, противник открывал огонь, не позволял приблизиться. Алымов приспособил длинный трос: с его помощью, используя складки местности, подбитый танк оттягивали в укрытие. А там уже, где-нибудь на обратном скате высотки или за грядой камней, танк брали на короткий буксир. Бывало, уволакивали инвалидную машину с «ничейной» земли ночью сцепом двух буксиров.

Но во многих случаях раненый танк не удавалось спасти; он загорался и, если не все боеприпасы израсходованы, взрывался. Казалось бы, и гореть особенно нечему – а горел! Да так, что плавились алюминиевый картер, коробка передач. В обугленном танке, если и влезешь в него, уже ничем не поживишься для ремонта.

Когда республиканцы начали испытывать недостаток боеприпасов, генерал Гришин с неиссякаемой энергией взялся за дело. Он нашел нужным привлечь к этому и Поля Армана, разлучил его с танком (благо подоспела замена).

Поль Арман колесил теперь без сна и отдыха по дорогам Каталонии, бывал на заводах Барселоны, Валенсии, Сагунто, Картахены, Альбасете.

Из числа добровольцев были отобраны специалисты по военному производству. С этими специалистами теперь встречался капитан Грейзе.

Борис Михайлович Слонимер, член КПСС с 1924 года, участник национально-революционной войны, директор научно-исследовательского института, в годы Отечественной войны – главный инженер оборонного завода, вспоминает:

«По характеру своей деятельности мы встречались с Берзиным несколько раз и всегда уходили от него заряженные его оптимизмом, сознанием важности выполняемого нами интернационального долга.

– Нас беспокоит, – говорил Ян Карлович, когда мы встретились с ним впервые, – обеспечение боеприпасами прибывшего в республику стрелкового оружия. Помогите сейчас наладить в Валенсии восстановление стреляных гильз – их уже набралось около миллиона. Затем поезжайте в Эльче и Новельде: туда прибыло закупленное во Франции оборудование для двух патронных заводов, их надо быстро построить и пустить в, эксплуатацию…

Две недели ушло на то, чтобы помочь испанским товарищам в перестройке и наладке в Валенсии двух заводов, которые раньше производили различные металлические изделия, а теперь перешли на переобжим, то есть восстановление, стреляных гильз».

11. Вынужденная посадка

Фашисты настойчиво наступали на Малагу. Надо было во что бы то ни стало остановить их натиск, и отряд Хосе Муньоса Гомеса подрывал дороги, мосты, ведущие в Малагу из Гранады. С 25 января по 4 февраля 1937 года было уничтожено пять мостов.

И во всех операциях принимала деятельное участие невысокая, худенькая, но выносливая, сильная духом переводчица Хосефа.

Наверное, не только Артур, но и Хосефа, и Хосе Муньос Гомес, и легко раненный в грудь жизнерадостный подрывник, отказавшийся отправиться в лазарет, и молчаливый шофер Паскуаль надолго запомнили печальное расставание с Малагой.

Неистово цвел в садах и палисадниках миндаль, но его горьковатый аромат заглушали запахи горелой земли, резины, пороха.

Паскуаль не заглушал мотора, и можно было рассчитать предстоящий бросок к мосту до минут. На заднем сиденье «форда» лежали два тяжелых ранца: в одном динамит и пироксилиновые шашки, в другом – моток бикфордова шнура.

Подрывники должны оставить Малагу последними, чтобы по Приморскому шоссе успели уйти на восток огромные толпы беженцев и группы безоружных парней, которые так и не дождались винтовок. Хосе со своими отпальщиками должен взорвать мост своевременно, не раньше и не позже самых критических минут… Чтобы взрыв моста не вызвал на шоссе панического бегства, которое испанцы называют «чакетео»…

Артур не собирался со своим отрядом принимать участие в «чакетео» после ухода из Малаги. Нужно сделать все, чтобы Приморское шоссе стало непроезжим и непроходимым для франкистов.

Вскоре после трагического дня 8 февраля, когда республиканцы все же сдали Малагу, случилась большая беда. Около полудня зенитным огнем был подбит и совершил вынужденную посадку наш СБ – скоростной, бомбардировщик. Это произошло на берегу Средиземного моря, восточнее Малаги, в районе Мотриля.

Поспешно отступая, милисианос помогли экипажу, пострадавшему при аварии. Два летчика – высокий и низенький – вытащили из кабины раненого товарища, донесли его до шоссе, уложили в машину. Фашисты были уже совсем близко, и, по заверениям летчиков, не было никакой возможности разоружить СБ, снять пулеметы новейшей модели. Каждый из них – с металлической лентой, набитой патронами, весит больше пуда, а турельный пулемет в хвосте демонтировать еще сложнее. Два спаренных пулемета из кабины штурмана сумели утопить в глубокой канаве, а два других и ленты к ним милисианос унесли с собой, рассчитывая использовать в отступательных боях.

Но самолет уничтожить не успели, чем были крайне встревожены летные командиры. Советник вызвал к себе майора Артуро.

– Машина уникальная, за ее чертежами гоняются разведчики нескольких стран. К этому самолету Туполева приложили руку Архангельский и другие талантливые конструкторы. Скорость СБ до 445 километров в час. Только новейшие истребители у немцев и итальянцев показывают скорость немногим большую. Самолет, совершивший вынужденную посадку, наверняка привлечет внимание противника. Как только о бомбардировщике узнают в Севилье, где стоит немецкая эскадрилья «Кондор» и эскадрилья Физелера, они пришлют лазутчиков. Мы не можем позволить его фотографировать, измерять, демонтировать. Вам надо во что бы то ни стало уничтожить машину! В казарме полка на окраине селения нужно разыскать испанского майора. Он находился в колонне отступающих, знает, где именно СБ совершил посадку, и может указать это место.

Сложность задания усугублялась его срочностью. Ночью фашисты наступать не станут, а утром наступление возобновится. Поэтому дорог каждый час. Чем дальше фашисты успеют продвинуться вдоль берега на восток, тем самолет окажется глубже в тылу и тем удлинится маршрут подрывной группы. Придется пройти-проехать по тылам больше двадцати километров.

Испанского майора нашли быстро. Он был растерян предложением и неуверенно согласился принять участие в поисках.

Какая досада – отряд сержанта Хосе сейчас на боевом задании и Артуру придется идти на операцию с теми, кого ему наскоро выделили в штабе, с незнакомыми и совсем необстрелянными парнями. Мануэлю 16 лет, Леон на год старше, Сальвадору – 18 лет, надежда на двадцатидвухлетнего Ретамеро, на шофера Паскуаля и, конечно, на испанского майора. Артуру еще дали в помощь пулеметчика Володю, он будет полезен и как переводчик.

Артур быстро разработал план операции. Поедут в тыл к мятежникам на двух машинах – впереди четырехместный «форд», за ним шикарный лимузин – восьмиместная «испаносуиза».

В час дня советник расстался с Артуром. Заехали к летчикам, чтобы ознакомиться с некоторыми характеристиками подбитого самолета.

Скоростной бомбардировщик, двухмоторный, моторы по 1050 л. с. водяного охлаждения. Конструкция цельнометаллическая. Трехлопастные металлические винты. Двухколесное шасси убирается назад. Четыре бензобака. Экипаж: пилот, штурман и стрелок. У штурмана прозрачная полусфера, спаренный пулемет. Пилот сидит чуть повыше штурмана, тоже в стеклянном фонаре.

– Вроде бы с самолетом я познакомился. Только неясным осталось, где расположены бензиновые баки. Вы ведь из авиации, Лиза. Может, знаете? – спросил он Паршину. Хосефу.

– Понятия не имею.

От штаба отошли два автомобиля.

Артур приказал снять ветровое стекло на своей машине, сел рядом с водителем, пулемет в руках. Когда-то, еще будучи кремлевским курсантом, он с отличием окончил пулеметную школу. На заднем сиденье устроились майор, бледный, молчаливый, и Лиза Паршина.

Хорошо были снаряжены эти «андалузские тачанки». Три ручных пулемета, несколько редких в ту пору американских автоматов «томпсон», да еще у всех гранаты.

Артур решил не брать с собой динамита. При сверхбыстрой езде по дороге-серпантину их может подстеречь и камень, упавший с крутого обрыва, и воронка, если дорогу бомбили. Все это очень опасно – динамит может взорваться от сильного удара, толчка. Недавно произошел такой случай: на мула, чей путь лежал в тыл мятежников, погрузили коробки с динамитом. Погонщик стеганул мула хворостиной; медлительный, ленивый мул круто повернулся и взбрыкнул, тщась ударить погонщика, слегка подпрыгнул, встряхнув коробки. Артур похолодел: сейчас взорвутся и мул, и динамит в коробках, и погонщик со своей хворостиной, и все остальные. Но, слава богу, обошлось.

«Брать с собой канистру с бензином? Пожалуй, нет смысла. Вряд ли СБ сел из-за нехватки горючего. Такое могло случиться, если бы он тянул к себе на аэродром и не дотянул. А он летел к Гибралтару».

Скорее всего, горючее в СБ осталось, на него Артур и надеялся. На взрывчатку рассчитывать нельзя – не пойдет самолет на посадку, тем более вынужденную, с бомбовым грузом.

Дорога петляла мимо виноградников, лавровых, апельсиновых, мандариновых, померанцевых рощ, кукурузных полей, чайных плантаций.

Из городка выехали на полной скорости, но на шоссе скорость уменьшилась.

По дороге в ранних сумерках двигались беженцы на тележках и пешком. Это были жители побережья из районов восточнее Малаги. В неторопливом движении толпы по приморскому шоссе была та степень усталости, когда точнее сказать – не идут, но плетутся из последних сил, бредут, превозмогая изнеможение.

Скрипучие двуколки на огромных колесах, доверху груженные домашним скарбом. Коровы, козы, такие же замученные, страдающие от жажды, как и их поводыри. Лошади, мулы, ослы навьючены тюками. К седлам приторочены с обоих боков плетеные корзины, а в них детишки. В больших решетах под обрывками сетей куры, сонные на этом сумасшедшем качающемся насесте…

Попадались и здоровые, молодые мужчины. Около пяти тысяч желающих вступить в ряды народной милиции, так и не дождавшись винтовок, обещанных им социалистами и анархистами, уходили из Малаги безоружные.

Беженцы опасливо поглядывали на небо, не покажутся ли воздушные пираты?

Проехала длинная вереница повозок с тяжелоранеными. Тех, кому не хватило места, несли на одеялах.

Поездка к линии фронта навстречу потоку беженцев и раненых – не всем оказали даже первую помощь – была далеко не безопасной. Милисианос с оружием в руках требовали, чтобы машины повернули обратно и эвакуировали раненых, которые нуждались в срочной помощи. Группы возбужденных беглецов то и дело останавливали машину. Не объяснишь же каждому, куда они мчатся сломя голову. Поэтому Артур несколько раз предостерегал Лизу на остановках:

– Будь осмотрительнее в ответах. Сейчас все зависит от тебя.

Вооруженная до зубов команда Артура одета кто во что горазд. Встречная толпа, принуждая головной «форд» к остановке, обращалась только к майору; на нем комбинезон с молнией, офицерская сумка. Майор отвечал невнятно, чаще оглядывался назад, нежели смотрел вперед. Лиза несколько раз перебивала майора, поправляла его, отвечала вместо него.

Некоторые раненые недоверчиво косились на майора. В те дни немало офицеров перебегали к противнику, и вид пожилого майора, грузного, с поседевшими висками, едущего в сторону мятежников, вызывал подозрения.

Быстро смеркалось, дорога становилась пустыннее. Группа воинственно настроенных милисианос пыталась заставить Паскуаля и второго шофера повернуть назад, но с опаской поглядывая на грозно вооруженных пассажиров, отстала. Артур понимал, что могут открыть огонь вдогонку, и приказал увеличить скорость.

Вскоре им встретился раненый, ковылявший по дороге.

– Меня все обогнали. Я самый последний. Дальше никого из наших нет. Я не имел права уйти раньше, чем убедился – от моей роты никого не осталось. Ехать нельзя. Дальше – фашисты:

– Вот мы и должны точно выяснить, где сейчас это «дальше».

Раненый понимающе кивнул.

А «дальше» Артур остановил машину, прислушался – не слышна ли канонада или перестрелка?

Где-то близко линия фронта, которую здесь точнее было бы назвать не линией, а пунктиром.

Артур решил разведать дорогу. Три или четыре раза уходил вперед, издали светил Паскуалю карманным фонариком, показывая – можно ехать.

Последний раз он довольно близко подошел к домику под черепичной крышей и заметил слабенькие огоньки – они то затухали, то разгорались. Он понял – курят часовые. Скорее всего, в домике застава.

В чем огромное достоинство Артура как военного разведчика? Он умел думать за врага, предугадывать ход его мысли, предусматривать его поступки.

И тут Артуру пришла идея: первая машина пойдет на третьей скорости с включенными фарами, а вторая последует за ней во тьме.

«Мчится освещенная машина, я не прячусь, значит, свой, подумают фашисты. За красных нас не примут. Не психи же едут, в самом деле! Фашисты издали огня не откроют. Скорее всего, машину с фарами подпустят ближе, чтобы остановить».

Приказав Паскуалю поддать газу, он на полном ходу щедро прострочил из пулемета шоссе и домик, тут же погасил фары, и обе машины промчались в тыл к фашистам.

Проехали по шоссе километров семь-восемь. Испанский майор все больше нервничал и не очень уверенно сказал, что дальше ехать нельзя. Левее шоссе, у моря, скоро покажется деревенька, а за ней нужно искать плантацию сахарного тростника, куда спланировал подбитый самолет.

Водители зарулили в тень скалы, в небольшой грот обочь дороги, где за редкой рощицей трудно заметить машину.

Шоссе петляет здесь по узкой террасе, выдолбленной над крутым берегом моря; с севера над шоссе нависает горная гряда, отрог Сьерра-Техада.

Замаскировались вовремя: с запада послышался шум моторов, он приближался.

Артур дал команду всем залечь в придорожной канаве. Огонь открывать только в случае, если группу обнаружат.

Мимо медленно проехали машины франкистов, никого и ничего не заметив.

Поднялся Артур из канавы и не увидел Мануэля и Леона. После недолгих поисков Артур понял – сбежали. Проклятья на их головы! Но ручной пулемет и сумка с патронами и дисками остались в канаве, поэтому парней трудно заподозрить в измене; они просто струсили.

Артур протянул Лизе брошенный пулемет, диски и сказал:

– Держи, будешь пулеметчиком…

Под тяжестью ноши Лиза невольно пригнулась. Увидев это, Артур молча отобрал у нее пулемет и передал Сальвадору, а сумку с двумя дисками все же оставил ей.

Перед тем как расстаться с водителями, он приказал Паскуалю развернуть машины на восток, потому что неизвестно, найдется ли потом время на разворот. А вдруг придется удирать без оглядки?

– Если мы к утру не вернемся, машины вывести из строя, – приказал Артур. – Сами с оружием уйдете в горы.

Группа свернула налево и, сторонясь проселочной дороги, двинулась к морю – по виноградникам, по садам – в югозападном направлении.

Под ногами появились лужи, почва становилась все более болотистой, парило. Кто-то споткнулся – низенькая дамба, сложенная из камней.

«Что за странная кукуруза без початков? – подумала Лиза. – Наверно, это сахарный тростник». Рослые стебли, густо растущие, хорошо маскировали, но одновременно лишали всякого обзора и облегчали противнику возможность скрытно приблизиться.

Пришлось елозить по мокрым кочкам, выдирать ноги из цепких корней, прикрытых жидкой грязью, перепрыгивать через канавы. В Средней Азии такие канавы называют арыками. Артур подумал, что правильно сделал, – не взяв динамита. Мог ведь кто-то упасть неловко, и неизвестно, удалось бы ему благополучно подняться с таким взрывоопасным багажом.

Больше всех доставалось Хосефе. Сумка с дисками тяжелая.

«К нашему счастью, – вспоминала Е.А. Паршина спустя много лет, – вода на этом участке оказалась спущенной, только жидкая грязь да сникшие стебли, переплетенные таким причудливым образом, что ноги легко попадали в их скользкую плетенку. Вытаскивая из тины то один, то другой ботинок, я плелась сзади. Так мы прошли несколько десятков метров, пока на пути не оказалась глубокая канава, выложенная по краям камнями. Канава была не очень широкая. Товарищи легко перепрыгнули, но мне не удалось последовать их примеру. Я заносила ногу над канавой, но чувствовала, что на другой край не попаду – диски тянули книзу. Попробовала перебросить диски, но рука не поднималась. Шаги товарищей постепенно затихли. Надо было торопиться; чтобы не потеряться, а я металась вдоль канавы, теряя драгоценные минуты. Наконец прыгнула наудачу и… прямо в канаву. Вода обдала меня с ног до головы, но дно оказалось твердым. Все попытки вылезть ни к чему не привели, края скользкие и довольно высокие. Хорошо, если мне вообще удастся выбраться отсюда. Теперь только к морю, другого пути нет. Кое-как мне удалось перебросить диски пулемета, а без них я выбралась сравнительно легко. Сидя на другом краю канавы, я едва переводила дыхание, но чувствовала себя совершенно счастливой. У меня каким-то чудом сохранилась «астра»; пистолет болтался на ремешке, завязанном у запястья, с него стекала темная жижа…

Однако долго отдыхать нельзя. Надо разыскать товарищей. Пока я блуждала по канаве, потеряла направление. Пришлось идти наудачу…

Неожиданно услышала шаги сзади. Отступив в гущу тростника, остановилась и прислушалась. Шаги быстро приближались. Не дойдя до меня, человек тоже остановился и затих. Так мы стояли друг против друга несколько секунд, сдерживая дыхание. Затем человек прошел мимо, я узнала Сальвадора и тихонько свистнула.

Оказывается, он ищет меня. Никто не заметил, когда именно я потерялась. Вскоре мы нагнали и остальных. Все это время они обшаривали тростник, но самолета не нашли, а ночь перевалила уже на вторую половину…»

Ночь, слегка подсвеченная из-за облаков новорожденным месяцем, была на этот раз их союзницей.

Как найти в зарослях самолет?

Плутая в темноте по жидкой грязи, измотались. Хосефа ниже всех ростом, ей труднее пробираться в высоких зарослях. Когда раздвигаешь острые листья тростника, недолго порезать руки. Корневища петляют в тине, липкой земле, хватают за ноги:.. правда, если во рту пересыхает, можно отломить кусок стебля и пожевать сладкую мякоть.

Они уже дважды прошли-проползли по плантации, не приближаясь к крайним домам деревни, в радиусе километра – никаких следов самолета.

Артур тихо окликнул майора один раз, чуть погромче второй, еще громче – наконец он появился, жалуясь на слабость и на сердце. Ни идти, ни ползти дальше не в состоянии. Хочет вернуться к машинам и там подождать.

В провожатые ему выделили Ретамеро.

Поиски продолжали четверо: Артур, Сальвадор, пулеметчик Володя и Лиза. Они тихо пересвистывались, окликали один другого, теряя и находя друг друга.

А может, фашисты успели утащить самолет? Но тогда тростник полег бы широкой полосой в направлении к шоссе или проселочной дороге.

Месяц, запеленутый в рваные облака, выглянул на какие-то минуты и пришел на подмогу. А то бывает в разведке и так: луна шляется всю ночь по небу и только мешает, демаскирует тебя.

В тростнике, неподалеку от крайнего дома деревни, забрезжил тусклый отблеск.

Артур ускорил шаг – так и есть: металлическое тело самолета.

12. «Во-о-оздух!!!»

В один из теплых зимних дней в кабинет Главного военного советника на первом этаже особняка (дверь из вестибюля налево) вошел приехавший сегодня в Валенсию Ян Августович Тыкин.

Последний раз они виделись лет десять назад в штабе Ленинградского округа на маневрах, а может быть, на разборе учений в штабе. Не раз встречались на жизненных перекрестках. Тыкин, участник штурма Зимнего дворца, член партии с 1918 года, преподавал в военной Академии имени М.В.Фрунзе. Его считали одним из лучших специалистов Красной Армии по противовоздушной обороне. Чем чаще и безнаказанней бомбили фашисты позиции республиканцев и мирные города, порты, тем чаще вспоминал Берзин о своем старом приятеле, пожизненном зенитчике Тыкине. Тот еще во время гражданской войны успел сбить несколько разведывательных аэропланов, подаренных интервентами Деникину и Врангелю, не то французского, не то английского происхождения… Высшее командование нашло просьбу Берзина обоснованной, не стало медлить, так что встреча двух старых приятелей была далеко не случайной.

Ян Тыкин никогда прежде не видел Яна Берзина в штатском. В Курземском латышском стрелковом полку он не снимал шинели, всю жизнь не расставался с военной формой, а сейчас на нем элегантный светло-серый костюм, к нему жилетка и галстук яркой расцветки.

Они обнялись, обменялись дружескими приветствиями, и тут же завязался важный, не для посторонних ушей, разговор.

«Я слушал его с большим интересом, – вспоминал Ян Августович Тыкин в 1965 году, – и поражался его компетентности. Я был специалистом в этом деле, а он политическим работником, но его осведомленности мог только удивляться. Он нарисовал мне полную картину воздушного пиратства «юнкерсов», «фиатов», беззащитность городов, портов. Обрисовал политическую картину Испании, правительства и лиц, с которыми я буду иметь дело. Он дал характеристику министру авиации Прието, правому социалисту, отнюдь не революционеру, но очень влиятельному среди испанцев человеку; заговорил о полковнике Сарабия – начальнике всей противовоздушной обороны, я буду состоять при нем советником. Потом уже, после отъезда Берзина, я долго вспоминал, насколько правильны и метки его характеристики».

Первый «экзамен», который главный военный советник устроил доценту Академии – срочно выехать в Картахену, найти на местном судостроительном заводе честных специалистов, республиканцев и с их помощью перестроить, переоборудовать там старые, вернее, старинные, а еще точнее – древние батареи. Нельзя недооценивать важность этого порта, где разгружаются суда под советским или республиканским флагом, суда, которым удается прорваться невредимыми с вооружением, продовольствием, боеприпасами, оборудованием сквозь блокаду мятежников.

Ян Тыкин убедился, что зенитки установлены неправильно, расчеты обучены скверно, зенитных прожекторов нет вовсе: зенитчики – как слепые котята. А что касается гражданской противовоздушной обороны – она вообще отсутствует. Картина, прямо сказать, плачевная, учитывая стратегическую роль Картахены.

Нашлись строители, нашлись артиллеристы, и батареи в Картахене переоборудовали. Мятежники предприняли очередной налет на порт, но неожиданно для себя встретили такой энергичный, хорошо организованный отпор, что поспешно ретировались. Их «авионес» понесли урон.

В следующий раз Берзин вызвал доцента, сильно обеспокоенный тем, что фашисты усилили бомбардировки крупных городов, терроризируют их жителей и разрушают, сжигают эти города, стремясь подавить сопротивление республиканцев.

– Что делать, Ян Августович? спросил Берзин. – Зенитная артиллерия малочисленна. Авиация пока еще слаба. А люди гибнут.

Берзин был взволнован, но сохранял самообладание и говорил спокойно.

Тыкин сокрушался, что в Испании напрасно пренебрегают крутыми склонами в гористых местностях. А их можно отлично использовать для быстрого сооружения бомбоубежищ.

Берзину понравилось предложение, он встал из-за стола и в нетерпеливом возбуждении зашагал по кабинету.

– Я не подумал об этом! Да всюду, где это возможно и удобно, надо использовать крутости горного рельефа!

Не прошло и двух месяцев, как соорудили сотни бомбоубежищ. Они предназначались в первую очередь для женщин, детей, стариков, для моряков, портовых грузчиков. В жаркую погоду в таких каменных или земляных погребах отдыхали от зноя, духоты. Хорошо оборудованные убежища появились не только в Валенсии, Мадриде, но и в Мурсии, Аликанте, во многих городах, селениях.

Яну Тыкину и его помощникам удалось усилить зенитные средства. Росло число городов, районов, где фашисты не летали безнаказанно чуть повыше телефонных столбов, прилежно выискивая цели. Зенитчики заставили их подняться на высоту в два-три километра и еще выше. Швырять бомбы в цель воздушным пиратам стало труднее, но все же бомбежки уносили немало жертв, отчасти из-за беззаботности, легкомыслия, военной безграмотности жителей.

Испанцы учились строить в горах, в холмистых местностях убежища, склады. В Альбасете соорудили подземные арсеналы, близ Аликанте – бензохранилище. Окрепла местная противовоздушная оборона. Сотни тысяч глубоких, узких окопчиков было вырыто; глубокие щели уберегали от лишних жертв, от паники. Своевременно подавали сигналы воздушной тревоги: улучшилась служба наблюдения и оповещения. Зенитчики старательно охраняли небо над приморским городом Сагунто, под Валенсией: о безопасности городка и дымивших там заводских труб, о ночных отсветах плавок тревожился главный советник. Усилили противовоздушную оборону системы электростанций на севере Каталонии, они питали военную промышленность Барселоны.

Испанцев учили светомаскировке и ликвидации последствий налетов. Ян Тыкин слышал, как новый премьер-министр Негрин предупредил полковника Сарабия, когда зашла речь о создании санитарных и пожарных команд: «Проследите, чтобы туда не попали фашисты из «пятой колонны». Мы бедны вооружением, но сильны духом. Если мы сделаем хотя половину того, что нам посоветовали русские товарищи, наши потери от бомбардировок уменьшатся более чем наполовину».

Ко дню отъезда Берзина из Испании интернациональный зенитный дивизион получил орудия с потолком стрельбы до десяти километров. Но оставались на вооружении и устаревшие зенитки «шкода».

Пестрая публика собралась в этом зенитном дивизионе – немцы, французы и югославы. Ни русского, ни испанского языка не понимали. Ян Тыкин владел только немецким. Пришлось перейти на практический показ, больше доверять интуиции зенитчиков интербригады. А рвения у них было много. Решили все светлое время суток – с раннего утра допоздна – с небольшими перерывами на обед и ужин изучать сложное зенитное дело.

Боевое крещение многие приняли на Хараме, в феврале, и они не подвели – стреляли метко и не позволяли фашистским ястребам снижаться меньше, чем на 3–4 километра.

Берзин был доволен действиями зенитчиков. В нелетную погоду или в часы, когда не было налетов, они быстро устанавливали стволы орудий и тяжелых пулеметов в горизонтальное положение. Отсутствие щитов, оберегающих номера расчетов от пуль и осколков, не остановило добровольцев. Сильным заградительным огнем пулеметов и орудий они отражали атаки марокканцев.

Берзин был взволнован: «Кто же до этого первый додумался? Из какой страны приехал такой умница? Может, сам и не подозревает, какая это богатая идея, и какая длинная жизнь ждет эту идею на полях будущей войны, когда забудут и про Хараму! Об этом стоит серьезно задуматься!»

«Вопросы противовоздушной обороны Испании и беседы со мной, которые являлись ориентиром в моей работе, – заключает свои воспоминания Ян Августович Тыкин, – это только маленькая, может, сотая часть тех вопросов, которыми занимался Берзин.

Это был действительно советник, не только военный, но и политический, культурный советник и помощник испанскому народу, которому сочувствовал и страстно желал счастья и свободы».

13. Зарево за спиной

Все четверо обошли самолет вокруг – ни души. Караульные давно бы услышали их хлюпающие шаги (только Артур умел ступать бесшумно), жесткий шорох тростника.

Шасси сломано, брюхо самолета смято.

Из стеклянной полусферы, из фонаря, где сиденья пилота и штурмана, исходило тусклое мерцание. Как необходим лунный свет при поисках самолета, скрытого в зарослях тростника! И в то же время лишь благодаря плотной, ночной темени удалось приметить смутное сияние.

Артур вынул маузер и подошел к кабине вплотную – никого. Что же это за таинственный полусвет за стеклом?

Он осторожно поднялся на крыло и заглянул в кабину. Мерцание исходило от подсвеченной доски приборов: фосфоресцировали цифры, стрелки.

Еще несколько быстрых движений, и Артур шагнул в раскрытый настежь фонарь.

Осмотрелся при светлячках приборов. Нет на месте пулеметов новейших конструкций. Не видать и турельного пулемета и пулемета кинжального действия, бьющего по низко идущим целям.

Артур неплохо ориентировался в самолете, был в свое время инструктором парашютного спорта; за его сильными плечами, оттянутыми лямками парашюта, более ста прыжков.

Как поджечь, как взорвать эту металлическую махину? Прежде всего надо выяснить, осталось ли горючее. «Где баки? Подскажите, пожалуйста, товарищи Туполев, Архангельский или кто другой; кто колдовал над этой моделью»

Баки могут прятаться и в плоскостях, и в центроплане. Между мерцающими приборами он увидел бензочасы. Они показывают расход горючего, но сейчас мертвы, хотя в баках наверняка что-то осталось.

Перерезал одну тонкую трубку – никаких признаков жизни. Из второй трубки закапало масло. Перерезал третью – тонкой струйкой полился бензин.

Парашют пилота лежал сложенный, а парашют штурмана раздернут. Видимо, фашисты из любопытства выдернули кольцо, ранец раскрылся, виднеется макушка купола.

Артур вытянул парашют метра на четыре и подложил шелк под струйку. Теперь надо набраться терпения и подождать, пока бензин намочит парашют.

Время будто остановилось. А только что минуты бежали наперегонки.

По приказу Артура собрали все гранаты, и Сальвадор связал их крепким парашютным шнуром в гремучую гроздь. На предохранителе граната или нет – сейчас не играет роли, лишь бы капсюль-воспламенитель был на месте. От огня он сработает и без ударника, без пружины. Гранаты осколочные, типа наших «лимонок».

Сперва Артур хотел подложить связку гранат под шасси, но какой в этом смысл? Шасси и так сломано, утонуло в тине, а металлическая обшивка фюзеляжа не позволит огню быстро набрать силу.

Бензин неслышно впитывался шелком, струйка текла тихо, Артур услышал тиканье часов. Он обернулся и увидел вмонтированные в панель приборной доски часы. Циферблат, покрытый фосфором, светился и был вправлен в ободок. Ободок – не что иное, как большая рифленая гайка: когда ее повертываешь, часы, заводятся.

Кончиком ножа он осторожно выковырнул из панели светящийся ободок. Часы, размером с компактный удлиненный будильник, спрятал в карман.

В каких приборах СБ таятся секреты, из-за которых сегодня у командования авиации столько волнений и тревог?

Тем временем в кабину натекло масло. На полу изрядная лужа бензина, пары его все сильней бьют в носоглотку.

Поджигать парашют в самой кабине – сразу вспыхнет, сам сгоришь ни за понюшку табака. Он вытянул намокший купол на крыло, благо, парашют семиметровой длины. Уложил связку гранат между приборной доской и сиденьем пилота.

Когда зажег спичку и поднес к намокшему парашюту, заметил, что пальцы у него слегка дрожат; никогда он за собой такого не замечал. Даже неловко стало перед Лизой, он передал ей коробок спичек.

Как только на крыле занялось пламя, он увидел розовые, пунцовые, алые отсветы на низких облаках; из них вышел теперь ненужный месяц.

Едва СБ воспламенился и языки пламени вырвались из разбитой кабины, со стороны деревни раздались выстрелы. Судя по крикам, фашисты в двухстах метрах от самолета, не больше.

Как пригодились бы сейчас и Ретамеро, и молодые парни с пулеметом, и майор. Еще по дороге сюда Артур потерял половину своей наспех собранной боевой группы.

Но выстрелы не приближаются, значит, фашисты не решаются подойти ближе, боятся получить пулю в лоб из засады в тростниках.

Фашисты стреляли беспорядочно.

Артур приказал уходить, низко пригнувшись или ползком. На огонь не отвечать, себя не обнаруживать. Шальные пули жужжали, как разбуженные среди ночи шмели, соблазнившиеся сладким соком тростника.

Время снова стало на вес золота. Как можно скорее отбежать от самолета, где ты ярко освещен, маячишь мишенью. Собраться всем на дальнем краю плантации.

Сколько им предстоит пройти? По подсчетам Артура, километра четыре-пять, чтобы выйти к шоссе, где в укромном гроте их ждут автомобили. Дай бог, поспеть до рассвета…

Отряд продвигался вдоль берега, когда за их спинами раздался взрыв. Он прозвучал раскатисто, видимо, гранаты взрывались в связке не одновременно.

Можно было подумать, что возле самолета началась горячая перестрелка. Артур объяснил Лизе: рвутся патроны в пулеметных лентах.

Взрывчатка придала зареву новую силу. Все четверо увидели море, подсвеченное темным пурпуром. Вода светилась безбрежным рябым зеркалом, отражавшим зарево. Слышался шум волн, обессиленно падающих на мокрую гальку.

Восточный склон одной из вершин Сьерра-Техада был освещен робкими лучами еще не показавшегося солнца. Кактусы, мимо которых быстро шли подрывники по каменистому плато, отбрасывали причудливые, почти фантастические тени.

Когда добрались до знакомого шоссе, услышали два глухих взрыва. Артур объяснил Лизе: взорвались баки с остатками горючего.

В сером предрассвете показались силуэты двух автомобилей в тени скалы.

Как всегда в сложных обстоятельствах, Артур поставил себя на место противника. Если мятежники, проехавшие по шоссе, обнаружили наскоро замаскированные автомобили, они перебили шоферов и устроили засаду. Пассажиры-то наверняка вернутся! Не в ночную же таверну Мотриля они отправились.

Жаль, не условились о звуковом сигнале, чтобы Паскуаль знал – идут свои.

Сальвадор подобрался к беззвучным машинам с гранатой. Одна-единственная граната – все, что осталось в арсенале отряда. Он заглянул в машины: Паскуаль, второй шофер, юные Леон и Мануэль спали на мягких сиденьях и видели сладкие сны. Не слышали ни винтовочной стрельбы, ни взрывов. Майор и Ретамеро бодрствовали. Только сейчас, продрав глаза, Мануэль и Леон увидели зарево, майор же смущенно отвернулся. Ретамеро с ненавистью глядел на майора, из-за которого он лишился возможности участвовать в боевой операции вместе с товарищами.

С наслаждением сел Артур на свое место в передней машине без ветрового стекла. Положив на колени пулемет, который за эту ночь только однажды согрелся длинной очередью, проверил, все ли на местах, и подал команду «Трогай!»

Теперь, когда прошел главный страх – за успех дела – и спало нервное напряжение, Артур почувствовал озноб. Это в Андалузии-то! А все потому, что полночи проходил по жидкой грязи и ноги промокли до колен.

Уже сев в машину, пожалел вслух, что не взяли с собой еды. При отъезде каждая минута была на учете, но все же кто-то сунул в карман банку с сардинами, горсть маслин, лепешку. Да, он обязан был позаботиться обо всех. Хорошо бы обойти сейчас оба автомобиля с фляжкой коньяка, угостить тех, кто заслужил; в крайнем случае, сгодилась бы местная малага – то ли вино, то ли ликер.

Проехали с десяток километров, Артур обессиленно склонил голову на плечо. И уже в полусне счастливо улыбнулся: «Вот операция! Все время держали в руках оружие, а ни одного выстрела, кроме очередей по сторожевому домику, не сделали!..»

А еще он успел подумать, что группа его не понесла никаких потерь. Ни единой царапины ни у одного человека. Берзин его за это обязательно похвалит…

На обратном пути они подобрали семь раненых, их довезут до Альмерии…

Когда майор Артуро докладывал генералу Гришину об операции, тот, видимо, торопился. И все посматривал на свои ручные часы. Артур вспомнил: «Да у меня же есть подарок для Старика!» Он достал из оттопыренного кармана брюк часы, которые вывинтил в кабине СБ, и протянул Берзину, сказав что-то по-латышски.

– Идут? – Берзин приложил часы к уху.

– С гарантией!

Берзин широко улыбнулся и положил часы на стол, просторный, чистый, не захламленный бумагами.

Неплохая вещественная улика! – засмеялся Берзин. – Похоже, ты и в самом деле выполнил поручение «Вецайса».

Не раз приезжал майор Артуро и в предместье Барселоны, в Каса Роха. Ждал здесь возвращения Берзина из Мадрида, готовился здесь к операциям, обучал молодых подрывников, минеров, разведчиков работе в тылу у франкистов.

Майор Артуро за время работы в Испании принимал участие в подрыве нескольких поездов. Особо ответственными были задания в дни генерального наступления фашистов на Мадрид, когда дорога из Севильи на Толедо была забита воинскими эшелонами, а позже – итальянским экспедиционным корпусом, который перебрасывался к Гвадалахаре.

– Действуй, как сумеешь и как будет удобней, – сказал тогда Берзин при прощании. – Но чтобы расписание железнодорожных поездов, идущих к Мадриду, было нарушено ко всем чертям.

В мае 1937 года Берзин срочно вызвал к себе Спрогиса и приказал готовить операцию по захвату «языка» на участке Мадридского фронта, где проходит железная дорога на Гвадалахару. В генеральный штаб поступили сведения о том, что фашисты снова накапливают войска, готовят наступление. Уже неделю разведчики с Мадридского фронта безуспешно пытаются захватить «языка». Вот и решили привлечь к этой операции разведгруппу Артура.

«Нащупав свободный проход в обороне противника на стыке двух полков, – вспоминали Паршина и Спрогис, – пятеро наших разведчиков углубились на несколько километров в тыл противника и вышли к шоссе. Вскоре послышался цокот копыт, на дороге показалось несколько конных. Схватка была короткой. Трое фашистов были убиты, а двух захватили в плен».

Это было последнее личное поручение, данное генералом Гришиным майору Артуро незадолго до своего отъезда из Испании.

Прошли, сменяя друг друга, все четыре времени фронтового года. Генерал Гришин навсегда покинул предместье Барселоны Пинс-дель-Вальес, очутился далеко от берегов Испании. Только старожилы Каса Роха помнили это имя. Теперь многими боевыми операциями в «малой войне» руководил подполковник Хаджи Мамсуров – Ксанти.

14. Прощание

Уже две недели новоявленный оружейник Грейзе не залезал в люк танка, не усаживался на верткое маленькое креслице в башне у пушки, не трясся под огнем в бронированной коробке, не ловил целей в перекрестие прицела.

А вчера не вытерпел и на отремонтированном танке махнул в Мадрид – каких-нибудь 28 километров от ремонтной базы.

Побывал на переднем крае в Университетском городке и успел вдребезги поругаться с командиром отряда анархистов Паласиосом. Ничего, кроме презрения, не вызывал этот обвешанный гранатами толстяк, всегда подвыпивший хвастун. Он изощрялся в скабрезной ругани, нагло обвинял танкистов в трусости и уверял Грейзе, что позиция марокканцев совершенно неприступна. Надо бы этому горлопану, пьянствующему под знаменем «Смерть или победа», показать, как воюют настоящие танкисты!

Танк Армана и в самом деле блестяще атаковал утром позицию марокканцев. А назавтра в Алькала-де-Энарес, у отеля «Сервантес», появился связной на мотоцикле с коляской. Генерал Гришин вызывал капитана Грейзе в штаб обороны Мадрида…

Арман застал в бронированном подземелье Хаджи Мамсурова. Тот сказал, что Берзин узнал о последнем бое Армана в Университетском городке и рассердился. Ждет Армана в отеле «Палас». Там лазарет, но в левом крыле осталось несколько номеров с постояльцами.

Берзин хмуро поздоровался с Арманом и, не пригласив сесть, спросил:

– Для чего тебя оставили в Испании? Чтобы ты один отбивался от Франко, Гитлера, Муссолини? Чтобы очертя голову играл в жмурки с их новыми противотанковыми снарядами «бофорс»? Решил показать этому анархисту безумство храбрых? Однако не славу нужно петь такой храбрости, а ругать за нее! Категорически запрещаю подобные променады под прямой наводкой противника! За каким дьяволом тебя понесло к зданию философского факультета? Самый опасный участок! Несколько германских пушек в засаде. Окна первого этажа – как амбразуры…

– Дело в том, что я не успел сдать экзамен на отделении философии Рижского университета. И увез «хвост» с собой в Париж. Идеалистическая философия Канта. Вот я и решил сдать экзамен в Мадриде. Не все ли равно, где факультет? – Арман рассмеялся.

– Ты, кажется, считаешь себя очень остроумным? глаза Берзина стали жесткими, ледяной тон не предвещал ничего хорошего. – А мне, Пауль, почему-то не смешно. Вот не на шутку меня разозлить тебе удалось. Юморист-самоубийца…

Арман готов был провалиться сквозь землю, румянец выступил на его впалых щеках.

– Ремонт, запасные части, занятия… – невнятно оправдывался он. – Затосковал по горячему делу, по танку. Защищать Мадрид в тот момент на том участке было некому. Я ведь не демобилизовался!

– А я демобилизовался? Меня ты не считаешь защитником Мадрида? Я ни разу не стрелял из орудия. Не прострочил ни одной ленты из «максима. Только один раз палил из нагана в пилота, который вел «юнкерс» на бреющем полете. Если бы ты помчался в атаку со своим экипажем – полбеды. Ты же хвастался, что, когда идешь в бой со своим экипажем, у танка и броня толще. Но ты нырнул в башню и поскакал с зелеными юнцами. Может, и хорошие ребята эти испанцы-новобранцы. Но все же – не экипаж капитана Грейзе! Не для того Хосе Диас просил здесь тебя оставить, чтобы ты цирковые номера представлял! Знаю, ты давно интересовался театром. Но не цирком же! – Берзин говорил не повышая голоса, спокойным тоном, но в нем слышались негодующие ноты. Приходится высказывать неприятные вещи человеку, которого любит, кому доверяет. И больно утратить хотя бы крупицу этого доверия. – Чтобы это было в первый и последний раз!

– Не один, а два таких первых раза на моей совести. Не сердитесь, Ян Карлович. Обещаю, не повторится…

– Не повторится прежде всего потому, что я запрещаю безрассудно себя вести. Не забывай, что и смелость должна быть осторожной, и риск – умным. Да, запрещаю. Но одновременно обещаю не жаловаться Альфреду на его младшего не всегда разумного брата.

Арману было вдвойне стыдно: подобное безоглядное ухарство на переднем крае против его собственных взглядов и принципов. Сколько раз сам посмеивался над липовыми смельчаками, предостерегая на занятиях молодежь от дешевой храбрости, и – на тебе!..

– Перед каждым из нас солнце закроет черную дверь, сказал Берзин раздумчиво. – Но пусть наше расставание с жизнью произойдет как можно позже. Нужно сделать как можно больше и не торопить свою разлуку с солнцем. Подумай об этом, Пауль! Прошло немного времени, как ты стал Героем СоветскогоСоюза. До тебя это звание получили одиннадцать человек, и все – летчики. У тебя номер двенадцатый. Ты первый герой-танкист в Красной Армии. Ты представляешь меру своей ответственности? И как будет счастлив Альфред, узнав об этом постановлении ЦИК СССР! – После сосредоточенного молчания он продолжал: – Наверное, ты подумал: Берзин сегодня не в духе и потому сделал такой строгий выговор. Да, я навсегда запрещаю тебе дешевое мальчишество! Подставлять под пули и осколки свой лоб, когда мы каждый день несем невосполнимые потери…

После жесткого нравоучения, выслушанного от Берзина, Арман с новой энергией и повышенной ответственностью занялся его поручением. Оно касалось изготовления запасных частей к танкам, которые воевали на износ.

В конце января нового 1937 года Берзин вызвал Армана к себе в Валенсию. Арман хорошо знал небольшой двухэтажный дом № 8 на тихой улице Альборая.

Разговор был коротким: Арману надлежит сдать все дела здесь и срочно вылететь в Москву. Ему поручено доложить руководителям партии и правительства о танковых боях за Мадрид. Рассказать о тактике боев, дать сравнительную характеристику танков разных серий, рассказать о новинках противотанковой обороны противника.

Отъезд в конце недели. Попрощаются в Мадриде, куда Берзин выезжает сегодня ночью, а Арману следует быть в Мадриде послезавтра.

Их последнее свидание под испанским небом состоялось после того, как Арман уже попрощался со своим танковым экипажем, Толей Новаком, помпотехами, Хаджи Мамсуровым, Михаилом Кольцовым, с неутомимым штабистом Висенте Рохо.

Берзин по-прежнему был встревожен тем, что противник слишком хорошо осведомлен о наших планах на мадридском участке фронта. Он ходил из угла в угол номера в отеле «Палас», потирая лоб и поглаживая седой ежик – признак сильного волнения. Продолжается утечка информации из штаба. Он убежден, что там сидит осведомленный офицер из «пятой колонны». А генерал Гришин бессилен! Нужна контрразведка, а ее нет. Если бы не Хосе Диас и компартия, оборона Мадрида давно бы развалилась…

– Я сегодня богачом стал, – неожиданно сказал Берзин, и Арман понял – хочет переменить тему неприятного разговора.

Берзин показал телеграмму из Парижа от Международной комиссии по оказанию помощи республиканской Испании. Согласно квитанции из Риги поступило еще 4710 франков в фонд «Красной помощи». Зашла речь о подпольной солидарности латышей. Берзин показал воззвание ЦК и рижского комитета «Красной помощи» ко всем трудящимся. Сбор средств для поддержки борцов за свободу Испании начали еще в сентябре. Берзина взволновало письмо от политзаключенных рижской центральной тюрьмы, присланное на днях.

«…Пусть со всех концов земли протянутся руки помощи жертвам фашизма! Народ Латвии должен помочь своим братьям и сестрам в далекой Испании. Это обязан сделать каждый честный человек.

Политзаключенные рижской центральной тюрьмы сообщают, что они отказываются получать поддержку от «Красной помощи», чтобы со своей стороны помочь героической борьбе с международным фашизмом. Пусть пример политзаключенных побудит всех находящихся на свободе оказывать братскую помощь жертвам фашизма в Испании, обильно политой кровью ее народа.

Нет борьбы без победы! Пролетарии всех стран, соединяйтесь!»

– Думаю, Пауль, – Берзин закрыл папку, – если б мы с тобой сидели сейчас в рижской тюрьме, тоже отказались бы от «Красной помощи» в пользу республиканцев.

Арман полез в планшет, насквозь пропахший гарью, достал томик стихов, Яна Райниса и подарил Берзину – Старик любит его стихи.

– А вчера мне один латыш из интербригады подарил приказание министра внутренних дел Латвии, – Берзин показал Арману бумагу. – Надеюсь, переводчик тебе не требуется.

«Основываясь на принятом Кабинетом министров решении о запрещении гражданам Латвии участвовать в гражданской войне в Испании – постановляю:

1. Запретить:

а) открытие контор по вербовке добровольцев в Испанию;

б) вербовку добровольцев при помощи публикации в печати или сообщений по радио и на собраниях; запрещена также вербовка на дому и рассылка циркуляров по почте или каким-либо иным путем, как группам, так и отдельным лицам;

в) подношения или вознаграждения, обещания или угрозы, злонамеренное использование прав с целью вербовки добровольцев.

2. Гражданам Латвии запрещается предлагать свои услуги той или иной из воюющих сторон Испании.

Граждане Латвии сим предупреждаются, что поступление на такого рода службу является противозаконным и что им, по возвращении в Латвию, грозит предусмотренное наказание.

3. Чтобы пресечь возможность отъезда в Испанию из Латвии, отменить все имеющие сейчас силу иностранные паспорта.

Постановление вступает в силу со дня его принятия.

Министр внутренних дел В. Гулбис. Директор Административного департамента Аншмйт».

– Должен огорчить господ Гулбиса и Аншмита, – улыбнулся наконец Берзин, пряча циркуляр. – Латыши все чаще нарушают постановление номер 50638. – Он заговорил полатышски. – Ты уезжаешь, но я не разучусь говорить на родном языке. Добровольцы из Латвии едут и едут. Торопятся в интербригады. Плюют на запрет Ульманиса. И ни один латыш не нанялся в иностранный легион к Франко. Я получаю точные сведения…

Три месяца не снимал Арман кожаной куртки или комбинезона, чаще ходил в шлеме, чем в берете. А когда подымался по лесенке французского самолета, на нем был синий костюм, синий берет, новые ботинки. Он охотно «забыл» в гостинице свой стандартный дерматиновый чемодан. В небольшом саквояже, купленном в Валенсии, лежали бритвенный прибор, платяная и сапожная щетки, полотенце, а остальное место заняли блокноты с записями.

Под крылом самолета расстилался пепельно-серый пейзаж с голыми плато, с садами и рощами в котловинах, с змеистыми ущельями, с заплатами серого снега в предгорьях Гвадаррамы и с голубым снегом на вершинах Иберийских гор.

На коленях у Армана лежал раскрытый том Сервантеса на французском языке. Он посматривал время от времени в окошко кабины, и ему мерещился то городок Алькала-де-Энарес, то деревня Эль Тобоссо, где жила Дульсинея Тобосская, обожаемая Рыцарем печального образа, то селение Ламанча и ветряная мельница – молино дель вьенто, – с которой сражался Дон Кихот и которая больше трех веков машет человечеству своими ветхими, но бессмертными крыльями.

Три месяца назад ступил он на каменные плиты картахенского порта. Почему же Арман так сроднился с испанской землей? Да потому, что тут пролили кровь товарищи по оружию, тут он оставил прекрасных людей, которых никогда не забудет.

Когда Арман в начале 1937 года покидал Мадрид, не было уверенности, что удастся закрепиться на рубеже реки Мансанарес, обтекающей западные пригороды Мадрида, отделяющей его кварталы от пригородного парка Каса-де-Кампо.

Мог ли он подумать, что этот военный рубеж на целых два с половиной года станет границей между фашистами и республиканцами, между фашизмом и народной революцией? Столица так долго держалась благодаря тому, что трудящиеся Испании показали себя горячими патриотами, благодаря коммунистической партии Испании, благодаря международной солидарности и помощи Советского Союза…

С аэродрома Бурже он ехал в поздние сумерки. Город встретил его, как всех приезжих, бегущими, мигающими, зазывными разноцветными огнями – рекламная улыбка вечернего Парижа. Неужто за годы, которые он здесь не был, Париж стал настолько наряднее, шумнее, веселее? Или это впечатление рождено контрастом – здесь нет затемнения, никто не прислушивается к перестрелке, никто с тревогой не всматривается в небо, подсвеченное орудийными зарницами и заревами.

Пришлось Арману в ожидании документов прожить в Париже несколько дней, и он поймал себя на том, что, как ни истосковался по Москве, парижские дни ему не в тягость.

Он гулял по Парижу не плутая, ему не нужен был ни провожатый, ни переводчик. Бродил допоздна по бессонному городу, узнавая его в лицо и наслаждаясь его старинной и нестареющей красотой.

В советском посольстве его много расспрашивали об Испании; он встретился с группой наших военных советников, специалистов, едущих туда. Среди этих «штатских» был и Родион Яковлевич Малиновский: ему предстояло стать знаменитым полковником Малино.

Много лет спустя в воспоминаниях маршала Р.Я. Малиновского можно будет прочесть:

«В одной из комнат группа советских работников о чем-то оживленно беседовала с сухощавым высоколобым человеком в штатском. По выправке в нем легко можно узнать военного.

– Кто это? – спросил я у сопровождающего меня товарища.

– Вас познакомить? Капитан Арман. Только что оттуда. Оттуда – это значит из Испании. Впрочем, я уже был наслышан об Армане, под руководством которого с исключительным героизмом действовали под Мадридом наши танкисты. Какое мужество проявил в этих боях сам Арман, я знал из корреспонденций Михаила Кольцова в «Правде», хотя в этих корреспонденциях, по вполне понятным причинам, Арман назывался просто «капитаном». Мне было известно, что он удостоен высшего боевого отличия – звания Героя Советского Союза.

Не удивительно, что через минуту мы уже крепко пожимали друг другу руки, и прославленный танкист вводил меня в курс испанских событий…»

Морозным январским днем 1937 года худой, обожженный испанским солнцем и огнем боев вернулся Поль Арман из Испании. Воздух Родины бодрил, вызывал прилив сил. Майор Арман был окрылен высокой наградой – скорее за работу!

С удовольствием он надел гимнастерку с танками на петлицах и шутливо вздохнул:

– Кончилась моя штатская жизнь!

В управлении автобронетанковых войск его тепло встретили, предложили отдохнуть, а за время отпуска назначат на должность.

– Хотелось бы обобщить опыт и проверить себя на командной работе, – сказал Арман.

15. В тихом переулке

Московский переулок, померянный чеканными, медленными в минуты глубокого раздумья, шагами Берзина. Старый дом, не знающий лифта. Знакомый кабинет за плотно обитой дверью, куда проходишь мимо секретаря Наташи Звонаревой.

Громоздкий несгораемый шкаф в углу. Поблекшая с годами голубая штора во всю стену задернута, за ней географическая карта. Два потертых кожаных кресла. Письменный стол с массивным чернильным прибором. На столе никаких бумаг, папок.

Последний раз, после одиннадцати лет напряженной работы корпусной комиссар Ян Карлович Берзин сидел за этим столом в апреле 1935 года. Его внезапно назначили тогда заместителем командующего Особой Краснознаменной Дальневосточной армией: японские самураи все чаще нарушали нашу границу. В связи с назначением нарком обороны К. Е.Ворошилов издал приказ, в котором говорилось:

«Преданный большевик-боец, на редкость скромный, глубоко уважаемый и любимый всеми, кто с ним соприкасался по работе, товарищ Берзин все свое время, все свои силы и весь свой опыт отдавал труднейшему и ответственному делу, ему порученному… Уверен, что и в будущей своей работе товарищ Берзин вполне оправдает свой заслуженный авторитет одного из лучших людей Рабоче-Крестьянской Красной Армии…»

Когда Франко начал мятеж против республики, Берзина с Дальнего Востока срочно командировали в Испанию и он пробыл там без малого год. Ему пришлось стать Главным военным советником испанской республиканской армии, и руководить советскими добровольцами, и самому принимать участие в боях. За проявленное мужество и умелое руководство боевыми действиями в республиканской Испании его наградили орденом Ленина, он получил звание армейского комиссара 2-го ранга. 9 июня 1937 года его вновь назначили начальником Разведывательного управления РККА.

Уйма хлопот и забот обрушилась на занявшего свой пост Берзина. Письма, донесения, телеграммы, радиограммы посту пали к нему из разных стран, на разных языках самыми замысловатыми путями…

В конце июня 1937 года перед отъездом в Белорусский военный округ к Берзину зашел попрощаться майор Поль Арман. Он получил назначение в бригаду, где служил до Испании.

– Счастливого пути в Бобруйск, Спийтниекс. Успешной службы, бывший капитан Грейзе! – напутствовал гостя армейский комиссар 2-го ранга Берзин и проводил его до глухой двери…

Вспоминаются проникновенные слова дважды Героя Советского Союза Маршала Советского Союза А.М. Василевского; в 1975 году он писал о человеке, «которого мы, люди старшего поколения, глубоко уважали, чьей доблестью, мудростью и революционным кипением восхищались. Я говорю о замечательном коммунисте и командире Яне Карловиче Берзине, долгие годы возглавлявшем нашу военную разведку…

Став в марте 1924 года начальником Разведупра РККА, Берзин требовал от себя и от всех, кто трудился с ним вместе, умения по-ленински, руководствуясь ленинскими заветами, нести каждодневную службу на острейшем участке обороны страны. Сохранились записки-раздумья Берзина о задачах разведчиков, о правилах их поведения. Разведке требуются не просто отчаянные смельчаки, а люди незаурядные, выдающегося ума, с фантазией и воображением, умеющие самостоятельно и быстро ориентироваться в самой сложной обстановке, мгновенно принимать точные и единственно верные решения в самом тяжелом поединке, в безвыходном, казалось бы, положении».

* * *

Война с фашизмом и последующие годы унесли жизни учеников и помощников Берзина, о которых рассказано.

Армейский комиссар 2-го ранга Ян Карлович Берзин ушел из жизни 29 июля 1938 года.

Старший лейтенант Василий Цветков был смертельно ранен летом 1937 года, похоронен в Испании, на берегу реки Тахо.

Комбриг Альфред Тылтынь умер в начале 1942 года. Полковник, Герой Советского Союза Поль Арман, командир 122-й танковой бригады, убит в боях под Ленинградом 7 августа 1943 года, похоронен в Волхове.

Генерал-полковник, Герой Советского Союза Хаджи Мамсуров скончался в 1968 году.

Полковник в отставке, кавалер восьми орденов Артур Спрогис умер 3 октября 1980 года; прах перевезен на кладбище в Ригу.

И хотя могилы этих героев-антифашистов далеки одна от другой, в благодарной памяти народа они покоятся рядом – навечно однополчане.

Печатается по изданию: Воробьев Е. Старик и его ученики. Плеяда Яна Берзина // Бессмертие. Очерки о разведчиках. Люди молчаливого подвига. Книга 2 / Сост. И.Василевич. М.: Политиздат, 1987. С.13–74.

Команданте Артуро (Артур Спрогис)

Софронов И.

Разведчиком он стал в четырнадцать лет. А в неполные шестнадцать по личной рекомендации председателя ВЧК Феликса Дзержинского был зачислен курсантом в Кремлевскую школу красных командиров-пулеметчиков. После ее окончания продолжил службу в чекистских войсках, не пропадая все это время из поля зрения советской контрразведки.

Артур Спрогис и Елизавета Паршина. Артур Карлович Спрогис (1904, Рига – 1980, Москва) – советский военный деятель. Полковник

Он был одной из ключевых фигур в операции «Синдикат»: проводил через окно на польской границе известного террориста Бориса Савинкова и сопровождал его до самого Минска, обеспечивая «безопасность» заклятого врага советской власти на территории Белоруссии.

Воевал в Испании, где за его голову франкисты сулили баснословные суммы. А с первых дней Великой Отечественной стал одним из руководителей диверсионной и разведывательной работы в гитлеровском тылу. Подготовил и отправил за линию фронта сотни диверсионных групп, воспитал десятки диверсантов, многие из которых были удостоены звания Героя Советского Союза.

Артур Карлович Спрогис… Легенды о нем и его делах стали слагаться еще при жизни разведчика. В послужном списке юного курсанта, сохранившемся в его личном деле, впервые оформленном при поступлении на кремлевские командирские курсы, значилось: «Возраст – 15 (полных) лет, происхождение – из рабочих. Разведчик красного партизанского отряда «Дикли», далее – красноармеец разведвзвода 7-го латышского стрелкового полка, в последующем – сотрудник оперативного отдела Московской чрезвычайной комиссии. Отозван с оперативной работы для учебы. Делу Российской коммунистической партии большевиков и РКСМ предан беззаветно».

Кроме напряженных занятий и выездов на происшествия в составе летучих чекистских отрядов, участия в засадах и облавах, борьбе с мародерами и спекулянтами курсанты несли службу во внутренних караулах Кремля. Артур Спрогис был в числе тех, кто заступал на самый ответственный пост – у кремлевской квартиры вождя мирового пролетариата. Много позже он так описывал одну из своих встреч с Владимиром Лениным: «Однажды стою я на посту, шестнадцатилетний мальчишка, самый молодой из курсантов. Полон суровости и достоинства. Винтовка-трехлинейка с примкнутым граненым штыком гораздо выше самого часового. Подходит Владимир Ильич, здоровается, останавливается, начинает расспрашивать: откуда я, как попал на пулеметные курсы, учился ли где раньше. Стою, молчу. Ленин прошел в свою квартиру. Выйдя через некоторое время, положил на подоконник пакетик и сказал:

– Когда сменишься, возьми.

В свертке оказался бутерброд – два кусочка черного хлеба с повидлом. Невиданное лакомство двадцатого года».

К слову сказать, Владимир Ильич поначалу имел привычку здороваться с часовыми за руку, что ставило курсантов в весьма затруднительное положение: отвечать или нет на такое приветствие? Потом, как вспоминал Артур Карлович, комендант Кремля зачитал Председателю Совнаркома соответствующую выдержку из Устава гарнизонной службы, запрещавшую подобное общение с часовыми. И вождь подчинился – впредь здоровался просто кивком.

А Гражданская война продолжалась. Перед отправкой на фронт шестнадцатилетнего красного командира Артура Спрогиса принимают в партию. Со своим пулеметным взводом он участвует в боях с махновцами и петлюровцами на Украине, бьется с бандами атамана Булак-Балаховича в Белоруссии, участвует в неудачном для Красной Армии «освободительном походе» на Варшаву. После освобождения Крыма становится сотрудником особого отдела Юго-Западного фронта. Затем служит в погранвойсках на западной границе, участвуя во многих чекистских операциях в приграничной зоне.

Летом 1936 года он (впервые за девятнадцать лет службы!) получает отпуск и отправляется с семьей к Черному морю. Его путь лежит через Москву. В столице он заходит в Наркомат внутренних дел, чтобы отметить проездные документы. В канцелярии его просят обождать, а затем приглашают пройти к руководству. Следует вопрос: не хочет ли он, используя свой богатый опыт чекистской работы, помочь испанским товарищам, отстаивающим свободу своей страны перед лицом собственных мятежников, итальянских и германских агрессоров?

Утвердительный ответ следует незамедлительно. И на следующий день Артур Карлович продолжает свой путь к Черноморскому побережью. Но уже без семьи и с документами на другое имя…

На Пиринейском полуострове, где его назначили советником по подготовке испанских и интернациональных отрядов специального назначения, Спрогис провоевал полтора года, возглавляя разведотдел 11-й интернациональной бригады, действовавшей на Гвадалахарском фронте. Все это время он не только готовил разведчиков и диверсантов, но и сам ходил в тыл франкистов.

В первую очередь «команданте Артуро» занялся подбором и подготовкой кадров. Разведку ведь надо уметь «поставить», иначе она будет подобна плохо отрегулированному биноклю: вроде бы смотришь вдаль, но видишь сплошной туман. И только при резком фокусе и терпеливом наблюдении можно разобраться в организации и боевом составе противника, характере его действий, планах и намерениях…

Республиканцам на первых порах остро не хватало средств связи, младших командиров разведгрупп и специалистов-подрывников. А еще – переводчиков. Что поймет необученный рядовой в солдатской книжке, взятой у убитого врага, особенно если этот враг – немец или итальянец? Благо добровольцев-интернационалистов со знанием иностранных языков в республиканской армии хватало. Но не каждый из них был готов и мог стать разведчиком…

Подготовка диверсантов осложнялась почти полным отсутствием в республиканской армии уставов и наставлений. Испанцев нужно было учить ходить в разведпоиски, захватывать языков, допрашивать их, анализировать и оценивать полученные сведения, своевременно доводить эти данные до командования. Не сразу научились пылкие потомки Дон Кихота выдержке и самообладанию, столь нужным в разведке, привыкли к тревожной неизвестности, окружавшей их во вражеском тылу. К тому же оказалось, что с ними легче устраивать засады и налеты, чем упорядочить использование разведывательной информации в штабах, где, как выяснилось, засело немало профессиональных военных, сочувствовавших франкистам.

Но постепенно диверсионная и разведывательная работа в районах, занятых мятежниками, была налажена. Интернациональные диверсионные отряды стали наводить ужас на противника. Запылал и рванул патронный завод в Толедо. В Эстремадуре, под Сарагосой, и северо-западнее Уэски на аэродромах горели самолеты нацистского легиона «Кондор». Севернее Кордовы взлетел на воздух железнодорожный мост. В бесчисленных засадах на горных серпантинах гибли чернорубашечники Муссолини. Перейдя через Гвадаррамские горы, под Сеговией отряд Спрогиса, устроив хитроумную западню, захватил двоюродного брата самого генералиссимуса Франко.

Из всех встреч, случившихся на Испанской земле, самой памятной для Артура Карловича стала встреча с Эрнестом Хемингуэем. Именно Спрогис и его диверсанты стали прообразами героев самого известного романа знаменитого писателя «По ком звонит колокол», поскольку… взяли Хемингуэя с собой в разведвыход за линию фронта! С разрешения начальства, разумеется.

А дело было так.

К марту 1937 года Хемингуэй как репортер североамериканского газетного объединения НАНА уже обосновался в Мадриде, в гостинице «Флорида». Тогда он с головой был погружен в написание пьесы «Пятая колонна», рассказывающей о борьбе республиканской контрразведки с франкистским подпольем.

Во «Флориде» номер Хэмингуэя превратился в этакий военно-журналистский клуб. К нему часто наведывались командиры из американского интернационального батальона имени Линкольна и коллеги-журналисты. С ними писатель поделился новым замыслом – он решил написать роман о гражданской войне в Испании. Дело оставалось за материалом, образами героев, фактами, историями, деталями, способными наполнить и украсить сюжет.

И здесь ему на помощь пришел корреспондент «Правды» Михаил Кольцов. Он свел Хемингуэя с советскими военными советниками, объяснив им, как важно, чтобы писатель с мировым именем рассказал правду о событиях в Испании. Именно Кольцов уговорил встретиться с Хемингуэем Хаджи Мамсурова, будущего генерала советской военной разведки, а тогда – старшего советника по разведке в XIV республиканском корпусе, руководившего действиями диверсионных групп в тылу франкистов.

Для Хемингуэя разговор с Мамсуровым оказался настолько интересным и важным, что он записал его до мельчайших подробностей. Но этого было мало: писателю требовались личные впечатления. И тогда Кольцов добился разрешения на поездку Хемингуэя в учебно-тренировочный лагерь, где постигали подрывное дело бойцы диверсионных групп.

В этом-то лагере, располагавшемся в прифронтовом городке Альфамбре, Хемингуэй и познакомился с Артуром Спрогисом. «Команданте» терпеливо отвечал на дотошные вопросы мировой знаменитости, которого, наряду с прочим, интересовала работа проводников-испанцев, выводивших группы к местам диверсий: кто они, как их находят, чем они руководствуются, давая согласие на сотрудничество с республиканцами? В конце разговора Хемингуэй попросил взять его на боевую операцию в тыл противника. «Будет разрешение – возьмем», – просто сказал Спрогис.

Разрешение после некоторого колебания Мамсуров дал. И Хемингуэй отправился во вражеский тыл. Группа польского коммуниста Антония Хруста («Пепе») взорвала в том рейде поезд с боеприпасами и разрушила железнодорожную линию Сан-Рафаэль – Сеговия. Хемингуэй, который шел в группе внештатным, одиннадцатым бойцом, был вооружен двумя гранатами и винтовкой, безропотно тащил на себе, как и прочие, двадцать килограммов взрывчатки. Когда поезд взлетел на воздух и бесформенной грудой рухнул под откос, писатель снимал эту картину на фотокамеру.

К слову сказать, одному из диверсантов в том рейде поручили опекать неопытного в разведывательных делах журналиста. Этим опекуном был… сын Бориса Савинкова, также воевавший в отрядах Спрогиса!

Остается добавить, что к концу жизни Артур Карлович был удостоен двадцати пяти государственных наград. Первые две – орден Ленина и орден Красного Знамени – он получил сразу после возвращения из Испании.

В июне 1941 года Артур Спрогис сдал выпускные экзамены в Военной академии им. М. В. Фрунзе. А через две недели грянула Великая Отечественная…

На пятый день войны в лесу под Могилевом началось формирование необычной воинской части: она подчинялась напрямую разведотделу Западного фронта и состояла из диверсантов и разведчиков.

В то время, когда советская пропаганда усиленно вдалбливала в мозги, что Красная Армия вот-вот оправится от неожиданного удара агрессора и перейдет в решительное наступление, бойцов подразделений в\ч 9903 – диверсионно-разведывательных групп – учили действовать в глубоком тылу противника. Добывать разведданные, минировать дороги, взрывать мосты, пускать под откос эшелоны, создавать на оккупированной территории партизанские отряды. Этих людей готовили воевать всерьез и надолго. Командиром воинской части был майор Артур Спрогис.

Вплоть до середины 1970-х само существование в\ч 9903 оставалось тайной за семью печатями. Не говоря уже о принадлежности к ней многих героев войны – живых и павших, ставших впоследствии каноническими символами преданности Отечеству и военной присяге, чьи подвиги вошли в учебники истории и многие произведения художественной литературы советского периода. Их, как правило, называли партизанами и подпольщиками. И долгое время не афишировали принадлежность к военной разведке.

Зоя Космодемьянская, Константин Заслонов, Вера Волошина, Иван Банов, Елена Колесова, Григорий Линьков, Анна Морозова, Виктор Ливенцев, Федор Чехлов, Антон Бринский, Константин Пахомов… Одиннадцать Героев Советского Союза дала стране эта войсковая часть. Все они – ученики и воспитанники Артура Карловича Спрогиса. А сколько было тех, кто, выполняя разведывательные и диверсионные задания во вражеском тылу, сложили головы, так и оставшись неизвестными своим соотечественникам!

[…]

Чтобы рассказать хотя бы коротко обо всех боевых делах диверсантов, подготовленных Спрогисом в годы войны, не хватит никаких журнальных полос. Поэтому обратимся к сухой статистике.

А она такова. Только за 1941–1943 годы в руководимой Артуром Карловичем воинской части было обучено и отправлено в тыл противника 115 разведывательно-диверсионных групп общей численностью 2862 человека. В их числе – особый партизанский отряд испанцев в количестве 100 человек и «оперативная группа № 27», состоявшая из немецких коммунистов под командованием Макса Беккера. Какие задания они выполняли? Семьдесят лет минуло с тех времен, но еще как минимум три десятилетия дела разведчиков Спрогиса будут нести на себе гриф «Совершенно секретно» и не подлежать разглашению.

И еще три числа для размышления. Из трех с половиной тысяч бойцов особой войсковой части не дожили до Победы 952 человека. 348 разведчиков и диверсантов пропали без вести…

Главный партизан Латвии

Два военных года Спрогис не только готовил разведывательные и диверсионные группы, но и, как это было в Испании, порой лично отправлялся с ними за линию фронта для выполнения наиболее ответственных и рискованных операций. В начале октября сорок третьего при выполнении одного из заданий Артур Карлович был тяжело ранен. Самолетом его доставили в Москву, в военном госпитале сделали несколько сложных операций.

Едва встав на ноги, разведчик появился в Центральном штабе партизанского движения и получил новое назначение – начальником штаба партизанского движения на территории Латвийской ССР.

Почему выбор командования пал именно на Спрогиса? Да потому, что ситуация в Латвии в то время сильно напоминала положение дел в Испании середины тридцатых годов: штаб партизанского движения существовал, а самих партизан на территории оккупированной республики не было. Партизанские отряды базировались в уже освобожденной к тому моменту Белоруссии, совершали налеты на ближайшие гарнизоны гитлеровцев и возвращались назад. Спрогису, досрочно произведенному в полковники, предстояло разворачивать партизанское движение в регионе практически с нуля.

Условия партизанской борьбы, разведывательной и диверсионной работы в Латвии были исключительно трудными. Воевать там, как до этого воевали в Белоруссии или на Украине, не представлялось возможным: густая сеть дорог, удобных для патрулирования охранными войсковыми командами, окультуренные, «прозрачные» леса, насквозь просматриваемые с воздуха, значительное количество зажиточных хуторян, на содействие которых не приходилось рассчитывать – все это создавало дополнительные трудности для действий партизан и разведывательно-диверсионных групп.

Но задача была поставлена. И Артур Карлович взялся за дело. К середине весны 1944 года в лесах Латвии сражались уже три партизанские бригады и несколько отдельных отрядов общей численностью почти 10000 человек. Они наносили чувствительные удары по коммуникациям армий группы «Норд», вступали в открытые схватки с карательными командами, уничтожали полицейские участки и разведывательные школы абвера, громили тыловые склады противника. А затем помогали частям Красной Армии, вступившим на территорию Латвии. После ее полного освобождения полковник Спрогис остался в Прибалтике – был назначен заведующим военным отделом ЦК компартии Латвийской ССР. Почему для него не нашлось должности в действующей армии, продолжавшей гнать на запад еще недобитого врага? Чтобы ответить на этот вопрос, стоит, наверное, вспомнить, что в Прибалтике вплоть до начала пятидесятых продолжалась жестокая борьба с националистическим подпольем и его вооруженными отрядами – «лесными братьями». А кто мог организовать эффективную контрпартизанскую и антидиверсионную работу, как не профессиональный диверсант и разведчик? Опыт Артура Карловича в этом вопросе был поистине неоценим…

Несколько последних лет перед выходом в отставку по состоянию здоровья – сказались раны – полковник Спрогис находился, как записано в его биографии, на военно-преподавательской работе. Чем он занимался в это время – тоже нетрудно догадаться.

Человек, о котором слагали легенды еще при его жизни, кавалер двух орденов Ленина, четырех орденов Красного Знамени, ордена Отечественной войны I-й степени и ордена Красной Звезды, скончался 3 октября 1980 года и был похоронен с воинскими почестями в Риге.

Оригинал статьи: Софронов И. Легенды спецназа: Команданте Артуро // Братишка. Журнал для спецназа. Март 2012. URL: http: //www.bratishka.ru/archiv/2012/03/2012_3_5.php.

Латвийская рабочая гвардия в 1940–1941 гг

Игорь Гусев, Эрик Жагарс

Авторы статьи – Игорь Николаевич Гусев, историк, редактор культурно-просветительского вестника KLIO.LV (kum@klio.lv), Латвия, и Эрик Адольфович Жагарс, кандидат исторических наук, архивист, археограф, редактор энциклопедий. Латвия. Статья подготовлена на основе материалов, на протяжении многих лет собиравшихся Эриком Адольфовичем Жагарсом, который лично беседовал со многими ветеранами-рабочегвардейцами в 1960–1970-е гг.

Рабочая гвардия в Латвийской ССР в 1940–1941 гг. была интересным феноменом, до сих пор недостаточно изученным. Точкой отсчета в создании военизированной Рабочей гвардии считается 2 июля 1940 г., когда соответствующее решение было принято Секретариатом ЦК Коммунистической партии Латвии^2. Вначале планировалось организовать Рабочую гвардию только в Риге, но позднее ее подразделения создавались на всей территории Латвии.

Латвийская Рабочая гвардия, 1940–1941 г. г.

Поскольку официальные документы Рабочей гвардии (за исключением дел Рижского 9-го батальона) не сохранились, в бывшем партийном архиве ЦК КПЛ имеются только отдельные отрывочные материалы, а в прессе того времени присутствуют лишь несколько заметок, пришлось фактически заново восстанавливать ее историю, опросив на протяжении 1964–1967 гг. несколько сотен бывших рабочегвардейцев, собрав воедино всю возможную информацию.

Следует особо отметить то обстоятельство, что, поскольку это была Рабочая гвардия и представители интеллигенции там практически отсутствовали, некому было осветить ее историю и боевой путь, не существует литературных произведений, нет мемуаров.

Рабочая гвардия не являлась особой спецификой Латвии. 29 сентября 1939 г. подобная организация была создана на Западной Украине после ее включения в состав УССР и, соответственно, СССР и просуществовала несколько месяцев. В Эстонии 5 июля 1940 г. также была создана аналогичная структура – «Народная самооборона», которая позднее стала основой советской милиции в Эстонской ССР^3. В Литве подобной организации в 1940–1941 гг. не было.

Латвийская Рабочая гвардия набиралась по строгому принципу добровольности и подразделялась на батальоны (до 600 чел.), роты и взводы; были организованы также санитарные взводы и отделения.

Чем объяснить приток многочисленных добровольцев? Ветераны-рабочегвардейцы объясняли это следующим образом. На предприятии проходит собрание, выступающие говорят: «Это наша власть, а кто же эту власть будет защищать? Айзсарги^4 защищали свой режим, буржуазный, а мы должны защищать свою, народную власть. И мы должны вступать в свою, Рабочую гвардию!» И действительно, очень многие после этого записывались. Но одного желания вступить в ряды «гвардистов» было недостаточно. Для вступления требовалась также рекомендация 2 членов КПЛ или рабочего комитета.

Петерис Рудзитис, первый командир латвийской Рабочей гвардии

Волдемарс Грикитис, второй командир латвийской Рабочей гвардии

В свое время у айзсарагов имелись свои критерии отбора. Туда не принимали всех желающих, но лишь тех, кого приглашали особо. Это вначале, в 1919 г., все мужское население свободно зачисляли туда, впоследствии это осуществлялось лишь по строгому отбору. В 1935 г., правда, спохватились, что айзсаргов практически нет в городах. Имелся особый батальон связи, а вообще айзсаргов в городах было мало. Лишь в сельской местности – крестьяне. Рабочие считались нелояльными. Так что латышская Рабочая гвардия, формируемая в 1940 г., стала своеобразной антитезой айзсаргам – мы, рабочие, защищаем свою власть!

Средний возраст «гвардистов» составлял 30–40 лет. Это были зрелые люди, со вполне сформировавшимися политическими взглядами. Вопреки распространенному заблуждению, среди них было относительно немного коммунистов и комсомольцев. Основной костяк Рабочей гвардии, а также милиции в городах составляли члены социал-демократических организаций, запрещенных после установления 15 мая 1934 г. авторитарной националистической диктатуры Улманиса. Например, бывшие социал-демократические «пионеры», или выходцы из Strādnieku sports un sargs (SSS) («Рабочий спорт и страж»). Это была военизированная социал-демократическая организация, существовавшая в Латвии c 1921 по 1934 г. К 1933 г. ее численность составляла 6700 чел. Именно «сисени», как их называли в просторечье, осуществляли главное противостояние айзсаргам в 20–30-е гг. Между ними нередко происходили столкновения и драки. Они традиционно считали друг друга врагами.

Бруно Калниньш (7 мая 1899, Тукумс – 26 марта 1990, Стокгольм) – политик и публицист. Социал-демократ. Один из руководящих деятелей ЛСДРП (член Центрального комитета). Редактор Ziņotājs, Darba Jaunatne, Latvijas Sociāldemokrātiskās Strādnieku Partijas CK Ziņotājs, Strādnieku Sports, Latvijas Strādnieku Sports и Strādnieku Sports un Sargs. Член Народного совета Латвии. Депутат всех довоенных созывов сейма Латвии. В июле 1940 году вернулся в Латвию после изгнания во время авторитарного правления К. Улманиса; был начальником политуправления Народной армии Латвии с июля по сентябрь 1940 года. Позднее эмигрант, почётный председатель Социнтерна

Бруно Калниньш, один из руководящих деятелей Латвийской социал-демократической рабочей партии (ЛСДРП), член ее Центрального комитета, после изгнания во времена авторитарного правления К.Улманиса, в июле 1940 г. вернулся в Латвию.

Он стал тогда начальником политуправления Народной армии Латвии с правом ношения генеральской формы и находился в этой должности с июля по сентябрь 1940 г. В его непосредственном подчинении состояло 72 политических комиссара. Влияние социал-демократов в армии в то время было огромным. Офицеры боялись открыто выражать свое несогласие с политикой нового правительства, ожидая негативных для себя последствий, т. к. именно Бруно Калниньш являлся в свое время руководителем SSS.

Члены Рабочей гвардии не находились на казарменном положении. У них имелись штабы, командиры и политработники; был комендант, оружие хранилось при штабе. Вооружение составляли винтовки, изъятые у айзсаргов. Имелась специальная форма: синяя блуза, «шоферская» фуражка, портупея. Каждый батальон имел свое знамя. Когда они шли по улице строем, то все видели: рабочие-«гвардисты» идут. По воскресеньям проходили военные и политические занятия. Рижские батальоны проводили учения в Бикерниекском лесу^5 и в Агенскалнских соснах^6. Учились стрелять, занимались строевой подготовкой. Для предупреждения случаев вредительства и актов саботажа рабочегвардейцы охраняли предприятия, больницы, электростанции, мосты и другие объекты народного хозяйства. Важной задачей стало поддержание порядка на различных собраниях, митингах и демонстрациях. Рабочегвардейцы дежурили во время советских государственных праздников (7 ноября и 1 мая), охраняли избирательные участки 12 января 1941 г. во время выборов в Верховный Совет СССР.

В последние годы во многих публикациях активизировался вопрос о национальном составе латвийской Рабочей гвардии, реанимирован миф времен нацистской оккупации о «жидовской Рабочей гвардии», высказывалось мнение о ней как о почти исключительно еврейской организации^7. Интересно, что даже некоторые еврейские авторы стремятся порой преувеличить роль евреев в Рабочей гвардии^8. На самом деле в латвийской Рабочей гвардии преобладали латыши (~70 %), хотя, конечно, там состояли люди различных национальностей: русские (~20 %) и евреи (~10 %), а также поляки, белорусы, эстонцы^9.

Отряды создавались не по месту жительства, а по месту работы. Так, в Риге, кроме латышей, в Рабочей гвардии состояло немало русских с рабочих предприятий.

Санитарный взвод II батальона Рабочей гвардии, осень 1940 г.

Действительно, много евреев было в 9-м батальоне, создававшемся по Мариинской улице, где их немало работало, но в некоторых подразделениях евреев не было вообще. Например, в 6-м батальоне, формировавшемся в районе Воздушного моста в Риге. В сельской местности, в Цесисе, Валмиере и т. д., часто наличествовало по 1–2 еврея. Но нацистская пропаганда активно отрабатывала образ евреев как «врагов латышского народа», и гитлеровцы достаточно умело играли на антисемитских настроениях.

Изначально Рабочая гвардия находилась в подчинении районных (Рига), уездных и городских партийных комитетов, но с осени 1940 г. ее переподчинили республиканскому Народному комиссариату внутренних дел (милиции). В конце того же года, после ликвидации вспомогательной службы полиции, многие ее бывшие работники также вступили в гвардию. В социальном плане это были исключительно рабочие (кроме Абренского уезда^10, где преобладали крестьяне). Примерно треть рабочегвардейцев комплектовались в Риге, где вначале имелось 10 батальонов, потом выделили из 9-го батальона еще 11-й ВЭФовский. Общая численность составляла примерно 3,5 тыс. человек. В окрестностях Риги (Катлакалнс, Доле) был создан 12-й батальон. Хотя он располагался не в черте города, но считался 12-м рижским батальоном.

VI батальон, рабочие рижского завода «Вайрогс», 1940 г.

I батальон (Вецмилгравис, Яунмилгравис, Яунциемс) создан в августе 1940 г. и объединял рабочих рижского порта, Суперфосфатного завода, Яунциемсской бумажной фабрики, деревообрабатывающего предприятия «Latvijas koks» и др. Батальоном командовал Янис Поема с предприятия «Latvijas bērzs», политруком был Эрнест Романс. В батальоне состояло три взвода^11. Яунмилгравским отделением командовал Янис Круминьш, Яунциемсским – Василий Романчук, политруком был Янис Рейсс.

II батальон охватывал территорию Агенскалнса в Задвиньи. Батальоном командовал Кришс Годкалнс. В батальоне имелось три роты; ими командовали Иосиф Бейнар, Вольдемар Красовскис, Аптер; женским санитарным взводом командовала Марта Набровска.

III батальон (территория – улица Миера и окрестности Новогертрудинской церкви). Вначале батальоном командовал Адольф Блумс, затем – Янис Лапиньш, политруком был Вилис Рутманис (1911–1977) – председатель исполкома Пролетарского района, комендантом – Евстафий Рыжов. Командиры рот – Зариньш, В.Арайс, С.Лиепиньш, Н.Голдблатс. В 1941 г. многие желали записаться в этот батальон. Сохранилось 98 заявлений-анкет^12.

IV батальон охватывал территорию Ильгюциемса и Болдераи. Батальоном командовал Стефан Сондорс (1907–1941), позднее – Всеволод Юпатин и Артур Рутковскис. Начальником штаба являлся Петр Ивлев. Ротами командовали Францис Бидерманис и Стефан Булс. Болдерайскими гвардейцами командовал Алексеев^13.

V батальон. Территория – Саркандаугава. Командовал батальоном Евмений Максимов, затем Теодор Эшмитс и Павел Лифанов с завода «Aldaris». Комендантом был Бернард Магин, ротами командовали Пуполиньш, Осис, Блумберг, гвардейцами фабрики «Latvijas kokvilna» командовал Апель.

VI батальон. Территория – от Воздушного моста до Юглы (без завода «VEF» и велосипедной фабрики И. Эренпрейса). В батальоне состояли рабочие Рижского вагоностроительного завода (с 1937 г. – завод «Vairogs»; выпускал легковые и грузовые автомобили, автобусы), предприятий «Rīgas metālists», «Rīgas manufaktūra», «Rīgas audums». Всего около 450 чел., в том числе женщины. Гвардейцем этого батальона был Иосиф (Язепс) Урбанович – будущий политический руководитель, а затем командующий военным флотом, генерал брони и вице-министр национальной обороны Польской Народной Республики в послевоенное время. Батальон организовал Янис Якобсонс, командовал им Альфонс Шубиньш, а затем – Август Набровскис, политруком был Карлис Мачевскис. Ротами командовали Фрицис Леясмейерс, Мачаускис. Лина Леясмейере командовала женским взводом.

VII батальон охватывал территорию Торнякалнса в Задвиньи. Гвардейцы батальона были выходцами с фабрик «Lenta», «Furniers», кожевенного завода и других предприятий. Командовал батальоном Степан Ольшевский, затем – Борис Пурышев, который являлся также политруком батальона; комендантом был Август Трейфелдс. Последним командиром батальона был Антонин Иванов. Из командиров рот известен только Максимилиан Петерсонс. В этом батальоне состоял Янис Вилхелмс, в дальнейшем известный снайпер, Герой Советского Союза.

VIII батальон охватывал центр Риги, штаб находился в Старом городе. Первым командиром батальона был Абрам Ципе, а после его ухода на работу в милицию командование принял Янис Виксниньш, остававшийся на этом посту до самой войны; политруком был Петерис Граматниекс. В батальоне имелось четыре роты (две из них – рижские почтальоны). Из командиров рот известны Штолцерс и Иван Михайлов. Сохранился редкий документ: составленный в августе 1940 г. список гвардейцев (13 групп) с домашними адресами. Они были первыми, кто добровольно записался в батальон.

IХ батальон охватывал территорию ул. К. Барона, Марияс, Авоту и считался лучшим батальоном Рабочей гвардии. Его первого командира А.Страупе выдвинули на пост командира Рабочей гвардии всей Латвии (одновременно он был и председателем исполкома Кировского района Риги). Организация батальона началась 27 июля 1940 г., когда партийный комитет 9-го района утвердил организационный штаб в составе пяти человек (А.Страупе, А.Калниньш, А.Шпунгин, А.Котлер, Бекман) 14. Августа Страупе на посту командира батальона сменил Янис Нацунс, последним командиром был Август Нарбатович. Ротами командовали Эдгар Круминьш, Котлер, Леиньш, Або Шпунгин, Арвид Берзиньш, Орлова, Нарбатович^15. Комендантом батальона был Эглитис. В батальоне были и женщины^16. Из IХ батальона в декабре 1940 г. выделили одну роту и на ее основе создали отдельный батальон, в котором были только рабочие завода «ВЭФ», он получил название XI батальона рижской Рабочей гвардии.

Х батальон рижской Рабочей гвардии охватывал территорию всего Латгальского предместья Риги (Московский район). Он был создан уже в середине июля 1940 г. (вначале существовало пять групп). В организационном комитете (штабе), который формировал батальон, состояли Соколов, Сижайдов, Ломинскис^17. Командиром батальона вначале был Петр Емельянов, затем – Владимир Алексеев. Ротами командовали Янис Лоцик, Петр Добровольский, Зенон Полс, Николай Михайлов. Политруком батальона стал политработник Красной армии Василий Михайлов. В батальоне насчитывалось 400 гвардейцев^18. Имелся женский взвод (15 женщин), которым командовала Лидия Гурская^19.

ХI батальоном рижской Рабочей гвардии командовал рабочий завода «ВЭФ» Александр Калниньш, политруком был заведующий отделом кадров завода Карлис Карклиньш, начальником штаба – Фрицис Вейсенфелдс. Батальон объединял только рабочих завода «ВЭФ», в его составе имелся взвод мотоциклистов. Сначала в батальоне состояло лишь 30 человек, однако уже в декабре 1940 г. он насчитывал 90, а весной 1941 г. – 200. В батальоне было пять женщин.

ХII батальон рижской Рабочей гвардии сформировался весной 1941 г., объединив в своем составе рабочегвардейцев Катлакалнса, Доле и Бабитской волости Рижского уезда. Им командовал Александр Нейландс, политруком стал работник предприятия «Ķegums» Индрикис Калнис. Гвардейцами Бабитской волости командовал Индрикис Стинкулис. Состав батальона – примерно 100 гвардейцев.

Янис Вилхемс. Родился 10 (23) ноября 1903 года в посёлке Адажи, ныне Рижского района Латвии. Образование среднее. Работал в милиции в столице Латвии – городе Риге. С 1941 года в рядах Красной Армии. Окончил курсы младших лейтенантов. С 3 декабря 1941 года на фронтах Великой Отечественной войны. Вилхелмс мужественно дрался с врагами под Москвой, в этих боях получил 3 ранения, но в госпиталь не ушёл. За боевую доблесть ему присвоено звание младшего лейтенанта. Он стал командиром взвода, а затем и роты. В одном из боёв уничтожил танк. Именно Вилхелмс стал инициатором снайперского движения в 201-й латышской стрелковой дивизии. Когда подразделение находилось в обороне, он начинал «охоту» на врагов. Вилхелмс пробирался ночью далеко от своего переднего края, подползал к деревне, где закрепился враг, выбирал удачную позицию и искусно маскировался в кустах, на дереве или в снегу. И каждого фашиста, который показывался из укрытия, разила пуля меткого стрелка. Он подкарауливал врагов у ручья, когда те приходили по утрам за водой, у походной кухни, где они становились в очередь за обедом, он выслеживал место и время смены часовых на посту и регулярно их «снимал». Он поджидал в засаде одиночные обозы и патрули на дорогах и без промаха уничтожал каждого взятого на мушку фашистского солдата или офицера. В течение первых 2-х недель он уже насчитывал 48 надрезов на прикладе своей винтовки. Когда противник, бросив в контратаку крупные силы пехоты, много самолетов и танков, прорвался на фланге полка, Вилхелмс, возглавив небольшую группу бойцов, в течение 2-х дней сдерживал напор врага. В этом бою он уничтожил из винтовки и ручного пулемета 68 фашистских солдат и офицеров. Героический пример командира роты Вилхелмса был поддержан командованием и политотделом дивизии. Его снайперский опыт был распространён партийной и комсомольской организациями полка. Снайперское движение в дивизии стало популярным. Работала школа по подготовке снайперов. Широко прогремела слава снайпера Вилхелмса по всей армии. За период с февраля по апрель 1942 года командир роты 92-го стрелкового полка (201-я Латышская стрелковая дивизия, 1-я Ударная армия, Северо-Западный фронт) младший лейтенант Я.В. Вилхелмс уничтожил из снайперской винтовки 116 солдат и офицеров противника. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 21 июля 1942 года удостоен звания Героя Советского Союза с вручением ордена Ленина и медали «Золотая Звезда» (№ 599). К августу 1942 года он лично истребил более 150 солдат и офицеров противника, подготовил 145 сверхметких стрелков, которые за 3 месяца уничтожили около 2800 фашистов. Окончательный счёт Я.В. Вилхелмса пока не известен: встречаются разные данные – от 150 до 200. Так, Л.М. Сандалов в своей книге «После перелома» (Москва, Воениздат, 1983 г.) пишет: «В лесных боях большую роль сыграли латыши-снайперы, ученики офицера штаба дивизии, удостоенного к тому времени звания Героя Советского Союза, майора Яна Вилхелмса. За год он подготовил около 300 мастеров меткого огня. На его личном счету было свыше 200 уничтоженных фашистов». После войны майор Я.В. Вилхелмс – в запасе. Жил в городе Рига (Латвия). До ухода на заслуженный отдых был на советской работе. Умер 22 декабря 1990 года

Лиепайский батальон Рабочей гвардии был сформирован в августе 1940 г. Его командиром был назначен Кришс Валтерс Балодис. Политруком батальона стал Борис Пелнен (1921–1942), первый секретарь Лиепайского горкома комсомола. Ротами батальона командовали Валдис Лапиньш, Лейб Роковицкий, Янис Лоренцс, П. Розова (женская рота). О составе Лиепайского батальона Рабочей гвардии информацию можно получить из списка группы активистов КПЛ^20. С Лиепайским батальоном были связаны рабочегвардейцы в Приекуле (взвод), о которых подробные сведения отсутствуют.

Начало даугавпилсской Рабочей гвардии связано с так называемой рабочей дружиной, которая уже в июне 1940 г. разоружила местных айзсаргов.

Латгальский областной комитет КПЛ поручил А.Янковскому организацию Рабочей гвардии во всей Латгальской области. Организатором даугавпилсской Рабочей гвардии стал Петр Решетов (1903–1941), позднее его сменил Иван Пупель. В батальоне имелось четыре роты. 1-я рота сформировалась из рабочих железнодорожного ремонтного завода, ею командовал Ромуальд Каменецкий; 2-ю роту сформировал даугавпилсский профсоюз – ею командовал Соломон Шальман, 3-я рота была организована из жителей центра города, фамилия командира неизвестна; существовала также 4-я рота, которой командовала Лида Харламова, затем Харжевская.

Елгавский батальон Рабочей гвардии был сформирован из бывших работников вспомогательной полицейской службы в августе 1940 г. Командиром стал Карлис Кронис. Основу гвардии составляли рабочие льнофабрики, принадлежавшей семейству Гофф, и кирпичного завода. Ни в Добеле, ни в Ауце, ни в волостях Елгавского уезда Рабочей гвардии в 1940–1941 гг. не было.

В Абренском уезде в 1940–1941 гг. имелось самое большое число рабочегвардейцев – 1190, которых отобрали из 5000 желающих записаться^21. Командиром батальона был Янис Семеновс, а политруком – Александр Никонов (будущий министр сельского хозяйства Латвийской ССР и президент Всесоюзной академии сельскохозяйственных наук). В каждой волости уезда имелся отряд рабочегвардейцев. Аугшпилсским отрядом командовал Александр Бойков, Гаурским – Прокоп Мишенков, Вилякским – Борисов, Линавским – Киселев, Упмальским – Иван Баград. В гвардии Каценской волости было 48 гвардейцев, в Пурвмальской – 40. Отряды Рабочей гвардии были также в Шкилбенской, Балтинавской, Ругайской, Берзпилсской, Виксненской, Лиепненской и Балвской волостях^22. Большая часть местных гвардейцев состояла из крестьян Абренского уезда. Фактически в данном случае это была не рабочая, а скорее крестьянская гвардия!

Работа по организации Рабочей гвардии успешно проходила в Баускском уезде, где в гвардию записались несколько сотен человек (бывших членов вспомогательной полиции). В январе 1941 г. их число достигло 900^23. Чтобы управлять таким большим числом гвардейцев, Баускский уездный комитет КПЛ решил организовать в Бауске бригаду Рабочей гвардии в составе трех батальонов. Командиром бригады был назначен Бронислав Новицкий, политруком – Антон Праневский, начальником штаба – Салениекс, политруком штаба – Витолиньш^24. 1-й батальон охватывал г. Бауску, 2-й батальон (командир Апсе, политрук Вейланд) – волости в окрестностях Иецавы, 3-й батальон – Скайсткалне и окрестные волости (командир Якубов, политрук Булудис).

Цесисской ротой Рабочей гвардии (около 80 чел.) командовал Петерис Витолс (1906–1945).

В Даугавпилсском уезде централизованного командования не было.

Рабочая гвардия имелась в Краславе (командир Леон Бейнарович), в Прейли (командир Луриньш^25), Ливанах, Науенской, Бикерниекской и Варкавской волостях.

Центр Рабочей гвардии Илукстского уезда находился в Гриве. Командовал батальоном Федор Морозов. Рабочая гвардия имелась в Скрудалиенской волости, в Каплавской, Алиенской и Силенской волостях.

Рабочей гвардией Екабпилсского уезда командовал Янис Теодор Рихтерс. Ротами командовали Антип Лапа, Клявиньш и Клудзиньш. Группы Рабочей гвардии были в Крустпилсе, Яунелгаве, Нерете.

Организатором Рабочей гвардии в Кулдиге осенью 1940 г. был политрук кулдигской милиции (бывший начальник Рабочей гвардии Латвии) Петерис Рудзитис (1908–1942), который был назначен начальником кулдигской милиции, а в декабре 1940 г. избран первым секретарем Кулдигского уездного комитета КПЛ. Позднее командиром стал руководитель отдела внутренних дел Кулдигского уезда Карлис Балтгалвис. Политрук кулдигской милиции Янис Лейманис был также политруком Рабочей гвардии. Рабочегвардейцами г. Кулдиги командовал Карлис Гейде. Руководителем подразделения Рабочей гвардии в Салдусе был Арвид Штамерс.

Взводом Рабочей гвардии в Скрунде командовали Вильгельм Данишевскис и Эрнест Каулс. Рабочая гвардия имелась в Ранькской волости и других волостях Кулдигского уезда.

Батальоном Рабочей гвардии в Лудзе командовал Иван Гусев (1914–1942), политруком был Алексей Чернявский, начальником штаба – Павловский.

В Мадоне Рабочую гвардию организовал Антон Гранитс. 10 апреля 1941 г. Мадонский уездный комитет КПЛ утвердил членами Рабочей гвардии 147 чел., из них 23 коммуниста и 17 комсомольцев^26. Рабочей гвардией в Гулбене, как и работой милиции, руководил Карлис Аболиньш.

В Рижском уезде батальон Рабочей гвардии был в г. Ригас-Юрмала (на Рижском взморье). Им командовал Янис Эйсс (1903–1983). Батальон включал около 60 гвардейцев. В Слоке было около 100 рабочегвардейцев. Ротой в Слоке командовал Роберт Качанов, и она была тесно связана со II батальоном рижской Рабочей гвардии. В Слокском подразделении рабочегвардейцев состояло 20 женщин^27. Группы Рабочей гвардии имелись в Кегумсе (командовал Межапуке), Лигатне, Балдоне (командовал Янис Новоржевскис), Кекаве (командир Н.Лайдиньш).

Резекненским батальоном Рабочей гвардии руководил Карлис Орловскис. Сохранился список личного состава Рабочей гвардии в Резекне^28.

Рабочую гвардию в Талсинском уезде организовал Валентин Палдиньш. Командовал Рабочей гвардией Карлис Яксис. Рабочая гвардия была также в Талси, в Кандаве, Сабиле, Валдемарпилсе, Спаре, Зентене, Лайдзе. Талсинский уездный комитет КПЛ весной 1941 г. утвердил 93 членов Рабочей гвардии^29.

В Тукумсе рабочегвардейцы имелись только в уездном центре – примерно 40 чел. Ими командовал Мартиньш Мазъецис, политруком был Альфред Зебергс.

Юрмальские рабочегвардейцы

Валмиерская Рабочая гвардия была организована в конце августа 1940 г. Ее руководителем стал Екабс Мартыновс (1898–1993). В самой Валмиере имелось лишь около 30 гвардейцев, которыми командовал Петерис Ракутс, а большие по численности подразделения Рабочей гвардии были в Руйиене, Мазсалаце, Лимбажи, Коценской, Стайцельской, Даугульской, Дунтской, Витрупской, Аугстрозской, Айнажской, Салацской, Пуйкульской, Туйской и Алойской волостях. В Мазсалаце гвардейцами командовал Янис Брувелис, в Лимбажи – Александр Круминьш и Петерис Закис, в Стайцеле (в Коценской волости) – Янис Калниньш. Политическую работу среди рабочегвардейцев вели А.Калниньш (первый секретарь уездного комитета партии), начальник валмиерской милиции Арнольд Ланка и Биетагс.

В Айзпутском, Валкском и Вентспилсском уездах в 1940–1941 гг. подразделений Рабочей гвардии создано не было.

Первым командиром латвийской Рабочей гвардии стал Петерис Рудзитис (1908–1942), позднее его сменил Вольдемар Грикитис (1905–1969). Деятельностью Рабочей гвардии с осени 1940 г. руководил штаб Рабочей гвардии, в составе которого был начальник штаба Август Страупе (1901–1942), Вольдемар Грикитис, а также Петр Емельянов, Янис Нацунс (1904–1957), Теофил Грава. Рабочая гвардия находилась в подчинении начальника милиции Латвии и Риги Яниса Пиесиса (1902–1957).

Латвийская Рабочая гвардия являлась единственной подобной военизированной организацией, аналогов которой не было больше ни в одной республике СССР. Как уже указывалось, нечто подобное было создано в 1940 г. в Эстонии, но позднее эстонцы полностью включили свою Рабочую гвардию в состав милиции Эстонской ССР. В Латвии милиция создавалась на основе вспомогательной полиции (policijas palīgdienests), а Рабочая гвардия осталась вполне самостоятельным подразделением. В Литве ничего подобного не создавалось вообще.

Таким образом, латвийская Рабочая гвардия в тех условиях оказывалась чем-то, что не вписывалось в существующие нормы, и потому подлежала роспуску. Обоснованием тому служила создаваемая тогда военизированная охрана предприятий, в связи с чем надобность в рабочегвардейцах отпадала. 14 мая 1941 г. ЦК КПЛ принял решение о роспуске латвийской Рабочей гвардии, который и был осуществлен немедленно, за исключением Лиепаи, где ликвидация Рабочей гвардии затянулась до начала июня. Таким образом, ликвидация латвийской Рабочей гвардии стала одной из многих трагических ошибок, допущенных советским руководством в преддверии войны. На рижской Эспланаде провели прощальный парад, всех поблагодарили за службу, выдали соответствующие документы.

После роспуска Рабочей гвардии ее главный штаб 9 июня 1941 г. заказал в типографии 9000 бланков удостоверений для выдачи их тем гвардейцам, которые состояли в организации до 1 июня 1941 г.30 Поскольку до этого сотни «гвардистов» перешли на работу в милицию, в суды, поступили в военные училища и на подготовительные курсы Латвийского университета, а несколько сотен ранее были исключены из гвардии, можно полагать, что общая численность членов Рабочей гвардии составляла примерно 9500—10 000 человек.

Начало войны

22 июня 1941 г. началась Великая Отечественная война. Германские войска вторглись на территорию СССР, и с первых же часов война пришла на землю Латвии. В связи с переносом выходного на праздник Лиго, воскресенье 22 июня было в республике рабочим днем, и потому на предприятиях успели провести митинги, своевременно вышли газеты, были сделаны первые шаги для организации обороны.

24 июня СНК СССР принял постановление «Об охране предприятий и учреждений и создании истребительных батальонов»31. Задачей истребительных батальонов была борьба с диверсантами-парашютистами, которых гитлеровцы в большом числе забрасывали в тыл советских войск. Батальоны эти формировались под руководством партийных и советских органов и в оперативном отношении подчинялись органам НКВД, на которые возлагалась охрана общественного порядка на местах^32. В Латвийской ССР, где еще совсем недавно существовала Рабочая гвардия, принимались решения о восстановлении ее батальонов, за которыми сохранялось их старое название (или же они именовались рабочими батальонами), хотя они призваны были выполнять ту же роль, что и истребительные батальоны в других прифронтовых районах Советского Союза. Группы рабочегвардейцев, использовавшиеся для несения охранной службы, в Риге, Елгаве, Тукумсе, Вентспилсе, Цесисе, Бауске, Талси, Айзпуте, Кулдиге, Гриве, Абрене, Екабпилсе, Резекне, Лудзе стали создаваться уже 22–24 июня, формирование же на их основе рабочих батальонов началось 25–26 июня.

Ход формирования отрядов Рабочей гвардии можно проследить на примере Елгавского батальона. Утром 24 июня состоялось объединенное заседание бюро Елгавского городского и уездного комитетов компартии, на котором было принято решение создать при городском отделении милиции единый истребительный батальон Рабочей гвардии. К вечеру следующего дня он был в основном укомплектован. В состав трех его рот вошли рабочие предприятий Елгавы и окрестностей, бывшие бойцы Елгавского батальона Рабочей гвардии, молодежь этого города и ряда волостей Елгавского уезда. В отряд вступили также комсомольцы из Литвы, которым удалось уйти от врага. Командиром батальона был назначен проректор Елгавской сельскохозяйственной академии Карлис Ульпе, а комиссаром стал преподаватель Елгавского учительского института Кришьянис Жубитис, оба – участники Гражданской войны. Командиром одной из рот стал секретарь первичной партийной организации Елгавской льнопрядильной фабрики Р. Шнейдер, а командирами взводов – Х.Валнер, Я.Криевиньш, П.Рухман, Я.Вейланд, Ф.Мазиняйс и Гулевский. Всего 25–26 июня в батальон были зачислены 274 добровольца, в т. ч. 24 коммуниста и 34 комсомольца. По национальности абсолютное большинство бойцов составляли латыши^33. Боевое крещение батальона состоялось уже 25 июня, когда в Терветском бору рабочегвардейцы разгромили вооруженную группу антисоветски настроенных повстанцев. В этом бою, в котором участвовали Фрицис Сиетиньш, Альфред Станкевич и Фрицис Мандейк, погиб сотрудник милиции А. Шмит.

Утром 27 июня батальон Рабочей гвардии оставил Елгаву. Об этом позднее вспоминал Паулис Цукурс: «Врезалось в память, как мы покидали Елгаву. Шли колоннами по обеим сторонам улицы. Оружие в боевой готовности, стволы направлены на окна домов – на случай, если диверсанты откроют огонь против нас. В то время все мы верили, что не придется отступать дальше Риги»34.

Резкая активизация действий латышских националистов потребовала создания в сельской местности специальных вооруженных отрядов, поскольку малочисленные кадры милиции были не в состоянии пресечь все вылазки враждебных элементов. Во многих мелких городах и волостях Латвии возникли добровольческие отряды партийно-советского актива. Оперативно действовавшие группы, численностью обычно по нескольку десятков человек, были созданы в Слоке, Салдусе, Скрунде, Бене, Блидене, Ливберзе, Ремте, Ауце, Салгале, Берзмуйже, Лимбажи, Джуксте, Яунсвирлауке, Трикате, Розены, Мазсалаце, Стайцеле, Руйиене, Аугшпилсе и других городах и волостях.

К сожалению, в условиях неразберихи первых дней войны не все благоприятные возможности были использованы для обороны. В Даугавпилсе, в крепости, хранилось оружие на целую дивизию – английские винтовки. Красноармейцы ими пользоваться не умели, но зато жители города, прошедшие военную подготовку в латвийской армии, прекрасно знали, как с ними обращаться. Тем не менее глава городской партийной организации Трейман послал в Ригу (!) две машины за оружием для активистов. Из Риги привезли 42 винтовки! Ранее существовавший батальон Рабочей гвардии из 600 человек был распущен, их так никто и не собрал вновь. Также не восстановили отряд «гвардистов» из рабочего предместья на левом берегу, в Гриве, т. н. Илукстский батальон (100 чел.), а ведь эти бойцы, прекрасно знавшие город и местные условия, могли оказать существенную помощь в обороне значимых военных объектов, прежде всего – железнодорожного и автомобильного мостов через Даугаву. Эта стратегически важная переправа была захвачена диверсантами из полка «Бранденбург», которые в советской форме, под видом раненых, взошли на мосты и, перебив охрану, захватили их практически неповрежденными. Благодаря этой удаче гитлеровские части уже 26 июня сумели успешно переправиться через Даугаву и двинуться дальше, на северо-восток, развивая успешное наступление.

Баускский рабочий батальон, один из крупнейших в Латвии, из-за несогласованности указаний различных инстанций оказался практически парализованным. Прикрывая переправу через реки Муса и Мемеле, рабочегвардейцы могли по крайней мере, на несколько часов задержать продвижение немецких войск к Риге, однако недавно присланный первый секретарь уездного комитета партии Гринберг не сумел организовать оборону мостов должным образом.

Но там, где имелись энергичные руководители, хорошие организаторы, боевые добровольческие отряды создавались достаточно быстро. Например, секретарь Лиепайского горкома партии Микелис Бука сразу предложил: «Поедем на заводы, прямо раздадим оружие рабочим!» Именно в Лиепае рабочегвардейцы сыграли огромную роль при обороне города от гитлеровских войск, героически сражаясь плечом к плечу с красноармейцами и военными моряками. Своим упорным сопротивлением с 23 по 29 июня 1941 г. они сковали немецкую 291-ю пехотную дивизию с приданными ей частями усиления и нанесли гитлеровцам существенные потери в живой силе и технике^35. Героическая оборона Лиепаи стала самым ярким эпизодом начального периода Великой Отечественной войны на территории Латвии.

Активное участие приняли рабочие добровольческие отряды в обороне Риги, которая уже в первый день войны подверглась бомбардировке, а в последующие дни фактически превратилась в прифронтовой город. В наступление на Ригу командование гитлеровской 18-й армии бросило силы двух армейских корпусов. С юго-запада к городу приближались части 26-го армейского корпуса, которые 29 июня заняли Елгаву. Основные силы 1-го армейского корпуса двигались на Яунелгаву, но его авангард (до двух механизированных полков), повернув на север, утром 29 июня через Бауску неожиданно прорвался в юго-западную часть Риги – Пардаугаву (Задвинье), куда 30 июня вступили и части 26-го армейского корпуса. Еще раньше противнику удалось у Крустпилса, Ливаны, Даугавпилса захватить несколько плацдармов на правом берегу Даугавы. Части РККА, отбиваясь от противника, отходили за реку.

В такой напряженной обстановке проводилось формирование рабочих отрядов в Риге, когда на базе бывших подразделений рижской Рабочей гвардии было принято решение создать три объединенных батальона, по три роты в каждом. Утром 25 июня в ЦК КП(б) Л были вызваны 18 бывших бойцов и командиров интернациональных бригад, принимавших участие в боях в Испании, и с ними встретился первый секретарь ЦК КП(б) Л Я.Э.Калнберзин. «Тов. Калнберзин сообщил, что принято решение послать нас в батальоны Рабочей гвардии, которые находятся в стадии организации. Наша задача – помочь их сформировать и поделиться боевым опытом, полученным в Испании», – вспоминал об этой встрече Алберт Спаланс^36. Там же участники боев в Испании были разделены на три группы по шесть человек и направлены в соответствующие батальоны в качестве политруков или командиров рот, а также штабных работников.

Рабочие отряды возглавили: 1-й батальон – командир А. Нарбатович, начштаба Г. Брозиньш (штаб находился в здании нынешней 22-й школы на ул. Бруниниеку, 10), 2-й батальон – командир К.Годкалн, начштаба К.Розенберг (штаб находился в здании нынешней Агенскалнской государственной гимназии на ул. Лавизес, 2а), 3-й батальон – командир Ф.Вейсенфелд, начштаба Я.Беникис (штаб – в здании напротив цирка, ул. Меркеля, 11), 25 и 26 июня в большой спешке происходило формирование батальонов – бойцы брались на учет, распределялись по ротам, взводам и отделениям. Командиры по своим старым связям собирали кого могли. Быстро восстановить рижскую Рабочую гвардию в полном составе не представлялось возможным. В отряды рижских рабочегвардейцев вошло около 1000 бойцов.

Для усиления командного состава рабочих батальонов из командиров Красной армии были назначены помощники командиров рот (ротами командовали рижские рабочие) 37. «Вечером 26 июня, – вспоминал участник боев в Испании, заместитель командира 3-го батальона Жанис Фолманис (Грива), – мы получили оружие – винтовки, патроны, ручные гранаты и автоматы. Оружие было разных систем и устаревшее… Получение оружия приподняло настроение гвардейцев… Вся ночь на 27 июня прошла в лихорадочной работе. Гвардейцы учились обращаться с оружием, особенно с гранатами и автоматами, так как среди нас было мало таких, кто хорошо умел им пользоваться»38.

Патрули Рабочей гвардии совместно с красноармейцами следили за соблюдением порядка в Риге, вели поиски диверсантов и парашютистов, сведения о высадке которых то и дело поступали из разных концов города и его окрестностей. В те дни рабочегвардейцы уничтожили несколько групп вражеских лазутчиков близ завода «Сарканайс квадратс», в районах Шмерли, Межапаркс и в других частях города^39.

Действия антисоветского подполья активизировались в течение дня 27 июня, когда город начали оставлять многие учреждения, в том числе милиция и управление НКВД. Рабочегвардеец Эльмар Ривош, мотоциклист-вестовой, вспоминает: «Я в разъездах по городу. На Московской [улице] становлюсь мишенью автоматического ружья. Даю полный газ и проезжаю без царапины. День подходит к концу. На площади между каналом и железнодорожной насыпью копаем себе окопы. Патрули приводят арестованных. Большинство отпускают, некоторых расстреливают… Есть, наверно, среди них невинные. Тяжело. Ночью перестрелка среди Красных амбаров^40. У нас есть убитые, но мы тоже ухлопали несколько молодцов»41.

С первых дней войны в Латвии активно действовало пронацистское подполье, организация и деятельность которого координировалась германскими спецслужбами через своих сотрудников (Г.Целминьш, А.Пленснерс, В.Деглав и др.). Отряды, порой насчитывавшие по нескольку десятков боевиков, нападали на отступавших красноармейцев и расправлялись с пытавшимися эвакуироваться в советский тыл мирными жителями. В Риге череда огневых точек у Центрального вокзала и вдоль главной магистрали города – улицы Бривибас свидетельствовала о том, что в последние дни июня 1941 г. здесь велась организованная охота на людей. Впоследствии некоторые из этих отрядов преобразовались в «силы самоохраны», деятельность которых, по замыслу германских спецслужб, должна была быть кратковременной и ограничиться расправами с советскими активистами и еврейскими погромами, однако какой-либо существенной роли в контроле территории, оккупированной немецкой армией, для них предусмотрено не было.

Оборонительные бои в Риге – тема для специального исследования, которая нашла подробное освещение в ряде работ^42. В ночь с 27 на 28 июня 1941 г. город оставило правительство республики, развернувшее свою деятельность в Валке, куда начали стягиваться многочисленные отряды партийно-советского актива. В Риге войск почти не было, кроме нескольких подразделений 22-й мотострелковой дивизии войск НКВД, офицеров и комендантской роты штаба округа. Во второй половине дня 27 июня было решено организовать оборону вдоль набережной реки Даугавы силами находившихся в городе бойцов Красной армии и рабочих батальонов. На набережной рыли окопы, из булыжников возводили укрытия. Основные силы Рабочей гвардии во главе с командиром 1-го батальона А.Нарбатовичем во второй половине дня 27 июня расположились в районе понтонного моста, рядом с двумя ротами 5-го полка внутренней охраны НКВД. Там же разместился отошедший из Бауски отряд пограничников во главе с майором О.Крастыньшем^43. Около рынка и железнодорожного моста позиции заняли гвардейцы 2-го рабочего батальона под командованием К.Годкална.

Новый Рижский железнодорожный мост (Земгальский), открылся в 1938 г.

Бой у Железнодорожного моста в Старой Риге, 29 июня 1941 г.

3-й батальон еще утром 27 июня выехал на поезде из Риги и взял под охрану мосты и узловые пункты на шоссейных и железных дорогах в районе Икшкиле – Крустпилс (линия обороны по Даугаве), а также Кегумскую гидроэлектростанцию. Здесь бойцы этого батальона находились вплоть до 30 июня, не имея связи с Ригой и действуя по своему усмотрению. У Лиелварде они обнаружили поврежденный националистами паром. Рабочий с ВЭФа Волдемар Круминьш исправил его. Благодаря этому, удалось переправить через реку Даугава отходившую с боями 11-ю стрелковую дивизию. За спасение дивизии В.Круминьш был награжден орденом боевого Красного Знамени.

27 и 28 июня через рижские мосты двигались отступавшие из Курземе войска, уходившее от врага гражданское население. К вечеру 28 июня в Ригу отошло управление 10-го стрелкового корпуса и несколько его значительно ослабленных в боях у границы подразделений. В 23 часа 30 минут командир корпуса издал приказ о приведении наличных частей в порядок, с тем чтобы упорно оборонять восточный берег реки Даугавы. Отмечалось, что оборону необходимо «строить исходя из особенно прочного прикрытия Риги»44.

С утра 29 июня развернулись ожесточенные бои в районе Пардаугавы – заречной части Риги – между отходившими из Курземе войсками и прорвавшимися со стороны Бауски подразделениями гитлеровцев. В этих боях принимали участие рабочегвардейцы 2-го батальона. На некоторое время удалось задержать продвижение противника к мостам через Даугаву, которых гитлеровцы сумели достигнуть лишь к середине дня. Защитники города взорвали понтонный и Земгальский мосты. Железнодорожный мост подорвать не удалось из-за плохой подготовки к взрыву^45. По этому мосту на правый берег сумел прорваться поддержанный пятью самоходными штурмовыми орудиями передовой немецкий отряд. В итоге боя к вечеру 29 июня положение удалось восстановить: пробравшийся в правобережную часть города противник был полностью уничтожен^46. К этому же времени саперам 10-й стрелковой дивизии удалось повредить и железнодорожный мост^47, что лишило немцев возможности переправиться на правый берег Даугавы.

Позиции защитников Риги непрерывно обстреливались артиллерией и подвергались авиационным бомбежкам. Всю набережную и Старую Ригу затянуло дымом. В такой обстановке бойцы рабочих батальонов во взаимодействии с подразделениями Красной армии и войск НКВД держали оборону. Бой вылился в ожесточенную перестрелку через реку. У церкви Св. Петра был смертельно ранен командир 1-го батальона Рабочей гвардии А.Нарбатович. В течение дня 30 июня противник подтягивал силы и готовил переправу через Даугаву в районе острова Доле, в нескольких километрах выше Риги. Рабочегвардейцы в ночь на 30 июня покинули Ригу и направились в Валку.

1 июля 1941 г. начальник генерального штаба сухопутных войск Германии генерал-полковник Ф.Гальдер в своем дневнике записал следующее: «На фронте группы армий «Север» все идет согласно плану. Только в районе Риги передовые отряды 1-го и 26-го армейских корпусов, видимо, оказались в тяжелом положении, которое сегодня несколько облегчилось…»48. В ночь на 1 июля из Риги стали отходить в направлении Сигулды также подразделения 8-й армии^49. 1 июля вся Рига была захвачена немцами.

Отход рабочих батальонов и других добровольческих отрядов, созданных в разных районах Латвийской ССР, происходил совместно с частями 8-й и 27-й армий в основном по двум направлениям. В силу сложившейся на фронте обстановки 27-я армия отступала на северо-восток к Острову и Опочке с задачей занять там оборонительный рубеж. Вместе с ее частями двигались добровольческие подразделения, созданные в латгальских уездах.

8-я армия отходила на север – в Эстонию, туда же направлялось большинство рабочих батальонов и отрядов партийно-советского актива. После оставления Риги важное значение приобрели Валмиера и Валка. Там формировались добровольческие отряды, куда включались советские активисты, успевшие уйти из других городов и сел Латвии. Первыми в Валмиере и Валке организовались в батальон бывшие бойцы местной Рабочей гвардии. Прибывшие из волостей в Валмиеру люди были вооружены, распределены по взводам и размещены в школьном здании.

Состав батальона наглядно характеризуется данными о 3-й роте, которой командовал председатель Розенского волостного исполкома Аугуст Корпс. Основу ее составили розенские волостные активисты – 47 человек, из которых 32 состояли прежде в Рабочей гвардии^50. Бойцы батальона заняли позиции у города вдоль реки Гауи, а также несли патрульную службу.

В Валмиеру к этому времени прибыло много милиционеров из Риги и других мест Латвии. Под руководством заместителя наркома внутренних дел Латвийской ССР по милиции Я.Пиесиса они были распределены по оперативным группам, по 30–50 человек в каждой. Эти группы на автомашинах и автобусах 2 и 3 июля 1941 г. выехали в Лимбажи, Руйиену, Цесис, Лудзу, Абрене, Илуксте, Апе и Мадону с задачей поддерживать там порядок. В Лимбажи милиционеры (до 30 человек) и местные советские активисты (до 10 человек, в большинстве своем бывшие члены Рабочей гвардии, под руководством председателя Лимбажского горисполкома П.Закиса^51) расположились в трехэтажном здании на северной окраине города. Бойцы заняли позиции вокруг дома, в окнах были выставлены пулеметы.

В первой половине дня 4 июля к Лимбажи подошли две группы латышских националистов. Одна из них (от 50 до 100 человек^52), состоявшая из саулкрастских и пабажских айзсаргов, двигалась по дороге из Саулкрасты, а вторая (более 20 человек) приближалась к городу со стороны Риги. Заняв находящиеся на северной окраине Лимбажи кладбище и народный дом, боевики пытались атаковать город, однако, встретив сильный огонь милиционеров и рабочегвардейцев, отступили. Завязалась упорная перестрелка. Прибывшие из Риги айзсарги захватили вокзал и начали наступление на милиционеров с южной стороны, но вскоре и они были вынуждены залечь под сильным пулеметным огнем.

Северная окраина Лимбажи стала местом жаркого боя. На помощь милиционерам из Валмиеры поспешил отряд (30 чел.) латвийских пограничников во главе с майором Ольгертом Крастыньшем. Они ворвались в Лимбажи со стороны Цесисской улицы, отбили натиск националистов и помогли милиционерам выйти из города. В это же время со стороны Риги в город вошло подразделение военных моряков. Они выбили айзсаргов из здания вокзала.

Продолжавшийся свыше шести часов бой закончился к 10–11 часам вечера. Под прикрытием темноты милиционеры, пограничники и моряки оставили Лимбажи и двинулись в северном направлении к Пярну.

7 июля севернее города Алуксне (поселок Зиемери) рабочегвардейцы разгромили сильный отряд националистов, прибывший из Алуксне. Ожесточенные схватки произошли вблизи местечка Рауна. Собравшиеся там антисоветские повстанцы производили нападения на небольшие группы бойцов Красной армии. Рабочегвардейцы разогнали националистов и установили контроль над Рауной. Ветеран Альберт Паже вспоминал, как в Рауне несколько человек из местной молодежи хотели уйти вместе с отступавшими латышскими добровольцами: «Но родители категорически воспротивились. Как только мы ушли, айзсарги их арестовали, а потом повесили в присутствии родителей, затем казнили и их»53. После войны у развалин раунского замка была установлена памятная плита с 14 фамилиями казненных.

В Цесисе и его округе до 11 часов 4 июля порядок поддерживал Елгавский рабочий батальон. Рабочегвардейцы получили с военных складов 7 пулеметов, а в магазинах изъяли все велосипеды, что позволило создать маневренную роту велосипедистов^54.

Рабочие отряды в начале июля создавались в Валке. 30 июня 1941 г. секретарь ЦК КП(б) Латвии Я.Э.Калнберзин дал указание специально назначенной тройке (бывшие красные латышские стрелки – заместитель председателя СНК Латвийской ССР Роберт Кисис, ректор Латвийского государственного университета Янис Юргенс и инструктор ЦК КПЛ А.Яхимович) срочно сформировать батальоны с задачей обеспечить оборону города. В течение 1–3 июля были созданы три отдельных батальона и один особый отряд. Кроме того, к обороне Валки были привлечены еще шесть отрядов, подошедших в эти дни к городу с юга. В каждом батальоне были созданы три роты, которые, в свою очередь, делились на три взвода, по 30–40 чел. в каждом. 2 июля состоялись ротные собрания, на которых были избраны командиры и ротные политработники. На городском стадионе бойцы знакомились с устройством стрелкового оружия, обучались метанию гранат.

К 4 июля вокруг Валки располагалось до 2700 бойцов, объединенных в десять отдельных батальонов и рот^55. Эти подразделения должны были защищать город от регулярных войск противника. Кроме того, из Валки и других мест, в соответствии с указаниями директивного письма ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 29 июня 1941 г. партийным и советским организациям прифронтовых областей, в еще не оккупированные районы Латвии был направлен ряд отрядов для вывоза материальных ценностей.

В ночь с 4 на 5 июля, после того как командование Северо-Западного фронта отдало войскам 8-й армии приказ отойти на новый рубеж Пярну – Вильянди – Тарту, советские части, а также и руководящие органы Латвийской ССР оставили Валку. Отряды партийно-советского актива и рабочие батальоны, располагавшиеся в этом районе, отошли на территорию Эстонской ССР. Отдельные подразделения покидали Видземе и в последующие дни – 5–7 июля^56. К 8 июля вся территория Латвии была оккупирована гитлеровскими войсками.

Латышские добровольческие полки

В начале июля вместе с отступающими частями Красной армии отряды Рабочей гвардии оставили Латвию. По решению ЦК КП (б) и СНК Латвийской ССР на базе этих отрядов при содействии ЦК КП(б) Эстонии и командования 8-й армии было создано два рабочих добровольческих (истребительных) полка. Базой для создания одного полка (1-го) стали бойцы рабочих батальонов и отрядов партийного и советского актива, сконцентрировавшихся к северу от Валги. В районе Тырва 6 июля началось его формирование. Основу части составляли рабочегвардейцы из Риги, Тукумского и Валмиерского уездов. Возглавил полк начальник милиции Тукумского уезда, в прошлом красный латышский стрелок, Аугуст Жунс (1904–1941), комиссаром был назначен 1-й секретарь ЛКСМ Латвии Эдуард Либертс (1909–1981). Помощником командира полка стал Карлис Васкис, командиром 1-го батальона – Аугуст Пупа, 2-го батальона – Янис Виксниньш, 3-го – Фрицис Вейсенфелд. Одним из политработников полка был участник гражданской войны в Испании Жанис Фолманис (писатель, известный под псевдонимом Жан Грива). Полк под названием «истребительный» был подчинен в оперативном отношении штабу 10-го стрелкового корпуса 8-й армии. Вооружение его состояло из английских винтовок, 16 английских ручных пулеметов «Виккерс» и одного немецкого, снятого со сбитого самолета. 16 июля командование 8-й армии издало приказ о включении латышского рабочего истребительного полка, располагавшегося тогда в Коэру, в состав 10-й стрелковой дивизии в качестве 1-го отдельного Латышского стрелкового полка.

Группы латышских добровольцев, отступавшие в северо-восточном направлении, вошли в состав другого полка (2-го), который был сформирован в середине июля у местечка Торма севернее Тарту. Командиром полка стал проректор Латвийской сельскохозяйственной академии Карлис Улпе, до этого командовавший Елгавским рабочим батальоном, комиссаром – заведующий отделом ЦК КП(б) Л Карлис Циелавс (1889–1974), начальником штаба – Янис Скрастыньш. Командиром 1-го батальона стал Фрицис Пуце, комиссаром – Арнольд Деглав, командиром 2-го батальона – Криш Годкалн, комиссаром – Эдуард Озолиньш, командиром 3-го батальона – лейтенант Владимир Попов, комиссаром – Евгений Долбе, начальником разведки полка – прибывший с группой пограничников из-под Пярну Ольгерт Крастыньш. Полк получил наименование 2-го отдельного Латышского стрелкового полка. В течение 15 июля происходило формирование его подразделений. В связи с тем что латышские добровольцы должны были выполнять боевые задания на территории Тартуского уезда, их передали в оперативное подчинение уездному штабу добровольческих отрядов, который возглавлялся секретарем Тартуского укома КП(б) Эстонии Э. Авальдом. Для организации постоянной связи между латышскими и эстонскими добровольческими подразделениями уездный штаб командировал в латышский полк 16 эстонских оперативных работников.

Командирами в добровольческих латышских полках в первую очередь назначались прошедшие школу гражданской войны в Испании бывшие бойцы интернациональных бригад, а также лица, занимавшие младшие командные должности во время службы в латвийской армии. В ходе боев выдвинулось много талантливых воинов, которым в дальнейшем в случае необходимости поручали командовать ротами и взводами. В полках состояло также несколько кадровых командиров Красной армии; в частности, начальником штаба (после гибели 24 июля А. Жунса – командиром) 1-го полка являлся капитан А. Мельников.

Латыши составляли большинство бойцов, но было много русских, особенно из Риги и восточной части Латвии, а также представителей других национальностей. Согласно письму ЦК КП(б) Латвии и СНК Латвийской ССР ЦК КП(б) Эстонии от 26 июля 1941 г., на 16 июля число латвийских бойцов на территории Эстонской ССР составляло 2400 чел.57 По другим данным, численный состав означенных латышских полков был следующим: в 1-м полку на 26 июля – 1314 чел.58 (позднее – 1480). Во 2-м полку на 16 июля – 1200 чел.59 Известны также другие группы добровольцев из Латвии, действовавшие в то время на территории Эстонии: Елгавский истребительный батальон под командованием заведующего кафедрой Елгавского учительского института К.Жубита, латышский контингент 6-го эстонского истребительного полка в районе Нарвы и др. Имеются документальные свидетельства о ряде групп латвийцев, участвовавших в военных действиях на территории Эстонии в составе эстонских добровольческих формирований и частей 8-й армии. Так, в составе одной из двух караульных команд, созданных 9 июля 1941 г. службой тыла 8-й армии для обеспечения железнодорожных перевозок, было 47 граждан Латвии, в основном сотрудников 15-го (Юрмальского) отделения милиции^60.

Из воспоминаний С.С.Лащенко (12-й погранотряд): «По приказу командования 9 июля в 11 часов оставлен город Пярну. Отход происходил с боем. Мы в количестве 240 человек с несколькими станковыми пулеметами за городом заняли оборону и в 16 часов начали бой с подошедшими немецкими войсками. Бой длился 17 часов. В этом бою я командовал группой пограничников-латышей. Мы имели 4 станковых пулемета и 27 бойцов. Мы обороняли самый тяжелый рубеж, отбили 4 атаки и стойко держались»61. В этих же боях у Пярну участвовали бойцы рабочего отряда, отошедшего из Лимбажи^62. В июле-сентябре 1941 г. разведывательное управление штаба Северо-Западного фронта и Краснознаменного Балтийского флота укомплектовало из состава латышских добровольцев несколько разведывательных групп, которые были заброшены на занятую немцами территорию Латвии^63. Они являлись добровольцами – сознательными и стойкими. Все, кто колебался, чувствовал душевную слабину, имели возможность дезертировать раньше, еще на территории Латвии. Кто-то мог в Валке сесть в отходящий эшелон и отправиться на восток в качестве эвакуированного. Именно так поступило немалое число представителей партийно-советского и комсомольского актива, интеллигенции. Сражаться с гитлеровцами оставались прежде всего идейные рабочие парни. Они оказались в крайне сложных условиях. Воинскую присягу не принимали и военнослужащими не считались, красноармейской формы нет, синие «гвардистские» блузы вызывали сильное подозрение у окружающих, тем более что многие из бойцов не знали русского языка. В условиях царившей тогда шпиономании это создавало крайне опасные ситуации, когда рабочегвардейцев нередко задерживали органы безопасности. Оружие не советское, патронов к нему мало, питание не организовано, снабжения нет… Рабочегвардейцы испытывали сильные затруднения с боеприпасами, поскольку вооружены были винтовками и пулеметами английского производства, которые ранее принадлежали старой латвийской армии и организации айзсаргов. В связи с этим они не могли пользоваться патронами, употреблявшимися в Красной армии, и пополнение боеприпасов стало сложной проблемой. Самое страшное, что все они по существу являлись смертниками. Для немецкой армии эти люди были вооруженными некомбатантами, «бандитами» и в случае пленения подлежали расстрелу на месте. Но верные долгу, они шли на смерть. Причем все добровольно…

Боевой путь обоих латышских полков можно разделить на два этапа: первый – «эстонский», когда они с начала июля до середины августа (1-й полк – до 27 августа) оперировали на территории Эстонии, и второй – «ленинградский» (до конца октября), отмеченный их участием в боях на подступах к Ленинграду. Вначале (1-й полк – до 16 августа, 2-й – до 6 сентября) оба полка рассматривались как добровольческие народные формирования типа истребительных батальонов, затем их признали регулярными армейскими частями, и их бойцы после принятия присяги были зачислены в ряды Красной армии.

Официальное включение в середине июля латышских добровольческих полков в состав сил 8-й армии означало решение ряда вопросов, неурегулированность которых мешала нормальной деятельности подразделений. Они зачислялись на все виды армейского довольствия, тогда как до этого продовольствие и снаряжение полкам приходилось добывать самим. По воспоминаниям ветеранов, местные жители относились к ним неприязненно, дескать, латышские бандиты – пришли и забрали имущество, продукты… Годы спустя бывшие рабочегвардейцы говорили с досадой: «Мы ведь никого не грабили, брали на время посуду, ложки, тарелки, чтобы поесть. Мы брали простыни, для бинтов, ведь надо было раненых перевязывать…» Принцип добровольности выгодно отличал латышские полки от других частей Красной армии, укомплектованных по мобилизации, но до сентября оставался нерешенным вопрос о присвоении командному составу латышских добровольческих частей воинских званий, отсутствие которых иногда оказывалось помехой во взаимоотношениях с соседними подразделениями.

В тактическом отношении оба полка в основном участвовали в активной обороне, их подразделениям приходилось также вести бои в полном окружении. Разделенные первоначально озером Выртсъярв, а позднее оказавшись отрезанными немцами друг от друга, оба полка действовали совершенно самостоятельно, в оперативном отношении подчиняясь разным соединениям. Поскольку в районах, где действовали латышские полки, сплошной линии фронта не было и бои в основном велись у главных коммуникаций, то и батальоны каждого из полков зачастую оперировали в отрыве друг от друга, не имея постоянной связи со штабом (особенно это относится к 1-му полку). Боевой путь латышских добровольческих полков отмечен могилами погибших бойцов. Чаще всего мы не знаем мест их захоронения, так и оставшихся навсегда безымянными.

1-й латышский добровольческий полк

Первой боевой задачей, поставленной перед 1-м латышским полком, стало освобождение городка Пыльтсамаа от эстонских националистов, которые блокировали дороги в тылу советских войск, нападали на местных активистов и красноармейцев, совершали диверсии. Вечером 7 июля 1-й батальон полка занял Пыльтсамаа и, опираясь на помощь местных активистов, установил в нем порядок. Командир батальона А.Пупа вспоминал: «Жители города вышли нам навстречу, в нас они видели освободителей от белого террора. Руководство полка установило тесный контакт с эстонской ротой самоохраны… Местные жители и командование эстонских добровольцев давали нам сведения и указания, где прячутся бандиты»64. В дальнейшем столкновения с повстанцами из «Омакайтсе»65 стали частью постоянной боевой работы латвийских рабочегвардейцев.

В Пыльтсамаа продолжилось формирование полка. Комплектовались роты, взводы, отделения. Состоялся митинг, на котором бойцы приняли письмо-воззвание к трудящимся Латвии: «Свободолюбивый латышский народ! Революционный пролетариат Латвии всегда был в рядах борцов против исторических врагов народа – немецких баронов, являющихся сейчас интервентами. Ненависть, которая росла столетиями в сердцах латышского народа, пусть теперь горит в ваших сердцах! Пусть разгорается беспощадная борьба! Уничтожим везде и повсюду немецко-фашистских захватчиков, где только они появятся в облике кровавого пса. Мы, промышленные рабочие ВЭФа, вагоностроительного завода, завода «Саркана звайгзне» и других предприятий и учреждений, рабочие из всех городов и сел Латвии, с оружием в руках вместе с Красной армией будем бороться против немецких захватчиков на территории Эстонской ССР. Мы шлем вам горячий боевой привет! Будем бороться до окончательного разгрома фашизма! Ждите нас, мы скоро вернемся как победители!»66.

Из Пыльтсамаа полк двинулся далее на север, где получил новую задачу – охранять коммуникации в центральной части Эстонии в районе населенных пунктов Катиквере, Арисвере, Пуяту, Валли, Коэру в тылу 11-й стрелковой дивизии. Полк действовал побатальонно в тесном взаимодействии с частями Красной армии и эстонскими истребительными отрядами, а также местными партийными и советскими органами Эстонской ССР. Так, например, роты 1-го батальона, разместившегося в местечках Коэру и Валли, несли охрану мостов и дорог. Бойцам удалось уничтожить несколько вооруженных диверсионных групп эстонских националистов. Вблизи местечка Колга-Яани латышскими добровольцами была разгромлена автоколонна гитлеровцев, которые потеряли несколько автомашин и 25 чел. убитыми^67.

16 июля решением Военного совета 8-й армии по согласованию с ЦК КП(б) Латвии полк был включен на правах отдельной части в состав 10-й стрелковой дивизии^68, понесшей в боях большие потери. В соответствующем приказе указывалось также, что в полк с 17 июля вливается Валмиерский истребительный батальон под командованием А.Лукашенко^69. 10-я стрелковая дивизия выделила полку в дополнение к его вооружению и снаряжению несколько минометов, 2 станковых и 4 ручных пулемета, гранаты, обмундирование, 30 лошадей, полевую кухню и т. д. Одновременно полк получил приказ занять позиции в районе города Тюри.

Бойцы Валмиерского батальона, организованного в конце июня из партийных и советских активистов Валмиеры и ее уезда, которые первоначально участвовали в эвакуации материальных ценностей из района Валмиеры, 4 июля двинулись с большим обозом по маршруту Валмиера – Руйиена – Тарту – Нарва. 10 июля батальон достиг поселка Мерекюла на берегу Финского залива, где передал для дальнейшей эвакуации в глубь страны большое стадо скота и обоз в 150 подвод. На следующий день состоялся митинг, на котором было принято решение: женщин, стариков, детей и всех тех, кто не может сражаться, эвакуировать дальше, а остальным остаться в батальоне для борьбы с врагом. Было решено командиром батальона назначить командира запаса А. Лукашенко, начальником штаба – инструктора отдела кадров Валмиерского уездного комитета партии К. Миллера, комиссаром – первого секретаря уездного комитета партии Арвида Калниньша. 17 июля батальон, насчитывавший 320 человек, покинул Мерекюла и на следующий день прибыл в город Пайде, в район расположения 1-го латышского рабочего полка.

Следуя из Коэру через Пайде, подразделения 1-го латышского полка прибыли в Тюри. В Эстонии в те дни линии фронта в обычном понимании этого слова еще не было, прикрывались лишь главные дороги, и поэтому полк действовал разобщенно. 1-й батальон расположился юго-западнее Тюри, в районе Яндья, а 2-й и 3-й – на южной окраине города.

В это время, преодолевая сопротивление частей 10-й стрелковой дивизии и отрядов эстонских ополченцев, в центральные районы Эстонии вторглись передовые силы немецкого 26-го армейского корпуса – части 61-й и 217-й пехотных дивизий. К 17 июля они приблизились к Тюри – важному узлу железных и сухопутных дорог^70. Вечером 18 июля штаб 10-го стрелкового корпуса 8-й армии, прикрывавшего своими частями этот район Эстонии, издал приказ о переходе с утра 19 июля в наступление силами 10-й, 22-й и 11-й стрелковых дивизий и 156-го полка 16-й стрелковой дивизии с целью нанести удар противостоящим войскам противника и выйти на северный берег реки Навести, протекающей между Тюри и Вильянди. 10-й стрелковой дивизии ставилась задача совместно со 156-м полком 16-й стрелковой дивизии и латышским полком (последний находился в резерве командира 10-й дивизии) окружить и уничтожить противника в районе Рыуза – Суурейыэ – Мядара и выйти на реку Навести. При этом латышский полк в дальнейшем намечено было использовать на стыке 10-й и 22-й стрелковых дивизий^71. План этот осуществить не удалось, поскольку перешедшие в наступление соединения 10-го корпуса, встретившие войну на границе с Восточной Пруссией, были измотаны и ослаблены в предшествовавших боях. Упорные бои южнее Тюри затянулись, причем главную роль в них зачастую играла артиллерия^72. С переменным успехом они продолжались в этом районе до конца июля.

20 июля батальоны 1-го латышского рабочего полка вступили в бой с частями немецкой 61-й пехотной дивизии, которая, закончив перегруппировку своих сил, в этот день пыталась наступать в направлении Тюри – Рапла. После короткой артиллерийской подготовки бойцы латышского полка совместно с красноармейцами отбросили немцев южнее Тюри примерно на 1 км^73. Когда противник начал обстреливать позиции полка из минометов, бойцы заметили, что из 28 выпущенных по ним мин не разорвалось 18. Вывинтив взрыватели, они обнаружили, что вместо взрывчатки в минах был песок, нашли и записки: «Помогаем, чем можем. Чехословацкие рабочие»74.

21 и 22 июля бои под Тюри продолжались. Противник, встретив упорное сопротивление непосредственно у города, предпринимал попытки обойти его справа и слева. Особенно в эти дни отличились бойцы 1-го батальона, продолжавшие сражаться у Яндья. 22 июля гитлеровцы атаковали позиции латышских стрелков, однако батальон не дрогнул. Понеся потери, враг откатился на исходный рубеж. Стрелки захватили радиостанцию, пулеметы и винтовки. Командир 10-го стрелкового корпуса генерал-майор Николаев объявил всем бойцам и командирам 1-го латышского полка благодарность за проявленные в бою упорство и решительность^75. Представитель политотдела 8-й армии старший политрук Старчевский 25 июля доносил в политотдел: «С этим полком я участвовал в бою у Яндья. Надо отметить, что латышский полк по своим моральным и политическим качествам находится на высоком уровне. У Яндья первая рота проявила выдержку и хладнокровие. Несмотря на ураганный огонь, она нанесла противнику значительный урон». Политрук особенно отметил действия командира 2-й роты Лагздыня, который, взяв английский ручной пулемет, во время атаки огнем из него обеспечил продвижение роты, продолжая при этом четко командовать взводами^76.

23 июля бои, происходившие теперь непосредственно у Тюри, приняли особенно ожесточенный характер. К исходу дня гитлеровцам обходным маневром справа удалось захватить город. 3-й батальон латышского полка под командованием Жаниса Фолманиса получил приказ отступить на правый берег реки Пярну в нескольких километрах от Тюри и занять здесь оборону у железной дороги на Пайде. За реку отошли и другие батальоны полка, заняв оборону у Карьякюла, севернее Яндья и северо-западнее Тюри. На этих позициях бойцы 10-й стрелковой дивизии и латышского полка находились вплоть до 30 июля. Особенно упорные бои происходили на подступах к Пайде. Позиции полка ежедневно подвергались сильному артиллерийскому и минометному обстрелу, он нес большие потери.

Обычно немцы перед наступлением начинали интенсивную стрельбу в центре своих боевых порядков, имитируя подготовку к атаке на этом участке, и в то же время основной удар наносили с флангов, с тем чтобы окружить советские части. В результате такого маневра противнику удалось занять Тюри^77. Изучив тактику противника, командование латышского полка противопоставило ей свою – укрепление флангов и контрудары по центру. Бойцы полка приобретали навыки ведения боя, научились окапываться, искусно маскироваться. Умело действовали разведчики 2-го батальона Я.Бартуш и К.Зиемелис. Проникнув в тыл противника примерно на 15–20 км, они по пути уничтожили два вражеских миномета, мотоцикл и подожгли дом, где укрепились два немецких пулеметчика.

Ярким эпизодом стали действия 3-го батальона у Кирнаской школы возле дороги Тюри – Пайде. Здание школы (бывшая баронская усадьба) располагалось на возвышенности и господствовало над окружающей местностью. Бойцы батальона укрылись за массивной каменной оградой, откуда вели меткий огонь по врагу. В подвале школы находился штаб батальона, а на чердаке – штабные и артиллерийские наблюдатели. При помощи артиллеристов бойцы отбили несколько атак немцев, пытавшихся прорваться на дорогу, ведущую к Таллину. 24 июля, когда бойцы батальона ринулись в рукопашную схватку с противником, был тяжело ранен командир полка Аугуст Жунс; его увезли в госпиталь в Тапу, где он вскоре скончался.

В результате наступления немецких войск полк вместе с другими подразделениями Красной армии оказался в окружении. Немцам удалось перехватить все дороги, ведущие к Таллину. Учитывая это, а также большую растянутость фронта 10-й стрелковой дивизии – до 55 км (при наличии в ротах по 15 человек) 78, командир дивизии в ночь с 31 июля на 1 августа приказал частям дивизии и латышскому полку отходить на рубеж Лелле – Кяру – Апари. При этом латышский полк своими 1-м, 2-м и 4-м батальонами прикрывал отход частей дивизии. На указанной линии закрепиться не удалось, и 2 и 3 августа части дивизии продолжали двигаться на новые рубежи, ведя с противником сдерживающие бои^79. Идти приходилось через труднопроходимые болотистые места. Захватив с собой оружие, снаряжение и раненых, в результате трехдневного перехода бойцы вышли к Мустла, где проходила линия фронта, и 2 августа заняли боевой рубеж, приняв участие в Таллинской оборонительной операции^80.

Под Мустла снова начались упорные и кровопролитные бои. Бойцы полка отбили несколько немецких атак, зачастую переходивших в рукопашные схватки. Особенно мужественно сражались бойцы 1-го батальона, прикрывавшие отход полка. Из строя выбыли командир батальона А.Пупа, командиры рот К.Карклиньш, А.Зиранс, политрук роты П.Бейкманис, депутат Верховного Совета Латвийской ССР Я.Янсон, бойцы Ниманис, Алкснис и многие другие^81. Был ранен 15-летний Артур Катлапс (из Ерской волости Валмиерского уезда), который, взобравшись на вершину ели, удачно корректировал огонь 82-мм минометов 4-го батальона, а также несмотря на обстрел вел непрерывное наблюдение за противником^82. Метко разили врагов стрелки братья Алфред и Янис Меднисы, проявившие в обороне храбрость и упорство.

Орган Центрального Комитета КП Эстонии газета «Коммунист» 9 августа писала: «Коммунисты и комсомольцы Латвии сейчас сражаются на боевой линии за свою социалистическую Родину – у Таллина. Рабочие из Риги проявляют примеры мужества и геройства».

Под натиском превосходящих сил врага подразделения полка вынуждены были отходить дальше, к Таллину, продолжая вести упорные бои. 5 августа латышские воины вели бои на рубеже Ау-Аэла-Эс-Выбу близ Рапла. 6 августа разгорелся бой у станции и населенного пункта Кеава южнее Рапла. Сначала части 10-й дивизии были потеснены противником, но затем в результате контратаки положение было восстановлено. Особенно оперативно действовали стрелки латышского полка. Его передовые подразделения, поддержанные минометной батареей под командованием М. Мершона, уничтожили до взвода противника и подорвали машину с боеприпасами^83.

У населенного пункта Козе к юго-востоку от Таллина полку удалось прочно закрепиться. Здесь линия фронта, как и на других участках в Эстонии, в результате упорного сопротивления советских войск на некоторое время стабилизировалась. Важную роль в этом сыграли артиллеристы, день и ночь громившие из орудий пехоту и танки противника.

Район Таллина приобретал все большее значение для оборонявшихся в Эстонии советских войск. Таллин оставался единственным портом, через который шло снабжение этих войск. Верховное главнокомандование приказало командованию Балтийского флота защищать Таллин до последней возможности и возложило руководство обороной города на Военный совет флота, подчинив ему 10-й стрелковый корпус.

Используя передышку, командование 10-го стрелкового корпуса принимало срочные меры по укреплению ослабленных в предшествующих боях частей. Некоторые из них с целью пополнения людьми и вооружением выводились на вторую линию обороны. 7 августа в тыл, в район населенных пунктов Перила и Кивиллоо, был выведен и латышский полк, находившийся здесь до 21 августа. За это время малочисленные батальоны, роты, взводы, отделения были объединены. Полк стал регулярной частью Красной армии. 16 августа бойцы и командиры полка приняли присягу, младшему командному составу были присвоены воинские звания. Полк получил также минометы, стрелковое вооружение, военное обмундирование.

18 августа 1941 г. в радиопередаче из занятой немцами Риги сообщалось, что в Эстонии действуют латышские части, которые препятствуют наступлению германских войск на Таллин. Гитлеровцы предлагали премию в 5000 марок тем, кто будет содействовать поимке латышских бойцов и командиров. Лицам же, которые окажут им помощь, угрожали смертной казнью^84.

19 августа немцы после сильной артиллерийской и минометной подготовки возобновили наступление по всему фронту у Таллина. Защитники города к исходу 24 августа под давлением превосходящих сил противника были вынуждены отойти непосредственно к городу. Бойцы 1-го латышского полка заняли позиции вблизи предместья Таллина Нымме, между Вильяндским шоссе и озером Юлемисте. Здесь рабочегвардейцы приняли свой последний бой в Эстонии. «Удерживать этот участок нам помог батальон морской пехоты Балтийского флота, имевший несколько бронемашин. Морские пехотинцы были доблестными, самоотверженными бойцами, и вскоре мы с нашими новыми фронтовыми товарищами установили самые близкие связи», – вспоминал командир 3-го батальона Жанис Фолманис^85. За один день 24 августа было отражено 12 атак противника. Особенно стойко сражались бойцы 3-го батальона.

В результате двухдневных ожесточенных боев значительная часть их погибла, но никто не отошел без приказа. Комиссар батальона М.Луманис был ранен в ногу. Когда санитары на носилках выносили его с поля боя, началась контратака батальона. Раненый выхватил наган и, преодолевая боль, бросился в цепи атакующих. Там он и погиб. Здесь же погибли секретарь Ленинского райкома партии Риги П.Валбакс, секретарь Кировского райкома комсомола Риги А.Озолиньш^86, инструктор Валмиерского укома партии Я.Спреслис и др.

2-я рота 1-го батальона под командованием Эдуарда Упеслея укрепилась в старинном здании в предместьях города и четыре дня выдерживала осаду, а потом, прорвав кольцо окружения, вышла к своим. К концу боев из трехсот рабочегвардейцев этой роты в живых осталась лишь сотня. Вот отрывок из письма-завещания бойца 1-го латышского полка комсомольца Бины Лурье, погибшего во время уличных боев в Таллине: «Жалко умирать в 24 года, но в настоящей борьбе, где на весы истории всего человечества ставятся миллионы жизней, я свою также отдаю, зная, что будущее поколение и вы, оставшиеся в живых, будете нас чтить, вспоминать как освободителей мира от ужасной чумы…»87.

Ночью 27 августа отдельным группам вражеских солдат удалось прорваться на окраины Таллина. Начался обстрел из артиллерии и тяжелых минометов рейда и причалов порта. Бои достигли кульминации. Комиссар 1-го латышского полка Э.Либертс вспоминал: 27 августа «…противник предпринял в послеобеденные часы решающее наступление. Фашисты были пьяны и шли в атаку с громкими криками, поливая наши позиции автоматным огнем… Мы подпустили гитлеровцев на 40–50 м и тогда открыли огонь из шести станковых и десятка ручных пулеметов. От сильного огня оружие накалилось, а потерявшие последний рассудок, завоеватели мира” все продолжали лезть на нас через трупы своих солдат. Только к вечеру гитлеровцы прекратили атаки, но зато усилили артиллерийский и минометный обстрел»88.

Оценив сложившуюся обстановку, советское командование отдало приказ об эвакуации. В соответствии с приказом командования бойцы латышского полка в ночь на 28 августа отошли на последний рубеж – к морю. Отступление, жертвуя собой, прикрывала героическая 2-я рота 1-го батальона. Во время боя командир роты Эдуард Упеслея был тяжело ранен и попал в плен. В 1943 г. сумел бежать из лагеря и добраться до Латвии, где установил связь с рижским антифашистским подпольем. Он был снова схвачен, заключен в Центральную тюрьму в Риге и весной 1944 г. казнен^89.

Мужественно сражались с нацистами также заместитель командира роты Э.Циммерс, рабочий рижской шоколадной фабрики «Узвара» Р.Брандис и многие другие бойцы. Немало подвигов совершили в те дни женщины полка, выполнявшие обязанности санинструкторов. Десятки раненых под артиллерийским и пулеметным огнем вынесли с поля М.Кандате, З.Лутере, Л.Васкс, А.Брисоне, Э.Геркане и др.

По словам генерал-майора в отставке В.М.Козлова, 1-й латышский добровольческий полк использовался в качестве «ударной надежной силы на самых напряженных участках фронта. Неоднократно отдельные роты полка придавались частям соединения, а порой и другим дивизиям^90. Эта часть из добровольцев была в эти трудные дни самым надежным подразделением». Он же отмечал: «10-я стрелковая дивизия составляла основное ядро 10-го корпуса, а ядро 10-й стрелковой дивизии составлял латышский стрелковый полк»91. В ходе упорной и кровопролитной борьбы на территории Эстонии пять немецких дивизий группы армий «Север» были отвлечены от наступления на главном направлении – на Ленинград и понесли, особенно под Таллином, большие потери. Бои в Эстонии происходили в очень сложных условиях.

Частям приходилось оборонять протяженные, растянутые рубежи при наличии открытых флангов. И все же бойцы армии, флота и отряды народного ополчения сумели оказать гитлеровцам сильное сопротивление, в силу чего его суточное продвижение сократилось с 25 до 1–2 км^92. Эвакуация морем из Таллина происходила при ожесточенных бомбардировках с воздуха, Финский залив был заминирован противником.

Во время трагического Таллинского перехода погибли десятки боевых кораблей и гражданских судов. Среди многих тысяч жертв были и бойцы 1-го латышского добровольческого полка. Его поредевшие подразделения совместно с 10-й стрелковой дивизией были вывезены из Таллина на острова Гогланд и Котлин (Кронштадт).

Из остатков полка был сформирован латышский батальон, вошедший в состав 62-го стрелкового полка 10-й стрелковой дивизии. Его формирование началось 3 сентября в Кронштадте, а закончилось 7 сентября в Стрельне под Ленинградом^93. Командиром батальона был назначен Жанис Фолманис (Жан Грива), начальником штаба – Борис Егоров, политруком – Карлис Васкис. Всего в батальоне, в составе которого были три стрелковые, пулеметная и минометная роты, числилось 237 бойцов, из них 179 латышей, 27 русских, 21 еврей, 4 поляка, 2 белоруса, по одному литовцу, немцу, татарину и эстонцу^94. Кроме того, ряд бывших бойцов 1-го полка был зачислен в минометную батарею 62-го стрелкового полка.

После того как советские части 12 сентября оставили Красное Село (южнее Стрельны), 62-й полк вместе с другими частями 10-й стрелковой дивизии, являвшейся на тот момент последним резервом командования под Ленинградом, при поддержке танков контратаковал гитлеровцев в районе шоссе Володарский – Красное Село. Несколько дней шли бои за Новое Село, которое неоднократно переходило из рук в руки. В конце концов, противнику удалось потеснить советские войска, занять Стрельну и 16 сентября выйти к Финскому заливу. В ходе боя 62-й полк понес большие потери, причем латышский батальон был расчленен на две части. Хозяйственный взвод и минометная рота оказались восточнее Стрельны, остальные подразделения батальона – западнее ее. Первые, как это показано ниже, продолжали под командованием В.Озолиньша сражаться с гитлеровцами у Ленинграда, а вторые – 50–60 человек во главе с Ж.Фолманисом и К.Васкисом – двинулись с боями в сторону Петергофа (ныне Петродворец). Они выбили гитлеровцев из деревни Васильево, а затем упорно обороняли мост у Немецкой колонии. По выходе к Петергофу группа была включена в состав уже находившегося в этом районе 76-го латышского отдельного стрелкового полка (бывшего 2-го латышского рабочего полка)95. Впоследствии многие бойцы и командиры бывшего 1-го латышского полка продолжали сражаться с врагом в рядах Латышской стрелковой дивизии.

2-й латышский добровольческий (76-й отдельный) полк

2-й латышский полк, включенный в состав 125-й стрелковой дивизии 8-й армии, 16 июля получил приказ выступить на фронт, а 18 июля уже вступил в боевые действия против немецких войск в районе Одисте – Лальси – Лейе (севернее озера Выртсъярв). Завязались бои, которые с переменным успехом продолжались до 22 июля, когда полк получил приказ отойти к Пуурмани и занять там оборону. Высланная во время движения полка разведка донесла, что к его позициям движется моторизованная колонна немцев. Находчивость проявила группа разведчиков, которой командовал Полис. Когда быстро продвигавшаяся разведка столкнулась с колонной немецких мотоциклистов, которая следовала по дороге, именно хладнокровие Полиса и знание им немецкого языка позволили группе уйти. Захваченный в плен немецкий ефрейтор сообщил, что его дивизия прибыла 15 июля из Франции и перед ней была поставлена задача «в маршевом порядке следовать до Таллина». Пленный также сообщил, что целью колонны является окружение 125-й стрелковой дивизии^96.

Латышские добровольцы устроили засаду недалеко от местечка Лальси и неожиданно напали на крупный немецкий отряд, продвигавшийся в северном направлении. В результате короткого боя гитлеровцы были разбиты. Рабочегвардейцы захватили 2 легковые машины, 82 велосипеда и много различного оружия^97. Успешные действия части, «которой командовал тов. Ульпе», отмечала газета «Правда» в № 288 от 17 октября 1941 г. Следует указать, что полк сражался не в полном составе^98. Согласно приказу командования 8-й армии, в число его подразделений должен был войти также Елгавский рабочий (истребительный) батальон под командованием Кришьяна Жубитиса, однако до вступления полка в бой объединение не состоялось, так как Елгавский батальон оперировал против отрядов эстонских националистов рассредоточенно: штаб батальона и одна из его рот разместились в Курси, другая рота находилась в Йыгева, а третья рота выполняла в районе Лохусуу задание по охране дорог и мобилизации лошадей для нужд армии. Помимо того, отдельно от основных сил полка действовала его 7-я рота, которая по заданию штаба 125-й стрелковой дивизии несла одним взводом комендантскую службу в Тарту, а остальными силами держала оборону на делящей город пополам реке Эмайыги.

В это время общая обстановка на данном участке фронта ухудшилась. Гитлеровцы, обладавшие перевесом в живой силе и технике, вышли в тыл 125-й и 48-й стрелковым дивизиям, прикрывавшим район Тарту. Латышские добровольцы получили приказ занять оборону севернее Элиствере и сдерживать натиск врага. Оторвавшись от противника, полк 23 июля основными силами совершил переход и занял новые позиции. На следующий день во время налета вражеской авиации был убит командир полка К.Улпе и тяжело ранен комиссар К.Циелавс. Последний передал командование начальнику штаба Я.Скрастыньшу (который также вскоре погиб), а комиссаром полка назначил военкома 2-го батальона Э.Озолиньша^99.

25 июля, во второй половине дня немецкие войска атаковали позиции латышских добровольцев. Полк на протяжении семи часов стойко оборонялся и отошел к северо-востоку лишь после того, как противник открыл сильный минометный огонь^100.

26 июля оказавшиеся в окружении части РККА^101 предприняли попытку прорваться на северо-восток, к городу Муствеэ. Бой был исключительно ожесточенным, обе стороны понесли большие потери. Погиб командир 2-го батальона 2-го латышского рабочего полка К.Годкалн. Группа советских войск вырвалась из кольца, но 466-му стрелковому полку 125-й стрелковой дивизии и латышскому полку пробиться не удалось. Выйдя из боя и сосредоточившись в болотистой местности, эти части произвели перегруппировку и предприняли новую попытку прорваться, которая, однако, также оказалась безуспешной. Тогда было принято решение выходить из окружения небольшими подразделениями. Прорывавшиеся группы включали красноармейцев, бойцов 2-го латышского полка, бойцов Тартуского истребительного батальона, местных советских и партийных активистов. Они несли на себе оружие, снаряжение и раненых товарищей, громя по пути небольшие вражеские подразделения. 30 июля, например, одна из групп решила атаковать немецкий саперный батальон в имении Роэла. Перед боем была проведена разведка, а находившийся в рядах атакующих комсорг Роэлаской волости П.Пенков помог точно наметить объекты нападения. Атакующие действовали несколькими группами. Удар был молниеносным. Одна из групп захватила и сожгла сарай, где находилась вражеская огневая точка, прикрывавшая подступы к имению, а вторая овладела мостом, отрезав гитлеровцам путь к отступлению. Затем бой был перенесен в имение. «В аллеях парка, где были размещены немецкие пулеметы, произошли рукопашные схватки. Сопротивление врага было сломлено… Продолжалось лишь сражение за жилое здание. У главного входа двое латышей бросили в окна гранаты, потом ворвались в дом. “Быстрее, быстрее!” – передавался приказ. Один из латышей облил грузовые машины бензином – я их поджег. После войны, когда я посетил Роэла, местные краеведы мне рассказали, что огонь уничтожил 48 грузовиков и 40 мотоциклов, кроме того, склад и передвижные авторемонтные мастерские», – вспоминал впоследствии К.Метсаотс, один из бойцов Тартуского истребительного батальона^102. Во время этого боя, прикрывая отход товарищей, был тяжело ранен в обе ноги политрук Карлис Розенбергс. Схваченный немцами, он был расстрелян 4 сентября 1941 г.103

4 августа в районе местечка Тудулинна многие бойцы 466-го стрелкового и 2-го латышского полков вышли из окружения. В последующие дни рабочегвардейцы полка совместно с добровольцами из местного населения провели несколько операций против отрядов эстонских националистов.

Командование полка поддерживало тесный контакт с партийными и советскими органами на местах, решало с их помощью вопросы снабжения и координировало свои действия с эстонскими добровольческими подразделениями. Местные активисты помогали ориентироваться в незнакомых местах, сообщали о расположении националистических групп и регулярных частей немецкой армии.

11 августа новым командиром 2-го латышского полка был назначен Ф.Пуце, комиссаром – А.Деглав, начальником штаба – Г.Брозиньш. В местечке Йыхви произвели переформирование части. В ее состав теперь вошел Елгавский добровольческий батальон. Кроме того, были созданы кавалерийский эскадрон и велосипедная рота. Это повысило мобильность полка и позволило совершать быстрые броски в лесах и болотах Выруского уезда, где на машинах не всегда можно было проехать. Дислоцируясь в районе Йыхви, полк выполнял в основном задания по борьбе с вооруженными группами эстонских националистов и охране коммуникаций советских войск. Германские спецслужбы еще до начала войны готовили на территории Финляндии эстонских диверсантов, намереваясь использовать их в ходе боевых действий. Об этом, в частности, пишет известный немецкий разведчик Оскар Райле^104. Латвийским рабочегвардейцам приходилось вести борьбу с германской агентурой. Ряд действий такого рода был проведен совместно с отрядами эстонских добровольцев. Так, например, в начале августа объединенный отряд, состоявший из 1-го батальона латышского полка под командованием П. Догадова и кавалерийского эскадрона Тартуского добровольческого батальона, провел крупную операцию по очистке от антисоветских и диверсионных отрядов богатой лесами и болотами местности, расположенной к югу от шоссе между Раквере и Йыхви. В результате этой операции был уничтожен ряд неприятельских групп^105.

О действиях латышских добровольцев против эстонских националистов можно судить по заметкам, опубликованным в нацистских газетах, выходивших в Эстонии в период немецкой оккупации. Так, в июле 1941 г. возле хутора Кааве (Йыгеваский район) отряд «Омакайтсе» напал на местных советских активистов. Это нападение было отбито бойцами латышского истребительного батальона^106. В другой заметке отмечается, что наличие в районе Торма латышских и эстонских добровольческих батальонов мешало группам антисоветских повстанцев наладить связь с регулярными германскими войсками^107. Газеты сообщали также об успешном бое латышского добровольческого батальона с немецким подразделением у местечка Латкалу (Вильяндиский район), в ходе которого гитлеровцы имели потери^108. Сведения о боевых действиях латышей на территории Эстонии можно найти в сборнике, изданном в Швеции в 1957 г., где сообщается об отступлении отряда «Омакайтсе» под натиском латышского истребительного батальона в болото Умбузи^109.

Между тем обстановка резко обострилась. 7 августа 1941 г. немецкие войска у местечка Кунда прорвались к Финскому заливу и рассекли тем самым фронт обороны 8-й армии надвое. 10-й стрелковый корпус, действовавший в районе Таллина, оказался изолированным от 11-го корпуса, находившегося в районе Нарвского перешейка. Ослабленные в предшествовавших боях части последнего стали отходить к реке Нарва и 17 августа у города Нарва перешли на ее правый берег – в Ленинградскую область.

12 августа штаб 125-й стрелковой дивизии приказал латышскому полку выйти на рубеж Арвиты – Копли – Пагари – Рауди, чтобы прикрыть дороги, ведущие с юга на Йыхви^110, через который отходили к Нарве части дивизии. Это стало последним боевым заданием, которое латышские добровольцы выполняли на территории Эстонии. Перед этим командование полка в сопровождении ездовых отправило ленинградцам 220 породистых коров, 30 лошадей и 3 племенных быков, отбитых у местных националистов^111. Отходя с рубежа на рубеж, рано утром 16 августа полк по берегу Нарвского залива пересек границу Эстонии и достиг селения Верхняя Лужица, где сосредоточились боевые подразделения и тылы. В это время в районе Кингисеппа гитлеровцы, форсировав реку Луга, вышли в расположение находившихся там артиллеристов, которые, не имея стрелкового прикрытия, попали в крайне тяжелое положение. Латышский полк, находясь на этот раз в подчинении 191-й стрелковой дивизии, получил задачу атаковать врага у деревни Кошкино и обеспечить вывоз артиллерии. 23 августа рабочегвардейцы стремительной атакой выбили немцев с занимаемых ими рубежей и затем два дня стойко обороняли эти позиции. За это время удалось полностью вывезти орудия, боеприпасы и тракторы в безопасное место^112. От Кошкино полк под непрерывными ударами авиации и зачастую артиллерии был вынужден отойти к деревне Ицепина, а затем к Копорью, у которого занимал позиции на стыке между 268-й и 191-й стрелковыми дивизиями. 3 сентября латышский полк получил приказ сосредоточиться у деревни Устье к северу от Копорья, вблизи Финского залива^113.

Бойцы полка были утомлены длительными переходами и ожесточенными боями. Личная одежда, в которой добровольцы сражались с первых дней, изрядно истрепалась. 28 августа, например, начальник штаба полка Г.Брозиньш записал в своем дневнике: «Зябнем, так как плохо одеты, многие босиком, только в синих гимнастерках да изодранных брюках»114. В Устье личный состав получил военное обмундирование, так что теперь «ребята, – как далее отметил Г.Брозиньш, – одеты как картинки»115. Впервые за долгий боевой путь латышским добровольцам было выдано денежное довольствие. В тот же день из полученных средств они добровольно внесли в фонд обороны 10 тыс. рублей^116. 6 и 7 сентября бойцы приняли присягу и были зачислены в кадры Красной армии. Отныне полк, преобразованный в регулярную часть, получил наименование «76-й отдельный латышский стрелковый полк». Командиром полка был утвержден Ф.Пуце, возглавлявший 2-й латышский полк с 11 августа. В полку к этому времени остался 381 чел. Он состоял из четырех стрелковых рот (их командирами и политруками были, соответственно, Макс Гуревич и Х.Перманд, А.Горохов и Б.Вайливилас, В.Саша-Заша и К.Репе, А.Круминьш и Ф.Бергманис), объединенных в два батальона (1-м командовал Янис Паневиц,

2-м – Кришьян Жубитис), конного взвода (командир – Н.Криевс), транспортной роты (командир – С.Феодоров, политрук – Зелма Лутере) и санитарного взвода (командир – Я.Плацис, политрук – Лидия Васкс). На вооружении полка были винтовки, один станковый и три ручных пулемета, три автомата ППД и 15 полуавтоматических винтовок; имелась 91 лошадь (из них 21 – в конном взводе), четыре грузовые и одна легковая автомашины. Из числа командиров четверо – Ф.Пуце, Г.Брозиньш, М.Гуревич, Х.Перманд – сражались в рядах интербригад в Испании.

На собрании, где присутствовало 200 человек, приняли резолюцию с обращением к Комитету Обороны города Ленинграда: «Мы, командиры, политработники и бойцы 76-го отдельного латышского стрелкового полка, торжественно клянемся защищать колыбель Октябрьской революции – город Ленина – и до последней капли крови, не жалея сил, обещаем бороться до окончательной победы над фашизмом и до изгнания последнего изверга с нашей земли. Фашистам не видать нашего любимого города Ленинграда»117. В полку было хорошо организовано питание. Бойцы, находившиеся на передовой, регулярно получали горячую пищу в термосах, что было заслугой старшин рот К.Миллера, П.Шнейдера, Э.Аудериньша, А.Крауклиса^118. Однако полк не имел своей санитарной части, в нем не было даже врача. Медицинскую помощь раненым оказывали сестры, не имевшие специального медицинского образования. По просьбе командования полка медико-санитарным отделом 8-й армии в полк был направлен военный врач III ранга А. Михайлов, который сумел быстро организовать медицинскую службу и эвакуацию раненых в госпитали.

Вечером 8 сентября передышка закончилась. По приказу штаба 8-й армии 76-й полк был переведен в Ораниенбаум. Через день последовал новый приказ – войти в подчинение 11-й стрелковой дивизии и занять оборону у деревни Ропша. Командир дивизии поставил перед полком и другими частями задачу выбить гитлеровцев из Ропши.

К тому времени обстановка под Ленинградом стала весьма напряженной. 25 августа группировка германских войск, прорвавшихся в обход Луги в район Чудово, при активной поддержке авиации возобновила наступление. Ослабленные в предшествовавших боях советские части начали отходить на Кириши и Пушкин, оголив направление на Мгу. Воспользовавшись этим, немцы 8 сентября захватили Шлиссельбург, в результате чего Ленинград оказался блокированным с востока. С этого времени сообщение с городом поддерживалось только по Ладожскому озеру и по воздуху, что значительно осложнило оборону.

Одновременно противник предпринял наступление своим левым крылом юго-западнее и южнее Ленинграда, стремясь разгромить советские войска, оборонявшиеся в Красногвардейском (Гатчинском) и Слуцко (Павловско) – Колпинском укрепленных районах, и прорваться в Ленинград. 9 сентября на узком (до 60 км) участке от Ропши до Колпино перешли в наступление 11 германских дивизий, активно поддерживаемых авиацией и артиллерией^119.

Янис Паневиц

Деревня Ропша находилась в полосе главного удара немецких войск, поэтому здесь разгорелись тяжелые кровопролитные бои. Подступы к деревне непрерывно бомбила авиация и обстреливала артиллерия. 10 сентября при выдвижении на огневой рубеж 76-й латышский полк только от артиллерийского огня потерял ранеными и убитыми 30 человек^120. 12 сентября подразделения полка перешли в наступление. Г.Брозиньш в этот день записал в своем дневнике: «Приказ – в 05.00 перейти реку и выгнать врага из Ропши. Ребята просто героически проводят атаку. Переходят реку вброд. Захвачен 1 пленный, пулеметы и ленты. Контрудар немцев вынуждает отойти… Отличились товарищи Вилхелм Данишевский, Жанис Нейхофер и Роберт Импе. Днем бешенный огонь по позициям и командному пункту»121.

Тяжелые бои за Ропшу продолжались до 14 сентября. Деревня несколько раз переходила из рук в руки. Особенно упорные схватки происходили в массивных корпусах ткацкой фабрики, расположенной у реки. В ходе боев полк понес новые потери – вышли из строя 73 бойца и командира^122. Смертью героя пал командир взвода 4-й роты Эдгар Зариньш. 23 декабря 1941 г., когда полк уже был расформирован, боевой листок 3-й роты одного из батальонов 11-й стрелковой дивизии писал: «Он держался со своим подразделением до последней возможности и не отступил без приказа. Позиции были оставлены лишь тогда, когда осталось в живых 3 человека, среди которых один был ранен. Зариньш скончался от ран, но не отступил ни на шаг»123.

В ночь на 14 сентября подразделения 76-го отдельного латышского стрелкового полка отошли на северо-запад, к деревне Михайловское, где в течение последующего дня отбивали немецкие атаки. Отважно действовал старший сержант Я. Зушевич. Когда бойцы были прижаты к земле минометным и пулеметным огнем, он первым поднялся в атаку и увлек за собой остальных, в результате чего был сбит вражеский заслон. Янис Зушевич, бывший подпольщик и политзаключенный, пользовался в полку большим уважением. Благодаря его бдительности полковая разведка в районе Кошкино обнаружила переодетых в красноармейскую форму гитлеровцев, пытавшихся зайти в тыл советским войскам^124.

15 сентября полк получил приказ отойти на участок северо-западнее Олики и занять позиции у дороги напротив этой деревни. Снова завязались упорные бои, в ходе которых немцам удалось прорвать линию фронта сильно ослабленных частей 8-й армии и отбросить их в сторону Ораниенбаума (ныне Ломоносов). Одновременно была прорвана оборона левого соседа 8-й армии – 42-й армии, в результате чего противник овладел Красным Селом, Урицком и вышел к Финскому заливу в районе Стрельны на фронте протяженностью около 20 км, создав тем самым еще большую угрозу Ленинграду. 8-я армия находилась теперь на Ораниенбаумском «пятачке», отрезанная от остальных сил Ленинградского фронта. Связь с ней можно было поддерживать только по Финскому заливу, который здесь насквозь простреливался врагом.

Удерживая Ораниенбаумский плацдарм, 8-я армия сыграла важную роль в обороне Ленинграда. В решающий момент она отвлекла на себя с направления главного удара три пехотные и одну охранную дивизию противника^125. В ожесточенных боях за удержание Ораниенбаумского плацдарма участвовали и воины 76-го отдельного латышского стрелкового полка. Отражая натиск превосходящих сил противника, полк к 23 сентября был вынужден с частями 11-й стрелковой дивизии отойти к деревне Агакули (15–17 км северо-западнее Ропши), где получил приказ занять позиции у канала севернее деревни и оставаться на второй линии обороны. При отходе был вторично контужен и надолго вышел из строя командир 2-го батальона К.Жубитис. Батальон возглавил Роберт Импе, смелый и решительный командир, о котором армейская газета писала, что он «ходит первым в атаки, не раз со своим подразделением выбивал немцев из окопов, фашисты знают его тяжелую руку»126. В результате упорного сопротивления советских войск наступательные возможности немецкой армии под Ленинградом иссякли. Впервые с начала войны вермахт в бессилии остановился перед крупным стратегическим объектом. Фронт в этом районе начал стабилизироваться.

В районе Агакули, где находился 76-й латышский полк, действовала немецкая 291-я пехотная дивизия, части которой (504-й, 505-й, 506-й пехотные полки) 23–29 июня 1941 г. испытали на себе удары героических защитников Лиепаи. О боях дивизии под Агакули ее историограф В.Конце пишет: «24 сентября после налетов немецкой авиации были атакованы высоты у Агакули. На следующий день после перегруппировки соседей последовало наступление 504-го полка на Томуси. Сначала были достигнуты кое-какие результаты, но вскоре пришлось отдать Томуси противнику. Было достигнуто положение, когда фронт стабилизировался»127.

Подразделения 8-й армии прибегали к тактике активной обороны, периодически атакуя немцев, с тем чтобы приковать их к плацдарму. Латышский полк, например, 26 сентября получил приказ атаковать высоту 76.3 у Агакули. Вот как описывает этот бой командир 1-й роты Ж.Нейхофер: «Задание серьезное: занять сильно укрепленную высоту. Другие части потерпели неудачу. План готов. Необходимо действовать с хитростью. Нам придают один танк. Задание танку – привлечь на себя внимание. Он идет по правую сторону горы, а мы ползем через кусты с левой стороны. Командир полка Фрицис Пуце ползет, как угорь, впереди других. Нас немного – только шестьдесят^128, но это закаленные в боях бойцы. Танк работает прекрасно. Немцы нас не замечают. Когда танк прекратил огонь, раздалась команда: “Вперед! ” Не прошло и получаса, как высота была занята… Противно смотреть на раненых фрицев с перекошенными от страха лицами. Просят, чтобы не стреляли. Мы не убийцы…»129. Были захвачены трофеи: пулеметы, минометы, винтовки, патронные ленты и т. д.; кроме того, было взято 4 пленных^130.

Далее следовало выбить противника из деревни Агакули. После тщательной подготовки и получения пополнения (40 красноармейцев) 131 бойцы полка под вечер 29 сентября при поддержке танка снова двинулись в атаку. Они вплотную подошли к деревне, однако, попав под сильный огонь, были вынуждены залечь, а затем отойти на исходный рубеж. Во время атаки вражеская пуля сразила командира полка Фрициса Пуце, который шел впереди своих солдат. Лишь на третий день Роберту Импе с несколькими бойцами удалось вынести тело Ф.Пуце с поля боя. Командир был похоронен с почестями недалеко от штаба полка у канала.

Вспоминая погибшего, Г.Брозиньш писал:

«Как тяжело ему было отступать! Ни его характер, ни убеждения не терпели отступления перед врагом. Каждый шаг при отступлении от Риги до Ленинграда под напором превосходящих сил немцев был болезненным и тяжелым, как по острым камням…»132.

Командование полком принял на себя Я.Паневиц. «Паневиц – участник Первой мировой войны… Он учил молодежь, как надо сражаться. Требуя дисциплинированности от других, он в то же время был строг к себе. 25 сентября 1941 г. вражеская пуля ранила Паневица в голову. После перевязки в санбате его уже видели на передовой. Он Янис Паневиц твердо выполнял обязанности бойца – был первым при наступлении, а если обстановка требовала, отступая, уходил последним», – вспоминает о Я.Паневице один из его соратников^133.

Вместо получившего контузию комиссара полка А. Деглава его обязанности временно стал исполнять комсорг Я. Райд – комсомольский активист из Тарту, который в Эстонии был прикомандирован к полку как оперативный работник.

В составе 80-й стрелковой дивизии латышские добровольцы продолжали вести бои вблизи деревни Агакули. 2 октября по приказу штаба 8-й армии утомленный многодневными непрерывными боями 76-й отдельный латышский стрелковый полк был отведен на полтора километра от передовой линии в резерв командующего армией.

После короткой передышки полк занял оборону у берега Финского залива в Новом Петергофе, на крайней восточной оконечности Ораниенбаумского плацдарма. Его соседом справа был 163-й стрелковый полк 11-й стрелковой дивизии, слева же было море. 6 октября воины-латыши пережили волнующие минуты: к ним для пополнения прибыла группа бойцов и командиров 1-го латышского добровольческого рабочего полка (командир Ж.Фолманис), которые, как отмечалось выше, после эвакуации из Таллина были собраны в начале сентября в Кронштадте, а затем переброшены в район Стрельны. Полк пополнялся и за счет других латышей, направляемых в его состав согласно приказу командования 8-й армии.

Вместе с другими частями 8-й армии воины-латыши почти весь октябрь находились на передовой линии на окраине Петергофа. Они врылись в землю и из окопов вели огонь по гитлеровцам. Некоторые бойцы поднимались на третий этаж разбитого здания военного городка и оттуда обстреливали немецкие позиции. Чувствительные потери немцам наносили отличные стрелки Мауриньш и Гравитис, вооруженные винтовками с оптическим прицелом. Обычно они выходили на «охоту» ранним утром, когда гитлеровцы занимались утренним туалетом или отправлялись на кухню за завтраком.

Полку была придана батарея 76-миллиметровых орудий, которая поддерживала стрелков своим огнем. Действенную помощь оказывали крупнокалиберные орудия Кронштадтской крепости. По воспоминаниям участников боев, в значительной степени именно благодаря их мощным ударам по врагу удалось удержать Ораниенбаумский плацдарм. В осенние дни 1941 г. часто шли дожди, боевые позиции заливало водой, по утрам было холодно, не хватало продовольствия. Но латышские стрелки цепко удерживали свои позиции. Отважно действовали девушки-санитарки. Зелма Лутере, Лидия Васкс, Алиса Брисоне, Валентина Иванова и их боевые подруги спасали под неприятельским обстрелом жизнь раненых. Бывали моменты, когда девушки брали в руки винтовки и сами вели огонь по врагу.

В ходе летних и осенних боев полк понес значительные потери и фактически утратил боеспособность, поскольку в строевых подразделениях почти не осталось людей. На 7 октября 1941 г. в полку состояло 196 чел., из них только 51 на передовой линии^134.

Людей волновала дальнейшая судьба полка. Рихард Шнейдер (1908–1974) и Зелма Лутере были делегированы в Ленинград к члену Военного совета Ленинградского фронта А.А.Жданову. В Смольном делегацию принял представитель Военного совета фронта, которому делегаты сообщили, что после продолжительных боев в латышском полку осталось очень мало людей и они просят для дальнейшей борьбы с врагом направить их в Латышскую стрелковую дивизию. Как вспоминает З.Лутере, представитель Военного совета указал, что Ленинград блокирован и выезд из города затруднен.

20 октября 1941 г. последовал приказ штаба 8-й армии о расформировании 76-го отдельного латышского стрелкового полка, в котором к тому времени в строю осталось всего 167 чел. Из рядового и сержантского состава полка (95 человек) была создана стрелковая рота, которую передали в распоряжение 11-й стр. дивизии^135, а 28 командиров и политработников откомандировали в резерв штаба 8-й армии. На этом закончился боевой путь 76-го отдельного латышского стрелкового полка, воины которого самоотверженно защищали Ленинград.

Командир 11-й стрелковой дивизии, в чьем подчинении находился латышский полк во время боев под Ленинградом, генерал-майор В.И.Щербаков позднее дал высокую оценку его бойцам и командирам. «Личный состав латышского полка, – писал он, – являл собой образец преданности социалистической Родине и постоянной готовности выполнять любое боевое задание. На латышей смело можно было положиться в любом сражении»136.

Командиром латышской стрелковой роты 11-й дивизии был назначен рижанин, бывший моряк Волдемар Круминьш (тот самый рабочегвардеец, который спас отступавшую 11-ю дивизию), политруком – елгавчанин Рихард Шнейдер. 4 ноября 1941 г. части 11-й стрелковой дивизии, в том числе рота под командованием В. Круминьша, были морем перевезены с Ораниенбаумского плацдарма в Ленинград, где в течение декабря располагались в Володарском (ныне Невский) районе города. Ленинград в это время начал испытывать большие трудности в отношении снабжения продовольствием. Паек был скудным, и измотанным в боях людям приходилось нелегко. На день выдавали всего по сто граммов хлеба и немного муки для похлебки. Но бойцы не унывали. В те дни они приняли резолюцию, звучавшую как клятва: «Мы – латышская стрелковая рота, наша родина оккупирована врагом. Нам выпала честь защищать город Ленинград. Мы с честью выполним эту задачу и в неразрывном единстве с другими народами Советского Союза разгромим фашистские войска…» Под резолюцией стояли подписи: В.Круминьш, Б.Булис, К.Миллер, К.Гайлис, Р.Качанов, сержант Р.Клейн^137.

Вскоре 11-я стрелковая дивизия была направлена на Колпинский участок фронта, где занимала оборону до 3 января 1942 г. В эти дни восточнее Ленинграда советские войска вели упорные бои с целью прорыва блокады города. 11-я стрелковая дивизия через замерзшее Ладожское озеро была переброшена на «Большую землю» – в распоряжение 54-й армии Волховского фронта, войска которого продолжали предпринимать одну за другой попытки деблокировать Ленинград. Но прорвать блокаду тогда не удалось. 11-я стрелковая дивизия в ходе упорных боев освободила станцию и поселок Погостье в районе между Мгой и Киришами (юго-восточнее Ленинграда). Батальон, в состав которого входила рота В. Круминьша, получил задание закрепиться в поселке и удерживать его во что бы то ни стало. Бойцы роты расположились в подвалах нескольких домов. Рядом, в лесу, окружавшем Погостье, засели немцы; они прочно зарылись в землю, настроили дзотов. Здесь в схватках с врагом проявили себя В.Круминьш, А.Крауклис, В.Арманович, К.Анисимович, Я.Зушевич, Р.Шнейдер, Я.Плацис, Б.Булис, Ж.Ламберт, В.Бандениекс, В.Акерманис и др. Некоторые из них, в том числе командир роты Круминьш, сержант Гротс, рядовые Балтер, Палтыньш, погибли в боях^138.

Еще в августе ЦК КП(б) Латвии и СНК Латвийской ССР вошли с ходатайством в Государственный Комитет Обороны о создании латышской стрелковой дивизии. В сентябре было принято соответствующее решение, и в Гороховецких лагерях под Горьким началось формирование 201-й латышской стрелковой дивизии Красной армии. В связи с этим встал вопрос о направлении латышских бойцов и командиров из-под Ленинграда в формирующуюся дивизию.

20 октября командование 8-й армии издает приказ № 0102, на основании которого, согласно указанию командующего войсками Ленинградского фронта, 76-й отдельный латышский стрелковый полк был расформирован. Командный состав полка направлялся в распоряжение начальника отдела кадров, а политсостав – в распоряжение Политотдела 8-й армии. Из бойцов было сформировано отдельное подразделение, которое находилось во втором эшелоне 11-й стрелковой дивизии. 4 ноября их вывели с Ораниенбаумского плацдарма. 29 января 1942 г. через замерзшее Ладожское озеро последние бойцы рабочих добровольческих полков выехали к месту формирования новой Латышской дивизии. На тот момент их оставалось всего 12 человек…

Заключение

История латышской Рабочей гвардии, самоотверженность и мужество, проявленные ее бойцами в начальных сражениях Великой Отечественной войны, есть тема незаслуженно замалчиваемая и почти забытая. В последнее время много и часто говорят об истории Латышского легиона СС, но крайне редко вспоминается подвиг латышских добровольцев, воевавших с нацизмом в самое трудное время, когда многие представители партийно-советского актива спасались в эвакуации, в глубоком тылу, когда многие благоразумные обыватели элементарно выжидали, чья сторона возмет верх.

Несколько тысяч бойцов Рабочей гвардии не выжидали. Они сражались, честно исполняя свой долг. Они защищали будущее своей страны, они боролись с поистине инфернальным злом – германским нацизмом, ценой собственной жизни отстаивали свои идеалы и принципы.

Помимо двух латышских полков, на территории Эстонии вели бои с противником еще другие, в основном небольшие отряды латышских добровольцев. Так, например, рота латышей входила в состав эстонского Нарвского рабочего полка. Отдельные группы латышей сражались в рядах др. эстонских добровольческих отрядов. Об общей численности латвийских добровольцев, воевавших на территории Эстонии летом 1941 г., имеются весьма разноречивые данные. Очень трудно учесть все группы латышской Рабочей гвардии, входившие в состав эстонских добровольческих батальонов и рабочих полков.

Боевой вклад бойцов и командиров латышских добровольческих полков, внесенный ими во время боев на территории Эстонии и Ленинградской области, впечатляет. Они являлись надежной ударной силой на самых напряженных участках фронта. Мы помним, что неоднократно их отдельные роты придавались для усиления частям и соединениям, сражавшимся в оборонительных боях 1941 г. на земле Прибалтики и в те трудные дни отряды латышских добровольцев становились одними из самых надежных подразделений Красной армии. Их подвиги, их кровь, их безвестные могилы стали весомым вкладом в общенародную Победу. Можно с уверенностью сказать, что героическая борьба латышских рабочих полков в июле-августе 1941 г. благотворно повлияла на решение о создании латышской стрелковой дивизии.

Не все рабочегвардейцы погибли в первые месяцы боев. Некоторые из них вернулись в строй после излечения в госпиталях, влившись в ряды латышской стрелковой дивизии. Одни успешно боролись с нацистскими захватчиками под Москвой, Старой Руссой, Даугавпилсом, Резекне и Ригой. Другие продолжали сражаться в подполье и партизанских отрядах. Но в большинстве своем бойцы латышской Рабочей гвардии сложили голову в годы войны. В 1966 г. в Риге прошел слет ветеранов Рабочей гвардии. На нем присутствовало около 150 человек…

Светлая им память!

Примечания

1 Осенью 1939 г., по данным политуправления Латвии, в 12 волостях страны (возможно, что это число неполно) были созданы подпольные военно-революционные комитеты, целью которых являлась подготовка восстания против буржуазно-националистической диктатуры К.Улманиса. Эти ВРК организовывали при себе боевые группы (17 июня 1940 г. одна из таких групп разоружила айзсаргов в Карсавской волости Лудзенского уезда). По свидетельству Э.Жагарса, многие из ветеранов-рабочегвардейцев на вопрос о времени вступления в ряды латвийской Рабочей гвардии, отвечали: «В 1939 году». Они считали это началом своего боевого пути.

2 Очерки истории Коммунистической партии Эстонии. Таллин, 1963. Т.2. С. 42.

3 Айзсарги (латыш. aizsargs – защитник) – массовая военизированная националистическая организация в Латвии, созданная в марте 1919 г. для борьбы с большевиками. Действовала сначала на обязательной основе, а с 1921 г. – на добровольной. Послужила основной силой в осуществлении антиконституционного государственного переворота 15 мая 1934 г. и была главной опорой авторитарного режима К. Улманиса. Вместе с женскими и детскими подразделениями к июню 1940 г. достигла численности около 60 тыс. чел. и строилась по территориальному принципу. Организация была разоружена и распущена советской властью в июле 1940 г. Во время германской оккупации бывшие айзсарги явились одним из основных резервов нацистских коллаборационистов.

4 Бикерниекский лес – район Риги. В июле 1941 г. местные пособники гитлеровцев расстреляли здесь первые несколько групп евреев. В целом там были убиты тысячи местных и привезенных из других европейских стран евреев, а также советских активистов, антифашистов, пленных красноармейцев – всего по данным судебного процесса 1946 г. (Рига) более 46 тыс. человек (по оценкам современных латышских историков число жертв составляет около 35 тыс. чел.). В 2001 г. здесь был открыт мемориал.

5 Агенскалнские сосны – сосновый бор, покрывавший песчаный дюнный вал в Задвинье на территории бывшего имения Шварцгоф. В 1958–1961 гг. на этой территории был построен микрорайон типовых жилых домов.

6 Gordons F. Maldīgu priekšstatu traģēdija // Latvijas Avīze. 2007. 4. okt.

7 Levins D. Ebreju vēsture Latvijā: No apmešanās sākumiem līdz mūsu dienām / Tulk. No ivrita val. Rīga, 1999. 84. lpp.; Gordons F. Op. cit.

8 См.: Жагарс Э.А. Участие евреев Латвии в советских силовых структурах в 1940–1941 годах // Евреи Латвии и Советская власть 1923–1953. Рига: Институт философии и социологии ЛУ, 2010. С. 194–204; Dribins L., Žvinklis A., Stranga A., Bleiere D., Žagars Ē., Šteimans J., Šneidere I. Latvijas ebreji un padomju vara 1928–1953. Zinātnisks apcerējums. Rīga: LU Filozofijas un socioloģijas institūts, 2009. 161.-171. lpp.

9 Часть Абренского уезда Латвии, до Рижского мирного договора между Россией и Латвией 1920 г. входившая в состав Островского уезда Псковской губернии, в августе 1944 г. возвращена в состав РСФСР. Ныне Пыталовский район Псковской области РФ. (Прим. ред.)

10 Латвийский государственный архив – Партийный архив. ЛГА.Ф. РА-106. Оп. 1. Д. 7. Л. 27.

11 Там же. Ф. 102. Оп. 1. Д. 156.

12 Там же. Ф. 120. Оп. 1. Д. 23. Л.3.

13 ЛГА.Ф. РА-106. Оп. 1. Д. 7. Л. 8.

14 Там же. Ф. 912. Оп. 1. Д. 14. Л. 21.

15 Там же. Ф. 106. Оп. 1. Д. 7. Л. 21, 29.

16 Там же. Ф. 108. Оп. 1. Д. 3. Л. 7.

17 Там же. Ф. 110. Оп. 1. Д. 16. Л. 113.

18 В 6 главе своей книги «Плен» израильский историк Арон Шнеер утверждает, что, по воспоминаниям П.Е. Емельянова, «бывшего начальника штаба 10-го батальона», до 50 % бойцов этого подразделения составляли евреи: URL: http: //www.jewniverse.ru/RED/Shneyer/glava6kr_ar%5B2%5D.htm (дата обращения 19.04.2017). Собранные нами данные позволяют утверждать, что эта цифра сильно завышена. В частности, Петр Емельянов (командир, а не начальник штаба) вспомнил 29 фамилий (среди них ни одного еврея), а Владимир Алексеев из 159 гвардейцев назвал только 10 человек еврейской национальности.

19 ЛГА.Ф. 105. Оп. 1. Д. 19. Л. 71–72.

20 Там же. Ф. РА-101. Оп. 1. Д. 35. Л. 5.

21 Rjabinis J. Strādnieku gvardi Abrenes apriņķī //Vaduguns. 1966. 9. maijs.

22 ЛГА.Ф. РА-101. Оп. 2. Д. 255. Л. 80.

23 ЛГА.Ф. РА-101. Оп. 2. Д. 46. Л. 20.

24 Там же. Д. 170. Л. 64–67.

25 Там же. Ф. 270. Оп. 2. Д. 32. Л. 4.

26 Cīņa. 1941. 8. marts.

27 ЛГА.Ф. РА-124. Оп. 1. Д. 16. Л. 56.

28 ЛГА.Ф. РА-101. Оп. 2. Д. 75. Л. 49–98.

29 ЛГА.Ф. 912. Оп. 1. Д. 4. Л. 14.

30 Правда. 1941. 25 июня; СССР в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. (Краткая хроника). М., 1964. C. 12.

31 Биленко С.В. Истребительные батальоны в Великой Отечественной войне. М., 1969. С. 119.

32 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 40; Жубитис К. Гвардейцы Елгавы // На правый бой, на смертный бой. Рига, 1968. Т. 1. С. 31–44.

33 См. URL: http: //rusedin.ru/2011/07/11/pervaya-nedelya-vojny-v-elgave/ (дата обращения 19.04.2017).

34 Савченко В.И. Латышские формирования Советской Армии на фронтах Великой Отечественной войны. – Рига, 1975. С. 24.

35 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 98. Л. 39.

36 Там же. Д. 35. Л. 23.

37 На правый бой, на смертный бой. Рига, 1968. Т. 1. С. 47.

38 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 34. Л. 48.

39 Товарные склады в районе рижского Центрального рынка.

40 Ривош Э. Записки. Рига, 2006. С.145.

41 Борьба латышского народа в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945. Рига, 1970. С. 119–125; Борьба за Советскую Прибалтику в Великой Отечественной войне. 1941–1945. Рига, 1966. Кн. 1. С. 92–95; Булдыгин С. Борьба за Ригу в 1941 году. СПб.: «Гангут», 2013; Интернет-сайт общественной организации «RIGA CV». Девять огненных дней. URL: http: //www.rigacv.lv (дата обращения 20.04.2017).

42 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 34. Л. 3–6.

43 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5554. Д. 34. Л. 34.

44 Там же. Ф. 334. Оп. 5592. Д. 7. Л. 71.

45 Там же.

46 ЦАМО РФ.Ф. 125-й сд. Оп. 691930. Д. 1. Л. 7.

47 Гальдер Ф. Военный дневник. М., 1971. Т. 3. Кн. 1. С. 69.

48 Савченко В.И. Указ. соч. С. 30.

49 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 114. Л. 70.

5 °Cавченко В.И. Указ. соч. С. 32.

51 Там же.

52 Паже А. Мы всегда были со своей страной // Капиталист. 2003. № 6. Ноябрь.

53 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 34. Л. 3–6.

54 Там же. Д. 44. Л. 1–9.

55 Там же. Д. 35. Л. 26–27.

56 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 44. Л. 20а.

57 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5592. Д. 33. Л. 115.

58 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 44. Л. 2.

59 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5554. Д. 32. Л. 126–127.

6 °Cавченко В.И. Указ. соч. С. 68.

61 Там же.

62 Достоверно судьба их неизвестна.

63 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 109. Л. 64.

64 Omakaitse («Самооборона») – эстонская военизированная националистическая организация.

65 Там же. Д. 46. Л. 2.

66 Райд Я.Г. Боевые действия латышских добровольческих полков против немецко-фашистских захватчиков на территории Эстонской ССР в 1941 году. Эстонский государственный архив, фонд 32, опись 12, дело 24; Интернет-сайт Русского общества в Латвии(РОвЛ). URL: http: //voin.russkie.org.lv/raid_latyshskie_dobrovolcy_v_estonii_1941.php (дата обращения 20.04.2017).

67 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5554. Д. 32. Л. 191.

68 Там же. Л. 211а.

69 Ларин П. Эстонский народ в Великой Отечественной войне. 1941–1945. Таллин, 1964. С. 69–72.

70 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5554. Д. 34. Л. 93.

71 Савченко В.И. Указ. соч. С. 74.

72 ЦАМО РФ.Ф. 344. Оп. 5592. Д. 7. Л. 107.

73 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 46. Д. 18; Гамшик Д., Пражак И. Бомба для Гейдриха. М., 1965. С. 110.

74 ЦАМО РФ.Ф. 10-го ск. Оп. 1. Д. 2. Л. 19.

75 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5592. Д. 33. Л. 132–133.

76 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 46. Л. 67.

77 Таллин в огне. Таллин, 1971. С. 41.

78 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5554. Д. 87. Л. 61.

79 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 109. Л. 69.

80 Там же. Д. 104. Л. 8.

81 Там же. Д. 117. Л. 59.

82 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5554. Д. 87. Л. 62.

83 Райд Я.Г. Указ. соч.

84 На правый бой, на смертный бой. Рига, 1968. Т. 1. С. 57.

85 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 16. Л. 94.

86 Говорят погибшие герои: Предсмертные письма советских борцов против немецко-фашистских захватчиков (1941–1945 гг.). М., 1982. С. 26.

87 Таллин в огне. Таллин, 1971. С. 223.

88 Советская молодежь. 1968. 23 oктября.

89 Например, 16-й дивизии. ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5554. Д. 87. Л. 45.

90 Материалы конференции в Институте истории партии при ЦК КП Эстонии, доклад генерал-майора в отставке В.М.Козлова.

91 Таллин в огне. Таллин, 1971. С. 75.

92 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 65. Л. 3.

93 Там же. Л. 96.

94 ЛГА.Ф. РА-301. Оп. 1. Д. 104. Л. 4.

95 Там же. Д. 44. Л. 5.

96 Райд Я.Г. Указ. соч.

97 ЛГА.Ф. РА-301. Оп.1. Д. 118. Л. 39.

98 Там же. Д. 44. Л. 9.

99 Там же. Л. 5.

100 1-й батальон 2-го латышского рабочего полка успел заблаговременно отойти из района Паламузе на северо-восток и избежать окружения.

101 Metsaots K. Sõjaveteraanid pajatavad. Tallinn, 1966. lk. 21–22. В ходе боя было убито до 70 гитлеровцев, уничтожены 2 бронетранспортера. Погибло 28 бойцов латышского полка (их легко было отличить по синим гимнастеркам – форме Рабочей гвардии Латвии).

102 Сохранился список (21 фамилия), составленный Тартуской префектурой политической полиции на лиц, задержанных в районе Тарту. Это были в основном бойцы 2-го латышского полка, выходившие из окружения. Против многих фамилий стоит отметка «расстрелян». По воспоминаниям участников событий, гитлеровцы уничтожили еще две группы рабочегвардейцев – 20 человек в Муствээ и 30 в Торма. См.: Савченко В.И. Указ. соч. С. 89.

103 Райле O. Тайная война. М., 2002. С. 166–167.

104 Райд Я.Г. Указ. соч.

105 Eesti Sõna. 1942. № 168. 24.VII.

106 Eesti Sõna. 1942. № 169. 25.VII.

107 Eesti Sõna. 1942. № 165, 22.VII.

108 Eesti riik ja rahvas II maailmasõjas IV. Stokholm, 1957. lk. 111.

109 На правый бой, на смертный бой. Рига, 1968. Т. 1. С. 72.

110 Там же. С. 71.

111 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5592. Д. 33. Л. 311.

112 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5592. Д. 33. Л. 312.

113 На правый бой, на смертный бой. Рига, 1968. Т. 1. С. 75.

114 Там же. С. 76.

115 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5592. Д. 33. Л. 313.

116 Там же.

117 Там же. Л. 314.

118 История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945 гг. М., 1961. Т. 2. С. 89–90.

119 На правый бой, на смертный бой. Рига, 1968. Т. 1. С. 77.

120 Там же. С. 78.

121 ЛГА.Ф. РА-301. Оп.1. Д. 89. Л. 7.

122 Там же. Д. 66. Л. 8.

123 Там же. Л. 9.

124 Там же. Д. 89. Л. 9.

125 Ленинский путь. 1941. 10 октября.

126 Conze W. Die Geschichte der 291. Infanteriedivision 1940–1945. Bad Nauheim, 1953. S. 28.

127 По данным Г. Брозиньша, в атаке участвовало 30 человек (см.: На правый бой, на смертный бой. В 2-х т. Т. 1. Рига, 1968. С. 80.).

128 ЛГА.Ф. РА-301. Оп.1. Д. 32. Л. 122–124.

129 На правый бой, на смертный бой. Рига, 1968. Т. 1. С. 80.

130 Там же. С. 81.

131 ЛГА.Ф. РА-301. Оп.1. Д. 44. Л. 50.

132 ЛГА.Ф. РА-301. Оп.1. Д. 24. Л. 3.

133 ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп. 5592. Д. 34. Л. 381.

134 ЛГА.Ф. РА-301. Оп.1. Д.44. Л.73; ЦАМО РФ.Ф. 8-й армии. Оп.5592. Д.6. Л.193.

135 Коммунист Советской Латвии. 1966. № 11. С. 62.

136 ЛГА.Ф. РА-301. Оп.1. Д. 66. Л. 10.

137 Там же. Д. 103. Л. 20.

Статья приводится по электронной публикации: Гусев И., Жагарс Э. Латвийская рабочая гвардия в 1940–1941 гг. // Журнал российских и восточноевропейских исследований. № 3 (10), 2017. С.74—118. URL: https: //cyberleninka.ru/article/n/latviyskaya-rabochaya-gvardiya-v-1940—1941-gg.

Прыжок в неизвестность

(О совместных действиях Отдельного латышского партизанского отряда, калининских и белорусских партизан в Себежско-Освейско-Россонском партизанском крае)

Вилис Самсонс

Знаменитый латышский партизан, Герой Советского Союза Вилис Петрович Самсонс рассказывает о совместных действиях Отдельного латышского партизанского отряда, калининских и белорусских партизан в Себежско-Освейско-Россонском партизанском крае в декабре 1942 – марте 1943 гг. Рассказ увлекает с первой минуты, несмотря на обилие деталей (а может быть и благодаря этому), как и все книги Вилиса Самсонса, которому накануне этого партизанского рейда, 3 декабря 1943 года, исполнилось всего 22 года. Особенную красочность повествованию придают рассказы автора о соратниках по борьбе с нацизмом – о легендарном партизанском комиссаре Отомаре Ошкалне («Старик» или «Батька»), о своих боевых товарищах – Вильгельме Лайвиньше («Большой Вилис»), Иманте Судмалисе («Андерсон»), Петре Богомольникове и других.

Серое утро. В комнате полусумрак, хотя черная маскировочная штора поднята, а на столе – довольно яркая лампа: Москва военная. 19 ноября 1942 года. Приемная первого секретаря Центрального Комитета Коммунистической партии Латвии. Люди входят тихо и так же неслышно выходят, разговаривают полушепотом. В дальнем от кабинета углу комнаты трое мужчин в полувоенной одежде – такая теперь в Москве встречается почти на каждом шагу. Да, это мы. Отомар Ошкалн сидит посредине, уютно откинувшись на спинку кресла, небрежно расставив ноги, кажется, что своим могучим телом он заполнил большую часть помещения. Вся его поза просто источает удовольствие, круглое лицо светится блаженством. Комиссар явно доволен собой и окружающими. Вильгельм Лайвиньш подчеркнуто официален и осанка его выдает в нем кадрового военного. Я примостился на краешке кресла у самой двери, поближе к выходу. Самый молодой. И робкий?

Вилис Петрович Самсонс

В этой комнате я уже бывал. Три недели назад, когда меня назначили командиром Латышского спецотряда. (Позднее историки дадут этому подразделению более пространное название Отдельный латышский партизанский отряд). В тот раз меня весьма подробно расспрашивали о летнем рейде партизанского полка. Выслушали также доклады руководителей рейда – Евы Палдыни, Отомара Ошкална и Вильгельма Лайвиньша. Для нас, первых партизанских командиров, рейд стал школой боевой тактики. Он закалил нас. Правда, дорого пришлось заплатить за учение. Долго, очень долго не заживали раны поражений, саднят они и сейчас. И самое печальное, что не удалось закрепиться в латвийских лесах, забазировать рации, как это было задумано. Партизанам без передатчиков не обойтись – эта истина для нас очевидна. Без радиосвязи правительству республики не получить систематической информации о положении в Латвии. Без радиосвязи с Большой землей партизан – всего-навсего полубоец: ему не поможешь в трудный момент из-за линии фронта, десантируя оружие, взрывчатку, не пришлешь вовремя новых военных специалистов и организаторов для того, чтобы целенаправленно расширять партизанское движение. Мы дрались, не щадя себя, но до намеченных районов действия не дошли. Гитлеровцы, сконцентрировав в безлесной зоне у границы Латвии намного превосходящие силы, неожиданно атаковали партизан и рассеяли их. Только Вольдемару Эзерниеку и Альфреду Рашкевицу удалось добраться до Аннаских лесов и сколотить там отряд человек в двадцать. Но где они теперь? Никто не знает. Посланные в тыл врага связные никого не нашли, а некоторые из них и сами пропали без вести. Радистка наша и наша связная Эмилия Аустриня, наверное, погибли. Гитлеровская служба безопасности в силах еще нанести точный и чувствительный удар. Сейчас часть бойцов полка вернулась обратно – за линию фронта, среди них – и мы. Прибыли в Москву, чтобы доложить, перестроиться и снова уйти в тыл врага…

[…]

Статья первого секретаря ЦК КП Латвии «Долой пассивность!» в декабрьском номере (№ 26) газеты «За Советскую Латвию», казалось, была адресована именно нам. В ней зафиксирована программа действий Отдельного латышского партизанского отряда и одновременно даны полномочия действовать от имени Советской власти и партии. «Создавайте партизанские отряды, взрывайте мосты и поезда! Не давайте немцам провозить воинские части и военные грузы на советско-немецкий фронт! Не давайте вывозить в Германию сыновей и дочерей латышского народа! Не давайте вывозить в Германию последний хлеб, одежду, семена, скот и другиеценности, принадлежащие Латвии!

Пробил час решающей борьбы! Все – к оружию! Поднимайтесь на борьбу не на жизнь, а на смерть!

Да здравствуют патриоты латышского народа и партизаны! Пусть огнем горит земля под ногами у немецких оккупантов! Да здравствует Советская Латвия! Да здравствует победа могучей Красной Армии!»

…Отдельный партизанский отряд уходил во вражеский тыл по, особому заданию ЦК КП Латвии в декабре 1942 года и насчитывал около сотни бойцов. Среди них были уполномоченные ЦК КПЛ О.Ошкалн и В.Лайвиньш. Ошкалн одновременно исполнял обязанности комиссара отряда. Начальнику штаба, рижанину Михаилу Муравскому, с группой прикрытия поручили сопровождать опергруппу ЦК КП Латвии, которая двинется через фронт после получения радиограммы о нашем благополучном забазировании в Латвии.

[…]

2 декабря мы – на Ловати. Ах, речка-реченька, уже второй год на твоих берегах не смолкает грохот боев, а ты течешь себе спокойно и лениво! Только сейчас ты закована в лед… По нему мы и переходим на левый берег реки и останавливаемся в деревне Никитино. Дома на удивление мало пострадали, жители эвакуированы, красноармейцев мы видим довольно редко, и они к нам особого интереса не проявляют. Наверное, такой «полувоенный» народец здесь бывает часто.

«Ну и фронт!», – недоверчиво покачивают головами наши. И правда, на западном краю деревни мы заметили лишь пару пулеметных гнезд, а на противоположном берегу реки – единственную, небрежно замаскированную пушку. И это – все. И, тем не менее, тут – передовая. Положение своеобразное: наши стоят на Ловати, немцы – за железной дорогой Новосокольники – Дно. Дотуда еще двадцать-тридцать километров лесом и болотом. Образовалась широченная нейтральная полоса, на которой главным образом хозяйничают наши, но по ночам шныряют и немецкие разведчики, охотящиеся за «языками». Это пока единственное проявление военных действий здесь, на участке между Локней и Насвой. Почти невероятно, что на передовых позициях может царить такая тишина в то время как на Волге идет гигантское сражение двух армий. А оно продолжается. Кто кого? Мы пока не знаем исхода исторической битвы. Но все как один верим в то, фрицы, наконец, свернут себе шею.

На Калининском фронте наши не сидят сложа руки – наступают под Великими Луками. Если хорошенько прислушаться, то слышно, как издалека, с юга, доносится орудийная канонада. Бои тяжелые, немцы основательно укрепились – так рассказывали нам встретившиеся вчера эстонские шоферы, с которыми партизаны перекуривали на привале. Что ж, вот и эстонский стрелковый корпус^1 вступает в бой, и первое испытание его будет не из легких.

Весь день в делах. Из соседней деревни приезжают наши будущие попутчики – командир 5-й Калининской бригады^2, капитан Василий Лисовский и комиссар Владимир Вакарин со своими штабистами. Знакомимся суховато, официально, разговор не клеится. Мы еще не посмотрели друг на друга в бою, а только в «проверке огнем» рождается дружба, возникают искренность и сердечность между бойцами. Отрастивший бороду Петерсон, чей талант полностью раскрылся на должности начхоза – по дороге к фронту именно он обеспечивал спецотряд продовольствием – тем не менее, думает, что совещание проходит холодно по иной причине. Нам нечем «подогреть» гостей: водка, выданная на дорогу, выпита в поезде, даже в фляжках у санитарок вроде поубавилось спирта. В общем-то, бородач прав: гостей мы встречаем, нарушая традиции партизанского гостеприимства, и чувствуем себя чуточку виноватыми. Но гости уйдут, и мы с Имантом [Судмалисом] снова будем отстаивать точку зрения трезвенников: водка – чертово пойло, хоть и без нее в таких случаях особенно не разговоришься. Бригада невелика – немногим более двухсот партизан. В сущности, это всего лишь часть бригады, – объясняет капитан. В районе Себежа она должна соединиться с отрядом Владимира Марго, которые уже с прошлой зимы самостоятельно формировались в пограничной зоне, но все еще не имеют радиосвязи с тылом. Так что попутчики до Себежа нас есть. А оттуда до Зилупе – рукой подать.

Калининцы уже собрались было в рейд, но поступило указание дождаться нас. Они успели разведать подходы к железной дороге, у них имеется свой проводник, который уже несколько раз успешно переходил линию фронта. Сам капитан думает, что без боя мы не пройдем. Стычки в дальней дороге неизбежны, поскольку местность безлесная, голая – укрыться трудно. Остальные настроены оптимистично: железную дорогу охраняет батальон австрийцев, с которыми у партизан что-то вроде неписаного соглашения о ненападении. Подрывники «железку» в этом районе не трогают, и австрийцы, в свою очередь, делают, вид, что не замечают тех, кто переходит фронт. Разумеется, пропускают партизан втайне от немцев. Резон у них один – гитлеровцы пригрозили послать «австрияков» на Волгу, если в их зоне будут взорваны пути. Конечно, не такие уж мы зеленые, чтобы верить этим охотничьим байкам, а на душе все-таки легчает

Договариваемся о порядке следования. Повозки оставляем, все хозяйство придется нести на себе. Три отряда калининцев пойдут впереди, латыши замкнут колонну. Капитан просит нас выделить головной дозор и – на всякий случай – группу автоматчиков для бокового прикрытия. Его доводы логичны – наш отряд втрое богаче автоматами, и мы без лишних слов соглашаемся. Логично и то, что капитан Лисовский будет командовать всей колонной. Он обладает тем, чего нам всем не хватает, – военным образованием, офицерским званием и навыками штабного работника. Да, во вражеском тылу Лисовский не бывал, но зато у его помощников достаточный опыт партизанской борьбы. Простой и открытый комиссар калининцев В.Вакарин быстро и безоговорочно завоевывает наши: симпатии. В отличие от сдержанного, замкнутого командира, он – человек живой, и легко находит со всеми общий язык. Весельчаком оказывается начальник разведки Василий Баранов, отрастивший щеголеватую бородку. Похоже, становится общим правилом для партизан: разведчики – народ веселый, начальники штабов – серьезные, рассудительные. Таким является и начштаба калининцев Иван Васьков, так сказать, главный стратег нашего рейда. Калининцы берут нас с собой без колебаний, хотя еще не имели возможности убедиться, чего стоят «западники». Но мы-то помним, как опозорились в глазах ленинградцев этим летом. Когда в первую же ночь рейда позволил и фрицам рассечь нашу походную колонну. И тем не менее сейчас мы для капитана – находка: вместе с ним пойдет целая рота автоматчиков.

Вторая половина дня. Командир вшивает в шов гимнастерки новое удостоверение личности. Оно написано на шелковом лоскутке нерастворимой краской, внизу печать и подпись секретаря ЦК КП Латвии Яна Калнберзина. Все остальные документы остаются в тылу, с собой нельзя взять ни письма, ни записки. В руки врагу не должно попасть ни одной ниточки, по которой он смогбы выяснить наше задание. Командир тяжело вздыхает – нелегко дается ровный, незаметный стежок. Но идем в глубокий тыл – там всякое может случиться, а фрицы даже из мертвых пытаются выкачать информацию.

[…]

Издревле считались врагами латышей Черный рыцарь и Кангар^3. Эту истину мы впитали с молоком матери, усвоили с колыбельных песен и – как только появился интерес к чтению – со стихов Райниса. Захватчики его холуи. Кто еще более достоин презрения? В фольклоре и поэзии появлялись новые образы, но черная душа, трусость и подлость оставались теми же. В начале нынешнего века возник целый класс кангаров – кулаков. Теперь прежний полицейский доносчик и баронский холуйчик переродился в преданного гитлеровского служаку и прихвостня.

Идет перекличка исторических эпох. У Жаниса Спуре^4 под рукой сатирические стихи о черных и серых баронах. Строки их метко и беспощадно бичуют чванливость одних, подлость других, злостность этого двуединства.

«Хоть черный барон на серого плюет» – тому хоть бы хны. Утрется и прислуживает дальше. Жадность заставляет кулака унижаться, а страх перед революцией сближает его с помещиком. Ведь «оба одинаково боятся, что батрак за хлеб и землю станет драться».

Вместе приходится серым и черным

Биться с отродьем бунтарским упорно.

В Пятом году «бунтарским отродьем» были революционеры и лесные братья. Теперь стали сторонники Советской власти и красные партизаны, которых кулак намерен «извести со всем корнем».

Сумерничаем. Перед нами в импровизированном исполнении и остроумной трактовке Жаниса Спуре и Отомара Ошкална разворачиваются страницы райнисовских «Вихрей» – актуальнейшей политической сатиры. Только сейчас понимаю, что до сути сатиры народного поэта до сих пор так и не добрался, а ведь гордился, что знаю наизусть все его ставшие классикой стихи. В буржуазной хрестоматии «разжижали» сатирическую поэзию Райниса – показывали, как он порицает человеческие слабости, недостатки, а о страстном и непримиримом обличении эксплуататоров – умалчивали. Наверное, образ трусливого обывателя, «благонадежного» филистера встречается в литературе многих народов. Но у Райниса кулак, «серый барон» – явление не только социально однозначное, но и национально окрашенное.

Мы знаем – «серый барон» сам в болота, выслеживать партизан не полезет. Натравит люмпенов. Эти охотно согласятся на то, чтоб им всучили винтовки – тут тебе и власть, и выгода: «шайны» (талоны на получение водки), имущество расстрелянных и арестованных. Холуев этих немцы величают шуцманами. В народе говорят: шмуцманы (пачкуны – авт.). Редактор Жанис Спуре прошлой осенью презрительно окрестил их в своей газете «пастальянцисами» (шутами в постолах – авт.). Кличка на некоторое время прижилась в партизанском лексиконе.

[…]

3 декабря 1942 года. Вечером собираемся за деревней, готовимся выступить. «Пятерка» – так калининцы называют свою бригаду – встречает нас озорными окликами. Это молодежная бригада в прямом смысле слова – она скомплектована из комсомольцев, добровольно вызвавшихся идти в тыл врага. Настроение у ребят бодрое, можно сказать, романтически приподнятое. Еще бы! Скоро увидят живого гитлеровца, смогут пострелять. Нехватка военного опыта компенсируется юношеской бесшабашностью. Изредка на глаза попадаются бойцы постарше. Это – ветераны рейда Калининского партизанского корпуса. Они только-только вернулись оттуда.

Походная колонна растянул аж почти на полкилометра. Маршрут этой ночью у нас не дальний, но запутанный. До «железки» около двадцати километров, там – последний привал. Идти по дорогам опасно: можно напороться на мины, поставленные диверсантами. К тому же на обочинах нередко пасутся гитлеровские наблюдатели. Обнаружить себя в нейтральной зоне – то же самое, что доложить врагу о месте своего перехода, добровольно сунуться в западню. Сейчас единственный наш союзник – скрытность.

Короткий переход сослужит добрую службу. В последний раз проверяем, как пригнаны вещмешки и оружие, какие ремни подтянуть, какие – отпустить. Это – первая прикидка сил с полным снаряжением, весит оно самое малое – пару пудов.

Все спокойно. Даже на воспоминания времени хватает. В прошлом году в этот же день мы отправлялись на фронт, защищать Москву. Третье декабря – день моего рождения. Он снова совпал с кануном нового этапа борьбы. Но двадцать два года – возраст, которым вряд ли стоит кичиться командиру. Никто не должен знать о моем юбилее. И без того – наказанье какое-то! Связные русской бригады то и дело разыскивают командира латышских партизан. И смотрят поверх меня – невзрачного, в козьем кожушке – на могучего Ошкална. Вот ведь бывают моменты, когда хочется стать лет на десять постарше. Посолидней.

Пока не рассвело, останавливаемся в Чурилине – покинутой деревушке, где ночуют фронтовые разведчики. Ребята попались чересчур нервные – чуть не прошлись из автоматов по бойцам Андрея Мацпана. Курземцы произнесли па роль на ломаном русском языке, и часовые приняли их за фрицев.

Здесь мы проведем день. Железная дорога находится еще километрах в четырех-пяти, за болотом. Дано строгое указание: днем из изб не выходить, огня не разводить – немцы не должны ни о чем пронюхать.

…Гитлеровцы и в самом деле ничего подозрительного не заметили. Около полуночи мы уже лежим впритык друг к другу на краю болота неподалеку от деревни Волгино^5. Вымокли основательно – нагулялись по незамерзшим бочагам. Слегка метет.

В стороне Локни нахально покрикивает локомотив, впереди, н а железной дороге – тишина. Слишком долго все-таки возятся разведчики! Мерзнем, лежа в снегу. Появляется связной из штаба бригады. Посылаем вместе с ним – для боковой охраны – бойцов Антона Поча и Яниса. Ариньша. Успеваю предупредить: «Связного не ждите! Только почувствуете, что мы уже за железной дорогой, догоняйте!» Приказано – держаться следов впереди идущего, ночью это – единственный ориентир.

Проходит еще целая вечность, и подается команда: «Встать». Разом вскакиваем на ноги и черной тучей переваливаем за железнодорожную насыпь. Оказавшись по ту сторону, поспешно выстраиваемся в походном порядке. «Быстрей, быстрей вперед!» – разносится по колонне. Но я вынужден делать обратное – надо немного придержать своих, ведь у нас нет группы прикрытия. Спины передних партизан уже исчезают в белесой мгле. Пытаюсь всмотреться и вслушаться в метель. Туман и снег поглощают шумы – это хорошо.

Расстояние до шоссе примерно полкилометра. Еще один бросок – и все мы окажемся во вражеском тылу. За дорогой снова начнется болото, там фрицев нет. И вот – когда опасность вроде бы уже позади, из-за кустов – вырываются, движутся прямо на нас… снопы света. В таких случаях партизан не раздумывает, командир не приказывает. Срабатывает шестое чувство» – и мы уже в сугробах, до боли вжимаем в плечо приклады автоматов. Молодцы ребята! Нервы держат, ни у кого палец на спуске не дрогнул – ничем себя не обнаружили. Метрах в двадцати мимо нас, благодушно фырча и вихляя, проползли немецкие грузовики.

Бывают все же чудеса – три сотни человек без единого выстрела переходят и линию фронта, и шоссе, и железную дорогу. Удача? Ариньш думает иначе: австрийцы нас видели, но пропустили – за свою шкуру трясутся. Еще несколько партизан утверждают, что после перехода железной дороги со стороны Насвы выкатились лыжники в белых маскхалатах и, как призраки, проскользнули совсем рядом с нами. Может, оно и так, но рассуждать на сей счет некогда, нужно догонять колонну…

Вот оно и случилось. Прыжок в неизвестность. Слишком удачный, чтобы сразу поверить! Не ликуй. После прыжка следует приземлиться на ноги. А удастся ли – покажет завтрашний день.

…Мы больше бежим, чем идем, с трудом приводя дыхание. Надо уйти подальше от передовой, от Насвы и Локни. Там меньше гитлеровцев, и больше шансов выдержать первую стычку с ними. Движемся невероятными зигзагами. Стрелка компаса показывает то н а запад, то на север, то н а юг. Петляем, как зайцы, – огибаем деревни, занятые немцами. Впереди, по бокам, сзади вспыхивают ракеты. В стороне пропарывают воздух трассирующие пулеметные очереди. Вскоре привыкаем – они явно предназначены не нам. Болота, луга, поля, кусты, и снова все сначала…

Идем уже шестой час. Усталость огромная, и десятиминутные передышки после двух часов хода больше не помогают. Петя и Янка Лапиньш находятся при мне, поддерживают связь с бригадой и отдельными группами. Пропускаем мимо отряд, присматриваемся. Держатся молодцом. Вот только кое-кто уже неуверенней ступает в глубокую борозду, вытоптанную в снегу впереди идущими. А вот и комиссар. Увидев нас, бодро распрямляется и иронически покашливает – давайте, мол, поспевайте за мной! Все еще никак не простит мне и Лайвиньшу недавнего «навета». При первом же удобном случае демонстрирует, как мы просчитались… Хоть сейчас готовы покаяться. Лишь бы он выдержал.

Разумеется, всего тяжелей группе Мацпана – ей торить дорогу в рыхлом снегу. Но Янка, вернувшись из головы колонны, докладывает: «Курземцам упорства не занимать, не плачутся». Да и сам Янка – плечистый латгальский парень – на редкость вынослив. До утра успевает несколько раз обойти всю колонну.

К утру начинает проясняться, прихватывает морозец. Новая напасть – леденеют промокшие одежда и обувь. Мы, правда, одеты довольно тепло – на всех ватники, обуты в кирзовые сапоги. А вот за молодежь из калининской бригады страшновато – многие из них одеты совсем легко, по-городскому. Нет у них крестьянского опыта, не знают, как быть в мороз. И ко всему еще – усталость, огромная усталость…

Самый критический момент рейда. Идем уже десятый час. Трудно – этим слишком мало сказа но. Силы давно иссякли. Выручают лишь воля и упорство. Если и они иссякнут, навалится безразличие, тогда – конец. Это мы знаем с предыдущего лета. Некоторые вот-вот приблизятся к опасной черте: все чаще спотыкаются, падают и уже бредут, пошатываясь, снова падают и уже поднимаются только с чьей-то помощью. Даю распоряжение распределить их поклажу, помочь выбившимся из сил. Сами ребята давно уже разобрали вещмешки девушек… Группе Судмалиса и Ариньша приказываю замкнуть колонну и следить за тем, чтобы никто не отставал.

Выдержать, выдержать, только выдержать!..

Проводник временами теряет направление. Пару раз совсем рядом выныривают из темноты силуэты построек, и мы стремительно сворачиваем в сторону. Хорошо еще, что пока только вторые петухи – немцы разоспались, не замечают нас. Это спасает и партизан Ариньша, которые, подбирая отставших, сбились с пути и за вернули в деревню, где стояла немецкая танковая часть. «Смотрим – вокруг танки. А нас никто не заметил, Часовые, наверное, зашли кофе хлебнуть», – рассказывали на следующий день заплутавшие. Имант, как всегда, не теряя хладнокровия, приказал отходить по своим же следам до тех пор, пока не наткнутся на дорогу, протоптанную в снегу нашей колонной. Долго еще бойцам Ариньша придется выслушивать подначки насчет того как они «ходили к фрицам кофе пить».

Последние два часа перед рассветом – жутки. Люди валятся с ног, теряют сознание. Среди нас уже нет таких, у кого есть силы на то, чтобы поднять, поддержать, помочь идти товарищу. Шатаемся, словно пьяные… Колонна вытянулась и грозит распасться на группки… Некоторые отстают все больше и больше… Верим, что они соберутся и догонят нас…

Ужасно – бросать товарищей? Может, остаться вместе с обессилевшими бойцами и завтра принять бой тут же, в поле? И будь что будет? Но здравый рассудок неумолим: завтра боя в открытом поле не будет, не сманеврируешь, покрошат гитлеровцы из пулеметов и минометов, и на морозе до вечера не выстоим – перемерзнем.

Тепло! Хоть пару часов на то, чтобы обогреться, отдышаться. Но деревня, в которой можно остановиться, еще далеко. Поэтому надо идти, идти и идти, иначе – полная катастрофа.

В оба конца колонны передается единственно верный приказ – не останавливаться, только вперед, ни в коем случае не расставаться с оружием!

Оно остается и при Алнисе с Дмитриевым, когда они уже больше не могут подняться. Оба – молодые, но сдало сердце… И тут мы с Ошкалном допускаем ошибку. Никто нас за нее не упрекнет, но сами себе мы ее не простим никогда. Немые позы обоих партизан настолько потрясают нас, что мы не выдерживаем… и выделяем им в помощь Леонида Рейзиньша, закончившего фельдшерскую школу и Виктора Крайнанса. «Передохнете и пойдете по нашим следам! Оставляем вам карту». Так есть хоть маленькая надежда на то, что выпутаются вчетвером… Кто знает, может, они и еще десять отставших молодых партизан догнали бы нас, не приключись новая беда.

В рассветных сумерках, когда мы пересекали дорогу на Отточку, нас заметил с горы гитлеровский пост. Пулеметчик лихорадочно застрочил по нашей растянувшейся колонне.

Жертв, правда, нет, поскольку расстояние порядочное, но в округе поднята тревога, и, едва мы пересекаем дорогу, немцы оцепляют и блокируют место перехода.

Утро пятого декабря. На рассвете, наконец, достигли Поддубья. Проделанный шестидесятикилометровый путь кажется нам кошмарным сном… Арестовав назначенного немцами старосту, выставляем посты и запрещаем жителям покидать деревню. Чем дольше командир немецкой дивизии будет в неведенье о нашем местонахождении, тем лучше: поздней начнется бой, от которого нам уже не уклониться.

Потому – хоть немного обогреться, соснуть! Ребята бухаются на голый пол и тут же засыпают. И я валюсь с ног от усталости, но мне еще – осматривать местность, выбирать оборонительные позиции. Наш отряд разместился в центре деревни, вокруг – калининцы. Сегодня – боевое крещение. Как-то оно пройдет? Посылаю на северо-восток, где извилиста я дорога входит в деревню, подкрепление – автоматчиков А.Мацпана, остальным группам отвожу участки обороны в центре Поддубья – на случай тревоги. Резерв – группа Ариньша. Наша круговая оборона должна продержаться до вечера.

Наступление немцы начинают в 13.00. Команда дежурного выбрасывает нас из бредового сна и срывает с места. Ослепнув от яркого света, падаем за сугробами и штабелями дров – над головами уже свистят пули. Да, фрицы без разведки редкой цепью шагают прямо на нас с северной стороны деревни. За собой, на заснеженном поле, оставили станковый пулемет. Он неторопливо строчит, прикрывая атакующих.

Теперь можно подсчитать силы противника: не больше роты. «Раз плюнуть!» – неуверенно шутит замерший рядом со мной Ариньш.

Я залег вместе с его бойцами – небольшой взгорок, стройные березы… «Не стрелять, подпустить ближе, совсем близко!» Неподалеку Имант деловито пристраивает за пнем свой пулемет, прилаживается к нему поудобней. Действует подчеркнуто спокойно. На мгновение даже кажется, что хитро подмигивает нам сквозь стекла очков. В вопросах партизанской тактики Андерсон отнюдь не новичок. Помнится, втолковывал на занятиях новичкам: «Не стесняйся! Подпусти фрица вплотную – пока цвета глаз не различишь! И тут уж дай ему прикурить!»

Пулеметные очереди ложатся все плотней. Фрицы сконцентрировали огонь на нас. Пули цокают о березовые стволы. Ребята с честью выдерживают проверку нервов. Вражеская цепь, пройдя ровное место, спускается в овраг, который огибает подножье холма с запада. Летом по нему, наверняка, течет ручеек… И фрицы останавливаются, словно увязнув. Странно. Всего какая-нибудь сотня метров до безмолвствующей деревни, а они уже поползли. «Почему…» – не успеваю я додумать до конца, как с восточного края Поддубья раздается выстрел. Кто-то из молодых не выдержал. Приказ теперь ни к чему. Со всех сторон ударили наши винтовки и автоматы. Судмалис берет н а мушку немецкую «трехножку». Пулемет ненадолго смолкает, и снова строчит. Очевидно, место убитого занял другой фриц. Имант продолжает дуэль, у н его более выгодная позиция, немец в открытом поле – как на ладони. Вражеский пулемет захлебывается все чаще и, наконец, смолкает совсем.

Пора! Фашист ошеломлен, прижат к земле. Надо добить его, пока не опомнился. У партизана каждый патрон на счету, его военная мудрость в таких случаях проста: «смывайся» или атакуй. На этот раз не «смыться». Надо идти вперед. Эти шестьдесят-восемьдесят арийцев нам по силам. Приказываю атаковать.

Многие в грохоте боя не расслышали моей команды – сами поняли, что пора в атаку. Весь отряд с оглушительным криком бросается вниз. Оба пулемета надежно прикрывают нас с холма. Изредка посвистывают немецкие пули. Они ни в кого не попадают. Невероятно! Но через мгновение выясняется: запала у фрицев хватило ненадолго, и они уже ползут обратно. За исключением десятерых, которые неподвижно застыли н а снегу. Остальные, перевалив взгорок, взяли «ноги в руки». Не выскочите. Злости у нас с избытком. Добежим до взгорка, угостим как следует!.. Но тут-то мы и застопорились… Фрицев нам не догнать – овраг до краев занесен снегом. Прыгаю что есть сил ы и по грудь проваливаюсь в рыхлый снег, беспомощно барахтаюсь в нем. Большой Вилис, который наблюдал из деревни наш бросок, после боя сказал мне: «Ну и рухнул! Я уж дум ал – поп али в тебя».

Пока мы пробиваемся сквозь снег, немцы далеко отрываются от н ас. У них за поворотом дороги – подводы. Погрузив раненых и убитых, они катят прочь. «И трехножку прихватили», – сетуют наши.

Автоматные очереди немцев не достают. Бойцы Лисовского устраивают «прощальный» салют – дважды ухают из своего противотанкового ружья. Длинного и тяжелого… «Берданка» – иронизируют мои ребята. Для них ружье непривычно, кажется громоздким и лишним в походе. Впрочем, шуточки отпускают, возможно, и по иной причине: в противотанковом расчете воюет стройная, смелая и остроумная девушка – калининчанка… Собираем трофеи: два автомата, два парабеллума, винтовки, гранаты, документы, карты. Винтовки отдаем соседям. Они им пригодятся – калининская бригада в основном вооружена трофейным оружием. Подсчитываем убитых фрицев. Немного – десять, зато – квалифицированные вояки: два офицера, два инженера, несколько артиллеристов. У одних на груди железные кресты, у других «остмедайле» и тому подобные висюльки. Предполагаем, что, самое малое, десяток раненых немцы увезли с собой. Наши ребята приносят на плащпалатке тяжело раненного радиотелеграфиста. От него узнаем, что нас атаковала маршевая рота, сформированная из представителей различных родов войск, вернувшихся из отпусков и госпиталей. Частично выяснилась и судьба наших отставших товарищей. Один из трофейных автоматов – партизанский. На диске имя Виктора Крайнанса. В офицерском планшете – карты Латвии. Значит, в руки к врагам попал и заместитель командира партизанской группы Дмитриев. Живы ли они, мы так и не узнали^6. Радиотелеграфист не в курсе или не хочет рассказывать… «Ну, ребята, держитесь! Еккельн^7 пронюхал, что идем в Латвию», – резюмирует Ошкалн.

Соседи приносят еще одну горькую весть: ночью погибла радистка штаба бригады – она тоже отстала во время перехода. В дальнейшем радиограммы Лисовскоrо придется передавать нашим радистам…

Необычайно вкусной кажется нам после боя еда, поданная на стол гостеприимными русскими женщинами. Они уже пришли в себя от испуга. Разговорчивей стала и наша хозяйка. Убедилась, что мы – свои, хоть и говорим на чужом для нее языке. Только бы гитлеровцы, мстя за разгром, не разорили деревни!

Во второй половине дня издалека доносится рокот танков. Хорошо, что у калининцев есть «берданка». В чистом поле с гранатой к танку не подберешься. Ждем. Но ни моторизованные фрицы, ни пехота так и не появляются хотя до передовой всего километров двадцать. Нам понятна реакция немецких офицеров – атаковать еще раз малыми силами безрассудно. Теперь фрицы знают, что мы – твердый орешек. А сконцентрировать крупные силы в течение дня гитлеровцы не способны у них уже не те резервы, какие были летом. К тому же холмы вокруг деревни крутые, подножья их занесены снегом. Видно, не продраться фрицевской технике сквозь сугробы. Снова удача на нашей стороне. «Пусть нам будет хуже», – такой, прилипшей ко всем поговоркой, заканчиваем мы обсуждение возникшей ситуации.

Вечер встречаем в отличном настроении – забыта нечеловеческая усталость, отступила, притаилась боль недавних утрат. Эти сутки сплотили нас в поистине боевое подразделение. Теперь мы знаем, что те, кто выстоял пятого декабря, не подведут и в будущих боях. Да, отваги и безрассудства в этот день было достаточно…

В 18.00 мы отправляемся в путь. Бригада мобилизовала в деревне несколько подвод для тех, кто ночью обморозился и не в силах идти. Таких немало. Одни сани загружаем вещами потяжелей. Среди них – батареи для рации.

Партизаны – даже девушки – шагают после отдыха бодро. Вот только проводник этой ночью совсем занемог, у него жар, дороги толком не помнит, приходится высылать вперед разведчиков. Ночь проходит без столкновений. То ли немцы не угадали нашего направления, то ли удачно обходим засады.

Дальнейшая тактика похода тщательно продумана. Каждую ночь менять направление. Сейчас, например, слегка повернем на север… В путь будем отправляться только в темноте, чтобы враг не заметил и не выведал места нашего следующего привала. На рассвете останавливаемся в какой-нибудь глухой деревушке.

Зимний день короток, и до темноты немцы не успеют сконцентрировать крупные силы. Чем дальше от фронта, тем меньше немецких регулярных частей. Полицейский и шуцманский сброд со своими «дымарями» хорошо вооруженному и спаянному отряду не страшен.

[…]

Вернемся к записям военного времени.

…16 декабря. Мы в селе Овсянка. Примерно в километре от нас – перекресток. Со стороны Томсина уходит несколько грузовых машин на Себеж. Может, транспорт карательной экспедиции? Сидим спокойно, хоть руки чешутся. Нельзя себя обнаруживать, можно сорвать ночную операцию: обе партизанские бригады и наш отряд должны пересечь большак Себеж – Зилупе и железную дорогу.

Всего несколько дней – и полностью выяснены планы карателей. В Адереве концентрируются оккупантские части из ближайших районов – собираются окончательно разделаться с партизанами. Задача этой опочкинской группировки – гнать нас на запад. Она должна выполнять роль молота. Помня прошлое лето, гитлеровцы надеялись, что латыши без раздумий рванутся в Латвию. Удайся их вариант «молот и наковальня», худо бы нам пришлось. Но на этот раз мы сворачиваем на юг. Пусть «гостеприимные встречающие» померзнут пару дней.

Весь день со стороны Идрицы слышны взрывы и пулеметные очереди – и там немцы столкнулись с партизанами.

Ночь 17 декабря. Наша колонна спокойно переходит Себежскую железную дорогу – важную магистраль немецкой группировки «Норд». Сторожа железнодорожного переезда мы запираем в будку. Немецкий вооруженный патруль сбежал.

Вошли в славный Освее-Россоно-Себежский партизанский край, возникший с осени, когда партизаны вытеснили фрицев из городов Освея и Россоны. Останавливаемся в деревне Ручьево. Латвийская граница совсем близко – в каких-нибудь четырех-пяти километрах.

Днем к нам наведываются три латгальских парня из себежской бригады. Старший – Иоси Пелычев – из Видрижей Бригской волости. Прослышали о латышском отряде, и вот – хотят перейти. Летом чтоб не попасть на работы в Германию, прятались в лесах, а в сентябре подались к русским партизанам – у латышей же своих бригад пока нет. Это звучит как упрек – и обоснованно: единого руководящего центра в тылу противника у нас еще нет. А ведь в Освейских лесах вместе с белорусскими партизанам и воюют несколько латышских групп…

Вилис Петрович Самсонс в 1945 г.

Вот как рождается необходимость объединить латвийских партизан в одну сильную военную организацию. Марго обещает перевести зилупцев в наш отряд. Навстречу нам, наверняка, пойдет и командование белорусских бригад. Ну, а капитан Лисовский попросту предлагает и в дальнейшем действовать совместно. Не сомневаемся, что еще проведем вместе не одну операцию… Но все же – у нас свое, доверенное партией задание. Мы обязаны подготовить опытных бойцов для партизанского движения в Латвии. Еще пара месяцев такой боевой выучки – и мы сможем сказать, что каждый партизан Отдельного латышского отряда вырос до уровня командира. Представитель Центрального Комитета Коммунистической партии Латвии Отомар Ошкалн вскоре сможет послать в Москву радиограмму: создана база для деятельности Оперативной группы ЦК КП Латвии…

Трехсоткилометровый рейд трехсот партизан закончился. Много новых друзей обрели мы в дни испытаний. Радостно слышать, как говорят: «Латыши умеют драться!»

Примечания

1 130-й Эстонский стрелковый корпус Красной Армии. – Прим. составителей.

2 В конце декабря после завершения рейда была изменена нумерация некоторых калининских бригад: нашим попутчикам присвоили название Четвертой, а отряды В.Марго были оформлены как самостоятельная 5-я Калининская партизанская бригада. – Прим. автора.

3 Кангар – по преданию, один из вождей древних ливов, пошедший в услужение к завоевателям – немецким рыцарям. – Прим. автора.

4 Спуре, Жанис (Жан Кристапович) (1901–1943), латвийский революционер с 1919 г., впоследствии высланный властями в СССР. Впоследствии 2-й секретарь ЦК КП(б) Латвии, секретарь ЦК КП(б) Латвии по промышленности, по пропаганде и агитации, член правления Союза писателей СССР, редактор газеты «Par Padomju Latviju» («За Советскую Латвию»). Летом 1940 г. бывший секретарь комсомола Латвии П.Курлис, завербованный ульманисовским Политуправлением, на допросе показал, что 2-й секретарь ЦК ЛКП Жанис Спуре якобы тоже был агентом Политуправления. Товарищи по партии не поверили этому обвинению. Следственный отдел НКВД завел на него дело, и это расследование довело Спуре до самоубийства. Официально было объявлено, что он погиб в бою на Валдайских высотах 23 мая 1943 года. См.: Niedre O., Daugmalis V. Slepenajs karš pret Latviju: Komunistiskās partijas darbība 1920–1940.gadā. Rīga, 1999. 67.lpp. – Прим. составителей.

5 Отряд перешел линию фронта в 4 км севернее Насвы – в том самом месте, где годом позднее прорвался батальон лыжников подполковника Я.Райнберга, захвативший деревню Монаково. – Прим. автора.

6 Только после войны, читая сборник воспоминаний «Девушка из Кашина», я узнал, что примерно в это время в Опочкинской тюрьме держали и допрашивали двух латышских партизан. – Прим. авт.

7 Фридрих Еккельн (Йеккельн) – верховный командующий СС и полиции в «Остланде». В 1946 г. как военный преступник осужден и казнен в Риге. – Прим. авт.

Фрагмент печатается с сокращениями по книге: Самсонс В. Сквозь метели. Воспоминания. Документы, комментарии. Рига: Лиесма, 1985. С. 11–15, 18–29, 38–39, 52–64, 98–99.

Партизанскими тропами Латвии

Рашкевиц А.К.

Автор очерка – Альфред Рашкевиц, латвийский советский партизан, комиссар партизанского отряда Северной Латвии; после войны – кандидат исторических наук, автор многих работ об истории Латвии, о коммунистическом движении в Латвии, о латышских партизанах и подпольщиках в годы Великой Отечественной войны.

Через две недели после начала Великой Отечественной войны коварный враг уже топтал землю моей родной Латвии. В стране установился жестокий оккупационным режим. Гитлеровские захватчики сразу же создали густую сеть тюрем, гетто, концентрационных лагерей, стали угонять в Германию десятки тысяч советских граждан. Установление «нового порядка» сопровождалось расстрелами мирных жителей, арестами, издевательствами над людьми.

Трудящиеся Латвии, попавшие под оккупационное иго, не покорились фашистскому режиму. Руководимые Коммунистической партией, они боролись не на жизнь, на смерть. Пламя антифашистской борьбы в Латвии, также как и в других оккупированных врагом республиках и краях СССР, разгорелось с первых же дней войны. Правда, в начальный период эта борьба носила стихийный характер: события развернулись так быстро, что коммунисты не успели организоваться, создать партизанские отряды, базы, руководящие центры и прочные связи.

Однако и на первых порах враг почувствовал, что под его ногами горит земля. Приказы и распоряжения оккупантов саботировались. На фашистов и их учреждения совершались вооруженные нападения. Так, уже 7 июля 1941 года у местечка Зиемери патриоты напали на автомашину с шуцманами и уничтожили 23 из 24 фашистов. Неделей позже другая группа дала бой шуцманам, засевшим в вецлайценской церкви, стоящей у шоссе Рига – Псков, севернее города Алуксне. Партизаны хитрым маневром выманили полицейских из церкви и 15 из них уничтожили.

Если зимой 1941/42 года борьба в Латвии несколько притихла, то весной и летом 1942 года она разгорелась с новой силой и от отдельных столкновений и разрозненных стычек перешла к организованным боевым действиям.

Самым значительным событием лета 1942 года было создание полка «За Советскую Латвию», в составе которого свой путь в качестве политрука роты начал и автор этих воспоминаний.

Латышский полк формировался в Ленинградском партизанском районе, в четырехугольнике Старая Русса – Холм – Дно – Чихачево. Весной 1942 года сюда прибыли латышские добровольцы, окончившие курсы младших лейтенантов и спецшколы. Часть из них, в том числе и я, имела боевой опыт, приобретённый на фронте в составе латышской стреловой дивизии, остальные были люди гражданские, в основном партийные, советские и комсомольские работники, в начале войны эвакуированные в глубь страны.

Созданные три отряда свое первое боевое крещение получили в составе славной Ленинградской партизанской бригады Н. Васильева. Эта своеобразная стажировка была для нас полезной во всех отношениях.

В начале июня 1942 года эти три отряда были объединены в полк, командиром которого стал В. Лайвиньш, комиссаром – О. Ошкалн, начальником штаба – М. Муравский. Вместе с партизанским полком действовала и оперативная группа ЦК КП (б) Латвии во главе со старой революционеркой, участницей Октябрьской революции, членом ЦК КП (б) Латвии И. Палдинь.

В ночь на 20 июня 1942 года полк «За Советскую Латвию» вместе с двумя ленинградскими бригадами начал свой боевой рейд на запад.

Первое столкновение с немцами произошло в небольшом лесу возле станции Судома. Утром 21 июня рота гитлеровцев при поддержке танка атаковала отряд партизан. Отступать было некуда – кругом открытое поле, и мы, заняв оборону вдоль опушки леса, приняли бой. Aтaкa гитлеровцев была отбита. Они потеряли около 50 человек убитыми и ранеными. Мы уничтожили танк, захватили пулемет, много винтовок, пистолетов, гранат и боеприпасов.

Уже в этой схватке с врагом наши товарищи проявили находчивость и смелость – А.Берзиньш и А.Кирис забросали гранатами танк, и он загорелся.

Пулемётчик В.Лаузманис, заметив, что гитлеровцы обходят партизан с правого фланга, быстро занял более удобную позицию и огнем остановил их. В единоборстве он уничтожил неприятельский пулеметный расчет и захватил оружие.

Отважно действовали также командир роты Ю.Фрейманис и комиссар третьего отряда И.Баград. Автоматными очередями они отсекли немцев от броневого прикрытия и вынудили их залечь. Фашисты упорно пытались вытеснить партизан из леса. Но отряд В.Лайвиня отразил их напор. Остатки разбитой вражеской роты вынуждены были отступить. Вечером партизаны двинулись дальше на запад.

В этом бою пали комиссар отряда старый подпольщик И.Баград, начальник штаба С.Дименштейн и А.Берзиньш.

Партизаны поклялись отомстить за смерть боевых товарищей.

Через два дня, в ночь на 24 июня, когда латыши отмечают праздник Лиго, рота партизан во главе с В.Самсоном во взаимодействии с Ленинградским отрядом внезапно напала на фашистский гарнизон деревни Горбово и уничтожила 25 гитлеровцев.

В памяти остались тяжелые бои, которые провел наш полк 26 июня 1942 года у деревни Сорокино, невдалеке от районного центра Славковичи. Деревню, где находилось около 100 партизан, фашисты атаковали трижды. Два раза – небольшими отрядами велосипедистов. Их мы полностью разгромили, захватив много велосипедов, пулеметов, автоматов, винтовок и пистолетов. К вечеру противник собрал около 1500 солдат и, поддержав несколькими танками и бронемашинами, в третий раз бросил их на деревню Сорокино с двух сторон. Неприятельскую пехоту сопровождал артиллерийский огонь. От зажигательных снарядов селение загорелось. Партизаны стойко оборонялись. Вражеским бронемашинам удалось ворваться в Сорокино. Одна из них наскочила на мину и подорвалась. Постепенно партизаны были окружены. Собрав силы в кулак, они все же вырвались, из кольца. В бою за Сорокино противник потерял 150 человек только убитыми. Полностью были уничтожены два взвода велосипедистов.

И наши потери на этот раз оказались ощутимыми: 20 человек убитыми и ранеными. Среди погибших – парторг отряда, старый подпольщик, секретарь Абренского уездного комитета КП(б) Латвии Евгений Каупуж.

Бои в Судомской возвышенности и в районе озера Лучно продолжались еще несколько дней. Враг подтягивал свежие подкрепления, и мы, почувствовав, что не выстоим, ушли оттуда.

Наш рейд к границе Латвии продолжался до середины июля. Перед вступлением на родную землю полк вынужден был разделиться на группы по 15–20 человек – иначе безлесное пространство в 100–200 километров нам не пройти.

Но враг разгадал наш план. Сосредоточив огромные силы войск и полиции, он создал такой плотный заслон, что пробираться даже мелкими отрядами стало невозможно и бессмысленно, тем более, что в неравных боях мы теряли людей. Поэтому полк и его штабная группа вернулись обратно в Ленинградский партизанский край. И хотя основная задача нами не была осуществлена, все же в истории латышского партизанского движения этот рейд занимает особое место. Командиры и бойцы получили закалку и на опыте убедились, что немцев можно бить. Осуществив глубокую разведку вражеского тыла, полк стал основой для организованного партизанского движения в Латвии. Несколько групп и отдельные бойцы полка достигли намеченных рубежей и развернули там партизанское движение. В числе этих групп оказался и я.

Вспоминая минувшие бои лета сорок второго года, хочется рассказать об одном эпизоде. Было это 9 июля. Пробираясь через вражеские заслоны, наш отряд оказался в затруднительном положении. Все запасы у нас иссякли, и даже две худые лошаденки пошли в расход. Что было делать? Комиссар О. Ошкалн поручил интенданту полка В.Эзерниеку подобрать группу добровольцев и попробовать счастья в деревне Габаны.

Я пошел вместе с группой. Не успели мы войти в деревню, как началась стрельба. На улице появился броневик, за которым следовали грузовые машины, набитые фашистами. Броневик вел огонь вдоль дороги до самого леса. Наша группа в 12 человек оказалась отрезанной от своих. К счастью, все это происходило невдалеке от мест, где я до войны жил и работал. Я повел товарищей по знакомым местам. Через неделю мы оказались в четырех километрах севернее железнодорожной станции Жигури. В стычках с шуцманами потеряли за это время лишь одного товарища.

В начале августа провели партийное собрание: среди нас было пять коммунистов и столько же комсомольцев. Решили остаться в этом районе и создать самостоятельный отряд. Командиром избрали В. Эзерниека, комиссаром – меня. Taк родился СевероЛатвийский партизанский отряд.

Действуя в тяжелых условиях и без всякой связи с Большой землей, мы все же сумели закрепиться и набраться сил. Через год у нас насчитывалось более ста человек, а к марту 1944 года – 250. Тысячи местных жителей поддерживали отряд продуктами и являлись хорошим резервом для пополнения наших рядов.

Перелом в развитии партизанского движения совпал с победой Красной Армии под Сталинградом. К этому времени в Освейских лесах братской Белоруссии обосновался отдельный партизанский отряд во главе с В. Самсоном, начавший свой боевой путь в тылу врага в декабре 1942 года.

В этом подразделении было много опытных бойцов из полка «За Советскую Латвию» и кадровых военных, специально заброшенных во вражеский тыл. Партизаны под руководством В. Самсона совершили немало удачных операций, наводя ужас и страх на оккупантов. Так, 12 января 1943 года в волостном центре Вецслабаде отряд В. Самсона вместе с белорусскими партизанами численностью около 800 человек напал на немецкий гарнизон и расположенные там армейские склады. В результате дерзкой операции гитлеровцы были разгромлены. Патриоты захватили огромное количество боеприпасов и продовольствия.

О действиях партизан была вынуждена писать даже фашистская печать. Из разных уголков Латвии в восточные районы потянулись патриоты, чтобы с оружием в руках бороться с оккупантами. Вскоре было создано еще два отряда. Все они вошли в состав вновь образованной латвийской партизанской бригады, командиром которой стал В. Лайвинь, комиссаром – О. Ошкалн, начальником штаба – М. Муравский.

Против отрядов русских, белорусских и латышских народных мстителей, образовавших в стыке трех республик: большой партизанский край, зимой 1943 года фашисты предприняли большие карательные экспедиции.

Однако операции гитлеровцев в январе и марте 1943 года потерпели полный провал. В «Истории Великой Отечественной войны Советского Союза» об одном из латышских подразделений сказано: «Большую роль в срыве планов карателей сыграли смелые действия латышского отряда под командованием В.П. Самсона. Этот отряд по решению командования действовал в тылу вражеской экспедиции, отвлекая на себя значительные силы оккупантов. Понеся немалые потери, противник был отойти в свои гарнизоны. Территория партизанского края осталась в прежних границах. Так в совместной борьбе против общего врага еще более укрепилась братская дружба русского, белорусского и латышского народов».

В память о единстве и дружбе русских, белорусских и латышских партизан, зародившихся в боях, во славу их героических подвигов в бывшем партизанском краю возвышается курган Дружбы. Здесь ежегодно в первое воскресенье июля собираются тысячи бывших борцов, чтобы вспомнить о былых сражениях и отдать дань уважения памяти павших героев.

Отзвуки этих боев дошли и до нашего отряда. Мы решили послать в направлении Себежа и Освея несколько групп для установления связи с белорусскими и латышскими партизанами. Первые попытки окончились неудачно. Но летом 1943 года связь все же наладилась; наши посланцы встретились с разведчиками Самсона. Для нас эти контакты имели большое значение: мы получили портативную рацию и радиста, на помощь нам пришли опытные люди – командиры и политработник. Последнее было особенно кстати, так как за год в тяжелых боях мы потеряли многих своих, в частности замечательного командира отряда В. Эзерниека, которого заменил офицер Д. Калван.

Летом и осенью 1943 года пламя партизанской войны охватило почти все районы Латвии. Этот период характерен боевыми действиями против фашистских гарнизонов и кордонов, нападениями на железные дороги, дальними разведывательными походами и созданием новых отрядов. В ряде уездов, городов и краев Латвии возникли коммунистические и антифашистские организации, руководимые оперативной группой ЦК КП(б) Jlатвии, которые базировалась в Освейском партизанском районе. Все это способствовало еще большему росту и усилению освободительного движения. Оно стало подлинно массовым.

Однако вернусь к рассказу о своем отряде. Хочется поведать о действиях одной разведывательной группы из пяти человек, Ее возглавлял прославленный командир отряда В. Эзерниек. Эта группа совершила весной 1943 года 500-километровый поход из Алуксненских лесов в Ригу и обратно. Ее задачей было разведать условия для развертывания партизанского движения в Цесисском и Рижском уездах, связаться с рижскими антифашистами и наладить «зеленую улицу» от столицы республики до нашего отряда. Разведчики вышли в путь в конце апреля и задание выполнили отлично.

Во время похода партизаны совершали диверсии, неоднократно вступали в стычки с гитлеровцами и наделали немало шуму у самого центра Остланда, где до сих пор довольно спокойно чувствовали себя многочисленные чиновники рейхскомиссариата и других оккупационных учреждений.

Так, возвращаясь в Алуксненские леса, вечером 18 мая разведчики остановились на хуторе Глазниеки, Сунтажской волости, чтобы перекусить и немного отдохнуть.

Хозяин хутора слыл ярым противником гитлеровцев, поэтому партизаны не выставили пост и спокойно ужинали. Вдруг в дверях показался шуцман с пистолетом, за ним – немецкий офицер с автоматом. Разведчик М. Рудзитис, в прошлом красный стрелок, попытался схватить стоявший в углу автомат, но щуцман крикнул: «Руки вверх!» Все замерли.

Командир группы В.Эзерниек, сделав вид, будто не замечает происходящего, потянулся к трубке, чтобы зажечь ее от стоявшей на cтoлe лампы. Молниеносно выхватив из кармана куртки пистолет, он выстрелил в шуцмана. Тот свалился как подкошенный. Немецкий офицер ответил очередью из автомата и ранил Эзерниека двумя пулями в руку. Стоявший немного в стороне от стола Ю. Мелналкснис спокойно навел наган на немецкого офицера и прикончил его. Разделавшись с фашистами, разведчики ушли в лес, находившийся примерно в двухстах метрах от хутора. Тут выяснилось, что кроме командира тяжело ранен и М. Рудзитис: две пули угодили ему в живот. А еще одна сидела в его теле с 1919 года, когда Рудзитис был красным стрелком и защищал от немцев Ригу.

И вот этот жизнерадостный и отважный партизан смертельно ранен. Товарищи спрятали Рудзитиса в лесной чаще и отправились к надежным людям, чтобы они оказали медицинскую помощь. В это время фашисты с ищейками обнаружили раненого. 3авязалась, перестрелка. В неравной схватке М.Рудзитис отбивался до последнего патрона. Когда каратели считали его уже мертвым и почти вплотную подошли н нему, он, собрав последние силы, ручной гранатой подорвал себя и ранил нескольких врагов. Так смертью героя пал наш общий любимец М.Рудзитис. Вечная ему слава!

В июле из отряда В.Самсона, находившегося в Белорусских лесах, в окрестности Лиепаи отправилось пять человек. Их возглавлял отважный партизанский командир А.Мацпан. Впоследствии из этой группы вырос крупный партизанский отряд. Началом боевой деятельности его следует считать 29 сентября 1943 года. Именно в этот день Мацпан со своими бойцами явился в дом одного местного лесника и оттуда позвонил по телефону в дуналкский полицейский участок. Он объявил начальнику участка, что с ним говорит партизанский командир, и предложил ему встретиться.

Неслыханная дерзость так взбесила полицаев, что они тотчас же на автомашине бросились к дому лесника. Спесивые шуцманы, привыкшие к расправам над мирным населением, были уверены в легкой победе. Но не тут-то было. На 32-м километре лиепайско-вентспилсской дороги партизаны автоматным и винтовочным огнем остановили машину. В результате внезапного удара восемь фашистов из четырнадцати были убиты, двое тяжело ранены, остальные, не сделав и выстрела, удрали в лес.

Так в далеком от фронта, тихом уголке, у самых берегов Янтарного моря, разгорелись партизанские бои, которые не затихали вплоть до мая 1945 года.

Поздней осенью 1943 года из Белоруссии в Екабпилсско-Тауркалнские леса направилась группа из 17 человек, возглавляемая славным партизанским вожаком Отомаром Ошкалном. Отряд форсировал Даугавy (Западную Двину), быстро укрепился и начал боевые действия. По сути дела, к этому времени уже вся территория Латвии, все ее основные лесные массивы были охвачены организованным партизанским движением.

Ощутимые потери нанесли народные мстители вражескому железнодорожному транспорту. Так называемая рельсовая война, начавшаяся во второй половине лета 1943 года, была самым эффективным средством борьбы, причинявшим врагу большой урон. Достаточно сказать, что только латышские партизаны пустили под откос около 300 немецких военных эшелонов, уничтожили более 260 паровозов и около 4000 вагонов с войсками и боеприпасами.

Среди нас появились такие выдающиеся подрывники, как В. Кононов и В. Паэглис. Каждый из них опрокинул до полутора десятков вражеских эшелонов. Командир взвода подрывников нашего Северо-Латвийсшго отряда Я. Биделис взорвал шесть километров железнодорожного пути и уничтожил пять эшелонов противника.

В конце 1943 – начале 1944 года мы проводили планомерные нападения на полицейские участки и кордоны.

Полиция была очень опасным врагом и для нас и для мирного населения. В некотором смысле – хуже, чем оккупанты, ибо все полицейские были добровольцы и старались выслужиться перед фюрером. Полицаи терроризировали население, беспощадно взыскивали налоги с крестьян и подвергали их арестам. Список преступлений некоторых шуцманов был очень велик. С особенной жестокостью орудовал начальник полиции Виксненской волости Цаунит. В этой волости не было почти ни одного человека, которого он не избил бы резиновой дубинкой, причем он имел манеру бить по глазам, по лицу, а связанных людей – по голым ступням. Цаунит лично застрелил несколько человек. Алчный, он всегда присваивал имущество расстрелянных. Все жители волости желали смерти этому выродку. И штаб нашего отряда принял решение.

План заключался в следующем: 31 января в 24.00 одновременно взорвать четыре полицейских участка и волостные управления в Виксне, Лиепне, Каценах и Упмале. Осуществление операции в Виксне было поручено мне. Эту ночь я запомнил хорошо и расскажу о ней подробно. Готовясь к операции, мы тщательно разведали местность, изучили все подходы к полицейским участкам, узнали, как они охраняются. Из расспросов местных надежных людей удалось до мелочей выяснить и внутреннее расположение зданий, вплоть до размеров вентиляционных люков. Короче, все было так подготовлено, чтобы операция прошла, как говорится, без сучка и задоринки.

Наконец наступил долгожданный вечер. Погода, помнится, не совсем благоприятствовала нам: днем выпал снег, а вечером яркий лунный диск осветил все вокруг. Однако предпринятые нами меры предосторожности сделали свое дело…

На задание ушло шесть человек, одетых в белые маскхалаты. Это были смелые и находчивые ребята. Все шло как по нотам: в назначенный час в ночной тиши раздались взрывы. Полицейские участки и волостные управления в Виксне и Упмалской волости были уничтожены. В Лиепне и Каценах партизаны немного замешкались, и там валет наших ребят ограничился перестрелкой.

Несмотря на это, в целом операция произвела и на врага и на население огромное впечатление. В окрестных волостных центрах оккупанты вынуждены были разместить гарнизоны по 200–500 человек.

Против быстро растущих партизанских отрядов фашисты организовывали бесчисленные карательные экспедиции, которые, правда, были и раньше, но сейчас, с приближением Красной Армии, они усилились, стали более многочисленными. Однако ни одна из них не принесла неприятелю желаемых результатов. Партизаны, предупрежденные разведчиками и местным населением, уходили от карателей в другие места, и преследователи возвращались ни с чем. Но нередко приходилось и вступать в бой. Так, против взвода, которым командовал М. Матулен, 15 января 1944 года была посланa карательная экспедиция в составе двух рот. Это подразделение нашего отряда располагалось в Алуксненско-Алсвикских лесах. Матулен имел хорошую связь с местными жителями и узнал о намерениях врага. Он заранее продумал план действий. Партизаны отбили атаку, затем, обойдя противника с тыла, устроили засаду на дороге. Снег, густой ельник, белые маскировочные халаты и тени наступающего вечера помогли командиру искусно укрыть взвод. Пьяные фашисты толпой возвращались в Алуксне, горланя песни. Они чувствовали себя победителями ведь только что прогнали большевиков, сожгли их шалаши.

Партизаны подпустили гитлеровцев поближе, потом внезапно открыли уничтожающий огонь. Оставляя на снегу трупы, каратели в панике рассыпались по лесу. Один из шуцманов от страха залез в сточную трубу и не смог после оттуда выбраться. Окоченевшего его нашли утром санитары. Другой вояка – сын алуксненского городского головы Магазинь, удирая, налетел прямо на Матулена и был взят в плен.

Несколько дней позже в местной фашистской газете появилось шесть объявлений о смерти других шуцманов, убитых в этой засаде. Среди местных жителей долго ходили всякие рассказы, в которых расхваливались партизаны и высмеивались оккупанты и их прислужники.

31 марта.1944 года против отряда, возглавляемого П. Ратьшем и базировавшегося в Лубанских лесах, немцы направили карательную экспедицию численностью около 2000 человек – в десять раз больше, чем было у Ратыня. Но это не испугало партизан. Они были хорошо вооружены (незадолго до этого получили с Большой земли новую партию оружия). Зная, что ожидается экспедиция, народные мстители подготовили противнику сюрприз. Заняв хорошо замаскированную и защищенную позицию, они подпустили вражескую цепь на 30–50 метров и открыли внезапный и меткий огонь из автоматов, пулеметов и минометов.

Первая волна карателей схлынула, но другие продолжали наступление. Бой длился до вечера. Противник, так ничего и не добившись, вынужден был отступить, бросив на поле боя 127 убитых. Все общественные здания в Лубане были тогда переполнены ранеными фашистами.

В тот же день вражеский отряд численностью около 3000 человек выступил против отряда Ошкална, находившегося в Екабпилсских лесах. Схватка с ним длилась несколько часов. Партизаны отразили нападение.

В конце мая и начале июня 1944 года неприятель предпринял одну из самых крупных карательных экспедиций в отношении отряда А. Поча, базировавшегося в Рускуловских лесах под городом Карсава. В ней участвовали дивизия 16-й армии, бригада украинских националистов, немецкие моторизованные части, два латышских полицейских батальона, один пограничный полк, шуцманы и другие подразделения. Всего около 25 тысяч солдат и офицеров.

Противник окружил лес и потом стал его прочесывать. Несколькими цепями, идущими одна за другой. Гитлеровцы полагали, что после такой операции в лесу не останется даже мыши.

Но это было не так. Отряд А.Поча, насчитывавший не более 300 человек вместе с ранеными, каждый раз уходил из-под удара. И хотя условия для маневра были ограниченные, он ухитрялся даже наносить врагу потери. Партизаны обстреливали немцев из-за укрытий, устраивали на их пути завалы, ставили мины. Фашисты потеряли около 700 человек и наконец прекратили наступление. Понесли урон и партизаны. Погибли больные и раненые. В бою пал смертью храбрых заместитель командира отряда ветеран полка «За Советсную Латвию» А. Балодис. Это неравное единоборство с карателями лишний раз показало, на какие подвиги, способны люди, борющиеся за правое дело.

После крупного провала экспедиций оккупанты обычно усиливали репрессии, вымещая свою злобу на мирных жителях. Так было и осенью 1943 и весной 1944 годов, когда немцы в северо-восточных районах республики проводили массовые аресты и высылали из каждой волости от 30 до 100 семей.

В Латвии, как и повсюду, немцы применяли тактику «выжженной земли». В 1942 году они сожгли деревню Аудрини, Резекненсиого уезда, и расстреляли всех ее жителей – 235 человек. Такая же участь постигла 47 житеJiей деревни Барсуки, Лудзенского уезда. В декабре 1944 года фашисты сожгли пять хуторов Злекской волости, Вентспилского уезда, убив более 150 жителей.

Репрессии гитлеровцев, их зверства и издевательства над населением вызывали гнев и возмущение всех честных граждан, усиливали народное сопротивление. Так, например, крестьянин Виксненской волости Павел Борисов с женой Евдокией стали активно поддерживать партизан. Зимой 1: 943 года они прятали и выхаживали в своем доме больных, помогали молодежи вступить в отряд. В это грозное время П. Борисов вступил в ряды Коммунистической партии.

Полиция установила за домом Борисова слежку и в мае 1943 года устроила около него засаду. Партизанской группе, направлявшейся в это время к нему, в которой находился и я, грозила опасность попасть в западню. Хозяин дома, услышав наш сигнал, крикнул, чтобы мы не ходили дальше. Озлобленный полицай застрелил его. Taк, спасая жизнь товарищей, погиб верный сын Родины, бесстрашный коммунист Павел Борисов.

Много героических дел на счету крестьянина Анненской волости, Валкского уезда, Хуго Мейера, который с лета 1942 года содействовал партизанам. Зимой 1943 года, во время экспедиции против отряда Эзерниека, он зарезал свою последнюю корову и отдал мясо голодающим бойцам. Х.Мейер и его жена Алида вступили в Коммунистическую партию, стали по главе подпольной организации, которая собирала для нас продукты, распространяла нелегальные листовки и газеты, помогала молодежи вступать в ряды народных мстителей, передавала нам сведения о войсках противника.

Летом 1943 года этот удивительный человек спас отряд от гибели. Узнав, что против партизан собирается трехтысячная экспедиция, и увидев, что фашисты уже окружают лес, Х.Мейер, не теряя времени, разыскал в сарае косу и, перебросив ее через плечо, будто бы направляясь на сенокос, прошел через цепи полицаев, прибежал в лагерь и предупредил о грозящей опасности. Партизаны срочно покинули лагерь, избежав схватки с превосходящими силами врага.

В феврале 1944 года из-за неосторожности одного из членов нелегальной организации немецкой полиции безопасности удалось подослать к Х.Мейеру своего агента. Хуго Мейер, его жена Алида и сын комсомолец Улдис, несмотря на истязания и пытки, не выдали тайны и погибли.

Весной и летом 1944 года партизанское движение в Латвии стало еще более мощным. В марте на базе отряда В. Самсона и нашего, Северо-Латвийского, была сформирована 1-я латвийская партизанская бригада (командир В.Самсон). Немного позднее в Лубансних лесах создана 2-я бригада (командир П.Ратынь) и на левом берегу Дауrавы в Екабпилсских лесах – 3-я бригада (командир О.Ошкалн). Кроме этих бригад возникли и самостоятельно действовали еще несколько крупных отрядов в разных районах республики.

К концу войны количество вооруженных партизан достигло более десяти тысяч человек. А если к этому добавить активных помощников в городах и селах, всегда готовых включиться в борьбу против оккупантов, то эту цифру, несомненно, следует удвоить. Как комиссар отряда и участник многих операций, я могу сказать, нисколько не погрешив против правды, что наши люди в тяжелых испытаниях показали себя стойкими, мужественными, бесстрашными борцами. Латышские партизаны, действуя совместно с русскими, белорусскими и другими отрядами, всегда ощущали поддержку народа. В боях с фашистами крепла и мужала наша дружба, и ныне она нерушима. Мы постоянно чувствовали могучее плечо наступавших частей Красной Армии, ее победы оказали решающее влияние на развитие партизанского движения.

В нашей справедливой войне против немецко-фашистских оккупантов и их прислужников нами постоянно руководила партия коммунистов – вдохновитель и организатор всех побед.

Очерк печатается по изданию: Рашкевиц А.К. Партизанскими тропами // К берегам Янтарного моря. Воспоминания. Сборник / Ред. – сост. В.С.Локшин. М.: Воениздат, 1969. С.267–277.

Чтобы вновь сады цвели

(История латышских частей Красной Армии и боевой путь 130-го латышского стрелкового корпуса)

Генерал-майор И.Я.Чаша

Иван Яковлевич Чаша (1918–1977), латыш по национальности, уроженец г. Ставрополя. В годы Великой Отечественной войны Иван Чаша был начальником штаба 123-го полка 43-й гвардейской дивизии 130-го латышского стрелкового корпуса Красной Армии. (Командиром этого полка был Янис Пиесис, начальник милиции г. Риги в 1940–1941 гг., принявший участие в первых боях с гитлеровцами летом 1941 года в рядах латвийской рабочей гвардии). После войны И.Я,Чаша – генерал-майор (1957), военный комиссар Латвийской ССР. В отличие от многих других штабников, Чаша пользовался большим уважением красноармейцев, которые с любовью отзывались в послевоенные годы.

Четверть века отделяют нас от той памятной поры, когда доблестная Красная Армия освободила от фашистских оккупантов территорию прибалтийских республик. Подвиг героев Великой Отечественной войны увековечен в сотнях памятников, монументов, обелисков. Но не только в граните, мраморе и бронзе, не только в названиях кораблей, предприятий, улиц, площадей живет священная память о них. Лучший памятник героям творит наш народ в повседневном созидательном труде, продолжая то великое дело, ради которого сражались советские люди на фронтах войны, ради которого миллионы сынов и дочерей Родины отдали свою жизнь.

Иван Яковлевич Чаша

Долг каждого из нас, участников войны, как перед павшими, так и перед грядущими поколениями, состоит еще и в том, чтобы бережно сохранить для истории как можно бoлее полную и достоверную картину великих сражений, сохранить имена тех, чьими усилиями и жертвами ковалась победа.

С позиций сегодняшнего дня это представляется особо важным еще и потому, что в стане наших врагов предпринимаются все более широкие и недобросовестные попытки извратить исторические события. Во многих капиталистических странах Запада, особенно в ФРГ и США, идеологи империалистической реакции, идя на явный подлог и фальсификацию фактов, стараются, в частности, изобразить дело так, будто в годы второй мировой войны латышский народ смирился с гитлеризмом, склонил голову перед захватчиками. Больше того, находятся и такие борзописцы, которые задним числом «улучшают» историю и доказывают, будто латышский народ поддерживал фашистов и выступал под их знаменами в вооруженной борьбе 1941–1945 годов. В подобной лжи и клевете особенно усердствуют главари латышской буржуазной эмиграции. Под именем латышского народа у этих лжеисториков фигурируют представители эксплуататорского меньшинства, все те жалкие предатели, которые, изменив своему народу, пошли в услужение к оккупантам и вместе с ними тужились навязать трудящимся Латвии фашистское иго.

Что же касается подавляющего большинства честных и благородных латышей, то они поднялись на священную войну против фашистских поработителей. Наш народ – трудолюбивый, храбрый, свободолюбивый. Гитлеровцы же готовили ему иную судьбу.

«Такие малые нации, как эстонцы, латыши и литовцы, – писал один из идеологов фашизма, – должны либо приспособиться к нам, либо погибнуть». «Наша задача, – цинично заявляла фашистская газета «Дас шварце кор», – добиться, чтобы на Востоке жили только люди, в жилах которых течет истинно немецкая кровь».

Но трудовые люди Латвии сказали свое слово. С первых дней Великой Отечественной войны они вместе с другими народами Советской Родины грудью встали на защиту своих социалистических завоеваний. Участие латвийских патриотов в общенародной борьбе против гитлеровской тирании проявлялось в разных формах. Можно выделить три главных направления: во-первых, участие в боях на фронте (батальоны рабочей гвардии, латышские национальные формирования, участие воинов-латышей в различных частях армии и флота); во-вторых, борьба в тылу врага, на территории, временно оккупированной фашистами (партизанское подпольное антифашистское движение, саботаж политических экономических мероприятий гитлеровцев); в-третьих, участие эвакуированных граждан Латвийской ССР в укреплении советского тыла (помощь фронту самоотверженным трудом, личными сбережениями).

Поскольку мне, как человеку военному, ближе всего первое направление борьбы, то в своих воспоминаниях буду в основном касаться фронтовых дел.

К моменту нападения гитлеровцев на Советский Союз в Латвийской ССР, где в июле 1940 года была восстановлена Советская власть, имелся некоторый опыт создания вооруженных сил для защиты молодой республики. В период становления Советской власти по решению ЦК компартии Латвии и правительства республики в Риге и на местах были созданы батальоны рабочей гвардии. Они охраняли важнейшие объекты, участвовали в подавлении сопротивления эксплуататорских классов. Летом 1941 года эта рабочая гвардия составила один из источников национальных формирований.

Кроме того, перед войной в Риге имелось пехотное училище. Впоследствии, перебазированное в советский тыл, оно готовило кадры среднего комсостава.

С первых же дней героически защищали родную землю тысячи трудящихся республики, особенно рабочие Лиепаи и Риги. Во всех городах и уездах действовали истребительные отряды, созданные местными партийными органами в помощь Красной Армии. Они вели вооруженную борьбу с диверсантами, а также с бандами, которые кое-где сколачивали буржуазные националисты.

В схватке с немцами вступил 24-й территориальный латышский стрелковый корпус. Бои, которые он вел под Лиепной, на реке Великой под Пушкинскими Горами, вошли славной страницей в летопись войны. В составе Красной Армии сражались также два латвийских добровольческих полка, созданных в июле 1941 года из батальонов рабочей гвардии и отрядов партийно-советского актива, организованно отошедших на территорию Эстонской ССР.

В августе бойцы этих частей приняли присягу, были зачислены в действующие части и мужественно сражались под Таллином, стояли насмерть под Ленинградом.

Вся борьба латышского народа против фашистских захватчиков протекала под идейным и организационным руководством. Коммунистической партии Латвии. По инициативе ЦК КП(б) Латвии и Совнаркома Латвийской ССР перед союзным правительством был поднят вопрос о дальнейшем расширении латышских национальных воинских формирований. В августе 1941 года Государственный Комитет Обороны принял постановление о формировании латышской стрелковой дивизии. Уже 12 сентября этому соединению были вручены боевые знамена.

Первый состав ее был в основном добровольческий, в большинстве из латышей и выходцев из Латвии. Значителен был удельный вес коммунистов и комсомольцев – около двух тысяч человек. Сравнительно много собралось здесь людей, уже имевших боевой опыт, в том числе в рядах 24-го территориального корпуса.

Костяк дивизии составили бойцы рабочей гвардии, партийные и советские активисты, работники милиции, а также рабочие, крестьяне, представители интеллигенции. Среди рядовых, сержантов и офицеров любой роты или батареи можно было встретить видных партийных, советских, профсоюзных работников. Достаточно сказать, что в дивизии находились два секретаря ЦК ЛКСМ Латвии, пятнадцать секретарей городских и уездных комитетов комсомола. Политруками рот и батарей, комиссарами, командирами, а подчас и рядовыми бойцами шли в родную армию члены ЦК КП Латвии, народные комиссары, депутаты Верховного Совета СССР и Латвийской ССР. Среди них А.Матисон, А.Струпиш, К.Калнынъ, Я.Дундур, JI.Кажемак и А.Нуржа.

Командиром дивизии был назначен полковник Я.Вейкин, начальником штаба полковник Г.Паэгле и комиссаром полковой комиссар Э.Бирзит.

Когда нам вручали боевые знамена, в составе 201-й латышской стрелковой дивизии были 92-й, 122-й и 191-й стрелковые полки, 220-й артиллерийский полк, специальные подразделения,

В декабре 1941 года воины нашего соединения вступили в соприкосновение с фашистами. Было это на поля Подмосковья, в районе Елагина и Котово. «Уже первые бои показали, – вспоминал командир 191-го полка, ставший впоследствии заместителем командира дивизии, Р. Варкалн, – что латышские стрелки всем сердцем ненавидят гитлеровских захватчиков и не жалеют своих сил и самой жизни для достижения победы».

Впереди всегда шли коммунисты и комсомольцы, увлекая на подвиги остальных бойцов. Участник боев за республиканскую Испанию, член партии, лейтенант А.Спаланс был дважды ранен, но не покинул поля брани, пока не выполнил задания. Не оставила а свой пост и санитарка В. Томсоне. Тяжело раненая, она продолжала заботиться о товарищах до последней минуты своей жизни. Всей дивизии в те дни стали известны имена отважных санитарок Милды Кандате и 17-летней 3енты Озол, проявивших исключительное самообладание, мужество и презрение к смерти.

Комиссар А. Приверт, заменив раненого командира, лично повел в атаку батальон стрелков. Так же действовал инструктор по пропаганде А. Никонов, возглавивший подразделение вместо павшего в бою командира, и блестяще справился с задачей.

В битве под Москвой латышские воины открыли счет своим боевым делам, вписали новую главу в книгу доблести, начатую красными латышскими стрелками в пору борьбы за победу Великого Октября.

На последующих этапах войны они сражались в лесах под Старой Руссой, участвовали в ликвидации демянского котла, и всюду наши воины проявляли столь же высокие боевые и моральные качества, столь же неукротимую волю к победе. В октябре 1942 года латышские стрелки стали гвардейцами, 201-я латышская стрелковая дивизия была преобразована в 43-ю гвардейскую латышскую стрелковую дивизию и продолжала воевать н а Северо-Западном фронте.

В июне 1944 года советское командование приняло решение сформировать латышский стрелковый корпус (командир генерал-майор Д. Бранткалн, начальник штаба полковник А. Ивановский, позднее генерал-майор П. Бауман) на базе 43-й латышской стрелковой дивизии. В его состав вошли две дивизии – 43-я гвардейская (командир генерал-майор А. Калнынь) и 308-я (командир генерал-майор В. Дамберг). С июля корпус был подчинен в оперативном отношении 22-й армии 2-го Прибалтийского фронта.

Впоследствии корпус участвовал в ряде боевых операций непосредственно на территории Латвии. Даугавпилс, Крустпилс, Мадона, Рига – с освобождением этих городов и уездов связана его боевая деятельность. А потом, уже в самом конце войны латыши участвовали в разгроме курземской группировки противника.

Таковы основные этапы развития и боевой деятельности латышских национальных формирований. Как видим с первых и до последних дней войны эти формирования вносили свой посильный вклад в дело разгрома ненавистного врага. Воины-латыши сражались мужественно, отважно, самоотверженно. На их знамени – знак гвардии. Их храбрость и воинское мастерство неоднократно отмечались в приказах Верховного Главнокомандующего. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 3 ноября 1944 года 308-я дивизия была награждена орденом Красного Знамени, 130-й латышский стрелковый корпус – орденом Суворова II степени, а 43-я гвардейская дивизия получила почетное наименование Рижской.

О том, что наши люди проявляли массовый героизм, говорят и сухие с виду цифры – например, сводные данные о награждениях. Так за мужество и отвагу, проявленные воинами-латышами при осуществлении одной только Мадонской операции, орденами и медалями Союза ССР было награждено свыше 1700 солдат и офицеров 130-го латышского стрелкового корпуса.

Летопись войны хранит множество ярких эпизодов, где во всей полноте проявились замечательные качества наших воинов – высокий патриотизм, самоотверженность, неистребимая вера в победу над оголтелыми фашистскими бандами.

Остановлюсь на некоторых наиболее памятных событиях.

К числу ярких и волнующих воспоминаний, несомненно, относятся те, которые связаны с июлем и августом 1944 года, когда мы пересекли границу Латвии и стали драться с врагом на своей земле.

Как известно, 130-й латышский стрелковый корпус формировался примерно в Псковской области. Летом 1944 года здесь стояли управление корпуса, корпусные части, 43-я гвардейская латышская стрелковая дивизия. А там, впереди, шли уже бои на подступах к Прибалтике. Все мы с нетерпением ждали: когда же поступит приказ к выступлению? И вот 28 июня такой приказ был получен.

Дорога дальняя, но настроение бодрое! – говорили бойцы. Одно то, что пункт назначения находится уже на карте Латвии, прибавляет сил. В родную сторону ноги сами понесут солдата…

Во время этого марша мы вновь увидели и убедились, какой все-таки великий смысл заключен в словах «моральное состояние войск». Идея освобождения родных городов, селений, хуторов от фашистских поработителей действительно стала могучим дополнительным стимулом. Впереди были родные места, где стонали под игом оккупантов семьи наших солдат и офицеров. Избавить их от гитлеровской тирании – такова была задача войск, в составе которых предстояло вести бои и латышскому стрелковому корпусу. Можно ли представить миссию более возвышенную, вдохновляющую?!

Не вдаваясь в подробности многосоткилометрового пути, самого по себе нелегкого, замечу, что если в первые дни мы проходили по 35 километров и многие при этом отставали, то на завершающем этапе пути темп неизмеримо возрос. Суточный переход уже составлял 40–45, а в последний день дошел до 75 километров!

Противника мы настигли на старой границе Латвии, недалеко от Шкяуне. Вот тут-то и проявился момент высшего подъема. Среди воинов развернулось негласное соревнование за право первым пересечь границу. Честь эту заслужил 1-й батальон 125-гогвардейского стрелкового полка. В его составе была рота капитана Пастернака, считавшаяся одной из лучших.

18 июля 1944 года в 4 часа 30 минут близ населенного пункта Шкяуне воины этого подразделения ступили на родную землю. Сейчас кто-нибудь, может быть, скажет, что это сентиментально, не по-солдатски, но тогда у многих из нас были на глазах слезы. Мы обнимались, целовались, кричали «ура!». И все, как один, встали на колени, поклонились родному краю и поцеловали землю.

Как только неприятель был отброшен от пограничной линии, командир дивизии генерал Альфред Калнынь приказал выдвинуть вперед оркестр, и границу подразделения и части перешли 11од звуки марша.

Дальше путь нашего полка лежал через Дагду, Вишки, Варкаву. На всю жизнь запомнилось, как светлели лица воинов при одном лишь упоминании их родных мест.

Был у нас в разведвзводе старшина Андрей Упениек – красивый, статный, крепкий, с густыми, черными вьющимися волосами. Он особенно волновался. С тех пор как пересекли границу, парень просто потерял покой. «Верите ли, товарищ подполковник, – признавался мне Упениек, который раз во сне вижу свой дом. Вот мы идем в сторону Варкавы, а ведь примерно в пяти километрах оттуда мой родной хутор, там отец, мать. Живы ли?»

Что и говорить, понятны чувства солдата.

Упениеку повезло. Нам довелось идти как раз через его родной хутор. Какая встреча была у него с родителями! Мы стояли рядом, – возбужденные, и вместе с ним переживали радость.

– Что в печи, на стол мечи! – обратился глава семейства к супруге. Время от времени вытирая слезы, счастливая мать собирала на стол разную снедь, а отец подносил пиво.

Но нам засиживаться не позволяла обстановка. Пришлось скоро прощаться. Отец напутствовал сына. Слова его простые, но полные глубокого смысла.

– Иди, сынок, дальше бей немца-супостата нещадно. Там, впереди, вас ждут еще многие отцы, матери, жены, дети…

Может быть, потому так врезалась в память встреча с Упениеками, что в ней отразилось то типичное, что переживал весь корпус, что определяло устремления и думы всех воинов. Забегая вперед, скажу: Андрей Упениек здравствует и работает председателем колхоза «Ляудона.» в Мадонском районе.

Вспоминая эту волнующую пору, когда наши бойцы начали разить врага уже на родной латвийской земле, мой бывший фронтовой товарищ генерал Р. Варкалн в одной из своих статей писал: «Латышский народ радостно встречал своих освободителей. Вдоль дорог, по которым шли части Советской Армии, собирались жители, спасшиеся от фашистского рабства. Они обнимали советских бойцов, как родных братьев, вернувшихся после долгой разлуки.

Жители указывали бойцам, где укрепился враг, где находятся минные поля, помогали доставлять боеприпасы, строить мосты и восстанавливать дороги. Долгие годы они ждали своего освобождения и наконец дождались этого святого часа!

Но не только в перечисленном сказывалась помощь латышского народа нашей армии. Сразу же после освобождения первых районов Латвии в ряды наших соединений начали вливаться и свежие людские резервы в регулярную армию вступали партизаны из освобожденных районов, шли добровольцами сотни юноши из латгальских сел и хуторов, испытавших за свою короткую жизнь все ужасы фашистской оккупации».

Под этими словами может подписаться каждый из нас бывших бойцов и командиров корпуса. Именно так и было. И какими же подлыми выглядят на фоне этой правды утверждения буржуазной латышской эмиграции, будто, наш народ покорно принял гитлеровский «новый порядок». Этот «порядок» поддерживали кулаки, члены военизированной реакционной организации «Айзсарги», которые выползли из своих нор с приходом оккупантов, и прочие элементы, представлявшие остатки эксплуататорских классов. Из среды этих отщепенцев рекрутировались старосты, полицаи и прочие мучители, которые помогали фашистам угнетать, грабить и истязать наш народ.

Продвигаясь с боями по озерному краю Латгалии – восточным уездам республики, бойцы и командиры 130-го латышского стрелкового корпуса все смелее заглядывали вперед, мечтали о скорейшем освобождении Риги. В то время солдаты даже игру придумали:

«Знаешь ли ты Ригу?» Расположившись на привале, ребята задавали друг другу вопросы. Как пройти к заводу ВЭФ, если войти в город со стороны Московской улицы? Или: полк входит в Ригу со стороны Юглаского озера. В какой бане будем мыться?

В какой кинотеатр пойдём вечером? Упоминались известные каждому и столь дорогие с детства названия. Светлели лица. Ну и, конечно, время от времени слышался приглушенный вздох.

В походных колоннах, на привале звучала песня латышских стрелков, сложенная Яном Озолинем на слова солдата поэта Фрициса Рокпелниса. Есть в ней такие слова:

Ползет пожар по хуторам,

Рассвет в крови застыл.

Чтоб отомстить за все врагам,

Я штык свой отточил.

Чтоб в Риге вновь сады цвели,

Смелей, рука моя, коли!

Тому, кто нам готовит гроб, —

Загоним пулю в лоб!

Какая же была радость у наших бойцов и командиров, когда они узнали, что 130-му латышскому стрелковому корпусу предстоит принять непосредственно е участие в боях за освобождение столицы Латвийской Советской Социалистической Республики!

Наш полк был в числе тех, кто брал с боем южную окраину города.

Когда всю Ригу очистили от противника, была сделана небольшая передышка, чтобы подготовиться к торжественному вступлению в столицу. Прежде всего все начали стричься, бриться. Многие ведь давали обет, что не сбреют бороды до тех пор, пока не войдут победителями в Ригу. Этот день настал. Надраивали до зеркального блеска медали, пряжки, пришивали подворотнички, одним словом, ребята приводили себя в порядок.

Уже на окраинных улицах нас встречали толпы народа. Люди ликовали, раздавались восторженные возгласы. То тут, то там встречающие узнавали родных, близких, знакомых. Они врывались прямо в колонны, на ходу обнимались, целовались, а потом «брали ногу» и шли вместе с нами.

Солдатскую колонну прямо-таки забросали цветами. Мы просто диву давались – откуда они взяли столько цветов, вед на дворе стоял октябрь… У меня до сих пор хранится снимок, где товарищи сфотографировали меня с огромным букетом, который я получил в тот день от рижан.

Запомнились и первые дни в освобожденной Риге. То были дни огромной радости, но вместе с тем и больших забот, жаркой работы.

Первым комендантом Риги стал подполковник Оскар Иванович Янушкевич из штаба нашего корпуса. Воины взяли на себя охрану заводов, складов, магазинов и других объектов. Каждый полк имел свой сектор.

Солдаты помогали и в самых неотложных работах по восстановлению городского хозяйства. Участвовали, например, в восстановлении водопровода, рыли траншеи, очищали водовод. А гражданские специалисты сваривали трубы.

В общем, многое было сделано для того, чтобы передать освобожденную столицу гражданским властям в возможно лучшем виде.

За упорство и героизм, проявленные латышскими стрелками

В боях за Ригу, приказом Верховного Главнокомандующего 130-му латышскому стрелковому корпусу была объявлена благодарность, а 43-й гвардейской латышской стрелковой дивизии присвоено почетное наименование Рижской.

На заключительном этапе войны 130-й латышский корпус участвовал в боях по ликвидации курляндской группировки противника.

По времени латышские национальные большую часть войны выполняли свой долг на территории братских советских республик. Наши солдаты и командиры понимали, что, где бы они ни вели бои с фашистами, они сражаются за Советскую Латвию. И чем скорее будет разгромлен враг на полях Подмосковья, тем скорее он будет изгнан и из Прибалтики. Мы знали: только в боевом союзе с другими советскими народами-братьями можно одолеть такого сильного и коварного противника.

Восхищаясь стойкостью, мужеством и отвагой, проявленными воинами-латышами в боях под Ленинградом, фронтовая газета «Ленинский путь» в октябре 1941 года писала, что: если наши братья латыши будут и дальше сражаться так геройски, с такой неукротимой волей к победе, то они очень скоро вновь увидят солнце свободы над своей родной землей.

Высокое чувство братской общности с другими народами, и прежде всего с великим русским народом, родилось, конечно, не в 1941 году. Оно восходит к давним временам, н славным традициям нашего народа. Ведь история знает и помнит, что по числу замечательных качеств, которыми отличались красные латышские стрелки и за что их особенно высоко ценил В.И. Ленин, относится именно верность пролетарскому интернационализму.

Участвуя в разгроме антисоветских мятежей, в сражениях гражданской войны на Западном, Южном и других фронтах, латышские стрелки не раз на деле подтверждали эти качества. Они не задумывались, где, на чьей земле находится белая контра. Рассуждали так раз идет бой за Советскую республику, значит, это наше дело. Разгромив врагов здесь, пойдем дальше до Латвии, вместе с братьями по классу освободим от оккупантов и свою родную землю. А в одиночку ничего этого сделать не сможем…

Мне, выходцу из латышской рабочей семьи, буквально каждый день доводилось убеждаться на фронте, что самые заветные мысли солдата-латыша, пролетарского воина, были именно такими.

Вспоминаются в связи с этим вдохновенные слова, посвященные красным латышским стрелкам в романе Алексея Толстого «Хлеб». Вот это место, которое я часто перечитываю:

«Вдоль синих вагонов стояли румяные, рослые латышские стрелки. Революция, спасая себя, пожертвовала их родиной. Это было тяжело понять. Латыши потеряли родину. Чтобы вернуть ее, нужен долгий окружной путь через равнины Украины, России, Сибири, через победы революции и народов, имена которых латыши услыхали впервые. Трудно было вообразить такой путь, трудно решиться. Они решились. Невозмутимые, суровые, твердо держа винтовки, – глядели на проходившего Ленина. Жизнь этого человека была их жизнью, их надеждой».

В период Великой Отечественной войны солдаты и командиры-латыши – действовали в духе традиций красных стрелков. В наших ротах и батальонах среди командиров и солдат насчитывалось немало ветеранов, выходцев из славной когорты красных стрелков. Осенью 1941 года, когда формировалась латышская стрелковая дивизия, они приходили: в военкоматы, в штабы и говорили: возьмите нас добровольцами; возраст наш, правда, уже не молодой, но, верьте нам, пригодимся; как никак за плечами опыт, закалка…

В середине августа, когда к месту формирования дивизии – в Гороховецкие лагеря Московского военного округа стали стекаться первые добровольцы, среди них были и пожилые люди – ветераны первой мировой войны, участники гражданской войны, герои боев под Орлом, Каховкой, Перекопом.

Вспоминается, например, как в один из тех осенних дней в дивизию прибыли двое – отец и сын Краукле. Отцу, бывшему красному латышскому стрелку, в то время шел уже шестой десяток, а сыну исполнилось всего лишь 16. Ни того, ни другого военкомат, понятно, в армию не брал: первый слишком в годах, второй чересчур молод… И вот они явились к нам оба, стали настойчиво просить, чтобы их зачислили в один пулеметный расчет. В конце концов их просьбу уважили.

Во главе 201-й латышской стрелковой дивизии и ее частей представители плеяды бывших красных латышских стрелков участников гражданской войны, командиры и политработники Красной Армии – Э.Бирзит, А.Бохан, Д.Бранткалн, Р.Варкалн, Я.Вейкин, Е.Галсон, В.Дамберг, П.3утис, А.Калнынь, М.Калнынь, Я.Мистрис, И.Паэгле и другие.

Глубоко символично, что именно ветераны старой ленинской гвардии, бывшие красные латышские стрелки, стали во главе батальонов, полков, дивизий национальных формирований в период вооруженной борьбы с фашистами.

К их числу принадлежит и гвардии генерал-лейтенант Д.Бранткалн, которому Родина поручила командовать 130-м латышским стрелковым корпусом. Член ленинской партии с 1916 года, в прошлом красный стрелок, он начал боевую, биографию в 1918 году в схватке с бандами атамана Дутова. Затем воевал на Западном фронте, в 1920 году он был уже комиссаром полка.

После окончания гражданской войны он продолжал служить в армии. Вот некоторые вехи его пути: в 1925–1926 годах учится на курсах «Выстрел», а в 1940 году работает на этих курсах преподавателем тактики. Уроженец Валкского уезда Латвийской, прошел путь от красногвардейца до генерала.

Как яркая личность, воплотившая в себе лучшие качества красных латышских стрелков, остался в памяти и Альфред Калнынь – храбрый воин, талантливый народный самородок, тоже ставший известным военачальником.

Еще в годы первой мировой войны А.Калнынь отличился в боях против кайзеровских вояк и за ратные подвиги удостоен высших наград, существовавших в то время в царской армии для солдат, – получил георгиевские кресты трех степеней. Являясь членом ленинской партии с 1915 года, он стал одним из тех латышских стрелков, которые еще в мае 1917 года сплотились под большевистскими знаменами, активно участвовали в разгроме антисоветского левоэсеровского мятежа в Москве в июле 1918 года, затем сражался на фронтах гражданской войны. В годы мирного социалистического строительства А. Калнынь занимал командные должности в Красной Армии. И вот теперь, когда фашисты напали на нашу Родину, верный ее сын стал у руководства некоторых национальных формирований. Во время боев под Старой Руссой А.Калнынь был заместителем командира соединения. Позднее командовал 182-й стрелковый дивизией. А в июле 1944 года он принял нашу, 43-ю гвардейскую дивизию.

Солдаты и офицеры глубоко уважали А.Калныня как прекрасного командира и человека. Всех покоряло его личное мужество. В нем сочетались высокая требовательность с чуткостью, отзывчивостью и скромностью.

Много добрых слов можно было сказать о других товарищах. Все они верно служили Отчизне, с честью и достоинством выполняли свой воинский долг.

Ярчайшим проявлением боевой дружбы и братства явилась битва под Москвой, где Красная Армия одержала крупную победу над фашистскими полчищами. Мы вправе гордиться, что свой вклад в нее внесли и воины-латыши. Битва за столицу Союза ССР была вместе с тем и битвой за родную Латвию, ибо без свободной Москвы не может быть и свободной Риги.

Разумеется, чувство воинской дружбы наиболее полно и ярко проявлялось в тех случаях, когда латышские подразделения шли в бой рядом со своим и русскими, белорусскими и другими братьями. Возьмем хотя бы такой пример. Воинов 130-го латышского корпуса на всем его боевом пути, вплоть до Курляндии, поддерживал самоходный артиллерийский полк, которым командовал подполковник: В. Огородников. Это были уральцы – замечательный народ! Пусть никто не сочтет это за красивую фразу, но мы действительно сроднились с ними. Будучи приданы стрелковому корпусу, уральцы-самоходчики всегда поддерживали нас и много, много раз крепко выручали. Наши воины, от солдата до командира корпуса, говорили им так: под защитой ваших орудий, за вашей броней мы как за каменной стеной. А они, артиллеристы, тоже знали – латыши их никогда не подведут. У нас сложились с ними самые наилучшие товарищеские отношения.

Ярчайшим образцом боевого содружества воинов разных национальностей, несомненно, является Рижская операция. С каким воодушевлением воспринимали наши братья – русские, украинцы, белорусы зачитывавшийся в частях призыв Военного совета 2-го Прибалтийского фронта: «Во имя нашей Советской Родины, во имя нашей воинской чести, вперед на Ригу!»

Как известно, многим соединениям и частям, отличившимся в боях за освобождение Риги, было присвоено почетное наименование рижских. В их числе 22-я гвардейская стрелковая дивизия (командир полковник В.И.Морозов), 65-я гвардейская стрелковая дивизия (генерал-майор Ф.М.Андрющенко), 70-я танковая бригада (полковник В.К.Бородавкин) 6-я гвардейская артиллерийская дивизия прорыва (генерал-майор артиллерии Г.С.Куликов), 225-я штурмовая авиационная дивизия (полковник В.А.Корпусов) и ряд других.

Воины-латыши были в числе самых стойких защитников Советской Родины. Латышские национальные формирования выдвинули из своей среды немало героев, подвигами которых гордится весь советский народ, а имена их знает вся страна. С некоторыми из них я был лично знаком. Хорошо знал, например, командира сводного отряда лыжников подполковника Яниса Рейнберга, героя январских боев 1944 года в районе села Монаково. Под его началом отважный батальон отразил 18 атак противника и выполнил труднейшую задачу – занял село и удержал его до похода основных сил. Знал также командира роты 125-го гвардейского стрелкового полка, уроженца Латгалии, гвардии капитана Михаила Орлова, отличившегося в боях на территории Латвии. Как подполковник Рейнберг, он был посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

Вот что сказано о его подвиге в политдонесении 22-й армии.

«1 августа гвардии капитан Орлов, действуя во главе группы разведки в тылу врага, по своей инициативе смело атаковал противника и перерезал шоссейную дорогу. Немцы несколько раз бросались в контратаки. Все они были отбиты. Отбросив гитлеровцев, дерзким маневром Орлов со своими разведчиками перерезал железнодорожную магистраль Крустпилс – Резекне, выполнил ротой задачу полка. Гвардии напитан Орлов погиб смертью героя». Массовый героизм проявили и рядовые бойцы латышских формирований. Среди особо отличившихся – храбрый, находчивый разведчик Ян Янович Розе. Это он один из первых в дивизии удостоен ордена Славы трех степеней, О замечательных воинских качествах Яна Розе говорила вся дивизия. Все восхищались его мужеством, стойкостью и умением. Об одном из его подвигов, за который его наградили третьим орденом, рассказано в многотомном труде «История Отечественной войны Советского Союза». Дело было так. 123-й гвардейский стрелковый нашей 43-й дивизии вел ожесточенные бои с гитлеровцами в районе севернее реки Айвиексте. Старшине Я. Розе было поручено вести наблюдение за противником. Он поднялся на колокольню виетлавской церкви, находившейся в непосредственной близости от переднего края, оттуда хорошо просматривались вражеские позиции. В течение многих часов передавал он данные наблюдения для наших артиллеристов. Гитлеровцы неоднократно обрушивали на церковь шквал огня, однако не сумели выкурить отважного воина, который проявил редкостное самообладание и находчивость. При очередных огневых налетах он спускался на нижнюю площадку, а затем, едва утихал вражеский огонь, снова поднимался наверх и продолжал выполнять задачу. Таких примеров можно привести десятки и сотни.

Гитлеровцы приходили в бессильную ярость, а порой их охватывал суеверный страх перед лицом невиданной отваги и презрения к смерти, которые демонстрировали советские люди. А источник этой огромной духовной силы – любовь к Родине и священная ненависть к врагу.

Фрагмент приводится в сокращении по изданию: Чаша И.Я. Чтобы вновь сады цвели // К берегам Янтарного моря. Воспоминания. Сборник / Ред. – сост. В.С.Локшин. М.: Воениздат, 1969. С.278–291.

Полковник Генрих Паэгле

Юрий Седышев

Историк, член «Балтийского географического общества» (Baltic Geographic Society)

Биография заслуженного советского офицера, коммуниста, начальника штаба, затем – командира 201-й латышской стрелковой дивизии Генриха Паэгле, как и биографии многих истинных патриотов Советского Союза, полна трагизма. Об этом рассказывается в биографическом очерке Ю.Седышева. Очерк представляет собой фрагмент из его книги, посвященной 201-й латышской стрелковой дивизии – первой национальной части в Красной Армии со времен Гражданской войны – и ее боям под Москвой и Старой Руссой.

Генрих Генрихович Паэгле

Полковник Генрих Генрихович Паэгле – преподаватель Военной академии им. М.В.Фрунзе. Член ВКП(б) /КПСС. Латыш. Родился 1 июля 1898 года, в семье крестьянина в усадьбе Мурша Кенгской волости Валмиерского уезда Латвии. Окончил 4-х классное училище в местечке Руйене в 1914 году. Работал садоводом. В Русской императорской армии с 5 февраля 1917 года, зачислен рядовым в Латышский запасной полк в г. Валмиера, где прошел курс обучения в учебной команде. С августа 1917 года – младший унтер-офицер 4-го Видземского стрелкового полка, в составе 2-й латышской бригады 12-й армии Северного фронта участвовал в Рижской оборонительной операции под Икскюлем (Икшкиле), Зегевольдом (Зигвальдигулда) и Хинценбергом (Инчукалнс). В сентябре 1917 года убыл с фронта по состоянию здоровья – заболел цингой.

С октября по декабрь 1917 года формировал отряды Красной гвардии в Еросской и Арской волостях Валмиерского уезда. С февраля по март 1918 года при наступлении немцев, отступал с отрядом через Тырва на Юрьев. На перегоне Эльве – Юрьев попал к немцам в плен, бежал. До декабря 1918 года жил и работал на оккупированной немецкими войсками территории – граница Эстляндской губернии. Осенью 1918 года в тылу немцев участвовал в организации советских органов власти в Арской волости, где был избран членом волисполкома, председателем ревкома и начальником местной милиции.

В РККА с января 1919 года, призвался добровольцем через Валмиерский уездный военкомат и зачислен в Валмиерский добровольческий стрелковый батальон.

Участник Гражданской войны на фронтах Северной Латвии, Курляндии, Латгалии и Юго-Западном фронте с 1919 по 1921 год. Принимал участие в боях против С.Н.Булак-Балаховича и белых эстонских формирований в районе м. Руйена, Мыйзакюла и на Виркенском направлении.

В апреле 1919 года был переведен в штаб 2-й Латышской бригады 2-й Латышской дивизии, в которой воевал под Корвенговром, ст. Оппенсгоф, на реке Седа на Валкском направлении. С мая в должности командира взвода 2-й Латышской бригады участвовал под Ригой на Митавском направлении в боях с польскими легионерами и белыми латышскими частями генерала П.Р.Бермонд-Авалова.

22 мая 1919 года, покинув Ригу, в составе 2-й Латышской дивизии участвовал в отступлении в Латгалию, до ноября служил коноводом при Вильяндском военном отделении и порученцем при Прейльской комендатуре. В декабре, после отхода частей Красной Армии из Латгалии Г.Г. Паэгле был направлен в запасной батальон в г. Гжатск.

С января по август 1920 года был курсантом командных курсов Юго-Западного фронта в городе Серпухов, но в марте его перевели в город Харьков. С апреля по май 1920 года в составе сводного отряда Харьковского гарнизона принимал участие в хлебозаготовках в Бердянском уезде Таврической губернии. Будучи курсантом, участвовал в борьбе с бандами Н.И.Махно под Мелитополем, Геническом, Бердянском, Токмаком и Гуляйполем.

В августе 1920 года был назначен командиром взвода Киевской бригады курсантов. В октябре бригаду в составе сводной дивизии курсантов направили на Южный фронт против генерала П.Н.Врангеля. С февраля 1921 года – командир роты 51-ых командных курсов в г. Харькове. В мае в составе сводного батальона принимал участие в подавлении восстания А.С. Антонова в Тамбовской губернии.

С октября 1922 года – слушатель отделения пехоты Киевской высшей объединённой военной школы. С октября 1923 года – командир роты 6-й Харьковской военной школы, с осени 1924 года – командир роты 5-й Киевской пехотной школы. С сентября 1925 по июль 1928 года проходил обучение в Военной академии РККА им. М.В. Фрунзе.

С июля 1928 года – начальник штаба 129-го стрелкового полка 43-й стрелковой дивизии в г. Великие Луки. С осени 1929 года – начальник оперативного отделения 43-й стрелковой дивизии. Генрих Генрихович был прирожденным штабным офицером, о чем свидетельствуют служебные характеристики.

С декабря 1930 года – начальник учебного отдела, с сентября 1931 года – начальник штаба Первой Ленинградской артиллерийской школы.

С 15 марта 1935 года – начальник штаба 53-й стрелковой дивизии Приволжского военного округа в г. Энгельс.

С октября 1936 года – слушатель Академии Генерального штаба РККА, в марте 1938 года со 2-го курса академии переведен на преподавательскую работу в Военную академию РККА им. М.В. Фрунзе. В 1938 году награжден медалью «ХХ лет РККА».

За годы службы штабным офицером Г.Г.Паэгле стал профессионалом высокого уровня. С началом Великой Отечественной войны сразу же попросился на фронт. Он участвовал в формировании 201-й Латышской Стрелковой дивизии вместе с Вейкиным Яном Яновичем и Бирзитисом Эдгаром. Полковник Вейкин Я.Я. был назначен командиром дивизии, полковник Паэгле Г.Г. – начальником штаба дивизии, а Эдгар Бирзитис – комиссаром дивизии.

В декабре 1941 г. дивизия в составе 33-й армии под командованием генерал-лейтенанта Ефремова М.Г. вела тяжёлые наступательные бои в районе населённых пунктов Елагино – Котово. Как было отмечено в журнале боевых действий дивизии, уже в первые два дня боя от интенсивного вражеского миномётного огня её части понесли значительные потери. 21 декабря был ранен и надолго вышел из строя командир дивизии полковник Вейкин Я.Я. На следующий день осколком мины был убит комиссар дивизии полковой комиссар Эдгар Бирзитис.

В результате командование дивизией временно перешло к полковнику Паэгле Г.Г. 29 декабря части Латышской дивизии под командованием полковника Паэгле Г.Г. очистили от гитлеровцев деревню Добрино и разъезд Ворсино, а 30 декабря – населённые пункты Климкино, Ворсино, Курьяново. Дивизия упорно продвигалась в направлении на Боровск, так как основной задачей 33-й армии было взятие Боровска.

Полковник Паэгле командовал дивизией до марта 1942 г., в очередном бою 3 марта 1942 года он получил тяжелое ранение.

12 апреля 1942 года Указом Президиума Верховного Совета СССР, полковник Г.Г.Паэгле – командир 201-й сд 33-й армии, награждён орденом Красного Знамени. В наградном листе указано:

«Тов. ПАЭГЛЕ, имея за своими плечами многолетний боевой опыт, за время командования 201 стр. дивизией проявил себя как инициативный, смелый и волевой командир. В боях, с 27 декабря по 4 января, умелым руководством, личным примером мужества и смелым решением задачи командования Армии, обеспечил операцию по продвижению частей дивизии, результатом чего был захват г. Боровска. При этом были разбиты части 15-й германской пехотной дивизии и захвачены следующие трофеи: 9 орудий, 40 минометов, 23 противотанковых ружья, 16 пулеметов, 170 винтовок, 18000 снарядов и мин, 317000 различных патронов, 150 автомашин и много другого военного имущества.

Во время операции тов. ПАЭГЛЕ, пренебрегая опасностью, лично руководил боями, своим примером мужества воодушевляя бойцов и командиров».

С июля 1942 года – начальник учебного отдела и заместитель начальника объединённых офицерских курсов Северо-Западного фронта.

9 марта 1943 года Приказом № 0217 войскам Северо-Западного фронта, полковник Г.Г. Паэгле – начальник учебного отдела объединённых курсов младших лейтенантов фронта, награждён орденом Красной Звезды. В наградном листе говорится:

«Тов. ПАЭГЛЕ на протяжении всего периода работы на курсах в должности начальника учебного отдела, исключительно добросовестно, относится к исполнению своих служебных обязанностей, проявляя при этом разумную инициативу и максимум труда и энергии.

Имея достаточно широкий военный кругозор, богатый практический и боевой опыт, хорошо организует учебный процесс и умело нацеливает преподавательский коллектив на выполнение поставленных задач по подготовке полноценных командных кадров для частей фронта.

В период проведения учебно-методических сборов зам. командиров дивизий и зам. командиров полков тов. Паэгле проявил максимум труда и энергии в организации и руководстве учебным процессом.

За самоотверженную и плодотворную работу по подготовке командных кадров для частей фронта…»

21 сентября 1943 года Приказом № 0767а войскам Северо-Западного фронта, полковник Г.Г.Паэгле – заместитель начальника объединённых офицерских курсов фронта, награждён орденом Отечественной войны II степени. В наградном документе указано:

«На курсах работает с июля месяца 1942 года. На протяжении всего периода работы тов. Паэгле исключительно добросовестно относился к исполнению своих служебных обязанностей, проявляя при этом разумную инициативу, максимум труда и энергии. Умелой организацией учебного процесса, целеустремленностью и сплоченностью преподавательского коллектива, возглавляемого тов. Паэгле, курсы добились значительного повышения качества боевой подготовки выпускаемых офицеров. Тов. Паэгле много и настойчиво работает по изучению, обобщению и передаче опыта боев Отечественной войны слушателям и курсантам. До работы на курсах тов. Паэгле исполнял должность начальника штаба и командира 201-й Латышской стрелковой дивизии, под его руководством дивизия совершила ряд замечательных боевых подвигов в борьбе с немецкими захватчиками, за что в последствии получила звание гвардейской.

За мужество и отвагу, проявленные в боях с немецкими захватчиками, добросовестную и плодотворную работу по подготовке офицерских кадров для частей Северо-Западного фронта тов. ПАЭГЛЕ заслуживает правительственной награды «ОРДЕН ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ 1-й СТЕПЕНИ».

В служебной характеристике, подписанной начальником курсов младших лейтенантов полковником Иванкиным в феврале 1944 года, отмечается:

«Прошел все ступени военной службы от рядового бойца до командира дивизии. Имеет хорошие организаторские способности, навыки в оперативной работе и достаточную силу воли для нацеливания подчиненных на выполнение поставленных им задач.

Лично полковник Паэгле Г.Г. дисциплинирован, выдержан, корректен и пунктуален в своей работе. Пользуется заслуженным авторитетом среди постоянного офицерского состава, слушателей и курсантов. Политически развит. Морально устойчив. Партии Ленина – Сталина и Социалистической Родине предан.

Вывод: может быть, выдвинут на должность начальника воен. училища или начальника оперативного отдела штаба армии или фронта».

Но вместо выдвижения последовал вызов в Москву в распоряжение Главного управления кадров Красной Армии. После четырех месяцев различного рода командировок полковник Паэгле в июне 1944 года – преподаватель Военной академии им. М.В.Фрунзе, был назначен старшим тактическим руководителем кафедры общей тактики.

Успехи в военной службе, по моему мнению, кому-то не давали покоя, об этом свидетельствуют и отказы в награждении орденом Ленина и орденом Отечественной войны 1-й степени.

Тихая академическая жизнь продолжалась всего несколько недель. В ночь с 8 на 9 июля 1944 года Генрих Генрихович Паэгле был арестован органами НКВД. День Победы командир 201-й стрелковой дивизии встретил в тюрьме. Как было обидно ему и тысячам других бывших бойцов и командиров, честно выполнивших свой воинский долг по защите Родины, оказаться в тюремных застенках. Осознавать, что в этот праздник, заслуженный их кровью и потом, они отмечают не вместе со всеми, что они – враги народа.

15 сентября 1945 года Особым совещанием при НКВД СССР Генрих Генрихович Паэгле по статье 58^10 части 2 Уголовного кодекса РСФСР был осужден на восемь лет тюрьмы, которые ему пришлось отбывать в системе «Самарлага»1.

На свободу Генрих Генрихович вышел 21 марта 1952 года, всего за год до смерти отца «всех народов». Бывший командир дивизии, согласно предписанию, вернулся в Вышний Волочек. До декабря 1956 года работал на инкубационной станции реализатором, а затем обычным рабочим в заготконторе РПС и на фабрике «Пролетарский Авангард». В 1956 году вышел на пенсию. В январе 1959 года он был снят с воинского учета в военкомате города Вышний Волочек. Определением Военной коллегии Верховного суда СССР от 21 июля 1956 года Генрих Генрихович Паэгле был полностью реабилитирован и восстановлен в кадрах Советской Армии. Приказом заместителя Министра Обороны СССР Маршала Советского Союза И.С.Конева он был уволен с действительной военной службы по статье 59 пункт «а» с правом ношения форменной одежды. Годы, проведенные им в тюрьме, были засчитаны в общий стаж армейской службы, но здоровья и напрасно потерянных лет было уже не вернуть.

До самого конца своей жизни Г.Г.Паэгле старался не вспоминать того, что с ним произошло, впрочем, так вели себя практически все, кому злым роком была уготована такая жестокая судьба. Как много людей в нашей стране были беспричинно подвергнуты такому унижению, и многие из них, в том числе Г.Г.Паэгле, ушли из жизни, так и не услышав официального извинения.

Ни на какие встречи ветеранов и торжественные мероприятия он старался не ходить, в одиночку дома отмечая день Победы, однако вел активную переписку с пионерами. В музейно-краеведческом комплексе «Стольный город Боровск» хранятся несколько писем Г.Г.Паэгле.

В журнале «За коммунизм» № 88, 89 от 26–28 июля 1966 года автор статьи В.Кочетов опубликовал фрагменты его переписки с пионерами.

На конверте адрес: Паэгле Генриху Генриховичу, город Вышний Волочок. Проспект Ленина дом 15, квартира 14. Письмо прислали юные историки средней школы № 2 города Боровска Калужской области.

«Дорогой Генрих Генрихович! – писали они. – Сообщаем, что на областную конференцию краеведов, что проходила в Думиничах, мы возили наш стенд «Освобождение Боровска Латышской стрелковой дивизией». С докладом выступила учительница истории Татьяна Васильевна Чугасова. А теперь перед нами задача – найти и других живых участников битвы за освобождение нашего города. Напишите нам, пожалуйста, о себе, о своей жизни, о своих боевых делах», – просили авторы письма

И Генрих Генрихович выполнил их просьбу. Рассказывая вкратце о прожитом и пережитом, он писал: «Так в ратных делах и военной учёбе прошли мои годы. И отцом я стал тоже давно. Дети теперь у меня взрослые. Все они шагают по дорогам мирных профессий. Сын – инженер-энергетик, кандидат технических наук, старшая дочь – врач-терапевт, биохимик, младшая скоро будет педагогом. Сейчас она в Калинине учится на физико-математическом факультете пединститута.

Великая Отечественная война породила массовый героизм народов в нашей Великой Социалистической стране, и он находит своё продолжение в мирном созидательном труде и сегодня.

Юные друзья! Изучайте историю мирных и ратных дорог ваших дедов и отцов, которые обеспечили вам радостные, солнечные дни беззаботного счастливого детства’’.

В марте 1962 года Паэгле написал книгу воспоминаний «201-я латышская стрелковая дивизия в боях под Москвой и Старой Руссой в период с декабря 1941 по март 1942 года».

Примечания

1 Самарла́г, Сама́рский исправи́тельно-трудово́й ла́герь (ИТЛ) – подразделение, действовавшее в структуре Главного управления исправительно-трудовых лагерей Народного комиссариата внутренних дел СССР. Было создано в 1937 году для строительства Куйбышевского гидроузла. – Прим. автора.

Бой у Виеталвы

(Наступление на Ригу и пять дней на виеталвской колокольне)

Янис Розе

Ян Янович Розе (1919–2000) родился в сибирском селе Рыжково Крутинского района Омской области в 1919 году в семье ссыльных «бунтовщиков» против царского режима. Его дед был сослан царскими властями на каторгу в кандалах за участие в Каугурском крестьянском восстании. В годы Великой Отечественной войны Янис Розе служил сначала в сибирских, затем – в латышских частях Красной Армии, был снайпером, разведчиком.

Эта беседа была записана Гунаром Курпниексом (Курпнеком) в1980-е годы. В 1944 году Янис (Ян Янович) Розе был младшим сержантом, снайпеом и разведчиком 123-го полка 43-й гвардейской латышской стрелковой дивизии, а Гунар Курпниекс – помкомвзвода 121-го полка той же 43-й гвардейской латышской дивизии. Войну Янис Розе закончил полным кавалером «солдатского» ордена Славы в звании младшего лейтенанта. Эти воспоминания ветеранов войны читаются как захватывающий боевик. Но при этом все события происходили на самом деле и рассказаны так, как воспринимались их непосредственными участниками. Через что только ни пришлось пройти латышским разведчикам на войне! И «психические атаки» немцев, и пять дней корректировки артиллерийского огня на колокольне Виеталвской церкви – сейчас корректировкой ракетно-бомбовых ударов с воздуха и с земли занимаются специальные корректировщики огня с приборами JPS и спутниковой связью… Но главное – сама атмосфера войны передана автором книги и его собеседником – тоже ветераном 130-го латышского корпуса Красной Армии так, будто видишь все своими глазами, хотя и оставаясь при этом в стороне. Описываемый эпизод относится к тем дням, когда 130-й Латышский стрелковый корпус РККА наступал на Ригу. Бой под Виеталвой происходил 23–28 августа 1944 года.

Из послужного списка Яниса Розе: «В те дни, когда противник рвался к Москве, Ян Розе в боях за город Ярцево Смоленской области открыл свой боевой счет снайпера в рядах 133-й Сибирской стрелковой дивизии. В тех боях Ян Розе был ранен. После излечения он был направлен в 43-ю гвардейскую латышскую стрелковую дивизию и стал разведчиком в 123-м стрелковом полку. И здесь ему пригодилось его снайперское мастерство. С каждым днем он увеличивал свой счет снайпера.

За подвиги под Виеталвой, где с колокольни церкви он корректировал огонь нашей артиллерии по врагу, Ян Розе был награжден орденом Славы 1-й степени, став полным кавалером ордена Славы.

Орден Славы принято считать солдатским орденом. Им награждаются лица рядового и сержантского состава Советской Армии, а в авиации и лица, имеющие звание младшего лейтенанта, проявившие в боях за Советскую Родину храбрость, мужество и бесстрашие.

Полные кавалеры ордена Славы приравниваются к Героям Советского Союза. Этим орденом награждаются за личный подвиг, за личную храбрость». (Цит. по: Навечно в сердце народном. 1941–1945 / Автор текста и составитель гаврдии полковник В.И.Микельсон. Рига: Авотс, 1984. С.160).

Гунар Курпнек: Ян Янович! Сейчас мы подходим вплотную к знаменитым боям за Виеталву^1. Они занимают особое место и в истории нашей дивизии, и в вашей личной судьбе. […] Но давайте-ка примоним, не было ли перед Виеталвой чего-либо интересного, запоминающегося?

Ян Розе: Со времени тех боев прошло много лет. Многие детали стерло время. Но главное хранится в памяти. Вот, например, знаменитая психическая атака… […]

Отчетливо помню, как мы ее отбивали. Но вот шел ли этот бой до форсирования Айвиексте или после – сказать затрудняюсь. Да и другие ребята, в нем участвовавшие, путаются. Дело в том, что тот август 44-го года был таким жарким, так много в нем было боев… Дивизия все время рвалась вперед. Каждый день, почти каждый час! Да, собственно, и тот бой начался с того, что одна рота сильно оторвалась от основных сил полка…

Гунар Курпнек: И как под Стеки – попала в окружение?

Ян Розе: Нет! Совсем нет. Немцы непрерывно отступали. В таких случаях главное – не дать им уйти и закрепиться на каком-то новом рубеже. Тогда – начинай все сначала. А тут получилось – гоним мы фрицев километр за километром и так далеко ушли – тылов не видно, не слышно. К тому же с нами оказались командир полка Пиесис и начштаба Чаша. И чувствовали мы себя уверенно.

Гунар Курпнек: А немцы не отбивались?

Ян Розе: Практически – нет. Ребята смеялись: «Такими темпами мы через несколько деньков в Риге окажемся, в Верманском парке пиво будем пить». Легкое тогда было настроение, веселое. Тем более, что не пешком шли, а ехали на машинах. Редко, но случалось в нашей жизни и такое. Ехала с нами и группа автоматчиков. Ну, мчимся мы – только ветер по сторонам… Выскочили из леса. Перед нами, в низине, ржаное поле. А по нему, нам навстречу, фрицы в атаку идут. Развенулись в цепь и во весь рост… Мы, конечно, стоп! Растянулись вдоль опушки, залегли. Пиесис распорядился: «Без команды не стрелять! Подпустить ближе!» Ждем. А гитлеровцы, как на параде, чуть ли не в ногу шагают. Автоматы наизготовку. Браво идут, как в первый месяц войны. Это мы потом узнали, что они пьяные, а тогда… У некоторых из нас нервы не выдержали: открыли огонь. Без команды. Да что толку?.. Цепь-то все ближе и ближе. Идут фрицы, на ходу стрелять начали. Тут-то и началось… Мы их – в упор! А вместо одной шеренги – вторая из ржи выходит. Наваждение какое-то! Мы – в контратаку. Немцы жмут на нас и строчат из автоматов. Орут, конечно, истошными голосами. А мы изо всех сил – по ним! Рукопашная завязалась. Стрелять опасно – в своего попадешь.

Гунар Курпнек: И долго шел тот бой?

Ян Розе: Не могу точно сказать. Ни в какое время он у меня до сих пор не укладывается. Иногда кажется – час прошел, а как начинаешь вспоминать разные детали, покажется – целый день… Уложили тогда немцев – не счесть. Да и с нашей стороны потери были большие.

Гунар Курпнек: Не отступили вы тогда?

Ян Розе: Нет! Хотя вот-вот могли и не выдержать. Спасибо «самоходчикам» – помогли.

Гунар Курпнек: Как вы считаете, немцы в самом деле в «психическую» шли, или по пьянке у них так вышло?

Ян Розе: Да кто его знает! По всем признакам вроде бы настоящая «психическая», как в «Чапаеве», помните? Только без барабанного боя. Из унтер-офицерской школы все. Как на подбор: здоровые, сытые. У многих – кресты на груди. Одеты добротно. За голенищами сапог – не один автоматный магазин. У каждого на ремне – нож, все в касках. Словом, отборное войско фюрера. Это вам не «тотальные» резервисты… Потом мы с такими в Курземе встретились. Выучки отменной, ремесло свое знали досконально.

Гунар Курпнек: Впоследствии вам еще приходилось отбивать такие атаки?

Ян Розе: Нет. С такой «психической» атакой больше не встречался. Одна – на всю войну! Как разведчику, мне не раз приходилось участвовать в рукопашной. Но в тех боях на нашей стороне почти всегда была неожиданность, а потому и преимущество. А тут – на равных. Впрочем, выручила нас пьяная бесшабашность фрицев. В угаре немцы не очень-то рассчитывали ни свой огонь, ни схватку грудь в грудь. Палили куда попало…

Гунар Курпнек: И по своим?

Ян Розе: Не разбирали, где свой, а где чужой. Ну а уж когда до ножей дошло, до прикладов, тут уж они совсем потеряли равновесие. Пьяный-то в рукопашной – слабак. Тем более – пьяный фриц!.. Но только много их было. Втрое, вчетверо больше нас.

[…]

Гунар Курпнек: Как же тогда оценивать виеталвский бой?

Ян Розе: Это совсем другое дело! Там я не бился врукопашную. Но в чем-то вы и правы: нервный накал, напряжение всех сил в виеталвской церкви были куда выше. Хотя бы потому, что события длились пять суток. Думаю, что вы не зря заговорили о Виеталве.

[…]

Вечером предшествующего дня меня вызвал начштаба полка Чаша и сказал, что хорошо бы ночью разведать огневые точки немцев. Поточнее. Потому что днем, когда полк двинулся на Виеталву, его остановил сильный огонь гитлеровцев. Лупили со всех видов оружия и, казалось, со всех сторон. Стало ясно, что с ходу немцев не одолеть. Они сумели закрепиться на Видземских холмах и подтянуть резервы.

Гунар Курпнек: Теперь-то мы знаем, что в Виеталве и ее окрестностях был создан мощнейший оборонительный вал.

Ян Розе: Да, это теперь. А тогда думалось: раз мы форсировали Айвиексте и гоним фрицев, так будет продолжаться все время. Выслушал я приказ Чаши и пошел к своим ребятам. Спрашиваю: кто, мол, свободен и может со мной идти? Вызвались Саша Паэглитис и Володя Гречишкин. Ребята проверенные, толковые. Захватили с собой рацию, оружие. Пошли. А ночь темная, только ракеты с нашей и немецкой сторон вспыхивают, да то там, то здесь слышится стрельба. Кто, откуда и куда стреляет – иди, разберись в этой кромешной тьме. Нужно заостренное чутье, чтобы в столь сложной ситуации не запутаться.

Гунар Курпнек: Назовем это опытом. Так лучше.

Ян Розе: Конечно, в основе – опыт. Но и… Знаем, впереди должна быть речушка Весета. Мостик хилый через нее переброшен… И в самом деле: журчит в темноте ручей, путь нам указывает. Перешли мы мостик и тут – как вдарит по нам пулемет! Еле успели к земле прижаться. Делать нечего, пришлось пятиться. Взяли немного левее и перешли Весету вброд, благо она тут – воробью по колено. Вышли примерно к тому месту, где сейчас стоит монумент павшим солдатам 130-го корпуса. Взобрались на холм и по мелколесью – к небольшому проселку. Тут поблизости было старое волостное кладбище. Как стали к нему подбираться – услышали, фрицы о чем-то переговариваются. Негромко, но спокойно. И, главное, голоса с одинаковой громкостью слышны. Значит, солдаты на месте – в окопах или за естественными укрытиями. Мы – в обход. Идем осторожно, все время прислушиваемся. Вышли на открытое поле и тут, на фоне ночного неба, увидели церковь.

Гунар Курпнек: Ту самую виеталвскую церковь?

Ян Розе: Да, «ту самую». Первая мысль – вот бы где наблюдательный пункт устроить! Хоть ненадолго, на часок-другой. Разведать немецкие позиции с высоты и передать данные своим. А там – дай бог ноги! Посовещались на эту тему и поползли. Расчет строили на том, что в церкви – немецкие налюдатели, корректировщики. Решили чисто по-солдатски: «бог не выдаст, свинья не съест». Иными словами, в случае чего – выбьем фрицев. Не рота, не взвод же там сидят, а от силы два-три человека. Справимся, одним словом.

Гунар Курпнек: Оптимисты, однако, вы были!

Ян Розе: Еще какие! Короче подобрались мы к большаку, что в метрах двадцати – тридцати от церкви…

Гунар Курпнек: Это дорога Плявинес – Эргли?

Ян Розе: Да. Залегли в канаве. Это я сейчас быстро рассказываю, а тогда много времени прошло – приходилось быть начеку. Как-никак, а до противника рукой подать. Светать уже начало. Вроде бы ничего подозрительного, настораживающего. Ни в самой церкви, ни возле нее. Тихонько шепнул Саше с Володей: «Оставайтесь на месте. В случае чего – прикроете». А сам – быстро через большак и в кусты по ту сторону. Опять залег, слушаю, смотрю… Окно в церкви открыто. Подумал, не наблюдатель ли за ним? Сообразил: если и сидит в церквифриц, он обязательно находится повыше, на колокольне.

[…] Церковь была цела. Полностью! От колокольни до небольшого органа. Были тут и скамейки со специальными столиками…

[…] Но богослужений в те дни тут, конечно, не было.

Гунар Курпнек: Бог оставил свой дом?

Ян Розе: Думаю, когда грохочут орудия, не до богослужений.

Гунар Курпнек: Возле церкви было тихо?

Ян Розе: Относительно. И только вначале… Главный вход был закрыт, и я стал искать другую дверь. Краслся вдоль стены, автомат – наготове. Нашел служебный вход. Присмотрелся: туда тянулись яркие телефонные провода. Получалось, что церковь – немецкий НП… Я тут же вернулся, подозвал Сашу с Володей, объяснил им обстановку, свой план. Если наблюдатель сидит на колокольне, то и охрана вблизи… Решили, что я возьму на себя того, что наверху, а «сторожей» обезвредят ребята. Но наши предположения не оправдались: церковь была пуста.

Гунар Курпнек: А телефонный кабель?

Ян Розе: Он был протянут на колокольню. Судя по всему, наблюдатель здесь был, но по какой-то причине ушел. Мы, конечно, понимали, что устраивать НП на колокольне очень рискованно. Ведь немцы – рядом. А с другой стороны – разве найдешь место удобнее? Решили так: я с рацией поднимусь наверх, а ребята станут меня прикрывать. Мог ли я думать, что проведу на колокольне не часок-другой, а пять дней и ночей?

[…] Хоть я и не пришел в гости к богу, дни эти райскими не назовешь.

Гунар Курпнек: Как раз наоборот! Когда видишь, что осталось от церкви – стены и часть колокольни, – невольно начинаешь думать, что вы, Ян Янович, побывали в аду.

Ян Розе: Под Виеталвой никому легко не было. Я считаю, что действовал даже в лучших условиях, чем другие.

Гунар Курпнек: С чего же вы начали?

Ян Розе: Первым делом осмотрелся. И стал искать цели. Потихоньку светало, и я, переходя от одного окна к другому, карабкаясь с яруса на ярус, находил все новые и огневые точки немцев. Не буду подробно останавливаться на всех – сейчас, сорок лет спустя, не так уж важно, где и какая огневая точка действовала и на каком расстоянии от меня были заросли осинника. Думаю, что и о каждом дне в отдельности говорить не стоит… Во-первых, уточнил, где проходят передовые позиции немцев. Сделать это было нетрудно: с высоты они хорошо просматривались на несколько километров. Хорошо была видна и министерская школа…

Гунар Курпнек: Та самая, знаменитая?

Ян Розе: Когда вспоминаешь бои под Старой Руссой, обязательно назовешь Туганово или Пенна, а в Виеталве – церковь и министерскую школу… Хочу рассказать о первых часах на колокольне. Сначала развернул карту и стал сверять по ней все, что видел перед собой. Наметил ориентиры – постоянные, они впоследствии здорово помогли мне в сокращенном виде передавать разведданные. Сразу помню, сообщил о немецкой передовой. Потому – о минометах. Их фрицы замаскировали за снопами ржи. У дальнего хутора – танки…

Гунар Курпнек: По одним данным, их было семь, по другим – восемь.

Ян Розе: И то, и другое число верно.

Гунар Курпнек: Как так?

Ян Розе: Это просто, и непросто. Было их, по моим подсчетам, восемь, и шли они колонной в направлении школы. Но один свернул по дороге к «моей» церкви…

Гунар Курпнек: Вас обнаружили?

Ян Розе: Догадались, по всей вероятности. Когда я передал первые данные и наши артиллеристы с минометчиками открыли шквальный прицельный огонь, немцы сообразили, что где-то сидит наблюдатель. Стали бить по церкви. Послали к ней один из танков, чтобы он «сковырнул» меня с колокольни. Как сейчас помню, подъехал танк, лязгая гусеницами, остановился, медленно стал поднимать орудие и ка-а-а-ак вдарит. Представляете: в упор! Но стены церкви были выложены из валунов. И выложены мастерски, я вам скажу. Здание вздрогнуло. Гул от колоколов – они висели на толстенной деревяннйо балке на третьем «этаже», – казалось мне, разнесся по всей окрестности. Я чуть не оглох! Сколько раз выстрелил танк – не помню. Я прижимался спиной к каменной кладке, менял площадки на ярусах, но все время продолжал работать. Признаться, страшновато было, но – дело есть дело. Когда и куда ушел танк – не скажу. Во всяком случае, лязга гусениц и рокота двигателя не слышал.

Гунар Курпнек: говорят, этот танк попал под огонь наших артиллеристов и задним ходом кое-как улизнул…

Ян Розе: Может быть. Время для меня исчезло, спуталось. Я следил только, как бьет наша артиллерия, минометы, особенно «катюши». Корректировка – дело хитрое, требует и специальных знаний, и более углубленной работы. Моя корректировка отличалась от той, которую делают артиллерийские наблюдатели. Например, поправки вносил самые элементарные: «ориентир один, чуть правее», «ближе сто», «хорошо, вдарьте еще разок». В таком духе. Между хутором Апарены и министерской школой расположилась «скрипуха»2. Я хорошо видел и слышал, как она бьет по нашим позициям. Передал нужные координаты, и вскоре ее огонь смолк.

Гунар Курпнек: А в других случаях вы также видели результат своей работы?

Ян Розе: Когда как. Иногда – сразу. Например, не успел передать о скоплении немецкой пехоты, как по ней был открыт сильнейший огонь. Минометныые батареи противника за снопами тоже замолкли. В тылу, возле хутора, ясно видел: немцы оседлали мотоциклы и – кто куда.

Гунар Курпнек: Но ведь именно тогда, 23 августа, завязался бой, который вошел в историю нашего корпуса под названием «Слоеный пирог».

Ян Розе: […] Церковь, бесспорно, была была географическим центром атакующего т контратакующего плана! Его занимал наш 123-й полк. Справа был 125-й, а слева – 121-й полки. Но хочу особо подчеркнуть, что таким же важнейшим участком была и министерская школа на правом фланге дивизии, где действовал 125-й полк. С колокольни я довольно хорошо видел, как на подступах к школе наши гвардейцы были атакованы превосходящими силами немцев, которых поддерживали и танки. Наши отразили атаку и ворвались в школу. Потом увидел, откуда по нашим рядам бьет немецкая артиллерия, и передал соответствующие данные.

Гунар Курпнек: Они как-то повлияли на ход боя?

Ян Розе: Естественно. Но потом начался новый бой, появился и «слоеный пирог». В подвале здания школы были наши, на первом этаже – немцы, на втором – опять наши. Затем фрицы проникли на второй этаж, и бой шел за подвал. Немцы бросали внутрь гранаты, а наши выкидывали их обратно… В десятке метров от школы тоже шел бой. Словом, обстановка была сложной. Не во всех ее деталях удавалось разобраться. Мне было известно, что оборонявшиеся в школе вызвали артогонь на себя. Сколько мог – помогал и в этом, сообщал артиллеристам, что и как.

Гунар Курпнек: Вот что писала газета «Латвияс стрелниекс» 27 августа: «Маленькая незаметная высота и здание, какие стояли 27 августа: «Маленькая незаметная высота и здание, какие сотнями разбросаны по всей нашей родине, завоевали славу, которая будет жить десятилетиями. Поколения будут помнить героев, которые сражались здесь».

Ян Розе: Да, тот бой помнят не только ветераны нашей дивизии…

Гунар Курпнек: А ваш полк что делал в это время?

Ян Розе: По его позициям в Виеталве и на кладбище немцы вели мощный артиллерийский и минометный огонь. А немного позже подключили авиацию… Со своей колокольни я видел, что происходит, понимал, как туго приходится ребятам. Передавал, конечно, откуда немцы ведут огонь, и артиллеристы дали им «прикурить». А наша пехота все глубже и глубже уходила в землю – окапывалась по-настоящему. НО на позициях стояла твердо. Как говорится: «Ни шагу назад!»

Гунар Курпнек: Насколько я понимаю, вы, Ян Янович, находились примерно посередине между немецкими и нашими позициями?

Ян Розе: На нейтралке, но ближе к немцам. Поэтому-то им не составляло особого труда вести по церкви прицельный огонь. Ее здорово покалечили. Было очень тяжко, жарко. Били по колокольне и артиллерией, и минометами, бомбили с воздуха… В какой-то книжке я вычитал, что, дескать, после 23 августа наступила тишина, фронт на Виеталве успокоился. Не знаю, может на каком-то пятачке солдтаы «загорали», но в зоне нашего полка, у меня на НП свободных часов не было.

Гунар Курпнек: Когда же вы спали, вообще переводили дыхание?

Ян Розе: На НП, сами знаете, работают, а не спят. Если и удавалось вздремнуть полчаса между обстрелами – этого хватало. Ночами вообще не отдыхал. Самое подходящее время для наблюдения. Как его проспишь? А уходить на отдых в такой обстановке – и мыслей не было. Вообще, концентрировал себя только на деле. Все прочее – вон из головы. Знал, другим однополчанам достается ничуть не меньше, чем мне.

Гунар Курпнек: Сейчас в развалинах колокольни висит колокол. Один из тех, что были и тогда?

Ян Розе: Возможно… Будь они неладны, эти колокола! Стоило снаряду или мине удариться о церковную стенку, такой поднимался от них гул – глох я совсем. Этот гул, этот звон так били по голове, так натягивали нервы… Я не только плохо слышал, но и видел порой с трудом. А тут еще постоянная пыль. Горло будто камнем заложило. Воды же – в обрез. Глоток-другой в день. В какой-то из дней – не помню – снарядом выбило из стены балку, на которой висели колокола. Хороший, видать, был «снарядик», коли он смог через метровую стену сдвинуть такую махину…

Гунар Курпнек: Колокола упали?

Ян Розе: В том-то и дело, что нет. Может, рухни они – перестали б звенеть… Балка повисла наклонно, колокола тоже. И теперь уж, стоило снаряду или бомбе удариться о стенку, они бились друг о друга и звону прибавилось.

Гунар Курпнек: Ну, а замены вы не просили?

Ян Розе: Наоборот, считал, что смена ухудшит работу. Ведь сколько должно пройти времени, пока новый человек вникнет в обстановку, поймет, что к чему. И еще: кто меня мог заменить? У всех хватало работы, каждый был на своем месте. Да и погибло тогда немало народа.

Гунар Курпнек: А как вы пользовались рацией?

Ян Розе: С трудом. Ведь в ней сразу слышишь множество голосов. И артиллерийское начальство командует, и наш брат – разведчик данные передает, а если над головой – воздушный бой, то уж совсем получается винегрет… А тут еще я со своими наводками, говорят, и никто, кажется, не слушает. Трудно было с рацией. Поэтому протянули ко мне и телефон. Договорились: связь не должна прерываться ни на минуту. И слово свое связисты сдержали.

Гунар Курпнек: Скажите, Ян Янович, а кто-нибудь «в гости» к вам приходил?

Ян Розе: Пробирались, в первую очередь, наши разведчики. Это были «деловые встречи»: уточняли немецкий передний край, его огневую систему. А так подходить к цркви было запрещено. В целях маскировки. […]

Однажды ко мне пробрались артиллерийские разведчики. Но ненадолго. Поняли: на таком крохотном «пятачке» и одному тесно, дышать нечем. […]

Работу на НП я прекратил не самовольно, а по приказу. Но, убей меня, если вспомня как, через кого и когда я получил этот приказ. Зато совершенно отчетливо вижу, как вышел из церкви. Был ясный денек, теплый, греющий… Увидел я против церкви старое дерево и почему-то потянуло меня посидеть под ним… Присел я, откинулся на шершавый ствол и все – как провалился. Вот, говорят, «мертвый сон». Таким сном я тогда, наверное, и заснул. […]

Разбудил меня молоденький солдатик – лет семнадцати-восемнадцати – солдатик в большой, не по голове, пилотке, которая оттопыривала еще совсем детские уши. «Папаша, – говорит, – вставай! Обед проспишь!» И дергает меня за плечо: «Папаша! Папаша!» Первый раз в жизни меня тогда так назвали. После сообразил почему. За все эти дни я не умывался. И такой на мне был слой грязи и пыли, так я устал, что из двадцатипятилетнего парня превратился в папашу-старичка. […]

Считаю, что одержали мы тогда большую победу. Сильный удар нанесли по гитлеровцам в конце Лубанско-Мадонской операции. После нее, как известно, развернулось наступление на новом, теперь уже – Рижском направлении.

[…]

Гунар Курпнек: […] А теперь расскажите, как вас встречали в Риге. Понравился ли вам город, чем вы занимались, что запомнилось из тех дней?

Ян Розе: Как известно, мосты через Даугаву немцы взорвали. Пришлось нам идти в обход, через Кекаву. Честно скажу, такого количества цветов, каким нас осыпали рижане, я в жизни не видел. Цветов и улыбок! С песнями, лихо печатая шаг, с развевающимися знаменамишли мы по улицам Риги, и у каждого было светло и радостно на душе. Я, конечно, смотрел во все глаза: какова она, Рига? Понравился, очень мне понравился город. Несмотря на развалины, на догоравшие кое-где пожары, был он удивительно чист и как-то по-военному подтянут. […]

Примечания

1 Виеталва – небольшой городок в 15 км юго-восточнее г. Эргли. – Прим. составителей.

2 Немецкий шестиствольный миномет. – Прим. Г.Курпнека.

Печатается с сокращениями по изданию: Курпнек Г. Память. Диалоги неубитых солдат. Рига: Авотс, 1984. С. 10–11, 126–129, 130–140, 147.

Урок профессора Августа Кирхенштейна

Вилис Самсонс

Наше появление в Москве и встречи с руководящими работниками сопровождались романтической атмосферой, над нами витал некий ареол героизма. Нас еще не познакомили с председателем Президиума Верховного Совета Латвийской ССР Августом Кирхенштейном. Он – как и многие ответственные работники – жил в гостинице «Москва». Бриедис чисто по-партизански, без предупреждения, вломился в профессорские апартаменты. На пороге подмигнул и пообещал: здесь нас угостят «витаминами»… Увы, на этот раз наш самоуверенный провожатый потерпел фиаско – пришлось комиссару хитроумно маневрировать, чтобы с честью, не теряя достоинства, ретироваться отсюда.

Профессор – яркая, эмоциональная личность. У него, как у всякого крупного, поглощенного проблемами ученого, были свои странности. Годы дают себя знать – так мы тогда решили. Он мог благожелательно выслушать собеседника, но, если занимал определенную позицию в каком-нибудь вопросе – тут его уже с места не сдвинешь. Попробуй убеди, что его точка зрения уже не соответствует действительности… Впрочем, с нами, возможно, все было куда проще – по пословице: «Незваный гость – хуже татарина». Не исключено, что профессора раздосадовали предыдущие посетители – при нашем появлении они поспешно покидали прихожую. Кирхенштейн, когда мы вошли к нему, был рассержен. Мы это сразу ощутили. Скрывать свои чувства он не умел.

Петерис Бриедис, похоже, не уловил возникшей напряженности и сразу стал рассказывать о героях-партизанах, лесных братьях, которые стреляют, взрывают, оставляют за собой горы вражеских трупов. Мстят за преступления латышским «пастальянцисам». С особым удовольствием выговаривал он слова «народные мстители», ставшие ходкими в военной публицистике. Вот, мол, и статья Жаниса Спуре называется: «Отомстим»… Как сейчас вижу: каждый раз, слыша о мести, профессор недовольно морщит лоб. Не успевает Пекс закончить свой рассказ, а мы вступить в беседу и дойти до «витаминов», как… воздух рассекает пронзительный фальцет хозяина: «Вы только и знаете, что о стрельбе и о мести!»

Ошкалн в своих речах никогда не употреблял слова «месть». А вот в прессе оно эксплуатировалось напропалую – к месту и не к месту. В профессорской реплике комиссару, наверное, почудился упрек в свой адрес. Учитывая его совесть педагога, его гуманные убеждения и поступки – явно незаслуженный. Он стал нервно постукивать каблуком по полу. Чувствую – Старик сейчас взорвется. Мы-то знаем: кое в чем он легко раним – и, бывает, срывается. «Так вот получается. Сегодня мы, учителя, кивает в мою сторону комиссар, – мы, кому надо бы учить уважать человека, учим ненавидеть и стрелять. Хоть и в фашиста, а все-таки в человека!» Все, вспыхнул – теперь его не остановить.

«Великий гуманист Райнис учил любить, но мы знаем, что он умел и презирать и призывал других ненавидеть прусских юнкеров и германских милитаристов – несущих зло его народу…»

Меня кто-то толкает в бок. Это – Большой Вилис. Выражение лица у него невозмутимое, но я догадываюсь, он хочет сказать, что Старик сел на своего конька. Да, Райнис! В памяти осталась лишь заключительная строчка процитированного стихотворения: «Мстить идем мы: я – молот, ты – наковальня»…

Я уже почти уверен, что закончится все прескверно, но тут Ошкалн неожиданно делает дипломатичный реверанс и спасает положение. – «Вы, профессор, лично знаете Райниса, были среди немногих, перед кем он раскрывал свою душу. Мы – вместе с Райнисом». В словах комиссара – эликсир обаяния и неподдельная искренность. Морщины на лбу профессора выравниваются. Самое время для доверительного диалога – но Ошкалн встает, извиняется за партизанское вторжение и причиненное беспокойство. Я вижу: он не против и задержаться, узнать что-нибудь новое о Райнисе. Гордость не позволяет.

«Ну и дал нам Киркитис! – говорит он в коридоре. – Между прочим, кличку эту профессору Райнис дал. Почитайте дневник Райниса! И Кирхенштейн бы на нее не осерчал». Так ли? Спуре подтверждает, что так, но мы в этом не совсем уверены. Спуре и Судрабкална любовно называет именем юмористического героя из произведения самого поэта – Пикамицисом…

Окончился же наш поход тем, что в общежитии, где мы жили, Ошкалн декламировал Райниса – о долге, которого мы не простим убийцам. Строки-то – сетовал он – из головы вылетели, когда разговаривал с председателем. Вот эти:

Деток ли, отцов, мужей вы бьете.

Латвию да земли остальные

Залили вы кровью, затопили.

И за кровь в долгу вы перед нами.

Долг великий этот не прощаем,

Как вы нам за малость не прощали…

…Те немногие вечера, которые мы проводим в московском общежитии, начисто лишены валдайской романтики. Слишком много хлопот, все мысли – о рейде. Но после визита к Кирхенштейну снова зазвучал Райнис. Чувствуется, что Отомару Ошкалну что-то не дает покоя – недоволен он собой. И не из-за забытых строк. О главном не сказал. Ах, этот Киркитис! Все же было рациональное зерно в нетерпимой его реплике. Вот тебе – тема преступления и наказания! – бурчит комиссар. Большой Вилис и Петя махнули на него рукой, посмеиваются: мол, в этом, Ошкалн, бери себе в помощники Райниса. Самые деловитые партизаны считали Ошкална за увлечение Райнисом чудаком. А тут сразу – два чудака вместе.

[…]

Мы еще не раз вспомним о том, как профессор угостил нас этическим «витамином». Будем рассказывать об этом как о смешном недоразумении. Посмеиваясь над переделкой, в которую попали. Но не над сутью сказанного нам. Кирхенштейн не меньше нас ненавидит гитлеровцев – это мы знаем.

Поздней я понял – профессорская реплика означала многое. Разве все, на кого фашисты насильно надели свою форму и кому всучили оружие, заслуживали уничтожения? В бою – да. Нынешним летом, например, гитлеровское командование направило против нас к границе Латвии роты латышского батальона, строившего дорогу Абрене – Опочка. Саперы явно воевали не только без особого умения, но и без особой охоты. Достаточно было дружно выступить, открыть ответный точный огонь, крикнуть «Ура!» – и они разбежались, бросив на поле боя тела девятерых своих солдат. Собрали документы убитых. Выяснилось, что один сапер – из Лиепны – бывший ученик Ошкална и мой однокашник. Не из своры убийц, и земли у него было немного. Так, любитель легкой жизни… А что делать с таким, взяв его в плен? На фронте – ясно. Ну а во вражеском тылу? Отпустить? А вдруг выдаст? Укажет на твоего отца, мать, братьев, сестер?

Чертовски сложная эта проблема – предательство и возмездие! Ошибки тут недопустимы.

Фрагмент печатается с сокращениями по книге: Самсонс В. Сквозь метели. Воспоминания. Документы, комментарии. Рига: Лиесма, 1985. С.43–48.

Разгром курляндской группировки

Николай Куплайс

Ветеран 130-го Латышского стрелкового корпуса РККА Николай Куплайс в конце войны был командиром разведвзвода 355-го полка 308-й латышской стрелковой дивизии. В этом интервью ветерану, автору и составителю сборника Гунару Курпнеку (Курпниекс в латышской транскрипции) он о последних боях весной 1945 года против Курляндской группировки немцев, окруженной на побережье Латвии. В этих тяжелых боях участвовали и 130-й латышский, и 8-й эстонский корпуса, и 16-я литовская дивизия.

Ян Розе: Неимоверно тяжелыми были те последние бои. […] Сегодня немец – впереди, завтра – в тылу. И сколько полков, дивизий крутилось на этой карусели. Помните, как прибыл эстонский корпус?

Николай Куплайс: Еще бы! В одном из боев мы шли бок о бок с эстонским батальоном. Крепкие ребята!

Ян Розе: Когда задумываешься, почему в районе Блидене немцы оказывали такое яростное сопротивление, невольно приходишь к выводу, что на их стороне было не только огромное количество техники…

Николай Куплайс: Понимаю, что вы имеете в виду. Тут воевали отборные части СС. И не только они. Мне лично пришлось столкнуться с власовцами…

Ян Розе: Я даже забыл, что это отребье было и тут, в Курземе…

Николай Куплайс: В какой-то из дней, …должно быть в конце марта, …я со своими разведчиками подходил к небольшому хутору. Вдруг смотрим – из хутора через поле от нас убегают двое. По виду – наши, в телогрейках. Только зачем тогда бегут. А когда вошли в сарай, откуда они выбежали, все стало ясно. Там, связанные колючей проволокой, лежали трое наших солдат. Были они облиты мазутом и медленно горели. Как мы ни старались, но спасти их не удалось… Хозяева хутора сказали, что те двое называли себя солдатами генерала Власова… Вот после этого мы и начали штурмовать железнодорожную насыпь, правее станции Блидене. А левыми нашими соседями были солдаты эстонского корпуса.

Ян Розе: В том бою, кажется, и погиб Якоб Кундер – Герой Советского Союза?

Николай Куплайс: Да, 18 марта у станции Блидене он своим телом закрыл амбразуру фашистского дзота.

[…]

Ян Розе: Когда я узнал, что немцы стали сдаваться, что войне – конец, то, честно признаюсь, заплакал. И первая моя мысль была о товарищах, которые погибли на пути к этому дню. Вообще – многие плакали. И не стыдились своих слез.

[…]

Николай Куплайс: У меня день 8 мая сложился интересно. Еще на рассвете я в бинокль разглядел, что немцы снимаются с позиций – сматывают телефонные провода. Собрал я человек пять своих разведчиков – посмотреть, что будут фрицы дальше делать. А они быстрым шагом – по лесной дороге. Мы – им наперерез. Обогнали и командуем: «Руки вверх!» А немцы – было их человек восемь-десять – за автоматы. Пришлось открыть огонь. Не знал я тогда, что это были мои последние выстрелы на войне… А немного позже видим: на всех окрестных хуторах вывесили белые флаги. Выходит, сдаются фрицы! Заметили еще одну позицию, на горушке. Не скрываясь, пошли. Гитлеровцы повысовывались из окопов, во все глаза на нас смотрят. Но стрелять и не пытаются. Подходим ближе, кричим: «Хенде хох! Капитулирен». А нам на чистейшем латышском языке отвечают: «Нет приказа!»

Ян Розе: Почему на латышском?

Николай Куплайс: Оказалось, те позиции занимали латыши из 19-й дивизии СС… Я потребовал – откуда только решимость взялась – связать меня с их командиром батальона. Договорились: в 14.00 на таком-то хуторе батальон сложит оружие. И бегом – к своим. Сейчас-то понимаю: сильно мы тогда рисковали. Ведь запросто могли нас прикончить. Но уж очень хотелось мира! По дороге к своим, на каком-то хуторе, оседлал я лошадь – белую к тому же – и как важный полководец подскакал к штабу. Доложил, что договорился о капитуляции. Тут меня как героя приняли. И ордена всякие наобещали, и крепенького в граненый стакан налили, и новую звездочку на погоны почти что прикрепили… Словом, праздник получился. К 14 часам были мы на том хуторе. А там – ни души. Тут на меня – крик. Такой-сякой, с кем договаривался, под суд и прочее и прочее. Что оставалось делать? Взял я своих ребят и снова – на те же позиции. «Вы что же, говорю, мать вашу так, обещали сдаться, а сами в кусты! А ну, собирайтесь!» Привели мы тогда целый взвод. С того и началась массовая капитуляция в районе расположения полка.

Диалог приводится с сокращениями по изданию: Курпнек Г. Память. Диалоги неубитых солдат. Рига: Авотс, 1984. С.177–180.

Последний день войны

Константин Лапин

Автор – советский писатель Константин Кириллович Лапин (1914–1971), автор посвященных Великой Отечественной войне сборников рассказов «Переправа» (1954), «Военный корреспондент» (1962), повести «Сердце сержанта» (1959). В послевоенные годы опубликовал очерки «На Волге широкой»(1951), «Три поездки в Жигули» (1955), «Победа на Волге» (1957), «Разговор о любви и семье» (1957), «Поговорим о красоте человека» (1962) и др., а также повесть «Простая история» (1958) и рассказ «Вот она какая, любовь!» (1960). Главными темами его произведений были – борьба за справедливость. В годы войны К.Лапин служил военным корреспондентом и оставил, пожалуй, самое красочное описание капитуляции Курляндской группировки вермахта в Латвии в последний день войны.

Зимой сорок третьего года войска 2-го Прибалтийского фронта вели тяжелые наступательные бои, буквально прогрызая оборону противника. Враг превратил в опорные пункты каждый холм и высотку, берега озер и болотистые низины, не промерзающие даже в сильные морозы.

Холода неожиданно сменились снежными метелями, ростепелью с туманом. Неужели древняя псковская земля чует дыхание далекой еще Балтики! Ни танки, ни авиация не могут действовать, а значит, продвижение снова приостановилось.

Именно в эту пору, незадолго до нового, 1944 года, меня вызвал начальник политуправления фронта генерал-лейтенант А.П. Пигурнов. Я занимал должность писателя в редакции фронтовой газеты, писал статьи и заметки, очерки и рассказы, не чураясь, как положено в газете, никакой работы, скажем, рифмованных юморесок для отдела «Синяки и шишки» (на Брянском фронте он назывался «Осиновый кол»).

– Нужно написать гимн нашего фронта, – сказал Афанасий Петрович. – Нy, не гимн, это, пожалуй, слишком громко. Просто хорошую маршевую песню. Такую, чтобы ее исполнял фронтовой ансамбль, пели солдаты на отдыхе и марше.

Помнится, на всякий случай я спросил, каким должно быть содержание песни-марша, ее направленность. Генерал удивился вопросу. Направление одно – Балтика! Разве не ясно, чем живут и дышат, о чем мечтают сегодня воины-прибалтийцы?!

Сами собой вылились на бумагу слова о том, как «леса и болота проходит пехота, буксуют машины в грязи», как балтийцы, воюя уже два года «в снега, в непогоду на юге и в Брянских лесах», мечтали увидеть родные морские просторы. Впрочем, процитирую припев песни:

Мы увидимся скоро, Родимое море,

Балтийское море, с тобой.

Встретим братьев и близких,

Здравствуй, край Прибалтийский,

Нашей Родины край голубой.

Композитор нашего фронта гвардии старшина Леонид Шохин, с которым мы к тому времени уже создали несколько лирических и строевых песен, написал отличную музыку на мои стихи. Сурово-неторопливая вначале, словно песне приходится пробиваться сквозь лесные завалы и топи, она затем разливается широко и свободно, как волны на морском просторе.

Воины-прибалтийцы пронесли эту песню до берегов седой Балтики. Стрелки латышского корпуса, входившего в состав нашего фронта, пели ее на своем языке: поэт-воин Арвид Григулис перевел песню на латышский язык. По сию пору маршем «Здравствуй, край Прибалтийский!» открывает праздничные концерты ансамбль песни и пляски Прибалтийского военного округа.

Но вернусь в те, навсегда памятные дни, когда наша фронтовая редакция стояла в небольшом литовском городке Виекшняй. Уже реял над поверженным рейхстагом алый стяг Победы, уже свободно вздохнули люди мира, а здесь, в Прибалтике, все еще погромыхивали пушки. Понимая, что все происходящее вокруг становится историей, войдет в историю навечно, я особенно подробно вел записи в своем потертом блокноте военного корреспондента. По ним и постараюсь восстановить события последних дней войны, фамилии героев, места, где кончились бои…

Рабочая гвардия Победителей. С первых дней войны рядом с воинами Красной армии сражались латышские добровольцы из числа коммунистов, ветеранов интернациональных бригад времён гражданской войны в Испании и членов Рабочей гвардии

Отрезав немецкую группу армий «Север» от группировки «Центр», выбив оккупантов из Советской Эстонии, Литвы и большей части Латвии, славные воины-прибалтийцы прижали к морю на Курляндском полуострове около 33 отборных немецких дивизий. Противник сильно укрепил узкий участок фронта между Тукумсом и Лиепаей, но сам оказался в грандиозном мешке: в лоб били советские воины, с боков также сжимали, позади – море.

Как и раньше, от самых Великих Лук путь наступающим преграждают реки и озера, непроходимые болота, лесистые холмы, превращенные врагом в опорные пункты. Близкая Балтика чувствовалась во всем: ночью земля скована льдом, а утром моросил дождь, превращающий снег в грязь, дороги – в кисель.

С рассвета 7 мая шли упорные бои на салдусском направлении. По сводке штаба фронта, наметилось небольшое продвижение 119-й гвардейской стрелковой дивизии. Я собрался туда, чтобы своими глазами увидеть, быть может, последний бой.

– Зря не высовывайся, фактически все уже кончилось! – напутствует меня мой товарищ по редакции капитан Тихон Журавлев: с первых дней войны он работает в газете и отлично знает место корреспондента в бою.

Пасмурное утро 8 мая. Редакционный виллис быстро пересек границу республики. Штаб 341-го полка 119-й дивизии находится на латышской земле, в лесу. У штабной землянки скопились офицеры. Обычные разговоры: капитуляция Берлина, выжидательная позиция гросс-адмирала Деница, попытка немцев вырваться из Курляндии.

Со вчерашнего дня головной батальон майора Березовского продвинулся на 5–6 километров, захватив высоту у хутора Бенеси. Немцы сопротивляются, не жалея огня.

С инструктором политотдела дивизии гвардии майором Буем, которому нужно побывать в батальоне, выходим из леса. Впереди, слева от дороги, высотка, изрытая по склону окопами. За нею, среди купы деревьев, сарай и дом: латышский хутор Бенеси. Вдали синеет полоска леса, там немцы.

Слышна пулеметная перестрелка, выделяется железная скороговорка немецкого крупнокалиберного МГ-34. За хутором рвутся мины, ударила пушка.

Спускаемся в низинку, на скате ее был немецкий блиндаж, сейчас тут НП батальона майора Березовского. Выложенная белыми камнями дорожка ведет к входу, стенки траншеи оплетены ивняком. Немцы строились надолго.

У двери группа бойцов и офицеров. Только что МГУ (мощная говорящая установка) передала немцам текст ультиматума генерала Говорова о немедленной, безоговорочной капитуляции.

Машину обстреляли, но попаданий нет.

– Не скапливаться! – кричит часовой, выйдя из-за землянки. – Вот ударит сюда…

Будто услышав его, над головой проносится пулеметная очередь. Солдаты расходятся, командиры направляются в блиндаж. На длинной лавке у входа лежит капитан в орденах, он странно подтянул к животу ноги, не шевелится. Майор раздраженно кричит в трубку телефона:

– А чем я отвечу – «огурцов» у меня пет!

Конец войны, а привычка сильна: «огурцы» – это снаряды.

– Надо же, всю войну прошел и вот! – сокрушается старший лейтенант, заметив, что я разглядываю лежащего: он мертв. Записываю в блокнот: Капитан Асафьев, 6 правительственных наград, 8 ранений. Убит утром 8 мая у КП батальона, шальной пулей.

С гвардии майором Буем идем н хутору. За сараем две пушки. Опершись спиной о стену, сидят артиллеристы, курят.

Какие новости? – спрашивают они.

То, что мы им можем рассказать, – известно всем и без нас. Отсюда не видно переднего края. Идем дальше, держась деревьев. Поднимаемся на бугорок. Дорога выводит к каменной ограде небольшого сельского кладбища. Сквозь деревья проглядывает зеленая луговина, вдали – полоска вражеских окопов, опушка леса.

Нас окликают: не найдется ли закурить? Только тут замечаем двух пулеметчиков, лежащих у «максима» за гранитным могильным памятником. 3акуриваем.

Хлопок пушечного выстрела, почти сразу – разрыв. Повернув головы, успеваем разглядеть на дальнем конце луга, возле развесистого дуба, вспышку. В желтом пламени видна подброшенная взрывом, будто сломавшаяся, черная фигура гитлеровца.

Срезали все-таки гада! – радуется первый номер. – Попали, не показывай себя!

Они поясняют: немецкий пулеметчик стрелял все утро. Артиллеристы засекли его и проучили напоследок.

Ну, теперь держись! – с опаской говорит второй номер. – Теперь он даст жару.

Но стрельбы нет – ни с вражеской стороны, ни с нашей.

Возвращаемся на КП. Командиры сокрушаются: конец войны, а водки – ни грамма, нечем победу отметить. Какой-то энтузиаст предлагает послать за «шнапсом» к фрицам. У них наверняка есть, а праздновать им нечего. Долго обсуждают этот вариант и отклоняют его.

– Флаг! Белый флаг! – кричит часовой, просовывая голову в блиндаж.

Все срываются с места, в дверях толчея, только убитый капитан остается на лавке.

Обогнув землянку, бежим по траншее к высоте. Перемахнув через бруствер, отгибаю кусты, чтобы лучше видеть, Комбат слева ломает ветку, мешающую смотреть в бинокль.

– Не высовывайся, корреспондент, – советует он. – Эта высотка у него пристреляна. Пальнет какой-нибудь дурак.

И он не до конца верит, что все кончилось.

Рядом со мной появляется запыхавшийся майор Буй с биноклем. Смотрит, передает бинокль мне.

– Вон там, слева, белеет! На опушке.

Флаг не только слева, еще один – прямо перед нами, и еще один правей. На зеленом фоне их можно разглядеть невооруженным глазом.

С этой минуты на нашем участке – и на всем Прибалтийском фронте – наступает тишина. Записываю: 16.05, 8 мая 1945 года. Хутор Бенеси, в 5 километрах от города Салдус. Батальон гвардии майора Березовского Алексея Ванифатьевича, полк гвардии подполковника Карабановича Казимира Антоновича.

– Комбат с майором-переводчиком сбегают с бугра на зеленую луговину. Не спрашивая разрешения, спешу за ними. Если майор будет возражать – сошлюсь на газетное задание. Корреспондент обязан видеть историческое событие вблизи.

Комбат идет чуть впереди, ударяя на ходу веткой по сапогу. Мы ступаем по траве, не глядя под ноги: все внимание вперед. Мин нет, противник не успел заминировать пути отхода.

Пройдя примерно половину ничейной полосы, останавливаемся. Переводчик достает белый носовой платок и размахивает им, вызывая парламентеров противника.

С жадностью разглядываю немцев, которые то и дело высовываются из окопа, они смотрят на нас. В лесу от деревьев отделяются фигуры, их видно хуже.

– Дурацкое положение! – сердится комбат. – И дальше идти нелепо, и обратно возвращаться нельзя.

Мы негромко переговариваемся между собой. Майор-переводчик, устав держать вытянутую руку с платком, опускает ее, вытирает лицо. Все-таки, видно, придется возвращаться, хотя и неохота подставлять спину врагу.

Тут мы замечаем справа, за кустами, где окопы нашего боевого охранения, вынесенные вперед, какое-то движение. С немецкой стороны идет офицер с белым флажком на палке, за ним – двое солдат с автоматами поперек груди. Офицер в кителе, солдаты в длинных шинелях.

Они идут в нашу сторону, но не к нам, а наискось, к хутору, где стоит группа командиров с биноклями. Мы поворачиваем обратно. Вражеским парламентерам идти дальше, чем нам, мы оказываемся на месте раньше. Кроме офицеров батальона здесь командир полка гвардии подполковник Карабанович и начальник штаба дивизии полковник в высокой серой папахе. Они ждут парламентеров.

Немцы подходят, останавливаются шагах в пяти от нашей группы. Молодой, с очень бледным лицом лейтенант в парадном кителе, с повязкой «Kurlanden» на левом рукаве, в желтых кожаных перчатках. Головного убора нет. Автоматчики за его спиной застывают молчаливыми изваяниями, из-под касок не видно их глаз.

Офицер, волнуясь, докладывает: его командир только что получил распоряжение гросс-адмирала Деница о капитуляции. Дивизия готова капитулировать, просит выработать приемлемые условия…

– Никаких условий: безоговорочная капитуляция! – обрывает его начальник штаба дивизии, едва переводчик доходит до конца. – Через час дивизия сдается и точка! Подходят в строю, складывают оружие вот у того дуба. Так, что ли, полковник? – Командир полка кивает: очевидно, они успели все обговорить. Если через час не будут здесь, открываем огонь из всех видов оружия, вызываем авиацию.

Лица командиров невозмутимы, хотя они отлично знают – что дневной лимит снарядов давно израсходован, а авиацию вряд ли дадут. У немца вытягивается лицо, он отрывисто подтверждает:

– Яволь! Яволь!

– Пусть засечет время! Осталось шестьдесят минут.

Немецкий лейтенант, щелкнув каблуками, круто поворачивается и шагает обратно. Автоматчики, точно повторяя его движения, идут на два шага сзади.

Командиры переходят в ближний окоп; куда подтянута связь. Полковник докладывает в штаб дивизии о первых результатах переговоров. Кто-то из офицеров высказывает догадку, почему немец был без головного убора и в перчатках: чтобы не отдавать нам честь и не здороваться. «Интересно, кто бы стал с ним здороваться за руку?» – иронизируют окружающие.

Полковник кричит в трубку, офицеры негромко переговариваются, бойцы, сидя на бруствере, острят и смеются. Все возбуждены, словно выпили, хотя вина в батальоне нет. Закончив разговор по телефону, полковник приказывает солдатам разойтись. Бойцы отходят в сторону и снова собираются в кучу, смеются, радуются победе.

Точно через час возвращается немецкий лейтенант, на этот раз его сопровождает более внушительный эскорт: шесть автоматчиков, по три с каждой стороны. Условия капитуляции приняты, рапортует он, но дивизию, растянувшуюся не на один километр невозможно собрать за час. Оберст просит еще два часа на сборы и двух советских офицеров для сопровождения.

Наш полковник получил инструкции от своего начальства. Посоветовавшись с командиром полка, он приказывает комбату и переводчику следовать к немцам. Я решаю идти с ними.

Немцы шагают впереди, мы сзади. У комбата такой вид, словно ему не впервой принимать капитуляцию.

Перепрыгиваем через немецкую траншею. Солдаты в касках и пилотках сгрудились у бойницы, секунду они с изумлением смотрят на нас, потом вскакивают, вытягиваются. Углубляемся в лес. В чаще – замаскированный ветками «фердинанд», еще дальше – позиция тяжелых минометов, штабеля снарядов. Сколько их! Лейтенант приводит нас к землянке командира батальона на лесной полянке. Ординарец, откозыряв, спускается доложить начальству, затем приглашает войти. Узким, отделанным свежими досками ходом спускаемся в землянку. Стены в коврах, мигает зеленый глазок «Телефункена», слышна негромкая мелодия венского вальса. Из-за стола, заваленного картами, поднимается немец-майор, на его кителе орденские ленты, и значки за ранение, за участие в зимней кампании под Москвой, курляндская повязка на рукаве. Лицо породистое, холеное, под глазами мешки, аккуратный пробор в седеющих волосах. Сзади вытянулся безликий, как манекен, адъютант.

Лейтенант-парламентер привел комбата к равному по званию офицеру, и сейчас он строго блюдет субординацию. Мне невольно вспоминается, как отказался вести переговоры о сдаче немецкий полковник, командовавший окруженным в Великих Jlyкax гарнизоном, лишь потому, что советский парламентер был в звании капитана. Откозыряв, лейтенант уходит – может, ему не положено присутствовать при беседе майоров.

С трудом выдерживая роль любезного хозяина, командир фашистского батальона просит нас присесть. Он щелкает пальцами, и на столе появляются бутыли, стаканы, шоколад. Майор-переводчик с сомнением смотрит на меня. Наш комбат не возражает выпить за победу. Пьем стоя; немцам тоже приходится встать и выпить за свое поражение. Отвечая на вопросы нашего майора-переводчика, немецкий комбат упорно старается не глядеть в его сторону. Это, наверное, потому, что переводчик еврей, думаю я.

Я давно приготовил вопрос: какие потери понес батальон за эти два дня? Майор удивленно поднимает брови. Потери? Никаких потерь! Батальон, выравнивая позицию, отошел на более удобные, заранее подготовленные рубежи. Тут я его и ловлю, а сегодняшнее прямое попадание нашего снаряда в пулеметный расчет у дуба?

Майор почесывает нос, будто старается вспомнить, потом просит у своего адъютанта книгу потерь. Полистав тетрадь, густо исписанную фамилиями, он останавливается на последней записи. О, как он мог забыть! Непростительный провал памяти! Сегодня батальон понес тяжелую потерю: погиб первый номер, отличный пулеметчик, герой Нарвика. Тяжело ранен второй номер – молодой солдат, недавно прибывший из пополнения. Сегодня не совсем обычный день – было от чего запамятовать.

– Молодец, корреспондент! – Майор Березовский хлопает меня по плечу. – Здорово уел фрица!

Договорившись о деталях сдачи, которые немецкий майор должен довести до сведения оберста, мы поднимаемся. Хозяин хочет предложить свой тост, но мы не слушаем. Пусть пьет сам.

Возвращаемся к себе в сумерках. Скоро начнут подходить капитулировавшие части – нужно встретить их. Комбат идет к начальству, я захожу к артиллеристам, узнаю, что последний выстрел из пушки произвел наводчик гвардии ефрейтор Н.И. Алехин. Рассказываю, как фашистскому комбату пришлось подтвердить попадание.

За столом, пристроившись поближе к трофейной плошке ефрейтор пишет письмо.

Брось писать, Федя! – кричат ему. – Скорее сам доедешь до дому, чем письмо дойдет.

Вошел связист со свежей газетой, кричит:

– Кто хочет услышать последнюю сводку Совинформбюро? Но сводка кажется устаревшей, ибо за прошедшие сутки окончилась Великая Отечественная война, продолжавшаяся почти четыре бесконечных года.

Прошло не два часа, а гораздо больше. Все истомились от ожидания, когда наконец от темного леса отделилась голова гитлеровской колонны. Шел батальон, а казалось, целый полк – так он растянулся. Батальонные тылы – хозвзвод, минометная рота, связь – еще оставались в лесу.

Комбат Березовский выстроил роту автоматчиков просторным полукаре. Немецкий майор первым вошел в середину каре, снял пояс с пистолетом, вопросительно глядя, кому из офицеров вручить оружие, Березовский небрежно махнул рукой «Вали в кучу!» Немцы бросали на землю автоматы, ручное оружие, штыки, саперные лопатки. При свете ручных фонарей было видно, как растет и растет куча под старым дубом.

Немецкий майор, приняв донесения своих офицеров, выдвигается вперед: «Оружие сдано!»

– Гут! – отвечает ему майор Березовский. Разоруженных пленных автоматчики ведут в тыл.

Ночевать перебираемся в тот самый блиндаж, где несколько часов назад обитал немецкий майор. Ковры и картинки содраны со стен. «Телефункен» не работает, видно, испорчен хозяевами. Зато остались стол, стулья, удобные нары. На них расположились гвардейцы. Командиры не спят вторую ночь, они провели хлопотный день, но никто не ложится. Делятся планами, шутят, поют песни.

Едва улеглись – снаружи поднимается автоматная трескотня, в небо летят ракеты, уходят трассирующие очереди пулеметов. От ракет светло как днем, все кричат «ура», обнимаются, целуют друг друга. Только что передали по радио приказ Верховного Главнокомандующего: 9 мая объявлено Днем великой Победы над врагом. Кажется, что все пьяны, но это опьянение заслуженной, выстраданной победой. Так и не уснул никто толком в эту первую ночь мира…

На рассвете 9 мая решаем с майором Буем идти в город Салдус, находящийся за лесом, километрах в пяти-шести от передовoй. На дальней опушке немецкий автобат: грузовики и две легковые машины – оппель-капитан и оппель-адмирал.

Майор интересуется, умею ли я водить машину. Водительских прав у меня нет, но, в редакции на отдыхе я пробовал садиться за руль.

– Выводи! – говорит майор.

Я сажусь за руль, включаю зажигание. Машина дергается вперед рывком. Кое-как вывожу ее на дорогу. Часовой отходит в сторону, всем своим видом показывая, что это его не касается. Из не замеченного нами блиндажа выглядывает заспанный немецкий ефрейтор и тут же скрывается.

Майор садится рядом со мной. К машине подходит немец без шапки.

– Разрешите, я поведу! – говорит он на чистейшем русском языке. – Я пленный, попал к ним раненым в сорок третьем. С тех пор маюсь.

По сытому лицу власовца незаметно, чтобы он очень, маялся у немцев. Мы с майором переглядываемся. Пожалуй, стоит взять его. В Салдусе, наверное, уже есть наша комендатура, там и сдадим.

Садись на вторую машину! – командует майор. – Езжай за нами!

Власовец, очень, довольный таким поворотом дела, кидает во вторую машину какие-то узлы, очевидно заготовленные заранее и выруливает на дорогу.

Лесная дорога выводит на шоссе, я прибавляю скорость. Рулить нетрудно, гораздо сложнее освоить переключение скоростей.

– Не спеши на тот свет, там трофеев нет, – шутит майор.

По бокам шоссе побежали светлые с черепичными крышами в зелени садов домики пригорода. Я сбавляю ход. Из окон смотрят люди, какая-то девушка бросает нам цветок, но промахивается – он упал за машиной. Перед площадью, заполненной солдатами в немецкой форме, я так резко торможу, что мы с майором утыкаемся в ветровое стекло.

– Дальше я еду на другой машине! – недовольно говорит майор, вылезая.

Власовец, притормозивший машину позади нашей, подходит за дальнейшими распоряжениями. Он опасается, что машины могут увести, если мы куда-нибудь уйдем.

Не уведут! – говорю я. В планшете у меня номера «Суворовца», я отрываю клочок с названием газеты и прикрепляю к ветровому стеклу.

К стене ближнего дома прислонены трофейные винтовки и автоматы. Винтовки, патроны, пулеметные ленты, противогаз с размотавшимся членистым хоботком лежат в кювете – трофейные команды еще не добрались сюда.

С раннего утра в город Салдус прибывают со стороны Лиепаи автоколонны с пленными, едут зенитные батареи, артштурмы, бронетранспортеры.

На площадь въехала зенитная батарея. Обер-лейтенант, молодой коренастый немец, выстроил зенитчиков полукругом, сказал что-то, подняв правую руку. Десяток рук вытянулись навстречу в фашистском приветствии.

Майор морщится.

Неожиданно его хватает за руку немолодая взволнованная латышка, волосы на ее голове растрепались.

Товарищ майор, очень прошу дать солдат! У нас во дворе прячется легионер, он служил этим. – Она с такой ненавистью глядит на гитлеровцев, что об ее отношении к побежденным нечего спрашивать. – Я знаю, он пулемет закопал в саду.

Майор разыскивает лейтенанта с красной повязкой на рукаве. Взяв двух автоматчиков, лейтенант уходит за женщиной.

Мы с майором решаем ехать дальше, в Лиепаю. Туда направили штаб части, интересующей моего спутника. Хочется увидеть крупный порт, которым недавно могли любоваться лишь наши летчики с воздуха. Но тут к нам подходит парочка: молодой мужчина в черном костюме, оттеняющем нездоровую бледность его лица, и расстроенная женщина. С трудом подбирая русские слова, мужчина объясняет: зимой гитлеровцы хотели его забрать в латышский легион. Получив повестку, он спрятался у родственников жены, жил в подполье более полугода. Что ему сейчас делать?

– Разыщите нашу комендатуру и расскажите все, что говорили нам, – советует майор.

– А что мне за этого будет?

– Думаю, ничего. Вы ведь уже отсидели полгода в одиночке, не так ли?

Мужчина не понимает. Я перевожу слова на латышский: с начала боев в Латвии я довольно успешно изучил язык, который слышал от матери в детстве. Мужчина обалдело смотрит на меня, женщина хватает за рукав: не местный ли я? Нет, объясняю, я – москвич. Они приглашают нас к себе домой, У них есть жареная свинина, шнапс. Женщина быстро говорит полатышски, что ее Вальтер – так зовут мужчину – никогда ничего плохого не сделал русским. И другие «мальчики»-легионеры ничего не сделали, вся их дивизия рассыпалась, когда русские вошли в Ригу.

У наших машин видим капитана-артиллериста. Увидев нас, он умоляет майора подарить ему одну машину. Еще утром капитан был автовладельцем, но пришлось отдать трофейную машину своему полковнику. Взамен он предлагает свою авторучку ведь мы корреспонденты.

– Хорошая ручка, советская, не трофейное дерьмо! – Капитан достает из кармана гимнастерки школьную авторучку.

– Подарим? – обращается ко мне майор. – Все равно ведь не доведешь до места в целости.

Жаль расставаться с машиной, но я чувствую, что до Лиепаи не доеду.

– Бери, капитан! – говорю я. – А ручка у меня своя, московская.

Мы ударяем по рукам. Артиллерист садится в оппель-капитан и уносится, подняв столб пыли. Шофер-власовец, успевший переложить мешки в нашу машину, садится за руль. Он молчит, только крутит головой, не понимая, как можно было так легко расстаться с дорогой машиной.

За городом пережидаем, пока проедет автоколонна с пленными, тянущаяся на сборный пункт. Впереди в открытой легковой машине рядом с шофером сидит старый генерал с желтым пергаментным лицом в золотых очках. На заднем сиденье расположился наш разведчик в пятнистой куртке, на груди у него автомат и цейсовский бинокль.

В огромных грузовиках «демаг» сидят солдаты в форме мышиного цвета, молча глядят прямо перед собой. Колонну замыкают фуры, в которые запряжены першероны-тяжеловозы, везущие имущество немецкого санбата.

Вскоре нас останавливают женщины, бредущие из неволи. Они просят у нас хлеба.

– В каком мешке продукты? – обращается майор к власовцу.

Тот оживляется, даже веселеет:

– Правильно, майор, лучше своим отдать.

Шофер перегибается назад, сбрасывает на землю мешок, потом, подумав, второй.

– Берите, сестры! У фашистов набратое!

Старуха, стоящая всех ближе, начинает его благодарить, но женщины одергивают ее. Не того благодаришь, мать!

К вечеру мы были в Лиепае. Работала наша комендатура. В садике перед немецким госпиталем сидели в креслах раненые офицеры, выставив ноги в повязках, медсестры в белых наколках разносили ужин.

Сдав шофера-власовца в комендатуру, мы оставили под охраной часового машину с наклейкой на стекле «Суворовец». Майору нужно было разыскать знакомых, а я пошел на узел связи передать в свою газету корреспонденцию «Первый день мира». Вечером я снова вышел в город – чуть ли не впервые с начала войны улицы освещены так ярко. Дойдя до порта, сошел к воде и помыл руки: вода была холодная. Неподалеку на берегу, в пенной полоске прибоя, темнело что-то длинное. Я подошел ближе. Фашистский офицер, поперек живота пробковый спасательный пояс, на черных петличках кителя серебряные молнии СС, глаза выклеваны чайками.

Море не приняло эсэсовца с потопленного транспорта, выбросило из своих глубин. И земля, кажется, не принимала. Так и болтаться ему между небом и землей!..

Надо было подумать о ночлеге. Пожалуй, в комендатуре найдется койка. У выхода из порта меня остановил рабочий патруль – трое мужчин с винтовками и повязками на рукавах. Узнав, что мне нужен ночлег, они отвели меня на квартиру одного из патрульных.

Нас встретили криками «ура». За столом сидело человек десять, молодые и пожилые люди. Они освободили для меня почетное место во главе стола. Ликование поднялось, когда я попытался сказать тост по-латышски.

А на следующий день на городской площади состоялся концерт армейского ансамбля. Среди других номеров солдатский хор исполнил фронтовой марш «Здравствуй, край Прибалтийский!». На двух языках – русском и латышском – повторялся несколько модернизированный припев песни:

Мы увиделись снова,

Родимое море,

Балтийское море, с тобой…

Очерк печатается по изданию: Лапин К. Последний день войны // К берегам Янтарного моря. Воспоминания. Сборник / Ред. – сост. В.С.Локшин. М.: Воениздат, 1969. С.256–266.

Недемократическая основа современного латвийского государства

Виктор Гущин

Виктор Иванович Гущин, кандидат исторических наук, директор Балтийского центра исторических и социально-политических исследований (Латвия).

4 мая 2020 г. исполнилось 30 лет со дня принятия Декларации о восстановлении независимости Латвийской Республики. Декларация была принята 4 мая 1990 г. на первой сессии Верховного Совета Латвийской ССР, избранного на состоявшихся 18 марта 1990 г. последних в новейшей истории Латвии всеобщих выборах. Декларация 4 мая заложила правовой фундамент и определяет политическое строительство Латвийского государства до сегодняшнего дня. Как готовилась Декларация независимости? Какой в подготовке Декларации была роль представителей Всемирного объединения свободных латышей – эмигрантской эмиграции, в руководстве которой определяющую роль играли идеологические наследники этнократического режима Карлиса Ульманиса (1934–1940) и нацистского коллаборационизма периода гитлеровской оккупации Латвии (1941–1945)? Как принималась Декларация независимости? Почему оппозиция решила не голосовать за этот документ? Какой была реакция международного сообщества на принятие Декларации независимости? Наконец, какими были политические последствия той идеологии, которая была положена в основу принятой Декларации? Сегодня обо всем этом уместно вспомнить.

Начало работы Верховного Совета

3 мая 1990 года свою работу начала первая сессия Верховного Совета. В начале работы сессии были избраны руководящие органы Верховного Совета, а затем депутаты утвердили состав нового Совета Министров.

Председателем Верховного Совета был избран Анатолий Горбунов, ранее – секретарь ЦК Компартии Латвии по идеологии и председатель Президиума Верховного Совета Латвийской ССР. Первым заместителем председателя Верховного Совета стал председатель Думы Народного Фронта Латвии (НФЛ) Дайнис Иванс (в недавнем прошлом – журналист), заместителем – входящий в руководство радикального Движения за национальную независимость Латвии (ДННЛ) Андрейс Крастиньш. Секретарем Верховного Совета был избран Имантс Даудиш, до того – секретарь Рижского горкома Компартии Латвии по идеологии, а затем – секретарь Президиума Верховного Совета ЛССР.

Первым премьером стал преподаватель физики Латвийского государственного университета и один из руководителей НФЛ Иварс Годманис, который большинству жителей впоследствии запомнился, однако, не тем, что именно он был первым премьером, а тем, что в бытность его премьерства вполне серьезно обсуждался вопрос о необходимости использования для отопления домов знаменитых с революции 1917 года в России «буржуек», потому что денег на закупку мазута для системы центрального отопления не было.

Экономическое положение страны в этот период было очень трудным. Галлопировала инфляция, деньги быстро обесценивались. Будущее страны казалось неясным.

Опасения русскоязычной общины

Но не только экономические трудности волновали людей. Многие русскоязычные жители республики с тревогой в это время наблюдали за тем, как в стране «одних захлестывают эмоции, других сковывает страх, третьи вообще не понимают реалий», как в обществе начинают торжествовать «силы социального реванша, сторонники апартеида», «выдавливания нелатышей из Латвии, развала экономики», как «возникает новая монополия на мысли и взгляды», как «снова витает в воздухе лозунг: «Кто не с нами, тот против нас»; наконец, как новые Президиум Верховного Совета и правительство республики стали практически мононациональными и не отражают хоть в какой-то разумной пропорции национальную структуру общества и как «за голубым фасадом демократии рождается серая власть в лице заурядных, но удобных (кому?) людей, неспособных решать глобальные и очень важные проблемы нарождающегося нового общества», в результате чего эти люди могут привести Латвию не к демократии, а в омут нового тоталитаризма.1

Многие русскоязычные жители ясно видели, что «в той игре, которая начиналась, интересы нелатышского населения, приехавшего в Латвию после 17 июня 1940 года, явно не учитывались».2

Наибольшую тревогу вызывал вопрос гражданства. Лидер Народного фронта Латвии Дайнис Иванс и председатель Совета министров Иварс Годманис, отвечая на вопросы депутатов, представлявших русскоязычное население республики, в мае 1990 года подчеркивали, что они выступают за то, чтобы гражданство было у всех постоянных жителей Латвии, кто этого захочет, т. е. фактически за «нулевой вариант». «Что же касается председателя Верховного Совета Латвии Анатолия Горбунова, то его кредо, как известно, всегда заключалось в обязательстве не делить жителей Латвии на своих и чужих».3

Однако принятая 4 мая 1990 года Декларация «О восстановлении независимости Латвийской Республики» заложила основы иной, прямо противоположной тенденции политического развития Латвийского государства.

Как готовилась Декларация независимости

Еще 15 февраля 1990 года Верховный Совет Латвийской ССР принял постановление «О декларации по вопросу о государственной независимости Латвии». Пункт 3 этого постановления гласил: «Верховный Совет Латвийской ССР поручает Президиуму Верховного Совета Латвийской ССР образовать комиссию с широким представительством ученых и специалистов народного хозяйства для квалифицированной и оперативной подготовки мер (включая проведение референдума) по восстановлению экономической и политической независимости Латвии… Всю работу комиссии осуществить демократично, гласно, с широкой информацией общественности, жителей республики и совета с ними».

Комиссия для разработки мер по восстановлению политической и экономической независимости Латвии была утверждена Постановлением Верховного Совета ЛССР 1 марта 1990 г. в составе 50 человек. В комиссию вошли: первый секретарь ЦК Компартии Латвии Янис Вагрис, Председатель Верховного Совета республики Анатолий Горбунов, члены правительства, советские, партийные и профсоюзные работники, работники суда, правоохранительных органов, прессы, науки, культуры, медицины, руководители промышленности и сельского хозяйства, народные депутаты, рабочие, ветераны войны и труда. Однако никакой информации о работе этой комиссии опубликовано в дальнейшем не было. Судя по всему, комиссия так и не приступила к работе, так как фактическое руководство по подготовке основных положений текста Декларации перехватило эмигрантское Всемирное объединение свободных латышей (ВОСЛ), главную роль в котором играли идеологические наследники этнократического политического режима Карлиса Ульманиса (1934–1940) и нацистского коллаборационизма периода гитлеровской оккупации Латвии (1941–1945).

7 апреля в Лондон на переговоры с руководством ВОСЛ прибыла делегация Латвии. Главой делегации был Иварс Годманис, который выступал в роли кандидата в премьеры нового правительства. Вместе с ним прибыли Александрс Кирштейнс (как будущий министр иностранных дел) и депутат Верховного Совета Янис Юрканс, который выполнял роль переводчика. Главным вопросом на переговорах была разработка Декларации о восстановлении независимой Латвии. Руководство ВОСЛ настаивало на такой Декларации, которая объявила бы всему миру о восстановлении Латвийской Республики 1918 года, а также о том, что весь период существования Латвийской ССР с 1940-го по 1990-й год был ничем иным, как периодом оккупации со стороны Советского Союза, нацистской Германии и опять Советского Союза продолжавшей существовать де-юре независимой Латвийской Республики.4

Из Лондона в Ригу для оказания практической помощи в подготовке текста именно такой Декларации ВОСЛ направило трех советников. Это были: Аристид Ламбергс, который родился в 1934 году в Елгаве, а после эмиграции долгое время жил в США, где получил образование в Бостонской военной академии; Янис Ритенис, который в разработке текста Декларации фактически не участвовал; и родившийся в 1955 году в Риге Эгилс Левитс, который вместе с родителями эмигрировал из Советской Латвии в Израиль, а затем поселился в Германии, где в 1982 году окончил юридический факультет Гамбургского университета.5

В латвийскую команду вошли: доцент юридического факультета Латвийского университета, специалист по вопросам международного права Роман Апситис (он же и возглавил общую рабочую группу), известные юристы Юрис Боярс и Андрис Плотниекс и два малоизвестных юриста – Андрейс Крастыньш, 1951 года рождения, выпускник юридического факультета Латвийского государственного университета, работал следователем МВД в Риге, затем начальником следственного отдела Отдела внутренних дел города Юрмалы, затем – начальником отдела по реализации лотерейных билетов «Спортлото», а с 1982 года – членом Латвийской коллегии присяжных адвокатов; и Вилнис Эглайс (вскоре скончавшийся).6

Среди тех, кто писал и редактировал текст Декларации, была и юрист Рута Шац-Марьяш. «Меня как профессионала заинтересовала и увлекла процедура составления этого уникального правового документа, – вспоминала она позднее. – Я внимательно следила за ходом его создания, мысленно представляя его звучание на русском языке, понятном широкому кругу населения Латвии. Параллельно с латышским текстом мною создавалась его русская редакция. Это было непросто: надо было обеспечить точный перевод очень специфической, непривычной терминологии, полное совпадение, идентичность не только буквы, но и смысла этого не имеющего аналогов правового акта. Мы собирались в здании университета сначала в одной из его аудиторий, затем в помещении парткома у Айвара Эндзиньша. Возникал вариант за вариантом, текст декларации детально, по каждому пункту в отдельности, обсуждался затем на заседании фракции».7

Единства в объединенной рабочей группе никогда не было, постоянно велись острые дискуссии. Опытные юристы Боярс и Плотниекс предлагали образовать современное демократическое государство, без указания правовой преемственности новой Латвии с Латвией довоенной. Однако Крастыньш, Апситис и Эглайс вместе с латышами из ВОСЛ добились утверждения такого текста Декларации, который устраивал руководство ВОСЛ. Как ни странно, с этим решением согласился и председатель Президиума Верховного Совета Латвийской ССР Анатолий Горбунов.8

Принятие Декларации независимости

4 мая 1990 года Верховный Совет Латвийской Советской Социалистической Республики принял Декларацию о восстановлении независимости Латвийской Республики. Из 201 депутата за нее проголосовали 138, один воздержался. Голосовали бюллетенями, затем счетная комиссия объявила с трибуны все бюллетени, называя номер избирательного округа и фамилию депутата. Каждый, кто проголосовал за Декларацию, подтверждал это вслух со своего места. Все происходившее транслировалось по радио и телевидению. «Толпы народа, в напряженном ожидании окружавшие в тот день здание парламента, встретили это событие с восторгом, люди плакали от счастья, обнимали друг друга, громко приветствовали своих избранников, преподносили им цветы. Я понимала эмоции этих людей, была глубоко тронута, испытывала огромное удовлетворение, чувство исполненного долга…», – вспоминает Рута Шац-Марьяш.9

В принятой Декларации объявлялось о восстановлении Латвийской Республики 1918 года. Одновременно отрицались внутриполитические причины перемен 1940 года, а выборы в Народный Сейм 14 и 15 июля 1940 года оценивались как проходившие «в оккупированной Латвии в условиях политического террора на основе противоправно принятого антиконституционного закона». Результаты голосования 14 и 15 июля объявлялись фальсифицированными, а избранный на их основе Народный Сейм – противозаконным, образованным «в результате обмана народа» и потому не являвшимся «выразителем суверенной воли народа». Этот Народный Сейм, подчеркивалось в Декларации, «не обладал конституционным правом решать вопрос об изменении государственного устройства и ликвидации суверенитета Латвийского государства», так как «эти вопросы был вправе решать лишь народ, однако свободное всенародное голосование проведено не было». На основании этого делался вывод, что «включение Латвийской Республики в состав Советского Союза с точки зрения международного права не имеет силы, и Латвийская Республика как субъект международного права существует de jure до настоящего времени, что признают более 50 государств мира».

«Исходя из принятых Верховным Советом Латвийской ССР 28 июля 1989 года «Декларации о государственном суверенитете Латвии» и 15 февраля 1990 года «Декларации по вопросу государственной независимости Латвии», а также принимая во внимание Обращение Вселатвийского собрания народных депутатов от 21 апреля 1990 года, учитывая определенно выраженную волю населения Латвии, отдавшего большинство голосов тем народным депутатам, которые в своей предвыборной программе выразили решимость восстановить государственную независимость Латвийской Республики, и встав на путь восстановления свободной, демократической и независимой Латвийской Республики de facto», Декларация о восстановлении независимости Латвийской Республики объявляла Декларацию Народного Сейма от 21 июля 1940 года «О вступлении Латвии в Союз Советских Социалистических Республик» не имеющей законной силы с момента ее принятия и заявляла о возобновлении действия принятой Учредительным собранием 15 февраля 1922 года Конституции Латвийской Республики на всей территории Латвии. Период до восстановления государственной власти Латвийской Республики de facto объявлялся переходным. Этот период должен был завершиться с избранием Сейма Латвийской Республики.10

Сформулированная в Декларации оценка событий 1940 года в Латвии, по сути, повторяла позицию как радикальной части западной латышской эмиграции, тесно связанной с бывшими латышскими нацистскими коллаборационистами периода немецко-фашистской оккупации Латвии в 1941–1945 гг., так и местных национал-радикальных политиков, в первую очередь представляющих Конгресс граждан и Движение за национальную независимость Латвии.

При этом нужно отметить, что в 1940 году о «советской оккупации Латвии» никто не говорил. Впервые этот термин получил распространение, причем на уровне политической пропаганды, только после начала немецко-фашистской оккупации Латвии в 1941 году. Иными словами, источник происхождения этого термина – пропаганда гитлеровской Германии. После окончания Второй мировой войны это определение стало широко использоваться странами Запада в целях политического и идеологического противостояния с СССР. А в период так называемой «перестройки» и после распада СССР получило широкое распространение и стало основой новой государственной идеологии именно благодаря осевшим после войны в странах Запада бывшим латышским нацистским коллаборационистам.

При этом на уровне международного права факт советской оккупации Латвии, как и тезис о якобы непрерывности существования Латвийского государства с 1918 до 1991 года, не признаны до настоящего времени.

И тот факт, что Верховный Совет, большинство депутатов которого было избрано по спискам Народного Фронта Латвии, поддержало именно эту концепцию истории Латвии, свидетельствовал о том, что уже в это время Народный Фронт Латвии в идеологическом плане фактически объединился с представленными в ВОСЛ бывшими нацистскими коллаборационистами, а также с Конгрессом граждан и ДННЛ. Пройдет еще всего лишь пять месяцев, и Народный Фронт Латвии на своем 3-м конгрессе, состоявшемся в октябре 1990 года, уже открыто поддержит политическую линию Конгресса граждан на строительство тоталитарного государства – так называемой «латышской Латвии», или «Латвии – для латышей».

Кроме того, опирающееся на принятые странами Запада в послевоенные годы многочисленные политические декларации утверждение, что «включение Латвийской Республики в состав Советского Союза с точки зрения международного права не имеет силы, и Латвийская Республика как субъект международного права существует de jure до настоящего времени, что признают более 50 государств мира», на самом деле не имеет никакого отношения к международному праву, поскольку любая политическая декларация – это всего лишь политическое заявление, а не юридически обязывающий для международного сообщества документ. Эти заявления нельзя рассматривать как нормы международного права, к каковым могут быть отнесены межгосударственные соглашения и договора, подписанные официальными представителями государств и затем ратифицированные законодательными органами власти в этих государствах. К таким юридически обязывающим нормам международного права относятся, например, решения состоявшейся в апреле 1945 г. в Сан-Франциско (США) конференции о создании Организации объединенных наций и принятии ее Устава. Если бы Латвийская Республика как субъект международного права продолжала бы существовать после 1940 г., то она должна была бы быть в списке стран-учредителей ООН, но ее почему в этом списке нет. К юридически обязывающим нормам международного права относится также Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе, который 1 августа 1975 года подписали представители 33 государств Европы, США и Канады. В этом документе, напомним, международное сообщество признало границы государств, которые сложились в Европе после окончания Второй мировой войны. В том числе и границы СССР. Но опять же якобы продолжающая существовать де-юре Латвийская Республика почему-то вновь отсутствует в перечне стран – субъектов международного права, которые поставили свою подпись под Хельсинкским Заключительным актом. Здесь следует также указать, что после перемен 1940 г., приведших к вхождению бывшей Латвийской Республики в состав СССР на правах одной из союзных республик, за пределами СССР никогда не было создано правительство Латвийской Республики в изгнании, которое представляло бы якобы оккупированную Латвийскую Республику и от имени которого совершались бы какие-то действия, признаваемые международным сообществом. Так что попытка обосновать в тексте Декларации утверждение, что Латвийское государство после 1940 г. продолжало якобы существовать как субъект международного права на самом деле никакого отношения к международному праву не имеет. Это всего лишь очередное политическое заявление, которое никак не может рассматриваться в качестве обязательной для других стран нормы международного права.

Наконец, ссылка в тексте Декларации на Обращение Вселатвийского собрания народных депутатов от 21 апреля 1990 года, а также ссылка на «определенно выраженную волю населения Латвии, отдавшего большинство голосов тем народным депутатам, которые в своей предвыборной программе выразили решимость восстановить государственную независимость Латвийской Республики», не могли служить конституционным основанием для принятия решения о выходе Латвии из состава СССР. Таким конституционным основанием могли служить только итоги референдума, о необходимости проведения которого, напомним, говорилось в постановлении «О декларации по вопросу о государственной независимости Латвии», принятом Верховным Советом ЛССР 15 февраля 1990 года. Однако руководство Народного фронта Латвии, одержавшего победу на выборах Верховного Совета 18 марта, из опасения не получить убедительное большинство голосов на референдуме от его проведения отказалось, чем поставило под сомнение законность принятой 4 мая Декларации о восстановлении независимости Латвийской Республики.

57 депутатов фракции «Равноправие» и один из лидеров Интерфронта депутат Алексеев, объявивший себя «независимым», «после, – как пишет Рута Шац-Марьяш, – длительных и настойчивых попыток сорвать принятие Декларации о восстановлении независимости»11 участия в голосовании не принимали. Альфред Рубикс потребовал предварительного проведения всенародного референдума по вопросу о независимости, т. е. как раз того, отсутствие чего позволило авторам Декларации о восстановлении независимости Латвийской Республики говорить о незаконности перемен в 1940 году. (Выделено мной – В.Г.) Депутат Леонид Курдюмов заявил, что избиратели не уполномочили их участвовать в этом голосовании. В знак протеста все они покинули зал. «Таким образом, в этот исторический для народа Латвии день депутаты, претендовавшие на роль единственных представителей нелатышской части населения, продемонстрировали враждебность идее восстановления государственной независимости Латвии», – считает Р.Шац-Марьяш.12

Бывший депутат Верховного Совета Олег Щипцов в своей книге «Записки депутата. Три года в парламенте Латвии. 1990–1993» (Рига, 1994) поведение депутатов фракции «Равноправие» описывает иначе. «Фракция «Равноправие» заранее подготовилась к выражению своего мнения. Принципиально против независимости мы не могли и не хотели голосовать хотя бы потому, что народ имеет право на самоопределение. Правда, в этом случае необходим референдум. С другой стороны, выразив с трибуны свою точку зрения, мы не могли воздержаться при голосовании, т. к. это практически показывало бы некую неопределенность, колебание (кстати, по регламенту при принятии документа голоса «против» суммируются с голосами «воздержался»). Поэтому оставался один выход: не нажимать кнопки, т. е. не участвовать в голосовании, не мешать законному или незаконному ходу процесса. Во всяком случае, никто потом не сможет сказать, что ты голосовал «против» Декларации…», – отмечает О.Щипцов.13

Иными словами, Рута Шац-Марьяш ошибается, когда пишет, что депутаты фракции «Равноправие» при голосовании Декларации в знак протеста покинули зал заседаний. Это не так. Фракция оставалась в зале заседаний Верховного Совета, но не принимала участия в голосовании. Не было и демонстрации враждебности идее восстановления государственной независимости Латвии.

Позиция, в частности О.В.Щипцова, была следующей: «Нельзя было принимать участие в эмоциональном спектакле, в финале которого со щитом будут самые консервативные силы НФЛ, …, восторжествует политика «выдавливания» нелатышей из Латвии, развала экономики».14 «Для меня тогда и сейчас было ясно, что 4 мая 1990 года был сделан шаг, который приведет не только к развалу Советского Союза, но и к режиму апартеида для нелатышей…» – указывал он в 1994 году.15

Заявление Объединенного совета трудовых коллективов Латвийской ССР

После принятия Декларации о восстановлении независимости Латвийской Республики депутаты Верховного Совета, которые проголосовали за утверждение этого документа, вышли на набережную реки Даугавы, где с утра проходил огромный митинг сторонников идеи независимости. Одновременно митинг проходил и на Домской площади. Но здесь собрались не сторонники, а противники идеи независимости. Участники митинга держали лозунги «Вся власть народу!», «Демократия без экстремистов» и др.

Сразу после объявления о принятии Декларации независимости Объединенный совет трудовых коллективов Латвийской ССР обратился с призывом к трудовым коллективам, общественным и общественно-политическим организациям, правоохранительным органам республики, ко всем гражданам Латвийской ССР. В Заявлении, в частности, говорилось: «4 мая 1990 г. в Латвийской ССР совершен антисоветский и антиконституционный государственный переворот. В этот день Верховный Совет республики вопреки воле многочисленных трудовых коллективов и без проведения всенародного референдума, не считаясь с мнением значительной части народных депутатов Латвийской ССР, принял Декларацию «О восстановлении независимости Латвийской Республики», провозгласив возврат к буржуазной Конституции и отделение Латвии от Союза Советских Социалистических Республик.

При принятии Декларации были полностью проигнорированы требования Конституции, законов СССР и Латвийской ССР, устанавливающих порядок решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из советской федерации.

Постановив возобновить действие принятой Учредительным собранием 15 февраля 1922 г. Конституции Латвийской Республики, Верховный Совет не удосужился ознакомить с ней даже депутатов, не говоря уже о проведении обсуждения Конституции с внесением изменений и дополнений, что необходимо было сделать хотя бы из-за давности, почти семидесятилетнего срока ее принятия.

Цинично поправ действующие конституционные нормы, лидеры Народного фронта Латвии и иные, примкнувшие к ним, сепаратисты во главе с председателем Верховного Совета Латвийской ССР А.В.Горбуновым, составившие большинство в высшем государственном органе республики, не сочли нужным спросить народ, хочет ли он возврата к безработице, бесправию и угнетению? «16

Компартия Латвии: Декларация «О восстановлении независимости Латвийской Республики» должна быть отменена

Компартия Латвии на платформе КПСС (компартия Рубикса) свое отношение к Декларации «О восстановлении независимости Латвийской Республики» выразила сразу после 4 мая. И это отношение было резко отрицательным. Компартия заявила о незаконности этого документа и потребовала его отмены. Обоснование – Декларация 4 мая 1990 года «О восстановлении независимости Латвийской Республики» была принята вопреки действующим конституции Латвийской ССР и конституции СССР, которые предусматривали необходимость проведения референдума при решении вопроса о выходе республики из состава СССР.17

Спустя полгода, на состоявшемся в декабре 1990 года XXV съезде компартии, тема оценки Декларации еще раз прозвучала в докладе секретаря ЦК Компартии Латвии К.-Г.К.Геркиса* «Об историческом пути Компартии Латвии». Этот доклад подготовила специальная комиссия по политической оценке исторического пути Компартии Латвии, решение о создании которой было принято на первом заседании съезда.

Отметив, что после 4 мая компартия неоднократно заявляла о своем требовании отменить Декларацию Верховного Совета Латвии «О восстановлении независимости Латвийской Республики», К.-Г.К.Геркис указал на ряд исторических умолчаний в тексте Декларации и заявил о несогласии ЦК КПЛ с высказанным в ней тезисом о правовой преемственности Латвии после 4 мая 1990 года с Латвией до 17 июня 1940 года.

«В Декларации Верховного Совета утверждается, что независимое Латвийское государство было провозглашено 18 ноября 1918 года. Но при этом игнорируется тот факт, что этот вопрос был решен в период оккупации Латвии Германией. Сознательно умалчивается в Декларации и то, что после освобождения в декабре 1918 года Латвии от немецкой оккупации почти на всей ее территории была восстановлена Советская власть, провозглашена Социалистическая Советская Республика Латвия, которая просуществовала более года», – сказал с трибуны съезда К.-Г.К.Геркис.

«Декларация от 4 мая 1990 года, – продолжал секретарь ЦК Компартии Латвии, – объявляет Декларацию Сейма Латвии от 21 июля 1940 года «О вступлении Латвии в Союз Советских Социалистических Республик» не имеющей законной силы с момента ее принятия, и, исходя из этого, (объявляет) что нахождение Латвии в составе СССР все эти годы являлось противоправным, провозглашает возобновление действия Конституции Латвийской Республики 1922 года, устанавливает, что отношения между Латвийской Республикой и СССР строятся на основе Договора между Россией и Латвией от 11 августа 1920 года».

Но «вопреки требованиям статьи 5 Конституции Латвийской ССР о том, что наиболее важные вопросы государственной жизни выносятся на всенародное обсуждение, а также ставятся на всенародное голосование (референдум)…., по кардинальному вопросу о статусе республики референдум не проводился. В то же время в Декларации от 4 мая 1990 года высказывается претензия, что в 1940 году вопрос об изменении государственного устройства Латвии должен был решать лишь народ на референдуме, а не Сейм….»

К.-Г.К.Геркис заявил о незаконности содержащегося в Декларации утверждения о сохранении по настоящее время юридической силы Конституции Латвийской Республики 1922 года. Принятие каждой из Конституций Латвийской ССР после 1940 года означало и юридическую, и фактическую отмену предыдущей. «В связи с этим юридически несостоятельны положения Декларации о возобновлении действия Конституции Латвийской Республики 1922 года…», – подчеркнул он.

«Что касается правовых основ отношений между Союзом ССР и Латвийской ССР в настоящее время, то ими являются положения не международно-правового акта – мирного договора между Россией и Латвией от 11 августа 1920 года, как утверждается в Декларации, а установление Конституции СССР, Конституции Латвийской ССР и советских законов.

Некорректно в качестве аргумента при решении вопросов в 1990 году выдвигать мирный договор между Россией и Латвией от 11 августа 1920 года. Известно, что в 1920 году Советская Россия находилась в кольце военной и экономической блокады. Именно в таких вынужденных условиях Советская Россия пошла на заключение этого договора».

В заключение доклада К.-Г.К.Геркис[1] еще раз заявил о позиции ЦК Компартии Латвии: «Декларация Верховного Совета Латвийской ССР «О восстановлении независимости Латвийской Республики» не имеет юридической силы, является недействительной…»18

Декларация 4 мая и реакция международного сообщества

Реакция международного сообщества на принятую Верховным Советом 4 мая Декларацию «О восстановлении независимости Латвийской Республики» была настороженно-выжидательной. Ни одно государство мира не заявило о том, что принятая Декларация влечет за собой для Латвии правовые последствия в плане обретения ею государственной независимости de facto и de jure.

Что же касается позиции США, то, хотя она была сформулирована еще в 1940–1950-е гг. и преследовала цель освободить прибалтийские республики от советской России, президент США Джордж Буш – старший поначалу открыто не высказывался в поддержку независимости Латвии, Литвы и Эстонии. Когда в декабре 1989 года на Мальте состоялась встреча Михаила Горбачева и Джорджа Буша-старшего, президенты СССР и США договорились, что США не будут создавать лишних трудностей Советскому Союзу в балтийском вопросе, а СССР не допустит насильственного вмешательства в развитие событий в странах Балтии. И это все. О независимости стран Балтии речи не было.

Примечательно, что реакцией ФРГ и Франции на литовскую Декларацию независимости, принятую в марте того же 1990 г., стало совместное письмо канцлера ФРГ Гельмута Коля и президента Франции Франсуа Миттерана председателю Верховного совета Литвы Витаутасу Ландсбергису с просьбой приостановить действие декларации и вступить в диалог с руководством СССР.19

Также и латвийская «декларация о независимости ни в глазах Москвы, ни многих стран Запада не была легальным документом», – спустя пятнадцать лет признала Сандра Калниете, одна из основателей НФЛ, исполнительный секретарь НФЛ, а затем – дипломат и министр иностранных дел Латвийской Республики.20

Естественно, что такая реакция международного сообщества на Декларацию о независимости не могла не вызвать разочарования у активистов Атмоды. «В Латвии после принятия Декларации все продолжалось по-старому. Наступила рутина. Это было смертельно для таких революционеров, как мы, энтузиасты Атмоды», – вспоминала позднее Элита Вейдемане, бывший редактор главного печатного органа НФЛ газеты «Атмода».21

События 15 мая

14 мая 1990 года президент СССР М.С.Горбачев подписал указ, которым Декларация Верховного Совета Латвийской ССР от 4 мая 1990 года «О восстановлении независимости Латвийской Республики» объявлялась «не имеющей юридической силы с момента ее принятия».

Утром 15 мая у здания Верховного Совета на улице Екаба собрался народ. Люди требовали проведения референдума по вопросу независимости Латвии и настаивали на встрече с председателем Верховного Совета А.В.Горбуновым. Но Горбунов от встречи отказался. Тогда люди попытались прорваться в здание Верховного Совета, но на их пути встали сотрудники рижского ОМОН. Спустя некоторое время А.В.Горбунов все же встретился с протестующими, но состоявшиеся переговоры ни к чему не привели.

Вот как описывает эти события депутат Верховного Совета О.В.Щипцов: 15 мая 1990 года у здания Верховного Совета вдруг появились многочисленные группы людей с лозунгами, прямо противоположными тем, которые стали привычными и примелькались. Обычные пикетчики вели себя спокойно. А тут толпа, требовавшая выполнения Указа Президента СССР М.Горбачева от 14 мая 1990 года «О Декларации Верховного Совета Латвийской ССР «О восстановлении независимости Латвийской Республики»», вступила в конфликт с «дежурными пикетчиками». Потом латышская пресса писала, что среди пришедших представителей трудовых коллективов были переодетые курсанты и офицеры военно-политического училища. Может быть. Сам я с ними не контактировал и не имею четкого представления, кто и как организовал людей. Вероятно, тут были организаторы и от Объединенного совета трудовых коллективов (ОСТК), и от Интерфронта. Во всяком случае вся улица Екаба перед Верховным Советом оказалась заполненной манифестантами, которые пытались взять штурмом здание Верховного Совета. Был вызван рижский ОМОН. Он с помощью дубинок успешно навел порядок, защитив парламентариев. Заседание часа на полтора прервали. На лицах депутатов фракции большинства в первые минуты, когда толпа шумела и еще не была оттеснена омоновцами, можно было заметить смятение и даже испуг.

Пришедшие в конце концов добились, чтобы их представители были приняты А.Горбуновым. Они требовали выполнения Конституций СССР и ЛССР, Указа Президента и отмены Декларации. С А.Горбуновым была достигнута договоренность о компромиссе: дать возможность одному из руководителей ОСТК выступить на пленарном заседании.

При возобновлении пленарного заседания начались дебаты по поводу происшедшего. Потом дали слово представителю ОСТК, который изложил известные требования».22

В этот же день правление Думы Народного Фронта Латвии опубликовало заявление, в котором среди зачинщиков беспорядков у здания парламента назывались переодетые в гражданскую одежду курсанты и офицеры Рижского высшего военно-политического училища имени маршала Советского Союза С.С.Бирюзова, также переодетые в гражданскую одежду солдаты и командиры частей Прибалтийского военного округа и сторонники Объединенного совета трудовых коллективов. В Заявлении также говорилось, что, если подобные насильственные акции будут продолжаться, Правление Думы НФЛ оставляет за собой право призвать на защиту парламента сотни тысяч своих сторонников, а также начать формирование отрядов самообороны.23 О том, что принятая 4 мая Декларация о восстановлении независимости Латвийской Республики грубо нарушала действующие Конституции СССР и Латвийской ССР, в Заявлении не говорилось ни слова.

Декларация 4 мая как фундамент для строительства недемократического и неправового государства

Если бы Советский Союз продолжил бы существовать после 1991 года, то Декларация о восстановлении независимости Латвийской Республики так и осталась бы для других стран не более чем очередным политическим заявлением, на которое не стоит обращать никакого внимания. Но август 1991 г. все изменил. Независимость Латвии признало международное сообщество, и это для новой латвийской политической элиты, но опять же вовсе не для международного сообщества, позволило теперь рассматривать принятый 4 мая 1990 г. документ как политико-правовой фундамент для строительства Латвийского государства. Новая политическая элита, к этому времени полностью уже принявшая реваншистскую идеологию радикальной части западной латышской эмиграции, в том числе бывших латышских нацистских коллаборационистов, стала утверждать, что признание международным сообществом независимости Латвии одновременно якобы подтверждает и факт признания тем же международным сообществом 50-летнего периода оккупации Латвии со стороны СССР. А это, в свою очередь, позволяет новой политической элите Латвии выдвигать требования о деоккупации и деколонизации и принимать соответствующие духу этих требований законы о гражданстве, о языке, об образовании и др. Уже 15 октября 1991 г. избранный всеми жителями страны Верховный Совет лишает политических прав более чем треть своих собственных избирателей. После этого принимаются новые законы о языке и об образовании, которые, вместе с законом о гражданстве, по сути, закладывают фундамент для строительства так называемой «латышской Латвии». Все эти законы нацелены на то, чтобы или выдавить национальные меньшинства из страны, или подвергнуть их насильственной ассимиляции в рамках реализации курса на строительство пресловутой «латышской Латвии». Одновременно с принятием упомянутых законов начинается активная кампания по переписыванию истории Латвии, главной целью которой является политическая реабилитация авторитарного и этнократического режима Карлиса Ульманиса и нацистских коллаборационистов периода гитлеровской оккупации Латвии в 1941–1945 гг. Проведение этой кампании полностью отвечает интересам радикальной части западной латышской эмиграции, поскольку многие ее представители сначала верой и правдой служили авторитарному режиму Карлиса Ульманиса, а в период нацистской оккупации – гитлеровской Германии. Поразительно, но и решения судебной системы теперь основываются не на юридических нормах, а на политических заявлениях о 50-летней оккупации Латвии. В результате всей этой политики в сфере законодательства, истории и судебной практики Латвийское государство быстрыми темпами начинает строиться как этнократическое и неонацистское. Основа государственной идеологии этого строительства была сформулирована именно в Декларации о восстановлении независимости Латвии от 4 мая 1990 года, и это позволяет утверждать, что данную Декларацию правильно рассматривать как политико-правовой фундамент для строительства недемократического и неправового современного Латвийского государства.

Примечания

1 Щипцов Олег. Записки депутата (Три года в парламенте Латвии: 1990–1993). – Рига, 1994. С. 93, 96–97, 110, 115.

2 Там же. С. 121.

3 Михаил Демурин о после Латвии в России: «Поздравляю вас, гражданин соврамши!» 13.07.2005 23: 40. Подробности: http: //www.regnum.ru/news/polit/483969.html#ixzz3U92SsRP6

4 Леонид Любимов. Атмода со слезами на глазах. Хроника безвременья. – Рига, 2002. С. 36–37.

5 Там же.

6 Там же.

7 Шац-Марьяш Рута. Калейдоскоп моей памяти. Рига, Acis, 2003 год. Стр. 334.

8 Леонид Любимов. Атмода со слезами на глазах. Хроника безвременья. Рига, 2002. С. 36–37.

9 Шац-Марьяш Рута. Указ. соч. С. 335.

10 Latvijas Padomju Socialistiskās Republikas Augstākās Padomes Deklarācija par Latvijas Republikas neatkarības atjaunošanu. – Latvijas Republikas Augstākā Padome. 1991. LR AP Kanceleja. Latvijas Enciklopēdiju redakcija. Rīga, 1991. Lpp. 5–8.

11 Шац-Марьяш Рута. Указ. соч. С. 336.

12 Там же. С. 336.

13 Щипцов Олег. Записки депутата. Три года в парламенте Латвии. 1990–1993. Рига, 1994, с. 93.

14 Там же. С. 93.

15 Там же. С. 91.

16 Цит. по: Леонид Любимов. Атмода со слезами на глазах. Рига, 2002. С. 46–47.

17 Latvijas Komunistiskās partijas Centrālās Komitejas biroja 1990. gada 4. maija sēdes protokols N 6 par Latvijas PSR ugstākās Padomes 1990. gada 4. maija deklarāciju «Par Latvijas neatkarības atjaunošanu». – Sk: Nevardarbīgā pretošanās: Latvijas neatkarības atgūšana (1945–1991) dokumentos. 3. Sēj. Riga, 2015. Lpp.52–54.

18 Об историческом пути Компартии Латвии. Доклад секретаря ЦК Компартии Латвии К.-Г.К.Геркиса. – «Советская Латвия», 5 декабря 1990 года.

19 Портнягина М.Д. Позиция международного сообщества по вопросу «восстановления» независимости Балтийских республик. – «Балтийский регион», 2012, № 2, с. 121.

20 Калниете Сандра. Начало Народного фронта и единение движений за независимость. В кн.: Балтийский путь к свободе. Опыт ненасильственной борьбы стран Балтии в мировом контексте. Составитель Янис Шкапарс. Рига, 2006. С. 170.

21 Вейдемане Элита. 4 мая – краеугольный камень новой Латвии. В кн.: Балтийский путь к свободе. Опыт ненасильственной борьбы стран Балтии в мировом контексте. Составитель Янис Шкапарс. Рига, 2006. С. 193.

22 Олег Щипцов. Записки депутата. (Три года в парламенте Латвии. 1990–1993). – Рига, 1994. Стр. 104–105.

23 Latvijas Tautas Frontes Domes valdes 1990. gada 15. maija paziņojums par vardarbīgajām akcijām pie Latvijas Pepublikas Augstākās Padomes ēkas 1990. gada 14. un 15. maijā. – Sk: Nevardarbīgā pretošanās: Latvijas neatkarības atgūšana (1945–1991) dokumentos. 3. Sēj. Riga, 2015. Lpp. 57–58.

Примечания

1

Карлис Геркис – родился 4 октября 1933 года в Лудзе. Окончил Московское высшее военно-инженерное училище и Высшую партийную школу при ЦК КПСС. С 1954 по 1984 год – на службе в рядах Советской Армии, полковник. Работал в политорганах Вооруженных Сил СССР. С 1969-го по 1984 год – на педагогической работе в Рижском высшем училище инженеров авиации. С 1984-го по 1990 год – заведующий кафедрой общественных наук в Латвийской государственной консерватории. 1990–1991 гг. – руководитель лекторской группы ЦК Компартии Латвии, секретарь ЦК Компартии Латвии по идеологической работе.

Content

Красная Латвия. Долгая дорога в дюнах
Редактор-составитель И. Э. Исаева

Вместо предисловия: как уничтожается история Латвии,

Палачи и герои Латвии

«Черные списки» и уничтожение истории Латвии

Сегодня в Латвии целенаправленно уничтожается эпоха…

Страны Балтии и события вокруг Украины

Что такое современный фашизм?

«Лесные братья» Видземе в 1906 году

Латышские стрелки в плен не сдавались Карен Маркарян

За веру, царя и Отечество

В 1919-м их бросали в самое пекло

А потом Янсона расстреляли

«Красный» Вентспилс

Братья Розенберг

Рабочие университеты: Эрнест

Рабочие университеты: Карл

Непонятное

Латвийские революционеры на защите Латвии в 1941 году

Два года в Испании

Два разговора

В пути

В Альбасете

В 108-й бригаде

Под Брунете

В штабе советников

Все вместе

Концентрационный лагерь во Франции

Плеяда Яна Берзина: Поль Арман (Паул Тылтыньш), Альфред Тылтыньш, Артур Спрогис и другие

1. Альфред и Пауль

2. Сесенья, 29 октября

3. Встреча в подземелье

4. Артур Спрогис

5. «Пятая колонна»

6. Каса Роха

7. Хаджи и анархисты

8. Встреча на крыше

9. Талавера-де-ла-Рейна

10. Глядя в завтрашний день

11. Вынужденная посадка

12. «Во-о-оздух!!!»

13. Зарево за спиной

14. Прощание

15. В тихом переулке

Команданте Артуро (Артур Спрогис)

Главный партизан Латвии

Латвийская рабочая гвардия в 1940–1941 гг

Начало войны

Латышские добровольческие полки

1-й латышский добровольческий полк

2-й латышский добровольческий (76-й отдельный) полк

Заключение

Прыжок в неизвестность (О совместных действиях Отдельного латышского партизанского отряда, калининских и белорусских партизан в Себежско-Освейско-Россонском партизанском крае)

Партизанскими тропами Латвии

Чтобы вновь сады цвели (История латышских частей Красной Армии и боевой путь 130-го латышского стрелкового корпуса)

Полковник Генрих Паэгле

Бой у Виеталвы (Наступление на Ригу и пять дней на виеталвской колокольне)

Урок профессора Августа Кирхенштейна

Разгром курляндской группировки

Последний день войны

Недемократическая основа современного латвийского государства

Начало работы Верховного Совета

Опасения русскоязычной общины

Как готовилась Декларация независимости

Принятие Декларации независимости

Заявление Объединенного совета трудовых коллективов Латвийской ССР

Компартия Латвии: Декларация «О восстановлении независимости Латвийской Республики» должна быть отменена

Декларация 4 мая и реакция международного сообщества

События 15 мая

Декларация 4 мая как фундамент для строительства недемократического и неправового государства

Примечания