Левон Адян

СМУГЛАЯ ЧАЙКА

(сборник)

СМУГЛАЯ ЧАЙКА

Посвящаю ТЕБЕ

Одинокая чайка — твой крик-отчаянье,

Одинокая чайка — судьба печальная

Одинокая чайка — хоть и на воле,

Одинокая чайка — не знает покоя.

Олёна Ростова

Чаек уже не было. Солнце садилось за синеватый горизонт. Легкий ветерок волновал море, по которому к берегу катились волны, распластав белые, как у чаек, крылья.

Парень был не в настроении. Он пришел на последнюю встречу. В который раз решали расстаться, но встречались снова. Нет, так продолжать уже невозможно, необходимо разойтись. Встретиться было легко, а вот расстаться — нестерпимо больно.

На море стоял штиль. Волны с тихим шорохом скользили по песку и катились обратно. Парню нравились чайки — когда они парили над водой, когда вертикально опускались на волны и снова взлетали. Где-то он прочитал, что в случае гибели одной из чаек вторая падает с высоты, сложив крылья, прямо вниз и разбивается о скалы. Он сейчас смотрел на эти волны и думал о чайках. О белоснежных птицах, которые сейчас, наверное, там, где солнечно, далеко за горизонтом, где небо сливается с морем и где они, перекликаясь, свободно и плавно кружат над синими водами.

Парень не услышал звука шагов по щебенке. Он смотрел на корабль, одиноко стоящий в безбрежном море, сверкая в вечерних лучах солнца. Женщина подошла сзади и встала чуть в стороне. Смотрела на парня. «О чем он думает? О ком он думает? — не без ревности промелькнула мысль у женщины. — Уйти, уйти, забыть его, — думала она печально, с замиранием сердца… — Легко сказать — забудь! Забудь все: блеск глаз, его взгляд, голос и улыбку, его теплое дыхание, его ласки, крепкий поцелуй его горячих губ, его дрожащие пальцы на моих петельках, его исступление — ласковое, неутолимое и взывающее к любви…»

— А вот и я, — сказала она своим мелодичным голосом.

Парень резко повернулся. Он ждал ее с нетерпеливым волнением, однако растерялся, увидев ее — всегда с застенчивой, приятной улыбкой и черными огненными глазами. Он широко улыбнулся, заключая в свои объятия хрупкое, нежное тело женщины.

— Любимая, любимая, любимая, — безостановочно шептал парень, касаясь губами ее черных как смоль волос. — Я боялся, что ты не придешь…

— Почему? — женщина искрящимися глазами посмотрела на парня, одновременно думая о том, что она не в силах вырвать его из своего сердца. — Или ты хотел, чтобы я не приходила? — добавила она, улыбаясь.

— Нет. Боялся, что не придешь, — сказал парень. — Что тебе не удастся прийти. А я так ждал… — Он поднес руку женщины ко рту, касаясь губами и по одному целуя эти прохладные пальцы. — Как тебе удалось прийти?

— Не знаю, — женщина чуть помотала головой. — Сказала, что иду к подруге.

— Не побоялась?

— Если б я могла об этом подумать… — склонив голову на грудь парня, горько улыбнулась женщина. — Не знаю, что происходит со мной. Не могу понять. Но все, больше встречаться не будем. Я больше не могу, у меня нет больше сил, родной, это в последний раз, слышишь?..

— Слышу, — улыбаясь, сказал парень. Он чувствовал на груди ее теплое дыхание.

— Почему так получилось? — женщина отняла голову от груди парня и, словно обращаясь к самой себе, мечтательно произнесла: — Жила я себе спокойно, почему все изменилось?

Парень перевел на шутку:

— Если я виноват, прости.

Женщина улыбнулась и снова прижала голову к груди парня. «Все, — про себя сказала она, — это в последний раз, больше встречаться не будем».

Потом они задумчиво гуляли по берегу моря, а море монотонно шумело…

Встретились в доме у друга, диктора телевидения. Праздновали день его рождения. Женщина пришла с мужем. А парень вообще не мог не смотреть на нее. В женщине оказалось что-то таинственное и манящее, что все время притягивало к себе взгляд парня. Был приятный, трогательный вечер. Пили, беседовали, слушали музыку. Сидели напротив. В какое-то мгновение парню показалось даже, что эта молодая женщина улыбнулась ему, отчего у него внутри словно закипела кровь. Впоследствии он часто думал о незнакомке. Особенно он запомнил улыбку. В этой застенчивой улыбке было неописуемое обаяние, которое покоряло парня.

Потом они случайно встретились на улице.

— Здравствуйте, — первым ее заметил парень и неторопливо подошел. — Как вы?

— Ничего, — женщина сразу растерялась. Вся покрасневшая и с той же застенчивой улыбкой, она была прелестна. — А как вы?

— Вот так, — пожимая плечами, ответил парень. — Как видите. Как ваш муж?

— Ничего.

Женщина смутилась оттого, что другого подходящего слова, кроме этого нелепого «ничего», не нашла. Она, как загипнотизированная, смотрела прямо на парня, смотреть не хотела, но не могла иначе. Парень, заметив это, внутри ликовал. Они так и стояли посреди улицы. Казалось, что у каждого из них было много несказанного, но стояли без слов, словно не находя их, но и не расходились.

— Правда, вечер был хороший? — наконец сказал парень. — Вам понравилось?

— Да, — сказала женщина. — Все было приятно. В других местах обычно говорят о повседневных вещах, в большинстве случаев об утомительных бытовых подробностях, о евроремонте. Здесь все действительно было иначе, в целом другая обстановка, хороший был вечер. Почему вы не прочитали стихи? — добавила она, краснея.

— Какие стихи? — улыбнулся парень.

— Ваши. Вы пишете, я знаю. Я еще до этого вас знала, много читала и была приятно удивлена, в первый раз так, случайно, увидев вас.

— Спасибо, — широко улыбнулся парень. — Значит, вы меня знали до этого. А потом, после того дня, вспоминали обо мне? Хотя бы один раз?

— Вспоминала, — тихим голосом ответила женщина, и румянец на ее лице расцвел еще больше. В этот миг она была в самом деле прелестна. — И не один раз… — добавила она и не моргая посмотрела в глаза парню. — Много раз вспоминала.

— Я тоже вспоминал вас. На самом деле, с блаженством, и мечтал когда-нибудь встретить вас и сказать о том, что написал много стихотворений, посвященных вам. Но потому, что я не знал даже, как вас зовут, цикл стихов назвал: «Ода незнакомой красавице».

— Боже мой, вы мне посвятили стихи?

— Конечно. И не терял надежду, что обязательно встречу вас и скажу вам об этом. Вы знаете, что такое надежда? Глубокие старики каждую ночь ложатся спать без уверенности в том, что на следующий день утром проснутся, но снова и снова заводят будильник. Вот это и есть надежда. И я благодарен богу, что встретил вас.

— Спасибо, — взволнованная от неожиданной радости, сказала женщина. — Значит, мы оба вспоминали друг друга? Господи, как это приятно!

После того вечера женщина на самом деле не забывала парня. Все время думала о нем, и теперь выясняется, что парень тоже думал о ней, стихи ей посвящал… У женщины не было мысли о том, что парень все это сказал, чтобы просто завести разговор, что это только результат бурного воображения поэта. Видимо, человеку свойственно верить в то, во что ему хочется верить от души.

— Я тронута, — снова произнесла она тем же тихим голосом. — Вы очень добры…

Они стояли посреди улицы, было неудобно, женщина неохотно отошла на шаг назад.

— До свидания, — сказала она.

— До свидания, — произнес парень, ступая на шаг вперед. — Я хотел вас попросить…

— О чем? — заинтересовалась женщина. — Говорите.

Парень об этом и не думал, но нашелся:

— Я хотел прочитать вам эти стихи. Я ведь провел бессонные ночи и мечтал прочитать их вам и услышать ваше мнение о них. Прошу, не причиняйте мне отказом боль. Встретимся там, где встретились в первый раз. Адрес, слава богу, знаете. Он мой близкий друг, создадим ту же обстановку, которая была тогда, послушаем так же музыку, и я с любовью прочитаю цикл моих стихотворений, посвященных вам, то есть юной неземной красавице, которая блеском своих глаз и чарами пленила влюбленного поэта.

Женщина хотела сказать, что она любит своего мужа, что у нее двое детей — мальчик и девочка, что она никуда не пойдет с посторонним мужчиной, но губы невольно прошептали: «Не знаю».

— Я завтра в это время буду ждать вас там, прошу вас, умоляю, не разбивайте сердце, которое стучит для вас.

Парень быстро попрощался, чтобы женщина не успела ему отказать.

Следующая их встреча состоялась не в квартире друга, который в тот раз оказался в командировке, но женщина об этом не знала, а поздно вечером, на последней остановке автобуса под номером сто девять, на повороте к городскому пляжу. Женщина вышла из рейсового автобуса и с сомнением огляделась вокруг. В соседних домах горел свет. Парень вышел из-за деревьев и направился к остановке. Он был крепкого сложения, широкоплечий, и ей показалось, что всю жизнь она ждала именно его, и она невольно пошла вперед, не отрывая взгляда от парня, и их руки, словно много лет искавшие друг друга, но только сейчас нашедшие, сплелись воедино.

— Благодарю, что пришла, — сказал парень, потом добавил: — Я бы сошел с ума, если б ты не пришла.

По тропинке между кустами и камнями они спустились к морю. Стояла тишина. И только седые пенистые волны с легким шелестом накатывали, разбивались о гладкие прибрежные камни и отходили обратно. Сели на пустынном берегу. Женщина, как много раз это было, упрекала себя за то, что пришла сюда, что оказалась такой безвольной, слабой. Она направила взгляд вдоль глади моря, задумчиво смотрела в одну точку. Туда, где море сливается с небом. Ей казалось, что парень про себя смеется над ней. Она даже ужаснулась этой мысли, потом, посмотрев на парня, сказала:

— Я сама себе простить не могу, а ты прости, что я такая безвольная…

Парень не дал ей договорить. Он нежно обнял женщину за плечи, повернул ее лицом к себе.

— Я люблю тебя, — прошептал он, целуя полуоткрытые нежные губы женщины.

Губы у парня были пылкими, руки — сильными, объятия — крепкими. И для женщины вспыхнули и посыпались с неба сверкающими гроздьями звезды, падая в море… Она вновь и вновь вспоминала встречу в квартире его друга и свои слова, сказанные угасающим шепотом: «Нет, нет, не смейте, не смейте…», что были слышны только ей одной, под грохочущие звуки «Болеро». Но это не было даже попыткой сопротивления, скорее словами инстинктивной самозащиты, родившимися и тут же погасшими на ее багровых устах. А парень, задыхаясь от страсти, лихорадочно, мощно, как необузданный жеребец, с таким буйством овладел ею, что вместе со стоном остановилось её дыхание… и она, невольно поддавшись, покоренная, не успела даже подумать о сопротивлении. Женщина со слезами во взоре упрекала себя за то, что нет у нее чувства собственного достоинства; что там… в той квартире отдалась ему и здесь, на этих голых камнях, отдается ему снова.

Они сидели и мечтали. Чайки кружили над их головами, тоскливо кричали, пролетали над водой, белыми перьями касаясь морской синевы, а они смотрели на них. Лежали на пляже на гладких валунах, бегали по теплому песку, и каждый раз женщина думала о том, что нужно расстаться, так продолжать невозможно. По какому праву и до каких пор?

— Я тебя не виню, — заговорила женщина. — Я сама виновата. В подобных вопросах женщины, и только женщины виноваты.

— Пожалела?

— Пожалела?.. — женщина на мгновение задумалась, потом решительно сказала: — Нет. Сожаления — это такая ненужная эмоция. Бессмысленно сожалеть, потому что бесполезно. Все равно вернуть ничего нельзя. Единственное, о чем можно сожалеть в своей жизни, это о том, что ты окружал вниманием и заботой тех, кто не были этого достойны… И что толку жалеть о том, чего действительно нельзя вернуть, исправить… Я сама не знаю, как все это получилось, это был сладкий сон. И теперь этот сон должен прерваться. Не пожалела и никогда не должна жалеть. Просто жила для себя. И казалось, что это и есть счастье. Другого счастья не бывает. Ты все перевернул. Но ты совсем не виноват. Я говорю не то, что думаю.

— Конечно, — улыбнулся парень, — ты виновата. Зачем рано замуж вышла? Не могла подождать?

— Если б я знала, что встречу тебя, сто лет бы ждала. Но ты не женился бы на мне.

— Почему? Женился бы, честное слово, женился бы. Значит, ты сомневаешься, что я люблю тебя?

— Не сомневаюсь. Временами мне даже кажется, что это меня держит. Где бы я ни была, думаю о том, что ты есть, что, когда бы я ни захотела, могу позвонить тебе — и мне станет легко. Мне дорог каждый миг, с тобой проведенный, ты согреваешь теплотой своего сердца. Я уверена, что жизнь не знает ничего, равного моей любви, а это значит, что достойная плата за эту любовь — плата самой жизнью.

— А если женюсь на другой, то ты меня забудешь… — глядя на воду, непринужденно произнес парень. — Совсем не вспомнишь.

Женщина вдруг посмотрела на парня:

— Молчи, умоляю! О чем это ты говоришь?

Парень захотел обнять женщину. Она вроде бы обиделась, вроде не хотела, чтоб он ее обнимал, целовал. Отворачивалась в сторону, но парень понимал, что женщина растягивает удовольствие. Он еще сильнее прижал ее к себе, губами отыскал ее рот… Парень всегда был неистовым, это нравилось женщине… «Любимая, милая, родная, — задыхаясь, шептал парень, — желанная, безгранично желанная ты моя, я люблю тебя, неужто ты сомневаешься?»

А после он устало лежал лицом к небу. Женщина сидела рядом, обняв колени.

— Я был неправ, — заговорил парень, — я пошутил. Мне кажется, что я никого любить не смогу… Когда нахожусь рядом с тобой, то ничего вокруг не замечаю, а просто любуюсь, восхищаюсь, горжусь тобой и твоей любовью. На земле есть семь чудес света, но есть еще одно, восьмое чудо, самое удивительное и прекрасное — это ты… Должен жениться, — повторил он, — но мне кажется, что между ею и мной будешь стоять ты… Я буду искать в ней тебя — и не находить… Я это знаю…

«Я ему мешаю, — думала женщина, — он из-за меня не женится. Удалюсь, зачем мешать?» Она медленно гладила руками лицо парня, долго держала пальцы на теплых его губах.

— А ты его любишь?

— Не знаю, — спокойно сказала женщина. — До тебя казалось, да. А теперь не знаю. Он меня любит. Это его ослепляет, и в мыслях он не допускает, что я могу ему изменить, любить другого. У нас в издательстве, где я работаю, знают, что я люблю тебя. Твою книгу для меня достала одна из девушек. Там, в шуме типографских машин, я думаю о тебе, по дороге в автобусе думаю о тебе… А муж наверняка думает, что я самая счастливая в мире женщина.

— Разведись, — просто сказал парень.

— А потом?

— Вместе поедем в другой город.

Женщина, конечно, понимала, что такого быть не может. Правда, он сейчас произносит эти слова, но быть так не может. Этого не может быть. «Между мною и им — целая пропасть, он этого сейчас не понимает». Женщина думала об этом, но сказала другое:

— Он без меня не может. Он инженер-нефтяник и работает в море, иногда неделями не приходит. Если шторм или срочная работа. Ты представляешь, в месяц пишет по десять — пятнадцать писем. Ты это представляешь? Подруги, наверное, завидуют, не понимая, что чужая жизнь всегда привлекательнее для других, но никто не знает, что там на самом деле. Одна из моих подруг правильно говорит, что чужая жизнь — это вроде как чужие окна, потому что, даже если там на подоконниках цветы, это еще не значит, что внутри рай… Я знаю, — добавила она, — он сойдет с ума… А дети… — женщина на мгновение замолкла. — Нет, больше встречаться не будем, это в последний раз.

Они были рядом, стояла полная тишина. А волны то ли ласкались, то ли тихо пели. И по всему горизонту раскинулось темное море, вся гладь его казалась пашней, и пашня сверкала от мерцания звезд. А луна, только что поднявшаяся с противоположной стороны моря, пробивала тропинку поверх черной пашни.

— Лучше бы мы не встретились, — нарушила тишину женщина. — Так легко было жить! Я много думала об этом. Зачем мы встретились? Помнишь нашу встречу в доме твоего друга? Когда мы были одни. Помнишь?

— Да.

— А потом я заплакала… Я же этого не хотела. Просто не понимала, что со мной происходит, я не была самой собой.

— Потом сели подальше друг от друга, — вспомнил парень. — Я тебя не держал, не задерживал, а ты все повторяла: «Пусти меня, лучше уйду» — и не уходила.

— Не могла. Если б могла, ушла бы. Не осталась. Казалось, что я многие годы искала тебя, а когда нашла, боялась сделать даже шаг — боялась потерять… Хотя во мне росло беспокойство, я чего-то опасалась, а чего именно — не понимала. Но не уходила. Сейчас я понимаю, что я боялась саму себя… Сегодняшнего дня… Если бы мы тогда расстались, было бы легче…

Парень молчал. Они долго гуляли, прислушиваясь к плеску воды. Волны шумно выкатывались на берег. Женщина посмотрела на часы.

— Поздно, — прошептала она. — Пошли… Сейчас придут домой из кино, нужно накормить его ужином.

Парень хмуро посмотрел на нее:

— Не обижайся… Кто должен накормить его?

Он снова с неистовством обнял женщину, поцеловал ее горячие непокорные губы. Чуть ранее парень написал на песке: «Я люблю тебя!» Поправляя волосы, она увидела, как волна накатила и унесла эту надпись. «Все в жизни так, — грустно сказала женщина. — Есть — и нету». Потом посмотрела в сторону моря. Но море было мирное, спокойное. Посмотрела на прибрежные гладкие камни, взглядом смерила берег, посмотрела на скалы. Все там было ей родное. Женщина смотрела печально, будто здесь прошла вся ее жизнь и теперь она навсегда расстается с этим.

По узкой каменистой дороге они стали подниматься к остановке автобуса. В воздухе кружились летучие мыши, резко опускались, чуть не касаясь их крыльями. Парень смотрел на этих полуптиц и думал о чайках. Белоснежные чайки, которые, наверное, находятся очень далеко, там, где солнечно, вдали, где море и небо сливаются на горизонте, где они парят и медленно кружат над синими водами.

— Ты сейчас думаешь о своих чайках, — сказала женщина. — Ты влюблен в чаек. Я это знаю. У тебя много стихов написано про чаек.

Парень внимательно посмотрел на женщину. В темноте ее волосы были черными, щеки смуглыми, все лицо было смуглым.

— Если я влюблен в чаек, значит, я влюблен в тебя. Ты похожа на красивую чайку, — улыбнулся он. — Ты моя смуглая чайка.

Правой рукой парень обнял женщину. Они поднялись по узкой тропинке, а когда показалась остановка, парень сказал:

— Я здесь постою, а ты иди, вдруг знакомые встретятся. — Он коснулся пальцами губ женщины. — Прощай. Я тебя никогда не забуду. Никогда-никогда.

Он думал о том, что порой приходится расстаться с той, которую безумно любишь, чтобы по-прежнему любить ее.

— Я тоже. Я тоже не забуду. Я не смогу тебя забыть, если даже захочу. Если даже очень захочу. Господи, каждый может видеть, как ты выглядишь, но не каждый может знать, что у тебя в душе. Поверь, бывают такие минуты, что не хочется жить, а хочется грустить, только грустить и плакать. Зачем я тебя полюбила, зачем, скажи, я люблю… — Голос женщины дрогнул, глаза застелили слезы. — Скажи, кому невыносимо тяжело — тому, кто уходит, или тому, от кого уходят?

— Тому, кто безумно любит.

— Я ухожу, мне безмерно тяжело, потому что безумно люблю тебя… Живи и помни. — Она прижалась к нему. Женшина не хотела отрываться от него. — Значит, все? Больше не встретимся?.. — Она уже не могла сдерживать слезы. — Самая страшная не безответная любовь, а когда она взаимна, но вы не вместе.

Вдали показался автобус.

— Еще раз встретимся — и все, — внезапно сказала женщина. — Только один раз…

— Хорошо, — наконец сказал парень.

Он хотел сказать «нет», но сам не понял, как сказал «хорошо». Женщина, посмотрев на него лучистыми глазами, повернулась и пошла к остановке.

По пути она обернулась, чтобы еще раз посмотреть на парня, помахала ему рукой на прощанье.

Она, наверное, улыбнулась в темноте.

Автобус уехал. Смуглой чайки не стало. Белых чаек не было. Парень был одинок. Внизу, под сопкой, виднелось море. Действительно, вся гладь моря казалась черной пашней, на которой мерцала узкая лунная дорожка. Он думал пойти по этой дорожке, идти, идти туда, где в золотистых лучах солнца над морем порхали белокрылые чайки…

ПРОХЛАДНЫЙ ГУСТОЙ ЛЕС, ИЮЛЬ…

Второй день, как Арпине услышала о том, что Он приехал. И сейчас, когда до ее слуха дошел слабый рокот машины, она медленно, словно в предчувствии чего-то плохого, подняла голову, посмотрела на дорогу. Поднимая легкую пыль, проехала машина Арташеса… Арташес сидел гордый и самоуверенный, с поднятой головой, правая рука на руле, левая — навстречу ветру…

Проехал Арташес, оставив на дороге лишь облако пыли, которое, постепенно растаяв, легко и медленно село на зеленую обочину дороги, и больше ничего не осталось от недавней пыли, похожей на далекий туман…

Была любовь — сильная и нежная, сладкая, томная, но она постепенно прошла. Потом любовь была и не была, потом вообще не стало. Почему прошла, почему ничего не осталось? И самая большая потеря в том, думала Арпине, это когда что-то умирает в тебе, что-то очень дорогое и родное, что жило в тебе и помогало жить. И когда Арпине услышала вдруг, что Арташес приехал в село, сердце ее вмиг словно остановилось, трудно стало дышать, показалось, что внутри что-то оборвалось, лицо запылало. Ей показалось, что женщины сейчас заметят это и бог весть что подумают.

Она торопливо наклонилась и продолжила сажать рассаду.

Значит, любовь есть, осталась, как затаившийся в золе уголек и теперь снова затлела… Жаль, очень жаль, что нельзя остановить время и повернуть его вспять, чтобы исправить свою ошибку. Значит, остается только смириться с судьбой и жить красивыми воспоминаниями из прошлого, которые поистине согревают твою душу, наполняют сердце радостью, но в то же время безжалостно обжигают тебя изнутри…

— Мам, видела машину? — спросил прибежавший со стороны дороги старший сын. — Белая, будто обдана молоком, видела, мам?

Арпине не обратила внимания на сказанное сыном. Она начала сосредоточенно доить корову, и струи молока, как солнечные лучи, плясали и подскакивали в ведре, молоко поднималось, пенилось, пенка лопалась. Арпине и доила, и непрерывно думала об Арташесе, который более десяти лет в деревню не приезжал, а теперь каждый год должен приезжать. Говорят, приехал восстановить дедовский дом, и после этого каждое лето будет приезжать вместе с семьей на отдых в отчий дом.

И во время дойки, и когда надоенное молоко несла домой, а оно, парное, шипело в ведре, Арпине продолжала думать об Арташесе. Пыталась не думать, не получалось, не могла забыть его. А когда заксрипела калитка и Мукел, с большим носом, дородный и мрачный, с вязанкой хвороста за спиной, вошел во двор, холодная дрожь пробежала по телу Арпине. Ей почему-то показалось, что Мукел сейчас все поймет, догадается о том, что происходит в душе жены, и как-то испугалась…

Мукел с треском сбросил с плеча тяжелую вязанку хвороста, от которой правое плечо будто поднялось, немного выпрямился, после чего заметил жену.

— Корову подоила? — спросил он безразличным и суровым тоном.

— Да, — тихо произнесла Арпине.

Мукел не заметил, что голос жены как-то изменился. А Арпине, облегченно вздохнув, что муж ничего не заметил, собрала в кучу нарубленные сыном сухие ветки и начала разжигать огонь.

— Ты только сейчас собралась заняться обедом? — чуть позже и немного недовольно спросил Мукел, садясь на каменные ступеньки и закручивая папиросу.

— Но я только пришла, — покорно ответила Арпине. — Принесли много рассады, поздно закончили.

— А где теленок?

— Завела в хлев. Был привязан у ограды. Вдоволь пощипал травы.

Мукел медленными, уставшими движениями закручивал папиросу. Чуть позже, когда Арпине приготовила молочный суп и они, сидя на веранде, безмолвно ели, старший сын, который в этом году должен был пойти в первый класс, вдруг мечтательно, с воодушевлением произнес:

— Сегодня я увидел новую «Волгу», словно облитую молоком, белую-белую. Когда я вырасту, куплю себе такую.

Арпине будто за руку кто-то поймал за преступлением, ложка в руке задрожала в воздухе, однако незаметно опустилась в тарелку… Но Мукел не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Взбешенный от ревности, он несколько раз выходил из себя. Толстогубый, с мохнатыми густыми бровями, широкими ноздрями, с выступающим кадыком, он осатанело посмотрел на жену, хриплым голосом спросил:

— Что за машина?

— Не знаю, — тихим голосом, притворяясь равнодушной, сказала жена, — не видела.

— Видела, я показал, видела, — скороговоркой протараторил сын. — Не видела, мама?.. Я Нанарик тоже показал.

— Ешь свой обед, — сердито сказала мать.

Тихо, безмолвно съели молочный суп.

— Машина Арташеса, — помолчав, сказал Мукел. — Он был Арташ, я — Микаел, сейчас он Арташес, я — Мукел. — Слова медленно, будто лениво, сыпались из-под пожелтевшей от папирос бороды. — В школе сидели за одной партой, контрольные у меня списывал, поехал, стал человеком, потому что за его спиной был хозяин. А я остался пастухом и заготовщиком сена. — Мукел глубоко вздохнул, отодвинул тарелку в сторону и сказал: — Говорят, за деньги людей принимает в институт, — и добавил, судорожно натягивая мышцу щеки: — Зарежу, если услышу, что словом молвилась с ним.

— Мукел, — испуганно одернула мужа Арпине, мельком взглянув на детей.

Дети втроем сидели вокруг стола и с удивлением смотрели то на отца, то на мать. Муж не обратил внимания на тревогу жены.

— Чая нет? — чуть позже спросил он.

— Есть, — тихо ответила Арпине и пошла за чаем.

Чайник был во дворе, на очаге. А на улице было уже темно, и из темноты Арпине смотрела на мужа, сидевшего с понурой головой под тусклым светом лампы на веранде, и сердце ее затрепетало от понимания несостоятельности ее жизни. И самое ужасное, что жизнь ей преподнесла тысяча одну причину, чтобы плакать, и никакой возможности — посмеяться от души. Она долго смотрела, будто впервые видела мужа, с горечью думая о том, что она его никогда не любила.

Выходит, она любила всего один раз — в первый и последний раз. Но почему и как она жила, если не любила? И кто, кто может понять, какие это муки, страдания — жить с нелюбимым человеком?.. Она долго думала над этим и не могла понять, зачем вышла замуж за него…

Наливая чай в стакан мужа, Арпине заметила, что от него несет свежескошенной травой. Этот запах буквально душил ее, когда они выключили свет и легли в постель… Мукел был небрит, жесткие волосы кололи лицо Арпине, а запах сена был невиносимо тяжелым. Арпине закрыла глаза, и Мукел не понимал, зачем. Все тело жены, с ног до головы, дрожало, и Мукел не понимал, почему.

Арпине старалась отогнать от себя каждую мысль и воспоминание, связанное с Арташесом, но это ей не удавалось.

— Может, у тебя болит голова? — спросил, наконец, Мукел, сидя в постели и зажигая папиросу. — Может, живот болит? Хочешь, пойду позову врача? Вон жена нашего Вагинака дома, медицинское училище окончила в Степанакерте…

Но Арпине мотала головой (не хочу!), кусала пальцы (не хочу!), глухо всхлипывала (не хочу!), крепче обнимала подушку, и Мукел, сидя в постели, растерянно смотрел на жену и ничего не мог понять…

Женщины сидели в тени грушевого дерева, когда пришла Арпине, держа Нанар за руку. Будто ждали ее появления. Они поднялись, взяли свежую рассаду и пошли на поле. Узелок с едой — пучок зелени, два куска хлеба, бутылка сладкого чая, кусок сыра и пара вареных картофелин — Арпине привязала к дереву, наказала Нанар сидеть пока в его тени и пошла за всеми. Арпине шла между грядками и опять думала об Арташесе: «Зачем ты приехал? Почему сбежал тогда?..»

…Она перешла в десятый класс, было лето, июль, с подружками собирали траву выше Бахчута, на поляне Ивана, когда в первый раз увидела Арташеса… Стройный был парень, высокого роста, с большими голубыми глазами и русыми волосами, с чубом, спускающимся на лоб. Он вышел из леса, закинув ружье на плечо, как палку пастуха…

Арпине знала о нем, он из нижних дворов села, даже говорили, что до восьмого класса учился здесь, в деревне. Арташес подошел, поздоровался. «Я хочу пить, — сказал он, с высокомерной улыбкой глядя на девочек, — не найдется ли у вас воды?»

Да, так и было, стройный парень высокого роста, с большими голубыми глазами и с русым чубом на лбу… Своей непринужденной улыбкой он покорил Арпине, и Арпине сразу вскочила с места: «Я пойду, принесу». Взяла кувшинчик, потеряв голову, побежала по тропинке, ведущей к роднику, не обращая внимания даже на то, что девушки прыснули ей вслед… После этого Арташес часто приходил на поле, подружился с девушками…

И по ночам Арпине не спалось, рано утром шла на поле, больше всех трудилась и словно не уставала. На этом поле траву уже собрали, должны были перейти на другое место, когда пришел Арташес… Опять с ружьем на плече и немного вспотевший. «Завтра, наверное, уеду, — сказал Арташес. — Дипломную не написал еще, должен успеть». Арпине почувствовала слабость в коленях, сердце затрепетало в груди… «Как?.. Так рано? А я?» — неслышно прошептала она. Что теперь она должна делать без Арташеса?

Где-то вдали послышалась трель перепелки, и сердце Арпине сжалось, замерло… Ей казалось, что Арташес должен приходить каждый день, и она тайно должна смотреть на него и по ночам от счастья плакать. Как это?.. Неужели, все закончено?..

«Воды нет у вас? Я от жажды просто умираю». — «Арпине принесет, — засмеялись девушки. — Только Арпине знает, где находится родник». — «Нет, я сам, — улыбнулся Арташес своей обворожительной улыбкой. — Только покажите мне, как спуститься к роднику». — «Только Арпине знает место родника, — снова засмеялись девушки, — Арпине, иди, покажи».

Взволнованная и раскрасневшаяся Арпине, не моргая, смотрела на Арташеса. «Пойдем, покажу, — наконец, сумела произнести она, — это не так далеко…» Легко и красиво, как лань, Арпине грациозно шла впереди. Зашли в лес, где деревья тянулись в небо, качались, касаясь небесной лазури, в унисон переливались соловьи и жаворонки, где-то в глубине леса, прерываясь, куковала кукушка. В лесу пахло сыростью. Пройдя мимо высоченных буковых деревьев и замшелых огромных изумрудных камней, они прошли еще немного вперед, и внизу показался уже Аракеланц родник.

Арпине остановилась, повернулась к Арташесу. «Отсюда прямо спустись вниз, — сказала она, — там есть два высоких близнеца-карагача, под этими карагачами родник». Арташес пристально смотрел на нее и улыбался своей обаятельной улыбкой. Арпине не смогла выдержать его взгляда, быстро отвела глаза, невнятно произнесла повторно: «Под близнецами-карагачами находится родник».

Неожиданно Арташес взял Арпине за руку, слегка притянул ее к себе, улыбаясь и чуть изменив голос, сказал: «Неужели ты подумала, что я не знаю, где находится родник? Знал, Арпине. И так же знал, что именно ты пойдешь показывать мне место… Потому что с самого первого дня ты мне очень понравилась». Не убирая руки из крепкой ладони Арташеса, Арпине подняла голову и глазами, полными слез, посмотрела на него. Боже мой, промелькнуло в мыслях у Арпине, как долго она мечтала о том, чтобы стоять вот так, с Арташесом, рука в руке и смотреть в его очаровательные глаза. Арташес притянул Арпине еще ближе: «Ты хочешь, чтоб я тебя поцеловал», — глядя на ее пламенные губы, твердо сказал Арташес тем же изменившимся голосом. Это, конечно, не было вопросом, Арпине это почувствовала, ответ не заставил себя ждать.

«Хочу», — будто не сама Арпине, а вместо нее так решительно подтвердил кто-то другой, потому что она в этот момент ни в чем не была уверена. Она невольно прижалась к Арташесу и мгновенно почувствовала крепкое слияние его чувственного рта с ее губами. И все-все это — запах сырости прохладного густого леса, слабое покачивание деревьев высоко в небе, переливчатое пенье разных птиц и тоскливый зов кукушки в глубине леса, горящий рот Арташеса на ее пламенных губах… — все это казалось Арпине не явью, а сном.

«Ну, я пошла, — приходя в себя, прошептала Арпине, — девушки бог весть о чем подумают…» — «Пусть думают, — задыхаясь от волнения, сказал Арташес. — О чем подумают? Скажи, о чем подумают?» И Арташес все сильнее и сильнее прижимал к своей груди Арпине, исступленно целуя глаза, щеки, снова и снова губы, шею, грудь Арпине. Арпине вначале с удивлением, потом испуганно посмотрела на него… Она словно хотела высвободиться из его сильных рук, но в то же время и не хотела.

«О чем должны подумать? — будто в лихорадке шептал Арташес. — Ну что должны сказать?» — «Не знаю…» Арпине действительно иногда испуганно смотрела на Арташеса, хотела высвободиться из объятий, но не могла, потому что приятное дыхание Арташеса очаровало ее, и Арпине, прислонившись спиной к стволу бука и не в состоянии сопротивляться сумасшедшей пучине страсти, медленно сползла вниз…

Что потом происходило, Арпине не воспринимала, она спиной ощущала землю, мягкую, холодную прошлогоднюю листву, Арташес прижимал ее к своей груди, а она, освобождая рот от его ненасытных губ, время от времени возбужденно шептала: «А если не женишься, Арташес… А если вдруг не женишься на мне… Если я забеременею…» Арташес спешно, поцелуями, перекрывающими ее дыхание, обратно закрывал ее рот. «Я люблю тебя, — самозабвенно произносил Арташес. — Я безумно люблю тебя, Арпине… Я увезу тебя в город, выучишься, я тебя здесь не оставлю…»

Арпине сажала на грядках саженцы томатов. «Сейчас зачем приехал? — говорила сама себе Арпине. — Зачем приехал?»

— Арпен, ахчи, чего ты сегодня грустная? — сказала Ерсик, соседка.

— Я не грустная, — слабо улыбнулась Арпине, — просто нет настроения.

— Наверное, не спала, — засмеялась Нушик. — Мукел сегодня на ферме был или домой пришел?

— Домой пришел, — выпрямляясь, устало сказала Арпине, — а что?

— Ну, ясно, — снова засмеялась Нушик. — Не дал бедной спать.

Женщины засмеялись, и тут из деревни показалась машина… Поднимая легкую пыль, подъезжала машина Арташеса. Сердце Арпине забилось часто, а губы высохли и задрожали. Она еле держалась на ногах… Машина остановилась недалеко от них на обочине дороги. Арташес вышел из машины… Не изменился, как будто прежний Арташес, изящный, стройный, только виски поседели и, как прежде, запутанные волосы небрежно спадали на лоб.

— Здравствуйте, — Арташес улыбнулся всем и прошел вперед. — Как вы?

— Хорошо, — ответили с разных сторон. — Ты как? Как ваши?

— Ничего, — улыбнувшись, повел плечами Арташес. — Хорошо.

Арпине казалось, что сейчас Арташес подойдет к ней и пожмет ей руку. Подойдет, и она пристально посмотрит в его глаза и спросит, почему обманул тогда, много лет назад, почему не пришел… больше не пришел?

— Столько лет не приезжаешь, — сказала Ерсик, — ты не скучаешь по деревне?

— Времени не бывает, — Арташес улыбнулся Ерсик, — я решил впредь каждое лето приезжать… Хочу отремонтировать дедовский дом…

— Молодец, правильно решил, — со всех сторон похвалили его женщины. — Земля — вещь сладкая, тянет к себе. А как же! Родную землю забыть невозможно.

— Я поговорил с мастерами, летом будущего года будет готово.

— Ты не женился? — хитро улыбнулась Ерсик.

— Женился, — кивнул головой Арташес и только теперь заметил дочку Арпине.

— Тебя как зовут? — улыбнулся Арташес, достал из кармана конфеты в разноцветных бумажках и протянул ей: — Возьми.

Нанар отошла, спиной прижалась к коленям матери, вопросительно посмотрела на нее: «Взять?» И Арташес улыбнулся Арпине своей прежней лучистой улыбкой. Так, как улыбнулся Ерсик, как улыбнулся Нанар. «Ты забыл, — еле сдерживая слезы, с горечью сказала сама себе Арпине. — Обо всем позабыл…»

— Возьми, — насколько возможно сдержанно сказала Арпине, и Нанар, стесняясь, пугливо протянула руку.

Арташес положил шоколад в ее маленькую ладонь. Происходило как будто что-то необычное, женщины встали и смотрели. Арташес ласково ущипнул за щеку Нанар, почтительно попрощался со всеми, потом демонстративно очень гордой походкой пошел к машине…

Арпине осталась стоять на грядке томатов с грязной палкой в руке… Слезы уже беспрепятственно текли по щекам, но женщины не видели, потому что они зачарованно смотрели на Арташеса, на его белую, как молоко, «Волгу» и завидовали его жене, которая, говорили, была дочерью какого-то профессора, ходила с крашеными глазами и волосами.

Арташес завел машину, машина слабо зарокотала и поехала по дороге через открытое поле. Пыль поднялась над дорогой, как облако. Женщины стояли и смотрели, пока машина не скрылась за последним поворотом, пока на дороге за последним поворотом на миг не поднялась синяя пыль, а затем осела.

Сердце Арпине защемило… Она села посреди поля томатов с грязной палкой и рассадой в грязных руках и зарыдала. Женщины прибежали к ней, сгрудились: «Что случилось, ахчи?» — «Она ведь была не в духе». — «Арпен, ахчи, Арпен, что с тобой случилось?» — «Может, Мукел побил тебя, ахчи?»

А Арпине сидела на грядке с рассадой и грязной палкой в руках, обессиленная, опустошенная, и плакала…

НА ДАРОГЕ

Издалека сразу показался Тартар — мрачный и по всей вероятности мутный. Река текла с гор.

— В верховьях сейчас дождь, — держа мускулистые руки на руле, парень высунул голову из кабины грузовика и посмотрел в сторону гор.

Небо было окутано мраком, черное, как асфальт, а темно-серое покрывало дождя спускалось с гор вниз, навстречу грузовику. Парень в уме подсчитал, сколько осталось до Хндзахута, и пришел к той нерадостной мысли, что дождь застанет их сразу после первого села.

— До деревни еще достаточно далеко, — сказал он вслух.

— Сколько? — спросила девушка.

— Десять — пятнадцать километров.

— Это не так много, — ответила девушка, на мгновение скосив глаза на парня, и с интересом начала смотреть в окно. Она хотела, чтобы эта дорога, ведущая по горам и котловинам, была длинной, очень длинной, без остановки. Девушка смотрела наружу, а парень, заглядывая тайком в длинное зеркальце кабины, видел ее профиль, с радостным чувством вспоминая их первую встречу…

С того дня прошло всего полторы недели, однако кажется, что это было очень давно. Он тогда возвращался из районного центра, отвез зерно на заготовку, возвращался домой, в Хндзахут. Ехал на большой скорости, чтобы вовремя успеть в деревню, не попав под дождь. И вдруг издалека увидел девушку. Это было возле деревни Неркин Оратаг. По всей вероятности девушка, услышав шум мотора подъезжающей машины, вышла на дорогу и пошла прямо посередине шоссе. Парень несколько раз просигналил, требуя, чтобы она ушла с дороги. Однако девушка продолжала идти, будто эти сигналы ее не касались. «Она не слышит, что ли?» — рассердился парень. Сбавляя скорость грузовика и поворачивая его немного вправо, к обочине, парень резко притормозил машину. Он захотел нагрубить упрямой незнакомке, но девушка вдруг повернулась к парню, и он вместо того, чтобы высказаться, очарованно уставился на нее: девушка была очень хорошенькая. Парень на миг растерялся, но подумал о том, что, раз остановил машину, нужно что-то сказать.

— Куда идешь? — спросил он.

— А зачем тебе это нужно? — как старая знакомая, с заигрывающей улыбкой ответила девушка, мгновенно покорив его темным блеском глаз. — Все равно, не отвезешь, — быстро добавила она. В Хндзахут иду, это далеко.

— На другом конце света, — парень невольно широко улыбнулся. — Но отвезу, — также торопливо сказал он. — Честное слово, отвезу, — и спешно повернувшись, открыл дверцу кабины. Девушка почему-то засмеялась и, поднявшись в кабину, села возле парня. Она, вероятно, хорошо знала силу влияния своего очарования. Парню показалось, что маленькая кабинка грузовика наполнилась чарующим ароматом полевых цветов.

— Наша машина отказала возле этого села, — объяснила девушка. — Водитель сказал, что заправили нечистым топливом. Отвезли в местный колхозный гараж на ремонт. А я решила поехать на попутной машине. Водитель был, конечно, против, но я его не послушалась. Правильно я сделала? — непринужденно улыбнулась девушка и в ожидании посмотрела на парня.

— Конечно, — быстро и весело ответил парень, с тем же очарованием поглядывая на девушку. Эта девушка с горящими глазами и смугленьким личиком нравилась ему.

Машина тронулась с места и, сразу набрав скорость, поплыла по асфальту.

— Я как раз еду в Хндзахут, — сказал парень после короткой паузы.

— Боже мой! Правда?

— Да, — сказал парень. — Ты, видно, не из этих мест. Я раньше тебя не видел, — и, чуть помедлив, многозначительно добавил: — Обязательно запомнил бы, если б увидел…

Девушка искоса посмотрела на парня и проникновенно улыбнулась.

— Ты что, всех местных девушек знаешь?

— Не всех, конечно, но в лицо знаю… Наши отличаются от других.

— В каком смысле? Они красивее?

— Не сказал бы, что некрасивые. Среди них есть такие, что на всесоюзном конкурсе красоты заняли бы призовое место.

— А почему не занимают?

— Потому что армянки, — быстро и гневно выпалил парень. — Кто даст армянке в составе Азербайджана принимать участие в конкурсе, да еще и всесоюзном?

— Я действительно не местная, — сказала девушка, сразу став серьезной. — Родители мои карабахские, из Шаумяновского района. Про село Эркеч слышал? Они из этого села, но я родилась в Баку. Вернее, на окраине Баку, в поселке Забрат. Учусь на последнем курсе геологического института. Сюда прислали на практику.

— Значит, ты геолог, — заключил парень уже веселым тоном. Ваша геологоразведочная группа сейчас в нашей деревне. Как цыгане, поставили палатки на месте старого села, примыкающего к самому лесу… А начальник — Альберт Шахназарян, отличный парень, со взрослыми как взрослый, с маленькими как маленький.

— Да, я слышала, Альберт Левонович — прекрасный человек. А ты знаешь, что эта разведгруппа нашла здесь большие залежи золота? Но только по непонятной причине Азербайджан не хочет начинать разработку. А ведь здесь может работать несколько тысяч человек.

— Именно поэтому и не хочет, — сказал парень. — Почему должны иметь работу? Пусть уезжают, пусть Карабах тоже, как Нахичевань, опустеет от армян, — и добавил, уже успокоившись: — Я тебя отвезу прямо к этим палаткам. Согласна?

Девушка искоса посмотрела на него, довольно улыбнулась. Долго говорили этим утром девушка-геолог и парень-водитель. Они говорили не о важных вещах, как обычно говорят случайные попутчики…

А теперь парень, хотя немного расстроенный из-за этого неожиданного дождя, тайком смотрит в длинном внутреннем зеркале кабины на обаятельный профиль, снова и снова вспоминая их первую встречу, и все его существо переполняется ослепительной радостью.

— Я хочу, чтобы дорога длилась долго-долго, — девушка сказала это медленно, выделяя каждое слово…

Оторвавшись от мыслей о дожде и липкой грязи, парень улыбнулся ей. Он хотел ответить девушке, но понял, что все те слова, которые должен произнести, не в состоянии выразить его чувства, их самую незначительную часть. И он замолчал. Грузовик несся вперед, и время от времени ущелья, теснины вдоль дороги, окутанные мраком, эхом откликались на его прерывистые сигналы.

— Тебе не холодно? — спросил парень.

— Немного холодно, — ответила девушка и посмотрела направо, в сторону глубокого как пропасть ущелья, где сейчас бушует полноводный Тартар и бьется о камни, словно пытаясь выйти из крутых берегов.

— Подними стекло, — сказал парень. — Простынешь.

Девушка безуспешно подергала никелированный подъемник, потом сказала, что ничего не получается.

— Он, наверное, сломался… — расстроившись, сказал парень, чувствуя себя виноватым и бессильным. Он повернул руль, остановил машину на обочине и через колени девушки, почти касаясь ее груди, повернувшись направо, поднял стекло. — Видишь, ничего и не сломалось? — сказал парень, чуть волнуясь.

— Ну, я не смогла…

Парень повернулся и посмотрел на пылающие губы девушки, ее глаза, которые влажно блестели из-под длинных ресниц. Парень взволнованно обнял девушку, своими сильными руками прижал ее к груди.

— Не надо, не трогай меня, — поникшим голосом прошептала она. — Не трогай, прошу тебя. Не надо.

— Чего не надо, чего не надо? — самозабвенно прошептал парень, словно ничего не слыша и страстно целуя призывающие губы девушки.

«Странная вещь — любовь, — думал парень. — Она внезапно льет невидимый свет на понравившуюся тебе личность, и в ней тебе все кажется безгранично любимым, очень дорогим и родным».

Девушка больше не сопротивлялась. На ласки парня она отвечала застенчивой чистой первой девичьей любовью…

В стороне от дороги шумел вековой лес, верхушки деревьев качались от ветра.

— Нужно ехать, — сказала девушка, спустя некоторое время. — Поздно уже.

С дрожащей от неожиданного волнения грудью, парень какое-то мгновение сидел молча, положив могучие руки на руль. Потом он как-то нехотя сменил скорость грузовика, и машина медленно тронулась с места. Еще через пару поворотов справа снова показался Тартар, вздымаясь выше огромных речных камней. Волны блестели какое-то мгновение и скрывались за деревьями.

Парень ошибся: дождь застал их раньше, чем они проехали следующее село. Ливень бешенно забил по крыше кабины, вода разлеталась в разные стороны, обильно стекая по стеклам. Машина ехала уже с меньшей скоростью, фарами прорывая темную пелену дождя. А девушка задумчиво смотрела наружу, и на губах ее играла легкая улыбка. Она думала о том, что в жизни и не представила бы, что может встретить парня-водителя здесь, в этих далеких горах, и полюбить его внезапно вспыхнувшей глубокой любовью.

— Да, уже темнеет, — сказал парень, — почти ничего не видно.

Он включил дальний свет. Впереди неожиданно появился человек… Девушка увидела, как под деревьями на краю дороги он спасался от дождя. Увидев машину, человек поднял руку, вышел вперед.

— Спроси, куда ему надо? — невольно произнесла девушка.

Парень нехотя остановил машину и, со стороны девушки опустив стекло, спросил:

— Куда идешь?

— Я с нижнего села иду, дело было… — Человек подошел ближе, назвал деревню. Капли дождя стекали по его лицу. — Целых два часа стою. Как назло, наверх ни одна машина не едет, — сказал он, задыхаясь.

Он снова назвал деревню. Места здесь были девушке незнакомы, она не знала, в какую сторону нужно человеку, далеко ли эта деревня. А парень сказал:

— Отвез бы, честное слово, отвез бы. Но я в другую сторону еду, должен получить товар для нашего сельпо. Извини, — добавил парень и с грохотом закрыл дверцу.

Человек остался на дороге под проливным дождем. А дождь лил и лил, и казалось, не кончится никогда. Девушка повернулась и через узкое окошечко, ведущее в кузов, посмотрела назад. Незнакомец все еще стоял там, на краю дороги, один, сжавшись от холода и дождя.

— Он промок насквозь, — озабоченно произнесла девушка.

— Ничего, месяц купаться не будет, — ответил парень и засмеялся.

Он, конечно, понимал, что сказанное им было не очень остроумным, но, тем не менее, ему стало обидно, что девушка даже не улыбнулась его словам. Она еще раз повернулась, в узкое окошечко посмотрела назад, однако кроме кромешной тьмы ничего не увидела.

— А его деревня далеко?

Парень сказал, чуть подумав:

— Не так уж. Пешком до утра дойдет. А за это время от ветра высохнет одежда, — снова пошутил он и, довольный своим остроумием, опять засмеялся.

Девушка не обратила на его шутку никакого внимания. Она задумчиво смотрела на вычерчивающиеся в темноте высокие горы…

— Жалко было, — чуть позже сказала она, — остался под дождем.

— Если обо всех плакать, глаза не просохнут от слез, — сказал парень. — Я ему не обязан и не просил его торчать там.

Девушка с удивлением посмотрела на парня, но ничего не ответила. Долго молчала, потом сказала:

— Ты сказал, что где-то должен получить товар. Ты обманул?

— Конечно, — самодовольно кивнул головой парень, широко улыбаясь. — Я же в райцентре получил уже этот товар.

Девушка снова с удивлением посмотрела на парня, потом сказала устало:

— Тем более, нужно было взять его.

— Как взять, если в кузове товар сельского магазина? Вдруг что-то пропадет…

— Почему в кузове? Втроем поместились бы в кабине.

— Ты чего? Он бы здесь все испачкал. Не видела, как вода с него лилась… Ничего, пешком ходить — полезно для здоровья..

От этих слов девушка почувствовала странное оцепенение, утомленно опустились ее плечи, и она остановила отрешенный взгляд на стремительно бегущей в даль дороге. Впереди показались огни. После этой деревни заканчивалась трасса и начиналась горная ухабистая дорога. В дождливую погоду она становилась для машин почти непроходимой.

— Почему не разговариваешь? — наконец, спросил парень, не вынеся гнетущую тишину. — Что случилось с тобой?

Девушка безразлично пожала плечами:

— Ничего.

— Неправда.

— Правда.

— Улыбнись, чтоб я поверил, что ничего не случилось.

Девушка попробовала улыбнуться. «Улыбаясь, сначала улыбается сердце, — мелькнуло в мыслях у девушки, — и потом только на лице человека расцветает та самая улыбка». Парень вздохнул, немного прибавил скорость. Они въехали в деревню, и теперь машина тяжело поднималась по главной дороге в центре села, по обе стороны которой до самого плоскогорья тянулся ряд домов.

До Хндзахута оставалось три-четыре километра.

— Здесь трасса заканчивается, — сказал парень, — дальше дорога бестолковая, за час еле доедем.

Девушка не ответила. Она молча смотрела на дорогу и вроде даже не слышала слов парня. Машина забуксовала пару раз, однако все завершилось благополучно. Вверху деревни она еще раз забуксовала, парень запальчиво сжал зубы, прибавил газ, хотя очень хорошо знал, что это глупо. Грузовик рванул, но немного спустя, уже на окраине села, задние покрышки снова забуксовали, разбрасывая слякоть по сторонам. Мотор напряженно ревел. Парень выругался про себя, несколько раз поменял скорость, однако машина с места не сдвинулась, а все больше зарывалась в грязь. Чуть поодаль открылась дверь, свет из дома одним прыжком дошел до грузовика. Потом появился старик, который, ступая осторожно, но спотыкаясь, прошел вперед и встал по ту сторону дороги, возле ограды, и оттуда окликнул:

— Кто здесь?

Парень выключил мотор, а девушка открыла дверь кабины и встала на подножке.

— Мы едем в Хндзахут, — сказала она приятным голосом, — но из-за дождя дальше ехать невозможно.

— Бывает… — многозначительно ответил старик. — После дождя всегда так. Сколько лет говорят, что сделают, но все то же. Ничего, сегодня останетесь у нас, а утром что-нибудь придумаем. Без трактора не получится. Идемте.

— В машине есть товар для магазина, — в свою очередь, сказал парень.

— Никто не тронет. Не беспокойся. Иди.

Немного поколебавшись, девушка последовала за стариком, так же обходя лужи, как он. Парень закрыл двери машины и пошел за ними. Гостей приняла молодая хозяйка, а из соседней комнаты вышли мальчик и девочка. Мальчик был маленький, а девочке было лет двенадцать — тринадцать. Они все любезно улыбались неожиданным ночным гостям, чувствовалось, что искренне рады видеть в своем доме парня-водителя и девушку-геолога в джинсах. С первой же минуты сложилась такая непринужденная, дружелюбная обстановка, что девушке показалось, что она давно знает этих людей, очень давно. Вероятно, парень чувствовал то же самое. Он непрерывно шутил, смешил всех и сам тоже смеялся с ними. Горечь дорожных приключений была напрочь забыта.

Утро было солнечным. Хозяйка вошла в комнату, где спала девушка.

— Доброе утро! Хорошо спалось?

— Да, спасибо.

— Несколько раз раскрывались, я укрывала вас, боялась, что простынете.

— Наверное, не дала вам спать? — растерялась девушка.

— Нет, что вы говорите, — приветливо улыбнулась молодая женщина.

В ее улыбке не было фальши, она действительно считала это пустяком, о котором не стоит даже говорить. Девушка благодарно улыбнулась женщине и стала одеваться. Парень, который спал в соседней комнате, тоже проснулся и умывался под краном во дворе. Когда сели завтракать, дверь вдруг бесшумно открылась. Девушка подняла взгляд, посмотрела на вошедшего человека и неожиданно встала с места… В дверях стоял тот самый человек, которого они оставили на дороге под дождем. Это был муж молодой хозяйки, мужчина среднего возраста с добрым лицом.

Ни на кого не глядя, девушка молча пошла в смежную комнату, взяла свою сумку и вышла из дома. Все произошло так неожиданно, что никто даже не попытался ее остановить. Первым с места встал парень, он все понял. Бросился к двери и прямо с порога окликнул:

— Ануш!

Девушка даже не оглянулась. Она знала, что за первой горой, покрытой лесами, находится Хндзахут. И знала также, что дорога приведет ее в деревню.

— Ануш! — Повторно позвал ее парень. — Ануши-ик…

И вдруг воцарилась тишина. И парень впервые в своей жизни почувствовал тяжесть тишины. Она была глубокая, как пропасть, и крутая, как гора.

А девушка шла по дороге, ведущей в гору. Она шла по протоптанной после дождя тропинке, и встречный ветер развевал по ее плечам распущенные черные волосы…

ОРТЕЦ, СЫН И ДЕВОЧКА С КРАСНОЙ ЛЕНТОЧКОЙ

Памяти моего друга Сурена Каспарова

Мяч был из натуральной кожи, и, когда он ударялся об окна, стекла разбивались вдребезги. В последнее время после жалоб соседей игровые площадки оградили высокой металлической сеткой.

Мальчик садился по эту сторону сетки на деревянную скамейку под деревом и наблюдал за игрой. Играли мальчики со двора, его ровесники. И никто из них не звал парня поиграть, даже не приглашали постоять в воротах, хотя хронически не хватало вратарей, всем хотелось забивать голы. Поэтому все игроки по очереди стояли в воротах, заменяя друг друга после каждого забитого гола. Однако судьей выбирали его. Прямо подходили к нему и говорили:

— Будешь судить игру?

Мальчик кивал головой и доставал из кармана свой пластмассовый красный свисток.

Часы у него тоже были. Старые, отцовские, для его тринадцати лет немного большие. Он долго смотрел на золотистые стрелки, убеждаясь во времени, потом, одновременно со звонким звуком свистка, резко поднимал руку. И игра начиналась.

Но случалось, что и судить игру ему отказывали. Потому что часто, увлекшись игрой, судил неправильно.

Про футбол он знал все: где он родился, кто из футболистов, наших или иностранных, в составе каких команд выступал, сколько голов забил он и сколько голов забито с его подачи. Наизусть знал таблицу игр за последние пять лет и с вниманием следил за всеми футбольными матчами.

Мальчик даже имел собственный мяч Pollena — польский клетчатый мяч с красным штампом, который еще ни разу не коснулся земли. Около месяца мальчик держал его у себя, потом отдал отцу, чтоб тот положил его на заднее сиденье в своих зеленых «Жигулях», — сейчас это модно.

Он знал все тонкости игры, мог часами смотреть по телевизору матч, а на следующий день спорить до хрипоты, обсуждая его до мельчайших подробностей. И если вдруг не было оппонента для спора, он просто спрашивал у всех, кто заходил в подъезд или выходил оттуда, не важно кто: старушка, гуляющая с внуком, или спешащий на занятия студент:

— Вчерашний футбол по телевизору смотрели?

Если это была женщина, она минуту недоуменно смотрела на мальчика так, словно ей задали вопрос о химическом составе планеты Венера, а потом, понимая, о чем ее спросили, говорила:

— Нет, сынок, я ведь в футболе ничего не понимаю.

А если это был молодой парень, то он торопливо отвечал:

— Да, смотрел, но потом, потом, сейчас нет времени.

Мальчик с сожалением смотрел то за той, то за другим и взглядом искал третьего, с которым можно было наконец поспорить как следует.

Вначале его судейская беспристрастность была несомненной. Однако эта беспристрастность длилась недолго, и мальчик начинал хитрить, в основном, когда ребята одного двора соревновались с мальчишками другого. Он хитрил, конечно, в пользу «своей» команды (он говорил «мы выигрываем» или «мы проигрываем»). И когда случалось так, что мальчик заходил далеко в своей предвзятости, игроки противоположной команды пытались с той стороны ограды призвать его к порядку.

Если это не помогало, кто-нибудь из них, вышедший из терпения, подбегал к нему и со злостью поднимал над ним кулак, готовый ударить, особенно когда команда проигрывала, или игра никак не клеилась и все были в нервном состоянии.

Мальчик смотрел спокойно на эти пальцы, сжатые в кулак, и слегка улыбался. И улыбка у него была какая-то дерзкая. И непонятно было, хочет он, чтоб его, действительно, ударили или нет, чтоб между ним и этими парнями возникла драка, такая драка, которая бывает между другими мальчишками, когда из-за одной неудачной передачи цепляются и начинается беспощадная потасовка вместо игры.

Мальчик точно знал, что никакой драки не будет, что кулак, нависший над его головой, так и останется висеть в воздухе… И исподлобья смотрел, как ребята из их двора или из соседнего, оставив игру, медленно подходят к тому, кто осмелился поднять руку, чтобы ударить его. Он также знал, что если тому взбредет в голову ударить, другие на месте изобьют обидчика. Мальчик знал и об этом, но это его не радовало. Потому что, когда поднимают руку на кого-то, будь то свой или чужой, все равно другие подходят не избивать, а просто ждут честного боя один на один, драки лицом к лицу.

А вот с ним такого никогда не бывает, просто никаких драк у него ни с кем не бывает. И сейчас не будет. И когда тот, кто замахивается, чтоб ударить его, так и не ударив, уходит, с сожалением махнув рукой, у мальчика начинают дрожать скулы, он опускает голову и некоторое время слезы не дают рассмотреть стрелки на циферблате часов. Потому что для него оскорбительно, что, будь он даже тысячу раз виноват перед мальчиками, все равно никакой драки с ним не произойдет. И даже быть не может. И даже если будет, вместо него драться станут другие…

Из-за подобной несправедливости мальчик начинает мстить и своим, и чужим, мстить данным ему судьбой единственным оружием — своей неприкосновенностью.

Он назначает штрафные удары в тех случаях, когда никаких нарушений в игре нет, и не останавливает игру, когда нарушения явные. Мальчик нарочно путает счет забитых и пропущенных мячей, мячи, забитые одной командой, передает другой, придумывает и называет игроков обидными прозвищами, колкими словечками комментирует игру, не замечая того, что его как судью уже никто не слушает и игра просто так, сама по себе продолжается, а его жесткие замечания и восклицания среди игроков вызывают лишь снисходительную улыбку, мол, кто тебя слушает. Всем кажется, что мальчик злой от того, что кто-то попробовал его ударить. Но никто не знает, что он действительно зол не на то, что попробовали его ударить, а на то, что подняли руку на него, чтобы ударить, — и не ударили. Потому что его бить нельзя. Потому что на нем проклятие неприкосновенности, а мальчик хочет быть таким, как все, не хочет быть судьей за железной оградой, не хочет быть злым комментатором игры, осознавая, что за это ему ничего не будет, как и за ядовитые прозвища, даваемые игрокам, а хочет играть по ту сторону проклятой ограды, ударить в сторону ворот (два необожженных кирпича, слева и справа на расстоянии шести шагов), забить гол, ведь он отлично знает, как это делать, как метко передавать и принимать мяч, разбивать вдребезги окна соседей, а потом вместе со всеми мчаться за кочегарку, пока хозяин разбитого окна в полосатом домашнем халате не успел выбежать во двор и пригласить всех соседей в свидетели этому невиданному безобразию.

Однако игроки не знают всего этого, продолжают злиться на несправедливое судейство и, наконец, отказываются от него. Сами играют, сами и судят, коллективным путем. Мальчик успокаивается. Прошла у него злость. Все прошло. С чувством ужасного, беспросветного одиночества он остался совершенно одиноким в этом огромном, красивом, светлом мире, полном веселых детских голосов…

И мальчик, безмолвно замкнувшись в себе, безучастный ко всему, что происходит за оградой, долго сидит на деревянной скамейке и с тоской смотрит то на часы, то в дальний конец двора, то на противоположное здание.

На четвертом этаже того дома живет девочка — его ровесница. Она иногда выходит на балкон, и, глядя на нее, мальчик волнуется. Его также охватывает волнение, когда близится время возвращения девочки из школы… Мальчик внутренне чувствует этот момент и сердце его начинает биться очень часто.

Размахивая сумочкой, издали появляется своенравная девочка с красными лентами в косичках, эстетичная, стройная, с тонкой талией, как молодая ивушка, с сияющими черными глазами и пылающими, как костер, розовыми пухлыми губами, не останавливаясь, улыбаясь, проходит мимо мальчика, и он потом весь день не может ее забыть.

И вот, наконец, из-за здания появляются зеленые «Жигули» отца. Не спеша машина заворачивает во двор и на малой скорости, подъезжая к подъезду, останавливается. Мягко хлопает дверца, из машины выходит отец.

Он еще молодой, но уже седоволосый, и лицо у него уставшее. А взгляд спопокойный, но уверенный. Он подходит к сыну, здоровается с ним, как со взрослым, потом смотрит на тех, кто играет по ту сторону ограды. Обращается к сыну:

— Сегодня ты не судишь игру?

Сын отводит глаза и говорит:

— Они не хотят, чтоб я судил.

— Почему? — Отец смотрит на него строго и требовательно, словно заранее осуждая ответ на его вопрос. — Почему не хотят? — повторяет он свой вопрос Он никогда не обращается к сыну ласково.

— Я сужу не так, как нужно, — глубоко вздохнув, произносит мальчик.

— По-моему, они правы. Игру необходимо судить справедливо. Или ты не согласен?

Мальчик вначале молчит, после чего робко смотрит на отца и говорит:

— Согласен.

Он улыбается. В присутствии отца ему легко улыбаться непринужденно.

— Вот и прекрасно. А теперь прочитай это письмо.

Отец достает из нагрудного кармана открытое письмо и протягивает сыну. Письмо из далекого города Курган. Сын начинает читать, и его лицо постепенно заливается светлой улыбкой. Сын верит во всесильное могущество Того, кто написал это письмо.

— Когда едем? — спрашивает сын с нескрываемым нетерпением.

— Скоро, — отвечает отец, так же улыбаясь. — Ты хочешь, поедем за город? — словно между прочим, говорит он.

— Хочу, — мальчик смотрит в сторону тех, кто находится на игровой площадке. — Только давай подольше останемся там, пока они все разойдутся по домам.

— Останемся на столько, насколько мне позволит мое время, — говорит отец. — Но поедем далеко. Я там, вдалеке от города, обнаружил хороший родник. Посидим у того родника, поедим хлеб с сыром. Поехали?

— Поехали, — снова улыбается сын.

Отец берет из-под скамейки два костыля, подает сыну и помогает ему подняться с места. Потом он идет и садится за руль. Знает, что сын сам дойдет до машины — до нее четыре шага. В проклятом городе Сумгаите озверевшие азербайджанские изверги выбросили его вместе с матерью с балкона пятого этажа вниз.

Сын остался жив. После пяти операций он научился проходить эти четыре шага. И мечтать… мечтать и надеяться…

ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

Самолет летел над высоченными облаками, и когда они немного раскрывались, внизу, в глубокой пропасти, виднелось бескрайнее темно-синее море.

Прижавшись лицом к иллюминатору, Микаел смотрел вниз. Ему нравилось глядеть на то, как белоснежные облака плыли за самолетом, постепенно отставая от него, а иногда показывалось бескрайнее море. Меж тем, самолет летел еще выше облаков, сквозь лучезарный свет солнца. В самолете было тепло.

Итак, взглядом и мыслями увлеченный видом за бортом, Микаел не услышал, как объявили о том, что погода в Ереване облачная, аэропорт закрыт, самолеты не принимаются и они вынуждены совершить посадку в аэропорту «Бина» города Баку.

— Ну, не везет, не получается так, как хочется, — над ухом недовольно бубнил сосед. — День рождения у внука, хотел вовремя домой попасть… И что теперь?

— А что случилось? — поворачиваясь в недоумении, спросил Микаел.

— А вы не слышали? «Звартноц» не принимает. Садимся в бакинском аэропорту.

«Не хорошо получается, — расстроенно подумал Микаел, — и на сколько это затянется, не опоздаю ли на работу?»

Газетные киоски в аэропорту были уже закрыты. Микаелу было скучно. Он гулял по залу ожидания. На втором этаже встал у окна с толстыми стеклами, смотрел на самолеты, которые шли на посадку и на те, что взлетали, и все равно скучал. Потом пошел и узнал, что Ереван примет самолет только утром следующего дня. «До утра я свободен», — подумал он и, чтобы не томиться от скуки, решил поехать в город, посмотреть достопримечательности Баку. «После чего приеду, — решил он, — останусь в гостинице аэропорта, а завтра утром полечу в Ереван».

Сдав маленький чемодан в камеру хранения, он вышел на улицу. Хотел подойти к маршрутному автобусу, идущему в направлении города, как неожиданно кто-то сзади взял его за руку.

— Здравствуй, Микаел.

Он повернулся и, увидев друга детства Ашота Унаняна, которого не видел много лет, бесконечно обрадовался. Вместе окончили школу, вместе провели незабываемые детские годы, и, правда, сколько лет не виделись. Обнялись, расцеловались.

— Нужно отметить эту встречу, Ашот. Непременно отметить, — радуясь всем сердцем, сказал Микаел. — Ресторан, кажется, на втором этаже. Пошли. Вот так встреча! В мыслях даже у меня не было, что могу встретить тебя здесь. Господи, как хорошо, что увидел тебя, Ашот. Честное слово, не только потому, что я уже умирал от скуки, я действительно рад, что встретил тебя в этом чужом городе. То есть для меня чужом. Возвращаюсь из командировки. В Ташкенте было совещание писателей, пищущих о деревне. Ереван не принимает. Вынужденно сели здесь.

— Я тоже очень рад, Микаел. Очень рад. Значит, вылет отложили.

— Да, отложили до утра. Только узнал. Сказали, что раньше девяти часов утра не будет. Хотел поехать, город посмотреть, не был здесь.

— Договоримся так: никакого ресторана! Идем к нам, — сказал Ашот тоном, не терпящим возражения. — Как раз дома и отметим нашу неожиданную встречу.

— Ашот…

— Не поедешь — обижусь. Пойдем, я тоже возвращаюсь из командировки. Из Сургута. Невыносимо холодный, ледяной край, этот Сургут. Мы нашли там новые месторождения нефти. Россия — богатая страна, Микаел, где копнешь — там нефть и газ.

Они поднялись в автобус.

— Дома очень обрадуются… Знаешь, сколько лет уже, как не были в деревне? Правда, в позапрошлом году я ездил на пару дней, но за два дня тоску не утолишь, хотя понятно, что и места сейчас не те, что в детстве, и я уже не тот беззаботный мальчик.

— Я тоже давно не был, — взгрустнул Микаел. — Уже очень давно.

В пути они без конца говорили о деревне, о местах их детства, о родниках, о днях, проведенных на лугах и в горах, друзьях детства, о которых не знали, где они сейчас… И в далеких-далеких воспоминаниях Микаела снова, тихо журча, воскрес и потек ручей детства… «Ты любимый ручей нашего детства, — в уме шептал Микаел, — что звонко, радостно резвясь, бежал вниз, унося с собой наши ясные сны, где ты теперь, где умолк твой мелодичный голос? Вернись, наш ручей, из глубины далекой памяти, — говорил он мысленно, — верни безоблачные радостные дни нашего детства, верни любимых наших друзей, пусть жизнь полнится их голосами, пусть мы снова станем младенцами, беззаботно счастливыми в наших далеких, далеких, далеких горах…»

Микаел все думал, задать вопрос или нет. Хотел спросить об одном человеке — это была мать Ашота, ынкер Арпине, их учительница, любимая всеми учениками. И сейчас в ушах Микаела звучит ее бархатный голос, такой приятный, родной и любимый. Хотел спросить о ней, но считал неудобным. «А может, ее уже нет», — думал Микаел и поэтому не мог решиться. Помнил, в последние месяцы десятого выпускного класса она порой говорила: «Пойдете, окунетесь в жизнь и забудете про ынкер Арпине». А они: «О чем вы говорите, ынкер Арпине, мы вас никогда не забудем». Она поворачивалась, долго смотрела из окна на улицу и с грустью произносила: «Только бы вам было хорошо, — тихо, словно сама себе, говорила она, — чтоб было хорошо, чтоб нашли свое достойное место в жизни и были счастливы!» И теперь, по всей вероятности, ни один из ее воспитанников не знает даже, жива она или нет.

— Мама сильно обрадуется, — вдруг сказал Ашот, и Микаел удивленно посмотрел на него, невольно думая о том, что Ашот словно угадал его мысли. — Ты хоть помнишь школу? — спросил он.

— Конечно, — машинально воскликнул Микаел.

— Знаешь, как моя мама гордится тобой? Говорит, был одним из моих любимых учеников, теперь, говорит, он известный поэт.

Микаел облегченно вздохнул: был рад, что его любимая учительница жива и здорова, однако почувствовал неизмеримую боль за то, что столько лет ничего не знал о ней.

— Значит, ынкер Арпине тоже у тебя? — спросил он, воодушевленный, бодрым тоном.

— Конечно. Я же сказал, что давно в селе не были. Пока была в школе, не хотела в город. Перешла на пенсию, я привез ее к нам. Что бы она делала в деревне одна?

— И сколько лет она уже у тебя?

— Не знаю, наверное, лет десять. Может, и пятнадцать. Микаел, годы так стремительно летят, что не успеваешь заметить. А наш дом уже не тот, — печально добавил Ашот. — Подлые соседи бессовестно оторвали жесть с крыши и унесли, оставив дом под снегом и дождем. Я тебе скажу, лучше хорошего соседа нет никого, но и хуже худшего — тоже нет. Я же сказал, в позапрошлом году поехал в деревню и, представляешь, надолго остаться не смог. Глядя на дом, сердце разрывалось от горя. Ветер слегка качал во дворе деревья, тута падала на землю. Бесхозность, никого не было. Нет, не смог оставаться. Не выдержал.

— Все мы непростительно бежим из деревни. А азеры этого и хотят, чтоб Карабах постепенно опустел от армян. Кому оставляем, не думаем.

Поднялись по лестнице многоэтажки, сердце Микаела беспокойно стучало. «Наверное, изменилась, — думал он об Арпине Унанян, — интересно, узнает ли?» Волнение охватило его еще больше, когда Ашот позвонил в дверь.

Не изменилась. То же доброе лицо и добрый взгляд ее глаз. Правда, она почему-то показалась Микаелу очень маленькой. Не такой, какой была в то время, много лет назад, когда была их классным руководителем.

Она сразу узнала Микаела.

— Это же Микаел! — радостно воскликнула, хлопнув ладонями, не в состоянии сдержать слезы. — Если б ты знал, как я соскучилась по тебе, Микаел, по всем вам…

За столом Арпине Унанян продолжала говорить о школе, о своих учениках. Всех помнила… помнила даже кто с кем сидел за одной партой в десятом классе. И с таким умилением она говорила, что Микаел в какой-то момент пожалел ее. «Она всех нас по одному помнит, а мы… Какой стыд! Нет, больше так не будет. Господи, как мало нужно человеку, чтоб он чувствовал себя счастливым — одно теплое письмо, поздравительная открытка хоть на день рождения или на какой-то праздник, чтобы человек был счастлив. Теперь так и буду делать, — думал он, — буду писать письма, на праздники отправлять открытки, первый экземпляр моей новой книги отправлю ей… Пусть знает, что не забыли ее, помним, потому что она для нас была настоящим примером для подражания, учила жить правильно и честно, была нам дорогой и родной, как мать. Ребятам напишу и попрошу, чтоб поддерживали с ней связь».

— В деревне было хорошо. Летом из разных городов приезжали мои ученики, — неожиданно сказала Арпине Унанян. — Навещали меня. Бывало, я сама ходила к ним, когда слышала, что приехали, сердце не выдерживало… Что делать, у меня сердце слабое, — сказала она, потом добавила со всепрощающей улыбкой: — Если ты чувствуешь свою боль — значит ты есть, ты жив, если чувствуешь чужую боль — значит ты человек. Я всегда так думала.

— А мы помним вас, — сказал Микаел. — Неужели можно забыть?!

— Спасибо, — кивнула головой Арпине Унанян, но мысли ее были в другом месте. — Человек не замечает, как проходят годы, — чуть позже заговорила она. — Вот уже сколько лет мы в городе. И знаешь, каждый год первого сентября выхожу на улицу, становлюсь у дороги. Ученики с букетами цветов спешат мимо в школу, не замечая меня, а мое сердце щемит от далеких воспоминаний. Откуда им знать, что около тридцати лет вот так же спешили, радостно чирикая, несли мне цветы мои ученики.

Может, в другой раз Микаелу было бы неудобно, но сейчас он, будучи слегка подшофе, без стеснения взял в свои ладони сухонькие руки его постаревшей учительницы и поцеловал ее пальцы.

— Мы все перед вами в долгу, ынкер Арпине, — хрипло сказал он. — Вы нас многому научили, вы, помню, говорили: научитесь признавать собственные ошибки, а в трудной ситуации просто ложитесь спать. И всегда помните, что и это пройдет. Даже во время серьезного спора, говорили вы, не обижайте людей, по всей вероятности, вы помиритесь, а обида запомнится навсегда. Что в жизни люди могут быть глупыми и гордыми, чересчур самолюбивыми и завистливыми, но тем не менее, говорили вы, нужно уметь прощать их. Вы учили, что если человек добрый, даже чрезмерно добрый и безупречный во всем, все равно найдутся люди, которые будут злословить, оговаривать его, порочить его мысли для того, чтобы прикрыть свою выгоду или алчность, приписывая ему грехи, о которых он даже представления не имеет. И, несмотря на все это, вы говорили, что нужно стараться оставаться добрыми и светлыми. Встречаясь в жизни с такими явлениями, я часто, очень часто вспоминал ваши слова, осознавая, что у человека нет возможности всем делать добро, но у него есть возможность никому не причинить зла.

— Да, к этому надо стремиться, — добавила Арпине Унанян. — Все так. Все зависит от уровня развития нашего сознания. Чистый и светлый человек видит вокруг себя только чистое и светлое. Говорила, да, я говорила подобное, потому что всегда была и остаюсь такого же мнения: в любом случае необходимо оставаться честным и чистым. Чистота и честность, дорогой Микаел, — это божественный дар, и его нельзя ждать от незаслуженных людей. Пусть все вокруг завидуют тебе, потому что, не имея богатства, роскошного особняка и дорогой машины, ты счастлив своей доброжелательностью, честностью, бескорыстным отношением ко всем. Человек должен всегда стараться быть счастливым, и эти честность, доброжелательность, бескорыстие, что есть в нем сегодня, вполне возможно люди завтра забудут, но все равно, делая доброе дело, отдавая им тепло своего сердца, помни, что однажды все вернется к тебе.

— Одним словом, — добавил Микаел, — жизнь — это зеркало, и каждый видит в нем собственное отражение.

— Да, — снова закивала головой учительница. — Внешний вид человека — это явление временное, он привлекает лишь глаз, тогда как завоевать сердце может только душа. За красивую внешность можешь любить короткое время, а за красивую душу — всегда. Это так, душа вечная, — продолжила она. — То, что мы делаем в нашей обыденной жизни, хорошее или плохое, в первую очередь, нужно не другим, а нам самим, как говорится, что посеешь, то и пожнешь, несомненно. Я считаю, что в этом — залог счастья. Ведь счастье как таковое есть в том, что делаешь то, что хочется, счастье никогда не зависит от того, кто ты, что собой представляешь и что у тебя есть. Оно зависит только от того, что ты думаешь, потому что ни один человек не счастлив, пока он сам не считает себя счастливым.

— Всю свою жизнь мы обязаны нашим учителям, — сказал Микаел. — Каждым своим верным шагом в жизни мы обязаны вам.

— Благодарю, — взволнованно произнесла Арпине Унанян, — те, что ушли от нас, всегда живут в нас. И мы также будем жить в тех, кто идет за нами. Это закон жизни, нерушимый закон вечной памяти. Если бог хочет наказать человека, он лишает его памяти. Мы живем в сердцах людей, в их памяти лишь нашими добрыми делами. Задача человечности сводится к тому, чтобы оставаться добрым даже в окружении зла, а не носителем этого зла. У человека, понятно, нет возможности всем делать добро, но у него несомненно есть возможность никому не причинить этого самого зла. Скажу также, что человек не должен позволять себе грубые ошибки, ибо жизнь настолько коротка, что не успеваешь исправить и одну ошибку, надо жить по совести, потому что, если нет совести, значит, все дозволено. Я рада, что в твоих произведениях очевидно чувство совести. Совести и величия сердца, — сказала Арпине Унанян. — Марине, — позвала она невестку, — принеси книги Микаела.

— Я все свои книги отправлю вам с теплыми словами в дарственной надписи, — польщенный словами учительницы, сказал Микаел.

Чуть позже на стол поставили три его сборника стихов, чистые и бережно обернутые.

— Попросила, из Карабаха привезли, — с гордостью сказала Арпине Унанян. — Здесь в книжном магазине есть армянский отдел, но твоих книг нет, не получали.

Как-то растерянно и недоумевая Микаел брал каждую книжку, долго рассматривал, как будто видел впервые, листал и ставил обратно на стол.

Вечером вышли немного пройтись. Микаел шел под руку с учительницей, рассказывая ей о своих планах и замыслах. Арпине Унанян гордо, с высоко поднятой белоснежной головой внимательно слушала его. Ей казалось, что все вокруг знают, что рядом с ней идет ее бывший ученик, известный поэт Микаел Арутюнян. Знают и с доброй завистью смотрят на нее.

Дошли до Приморского парка, сели. Луна уже вышла из-за далекого острова Наргин, проторила дорожку по воде. Тихо, еле слышно шелестели волны.

— Ученики — это бескрылые птицы, — глядя на волнующееся в полутьме море, тихо произнесла Арпине Унанян. — Мы придаем им крылья, и они улетают, уходят, а мы остаемся, тоскуя по их образу…

Когда они дошли до дома, было уже достаточно поздно.

Рано утром Микаел попрощался с Арпине Унанян, с Ашотом, его женой Мариной, с маленьким Араиком и ушел.

Когда огромный Ил-62, сотрясая землю, оторвался от взлетной полосы, Микаел вдруг вспомнил, что не взял ни адреса, ни телефона учительницы. Какое-то мгновение он сидел растерянно, потом, прижавшись лицом к иллюминатору, глядя вниз, на затерявшиеся в садах крыши низеньких дачных домиков, на разбросанные повсюду нефтяные вышки, покачивающиеся крылья, прошептал затихающим шепотом: «Прости, ынкер Арпине… Прости нас всех…»

А самолет поднимался среди золоченых солнечных лучей все выше и выше, выше белоснежно-чистых облаков.

ПОКАЯНИЕ

Элен не спеша поливала во дворе только что раскрывшиеся розы, которые пламенели вдоль всего забора в золотых лучах рассвета. Воздух благоухал приятным ароматом этих роз. Со вчерашнего дня ею овладели грустные мысли. Но с чего все это началось, почему они неожиданно одолевали ее, понять Элен не могла. Нутром она ощущала нечто — то ли беспокойство, то ли тревогу. Охваченная непонятными мыслями, Элен думала о том, что жизнь намного короче, чем кажется на первый взгляд. Она короткая и очень сложная.

Но почему вдруг ей в голову пришли эти мысли, она понять не могла. Она продолжала думать о том, что жизнь действительно коротка, но и прелестна. Неожиданно она согревает сюрпризами, но и жестока иногда. И, тем не менее, что бы то ни было, думала она, какой бы ни была — это твоя жизнь, плохая или хорошая… твоя и ничья больше, со смехом ли проходит твой день или кутаешься по ночам в теплое одеяло, съежившись от внутреннего холода, никого не интересует, потому что да, это твоя жизнь, твоя судьба, которой ты противиться не в силах, остается лишь смиренно и покорно нести то, что предписано свыше, с рождения — до конца, нести молча свой тяжелый крест. Но ведь иногда бывает так, что в этой короткой жизни не хватает времени понять, что безвозвратно потерял очень важную вещь, которая являлась смыслом всей твоей жизни.

Элен выпрямилась, посмотрела в сторону гор, где солнце поднялось высоко в небо и вовсю сверкает над высокими горами. Небо было чистое-чистое, словно подсиненное, не было ни клочка облака на простертом до горизонта лазурном небе.

В то далекое лето в этих райских горах, утопающих в цветах, они с Геворком собирали ежевику, он шептал ей слова любви, и сейчас, вспоминая те далекие, восхитительные моменты в благоухающих горах, Элен невольно завидовала сама себе, потому что Геворк, дерзкий, красивый, среди всех девушек села выбрал именно ее, а не другую. Глядя на далекие горы, Элен улыбнулась с горечью, вспоминая слова Геворка о том, что они связаны с ней невидимыми красными нитями и ничто в жизни — ни время, ни среда, ни обстоятельства — не в силах разделить их. Эти нити, сказал он, могут натянуться, могут путаться, но никогда — порваться. Это было сказано после сладостных поцелуев… А затем они снова целовались.

Сейчас Элен это вспоминает с трепетом сердца, вожделением плоти и грустью о несбыточности мечты. Только она, Элен, виновата во всем, она не станет перекладывать собственную вину на других — никто другой, только она виновата.

В деревне были еще двое парней, влюбленных в нее. Один из них — Арсен. В деревне знали об этом. Геворк тоже знал и ужасно ревновал.

Бог свидетель, если б Элен знала, что этот Арсен тоже будет там, не пошла бы. Как потом выяснилось, как раз Арсен и направил к ней Вардуи…

Тем не менее, день был восхитительный. И веселые песни, и чтение стихов вокруг костра, и шашлык, и веселый задор, и смешные рассказы ребят о студенческой жизни, и приятное действие домашнего вина — все это создало очень уютную, теплую обстановку в прохладном лесочке.

Когда же в наступившей темноте возвращались домой, все, словно сговорившись, пошли вперед, Арсен внезапно взял Элен за руку и каким-то изменившимся голосом сказал:

— Элен, ты почему так безразлична ко мне?

— Я? — невольно замедляя шаг и положив руку на грудь, невинным тоном спросила Элен. — Да ничего подобного! Почему тебе так кажется?

— Не знаю, кажется — и все. Вернее, не кажется, а так и есть. А ты знаешь, что я с шестого класса люблю тебя?

Элен тихо засмеялась, посмотрев на Арсена:

— Как?

— Очень просто. Ты мне всегда нравилась… Даже когда издалека смотрю в сторону вашего дома, мое сердце трепещет, — как-то взволнованно сказал Арсен. — Не знаю, как другие, но я давно увлечен тобой. Ты для меня самая красивая в нашем селе. Красивее тебя нет. Иногда человек всю жизнь ищет и не может найти то, что искал, а иногда находит за один день, как я сегодня.

Они шли молча, Арсен исподтишка восхищенно смотрел на Элен и будто не верил, что вот он с ней идет вдвоем по темному лесу, полному таинственных голосов. Луна то выплывала, то исчезала за деревьями…

— Я в первый раз с тобой так близко гуляю, — снова заговорил Арсен. — В первый раз. И в первый раз говорю с тобой об этом, и знаешь, Элен, я сегодня бесконечно счастлив… Я сделаю все, чтоб ты была счастливой, Элен, самой счастливой среди всех.

Элен внимательно посмотрела на него. Она в этот момент думала о Геворке. Господи, если б Геворк знал, где она сейчас, в такой поздний час, сердце бы у него разорвалось от ревности, Элен ведь знала, какой он ревнивый. Однако ей было почему-то приятно признание Арсена в любви в этом темном лесу.

— Я нужный человек в этом селе, — чуть позже продолжил Арсен, — как вернулся из армии, сразу пошел работать, в райцентре закончил курсы трактористов и комбайнеров. Все знают, что хорошо зарабатываю. Но вот личного счастья нет, потому что не любим. Самый счастливый тот, кого любят. Особенно, когда любит тот, кого любишь ты. Без любви нет жизни. — Чуть помедлив, Арсен сказал: — Я слышал, что хочешь учиться и получить высшее образование. Правильное решение. Можно на заочное отделение. Я знаю, ты окончила среднюю школу с хорошими оценками, будет непростительно, если не станешь учиться… Знай, Элен, будь уверена, что я сделаю все, чтоб ты была счастлива, самой счастливой среди всех.

Вдруг Арсен остановился и взволнованно сказал:

— Думая о будущем, нельзя забывать о том, что жить нужно и в настоящем.

Он притянул к себе Элен и обнял.

— Не надо, — дрожа сказала она. — Отпусти, не надо, — снова попросила она…

— А говоришь, не безразлична… Безразлична, Элен, ты безразлична, — чуть обиженно произнес Арсен, не выпуская ее из объятий. — Я столько лет люблю тебя, — добавил он охрипшим голосом и еще сильнее прижал ее к груди, жаждущими губами нашел полуоткрытые губы девушки. С неистовством начал целовать ее, чувствуя, что Элен не только не противится, а явно к нему тянется.

Почему? Почему она оказалась такой легкомысленной? Сейчас, через много лет, Элен с горьким сожалением вспоминала обо всем этом…

Она вспомнила о том, что случилось вечером следующего дня. Геворк пришел бледный, дрожа от бешенства. Его вопрос был конкретным: действительно ли она была на роднике Чырчыр и правда ли, что целовалась с Арсеном в темном лесу?

Пугающее молчание Элен взбесило его еще больше.

— Значит, правда, что говорят, — сказал он со сверкающими от ненависти глазами. — Ты всего один день меня не подождала, Элен! Значит, уходи к своему Арсену и впредь не показывайся мне на глазаОна, только она, виновата, Элен, больше никто. Действительно, теперь, спустя годы, Элен думает об этих днях с чувством глубокой вины. Она, да, она, во всем виновата, из-за нее Геворк обратился в райвоенкомат и на год раньше пошел служить в армию. Он даже не попрощался с ней.

После этого Элен на дух не переносила Арсена. Она запретила подругам произносить при ней даже его имя. За это время она поступила на заочное отделение Степанакертского педагогического института и устроилась на работу в школьную библиотеку. Директор пообещал с третьего курса выделить ей учебные часы.

Осенью, после сбора урожая, ее пришли сватать за сельского киномеханика, которого тоже звали Арсеном. Он был не местный, приехал из райцентра, жил в низовьях деревни у родственников. Она его близко не знала, хотя пару раз видела. Хвалили — не курит, не пьет, спокойный, добросердечный, хороший парень. После Геворка Элен было все равно, какой он, хороший, без рук, ей было все равно. Поженились без свадьбы, собрав небольшое застолье. С помощью колхоза построили себе маленький, из двух комнат, с небольшой верандой домик, примкнувший к лесу, там Элен с мужем и стали жить.

Меж тем, она заочно закончила институт, преподавала в младших классах. Не сетовала, как-то жили, вскоре родился сын.

Однако временами Элен внезапно вспоминала Геворка, и сердце в груди покалывало. Никто не знал, где он. Из армии в село не вернулся. Никого у него не было в селе, только старая тетя, и та переехала в город Абовян, к дочери, а дом, в котором жили Геворк с тетей, колхоз занял под картофельный склад. От Геворка никаких известий. Только однажды, накануне 8 Марта, Элен получила открытку без подписи и обратного адреса, на маленьком круглом почтовом штампе было название города — Ленинград… Почерк был Геворка, Элен узнала. Целый день ходила расстроенная, не вытаскивала открытку из кармана и не могла понять, почему Геворк через столько лет прислал эту открытку, зачем мучает ее?

Случилось и другое. В начале весны муж сказал, что едет в Казахстан на заработки, сказал, что в октябре вернется. С тех пор он так и не вернулся. Говорили, что он там в реке тонул, его спасла русская женщина, вытащив из реки. В деревне шутили, что вроде эта русская женщина сказала, что она его для себя вытащила, дала ему новое имя — Вася. Первые два года он иногда присылал деньги из Карагандинской области, потом и это прекратилось. Соседи, родственники говорили: подай в суд, добейся алиментов. Но Элен не хотела. «Не нужны мне его деньги, — говорила она, — если он не присылает, значит, не нужно».

Элен полила все кусты. Под сверкающими лучами солнца одновременно раскрылись все закрытые бутоны, и аромат роз распространился вокруг. «Почему моя жизнь так прошла, — вздохнула Элен, — так бесцельно, впустую?» Сейчас она войдет в дом, со скрипом откроет дверь, ее встретит глухая тишина полутемных комнат. Если ты повязан красной нитью с тем, как говорил тогда Геворк, кто делает тебя счастливым, значит, будь с ним. С тем, с кем ты улыбаешься и без которого даже один день прожить трудно. Значит, нужно было беречь его, как зеницу ока, чтобы всегда улыбаться, от души смеяться пока дышишь, пока живешь… Она упустила возможность быть счастливой, в этом никто не виноват, кроме нее.

Нет, она сейчас в дом не войдет, сядет на веранде в ярких лучах восходящего солнца и станет слушать, как внизу, в волнующихся полях сладостно перекликаются жемчужная перепелка и куропатка. Потом включит патефон. Медленно закружится пластинка… Тихо и грустно запоет патефон, и Элен снова вспомнит прошлые дни — в далеких лугах, окутанные мягкой мглой, будут колыхаться пожелтевшие травы, и они с Геворком, беззаботные и счастливые, пойдут по росистой тропинке через поля…

Вспомнив о вчерашнем обещании заняться в воскресенье с одной из учениц, с дочерью соседки Нунэ, Элен вышла из дома и пошла между беспорядочно растущими сливовыми деревьями к забору. Она еще не дошла до него, как внезапно кто-то руками, как в детстве, закрыл ей глаза — догадайся, кто? Элен почему-то совсем не рассердилась, но, ощупывав и поняв, что руки не женские, грубо сказала:

— Ну… отпустите.

Грубые мужские теплые руки не отпускали. Элен молниеносно вспомнила всех своих знакомых и не могла понять, кто же мог так глупо с ней шутить.

— Ну… — снова сказала она тихо, чтобы никто не услышал, пытаясь оторваться от рук мужчины.

Руки медленно убрались. Повернувшись, Элен молча смотрела на стоящего перед ней высокого широкоплечего мужчину в щегольской куртке. Смотрела, окаменев.

— Господи, — проронила она дрожащим голосом. — Это ты?.. Это ты?..

И неожиданно для Геворка Элен прижалась к нему, тихо и горько заплакав.

Они стояли под густыми деревьями, невидимые постороннему взгляду. Геворк не говорил утешительных слов, не успокаивал, прижав к груди, молча гладил ее волосы, а Элен долго плакала, не сдерживая слез. Она плакала по своей утерянной любви, по своим первым морщинам, по бесцельным, пустым ее дням, потому что она не стирала и не гладила брюки и белую сорочку Геворка.

— Ну, хорошо, — как ребенку, сказал Геворк, — хватит.

Словно, ничего не изменилось. Время, казалось, повернулось вспять: то же солнце над горами, как в то время, та же гора Сарнатун, по ту сторону которой на поляне, расположенной на пологом склоне, собирали ежевику и под трели птиц целовались в прохладе деревьев. Будто несколько месяцев отсутствовал Геворк и снова вернулся, и Элен была его, как в то время, много лет назад.

— Как ты? — наконец успокоившись, спросила Элен. — Как ты живешь?

Геворк ничего не скрыл. Обо всем рассказал. Женился на сестре одного из своих друзей, у них уже есть дочь, прелестная красавица, зовут Мариной.

— Давно вы здесь, в районе? — вполголоса спросила Элен.

— Нет, не так. Недавно вернулись, недалеко от райцентра, в селе Неркин Оратаг устроились. С директором совхоза вместе в армии служили. По его приглашению перевелся из Ленинграда. Честно говоря, это было и моей мечтой — жить в родном Карабахе. Ленинград — чудесный город, но не Карабах: холодный, дожди, сырость. Жить нужно здесь, на нашей родине. Я работаю водителем в совхозе, она — воспитательница в детском саду…

Имя жены он не произнес, заметила Элен, а сказал «она». Не любит, значит, любил бы, так не выразился.

— Одним словом, решили приехать — и приехали, — сказал Геворк и, немного подождав, добавил со вздохом: — Наверное, причина была в том, что хотел быть поближе к тебе.

С сильно бьющимся сердцем Элен посмотрела на него. Воцарилась тишина. В полях бесперебойно пел жаворонок, его незатейливые переливы были слышны то близко, а то отдалялись с легким дуновением ветра.

— Пришел увидеть тебя, — снова заговорил Геворк. — Очень хотел видеть… хотя бы издалека посмотреть. За столько лет, наверное, не было ни одного дня, чтобы не вспоминал о тебе с тоской.

— Почему издалека? — просто так, грустно сказала Элен. Потом добавила нежным голосом: — Пойдем домой.

По протоптанной между деревьями тропинке дошли до двора, поднялись на веранду. Элен вошла в дом, включила магнитофон. Эта песня ей нравилась, и она хотела, чтобы Геворк ее послушал. Та песня была о том, что жизнь — то черная, то белая. … Мы улыбались солнцу, и наши лица прояснялись в его теплых лучах, а иногда надевали солнечные очки, пытаясь спрятаться ото всех…

— Я всегда помнил тебя, — снова заговорил Геворк. — Ты и сейчас очаровательна, как в то время. Время не в силах было обесцветить в моем воображении твое прелестное лицо. Ты совершенно не изменилась, Элен.

— Это только кажется, — тихо произнесла Элен, снова укоряя себя за то, что во всем виновата лишь она, хотя в мыслях была признательна Геворку за то, что он не возвращается к этому. — Ты, наверное, голоден, — добавила. — Я сейчас приготовлю что-нибудь. Легче всего яичницу, яичницу приготовлю. Я готовлю очень вкусно, тебе понравится, — улыбнулась она.

…Случись бы так, чтоб они были вместе, Элен приходила бы из школы, Геворк с улыбкой встречал бы ее, вместе бы садились за ужин, говорили бы, смеялись, по выходным дням вместе ходили в лес по знакомым тропинкам, которые сейчас, наверное, заросли травой…

— А я все про тебя знаю, — после долгого молчания, поворачиваясь к Элен, неожиданно сказал Геворк. — Интересовался.

— Правда? — кокетничая, сказала Элен. — Как?

— Один ваш дальний родственник работает в нашем совхозе. Всегда спрашиваю о тебе. Он сказал, что у тебя есть маленький сын.

— Да, он у наших. По воскресеньям остается у моей матери. Уже большой мальчик, — грустно улыбнулась Элен.

— Как ваши?

— Ничего… Постарели. Говорят, идите жить с нами, мы одни. Я говорю, идите вы ко мне. Но они не приходят, и я не иду. Так и живем…

Чуть позже стол был накрыт. Элен поставила на стол вино, принесла бокалы. В саду безостановочно щебетала суетливая желтокрылая синичка. Послышался грохот трактор, который тут же смолк. В живительных лучах солнца, проникающих в открытые окна веранды, Элен и Геворк говорили, беседуя о минувших днях. Они могли сидеть так часами, днями. Они так соскучились друг по другу… О многом говорить можно было… «Помнишь?» — спрашивала Элен. «А ты помнишь?» — вторил Геворк.

«Как он изменился, господи, — думала Элен, — виски совершенно поседели. Нет, не любит жену. Если б любил, так рано не постарел бы».

— Ну, я пойду, — Геворк положил руку на руку Элен, какой-то миг с тоской посмотрел на нее, встал с места. — Я с другом приехал. Он груз привез сюда, и я решил с ним приехать, увидеть тебя. И я очень рад, несказанно рад, что пришел, увидел, еще раз восхитился твоей неугасающей красотой и очарованием… Если б ты знала, как я счастлив, что пришел и увидел тебя, Элен, — продолжил он тем же взволнованным тоном. — Все вспомнил, все-все, и полюбил тебя еще больше, Элен, потому что, как сказал сейчас, никогда тебя не забывал. Не знаю даже, как после этого смогу жить без тебя… Лучше б не видел. Все во мне перевернулось.

Элен не могла найти слов. Чувство вины не давало ей что-либо промолвить. Только молча слушала, стараясь не расплакаться. Они спустились по лестнице — Геворк впереди, Элен сзади. Рядышком в немом молчании дошли до конца двора. Впереди них по ограде прошли их тени.

— Я говорю то, о чем думаю, — снова заговорил Геворк. — Я еще люблю тебя, — хриплым голосом сказал он, проводя рукой по ее русым, словно золоченым волосам. — Может, больше, чем раньше.

— Иди, — внезапно отступив от него, тихо произнесла Элен, не отрывая глаз от земли.

Геворк быстро развернулся, не оглядываясь, пошел в сторону нижних дворов, где его ждали. Элен долго смотрела ему вслед, душой ее овладела какая-то пустота, вакуум, она еле сдерживала себя, чтобы не заплакать. Подождала, пока свернув возле клуба, дорога с фигурой Геворка не исчезла между домами. Потом пошла домой. Долго не знала, что делает. Бесцельно переставляла вещи с места на место. И вдруг, упав на кровать, заплакала, не сдерживая рыданий.

Каждый человек хочет быть счастлив, рождается, чтобы быть счастливым, для этого бог и создал человека, а она оказалась глупой и слабой. Арсен, воспользовавшись этим, специально рассказал всем о своем поцелуе в лесу, будучи уверенным, что Геворк не простит Элен. Все было подстроено, потом она узнала об этом, но было уже поздно. Выясняется, что достаточно всего одного мгновения, чтобы совершить ошибку, а чтобы исправить ее, целой жизни мало. Не знала и не хотела понять, что счастлива она может быть только с Геворком. Не захотела, поэтому ее счастье было коротким.

Геворк принадлежал ей, Элен, он для нее пришел в этот мир, чтобы понимать ее, любить… Ах, как же сейчас Элен ненавидела жену Геворка, эту незнакомую, чужую женщину, которая отняла его у нее, завладела им. Потому что, если бы этого не было, Геворк вернулся бы в село, и неужели из-за одного глупого поцелуя он погубил бы их непорочную любовь? Ведь это же он, Геворк, говорил, что он и Элен повязаны между собой невидимой красной нитью и ничто в жизни, ни время, ни среда, ни обстоятельства, не в силах разъединить их. Да, она виновата, убеждала сама себя Элен, мысленно укоряя жену Геворка, которая даже не знала, что в этом бестолковом мире есть одна, покинутая всеми, одинокая Элен, которую в те далекие годы любил Геворк. Почему так случилось, господи, зачем эта женщина встретилась Геворку?

Тени от деревьев стали длиннее. «День проходит», — подумала Элен и пошла домой к матери забирать Араика. На обратном пути Элен все время казалось, что все знают про визит Геворка и смотрят на нее как-то подозрительно. Она еще больше растерялась, когда зашла в магазин за сахарным песком. Продавец — этот косоглазый льстец и подлиза Грантик, улыбаясь и подмигивая женщинам, находившимся в магазине, сказал: «Элен я отпущу без очереди, а почему, убьете — не скажу, секрет». Забыв про песок, невольно спросила: «Спички у вас есть?» «Для тебя найдутся», — отозвался Грантик. Если даже магазин будет полон данного товара, он произнесет свое неизменное выражение: «для тебя найдется». На выходе из магазина Элен показалось, что женщины повернулись и смотрят ей вслед, от чего ее лицо зарделось.

День был обычным, полным множества забот. В полдень полил сильный дождь, потом разноцветная радуга соединила между собой небо и землю. Небо было чистым-чистым, на нем не было ни клочка облака до самого вечера. Солнце поднялось, облокотилось на гору Кагнахач, подставив свое золотистое лицо, а потом оно внезапно скрылось, и небо потемнело, окрасилось во множество разноцветных красок — от чистого золота до бирюзы. В ближайшем лесу бесперебойно призывала ночная птица, потом стали опускаться сумерки, и то тут, то там высоко над головой, в небесной глубине засверкали первые звезды.

Элен уложила спать маленького, пухленького, тяжелого и теплого Араика, прочитала несколько страниц повести Валентина Распутина «Живи и помни». Не спалось… Вышла на веранду, встала перед открытым окном. В воздухе чувствовалось легкое, свежее дыхание влаги… «Опять идет дождь», — глядя на почерневшее небо, подумала Элен и, как и каждый день, снова подумала о Геворке. «Зачем пришел ты в тот день, Геворк? — беззвучно прошептала она. — Зачем разбудил старые страдания?..»

Немного спустя в небе сверкнула молния. Гром шумно прокатился над лесами. Еще мгновение — и дождь забарабанил по жести крыши. Тряслась, волновалась ночь, то раскрываясь белой вспышкой, то погружаясь в беспросветную тьму. Вместе с прохладным запахом сырой земли холодный ветер доносил запах раскрывшихся листьев и сухой крапивы.

Геворк появился в полночь…

Дождь давно прекратился, небо прояснилось, луна беспрепятственно плыла по дороге меж звезд. Геворк долго и тихо стучал в дверь. Элен открыла глаза, испугавшись в темноте. В дверь снова постучали. Она тихо подошла к окну и, увидев его, стоящего за дверью при свете луны, не поверила глазам.

— Геворк? — быстро выбегая на веранду, сказала она, еле сдерживая слезы. — Заходи… Поднимись… Случилось что?

Геворк медленно поднялся по лестнице. Он полностью промок.

— Я попал под дождь, — сказал он, чтобы что-нибудь сказать. — Сильный был дождь.

Мужнины вещи еще были, Элен быстро принесла их.

— Войди в комнату, переоденься, простынешь, — сказала она ласково, — я сейчас что-нибудь приготовлю покушать.

— Не нужно, Элен. — Геворк снял куртку. — Не промокает, смотри, вещи на мне сухие. — Он сел в кресло. — О еде тоже не беспокойся.

Геворк сел. Потом встал.

— Что-то случилось? — испуганно, с некоторым сомнением спросила Элен.

— Понимаешь, Элен, — тихим голосом начал он и замолчал, словно не мог найти подходящих слов, чтобы продолжить.

Элен внимательно посмотрела на него.

— Я пришел к тебе насовсем, — сразу выпалил Геворк, глубоко вздохнув. — Потому что не могу больше, — не поднимая глаз от пола, он тихо продолжил: — потому что без любви трудно жить. Где нет любви, там нету счастья.

— Ей сказал? — наконец, спросила Элен.

Геворк замотал головой.

— Нет, — сказал он. — Письмом сообщу. Сказал, что по делам еду в Степанакерт… И вот где я…

Элен ничего не могла сказать.

— Пойду поставлю чай, — сказала и вышла во двор, чтобы разжечь огонь в очаге.

«Боже мой, — шептала Элен, — неужели это и есть счастье?.. Он пришел, он еще любит… Действительно, любовь сама по себе — страдание, однако это единственный способ быть счастливым». Она разожгла огонь, наполнила чайник водой и поставила на треногу.

— Марина, — вдруг позвал Геворк.

Элен выпрямилась и встала у костра как вкопанная. В ее душе что-то произошло, разбилось… Подошла и оперлась на деревянные перила. Марина… Имя дочери назвал, не жены. Элен вспомнила его рассказы о дочери, ее голубых глазах, сладостном взгляде, о только что пробившихся двух зубиках. Вспомнила, представила ее, сидящую на коленях матери, радостную и счастливую, не ведающую, что для нее уготовили взрослые и умные люди.

Элен вошла в дом и встала у двери. Геворк заснул в кресле. Что делать? Открыть дверь и сказать: «Уходи»? Нет. Это невозможно. Элен ходила по комнате осторожно, бесшумно, останавливалась и смотрела на Геворка, снова ходила, прислушиваясь к необычным ночным звукам. Была бы возможность, оставила бы и ушла, ушла бы прочь. А куда, как? Ночь. Тишина.

Она думала о том, что порой по воле бога или случайно встречаешь кого-то, инстинктивно чувствуешь, понимаешь, что всю жизнь искал, именно его искал и ждал, и удивляешься, как ты до сих пор жил без него. Но случается и так, что по стечению обстоятельств бываешь обязан оставить, уйти, понимая, что это — расплата за грехи, что так и должно было быть, что это — самый верный шаг. Счастье в том, говорила себе Элен, когда ты можешь оставаться тем же. Оставаться тем же, будь то в радости, в горе, в победе или в случае тяжелого поражения. Главное в том, что ты веришь себе, и нужно, чтобы кто-то это подтвердил.

Кто может понять, что иногда хочется кричать от накопившейся боли в разбитом сердце, но ты этого не делаешь, потому что порой нужно всего лишь молчать. И Элен, схватив с вешалки платок, выбежала на улицу. Шла она напрямик, почти бегом. Колхозное управление было недалеко. «Куда делся сторож?» — подумала она, толкнула низкое окошко кабинета секретаря сельсовета. Створка отошла, Элен пальцем открыла крючок, вошла внутрь. На стене висел старинный черный телефон.

Почти час Элен просила, умоляла незнакомую телефонистку на почте соседнего села Кичан, пока та не соединила ее с райцентром, а потом с селом Неркин Оратаг.

— Девушка, прошу, умоляю, позовите жену водителя совхоза Геворка Матевосяна, — хриплым голосом, еле сдерживая слезы, говорила Элен. — Очень прошу, воспитательница в детском саду.

— Утром позову, а что случилось-то? — наверное ничего не понимая, возразила заспанная телефонистка.

— Сейчас нужно, прошу вас, — быстро сказала Элен. — Очень прошу, я не забуду вашей доброты. Потом будет поздно.

— Хорошо, подождите. Близко живут, сейчас схожу.

Услышала, наконец, тревожный голос жены Геворка:

— Алло, что произошло? Что случилось? Кто это?

Элен молчала. Потом, глубоко вздохнув, сказала с ледяным безразличием:

— Значит, так… Сейчас же найдите машину, срочно приезжайте в нашу деревню Хндзахут и заберите вашего мужа. — Затем она добавила: — Слышите? Сейчас же, немедленно, завтра будет поздно._Элен сказала, где находится дом, свое имя, фамилию и положила трубку.

Геворк еще спал. Элен в дом не вошла. Села во дворе на деревянные ступени лестницы… Как долго так просидела, она не знала. В темноте, перебивая друг друга, пели сверчки. Потом не вовремя закричал петух. Взмах крыльями на насесте. Зов совы в ближайшем лесочке. С другого конца села послышался ленивый лай собаки. Из ущелий поднимался густой туман.

Горизонт уже краснел в лучах утренней зари, когда за домом послышался шум машины. Элен быстро встала с места, зашла в сад, чтоб ее не видели. Прошла до конца сада, села под деревьями и, обхватив голову ладонями, горько заплакала. До ее слуха долетали какие-то нервные слова, потом за домом снова зашумела машина, и все погрузилось в тишину.

Элен поднялась с места и, держась за деревья, чтобы не упасть, пошла к дому. Она думала о себе, о том, что, как бы то ни было, она поступила верно, послушав голос своего сердца, и что у нее доброе сердце, что счастлив будет тот, кто это поймет.

Глубоко вдыхая холодный воздух рассвета, Элен молча смотрела в сторону далеких гор, и слезы потоком лились из ее глаз. Этим глазам сейчас все вокруг казалось сном: непроглядная тьма лесов, с доносящимися оттуда таинственными голосами, монотонный шум реки внизу, в ущелье с красивыми ивами, шелест покачивающихся над ее головой деревьев, звезды на рассеченном горами небе…

Все казалось сном…

Д В Е П О В Е С Т И

ПО ТУ СТОРОНУ ВЫСОКИХ ГОР

В то время я закончил шестой и перешел в седьмой класс. Мой отец должен был приехать за мной, чтобы отвезти меня в Сумгаит, там я должен был учиться дальше. Накануне, отец моего отца, которого мы все называли Айриком* — высокий, худощавый с мягкими седыми волосами, обрамлящими добре лицо, подобное лику с иконы, во дворе запрягал лошадь. Перед моим отъездом он решил показать мне родину наших предков в местечке Бурджали, в горах Араджадзора. Там находились наши поля, земли с многочисленными плодовыми деревьями и дома дедов, раскулаченных большевиками.

— Далеко это? — спросил я Айрика.

— Неблизко, — сказал он и, улыбнувшись в усы, добавил: — Как бы ни был далёк путь, начинается он с первого шага нашего коня с отметиной на лбу.

Мы пустились в дорогу на рассвете. Внизу, в густых зарослях тернового кустарника, живой изгородью окаймлявшего приусадебный участок. Нарождающийся день приветствовал скворец с красновато-коричневыми лапками: чик-чирик, чик-чирик, чик-чирик. Его серебряный неумолчный щебет ещё долго преследовал нас.

Солнце только-только взошло, ущелья полнились молочным туманом, и сводчатые лучи восходящего солнца позолотили вершины дальних гор.

Петляющий просёлок, то раздваиваясь, то сызнова соединяясь, вёл нас к этим горам. Тут и там в камышах у обочины дороги пели птахи, куковала кукушка, с полей вторили им перепела: ках-кыха, ках-кыха. Мы спускались в ущелья, подымались на холмы со множеством полевых цветов, и повсюду, куда ни глянь, колыхались нивы, время от времени вспархивал и сновал туда-сюда жаворонок, в воздухе над источающими тепло желтеющими полями трепетала, зависала, замирала горлица, там, где волнообразно блуждал серебристый ветер, летели, составив круг, стаи птиц.

— Прежде на месте этих полей стояли леса, — сказал Айрик. — Везде, сколько хватает глаз, мы корчевали, расчищали дебри, раньше тут ничего не было, разве что несколько хлевов кое-где, это всё были наши арачадзорские угодья.

На обочине дороги утренний ветерок слегка покачивал полевой синеголовник с трёхдольными листьями и шаровидными цветами, желтоватую ромашку с белыми лепестками и алый мак с характерной для него чернотой в основе лепестков. Над ними по всей дороге порхали и реяли разноцветные бабочки и, словно с испугу, осторожно садились на росистые цветы.

Лошадь шагала медленно, прямо державшийся в седле Айрик покачивался в такт движению, и, обхватив его пропахшую потом спину, покачивался и я.

— Поля мы насилу расчистили топорами, секачами. Вспахали землю, картошка уродилась на славу, каждая картофелина — что твой котёнок. Ах, что за картошка была, рассыпчатая, а уж вкус! Нынче нету такого семени, цветом смахивало на пшеницу. В войну эта картошка спасла от голода все верхние деревни. Спасти-то спасла, да только разбойники не давали нам покою ни днём, ни ночью.

— Какие такие разбойники? — удивился я.

— Что значит какие? — осерчал Айрик. — Разбойники и бандиты, большевики армянские. Которые поделили народ на две неравные половины. Сами большевики по одну сторону, им все права даны, по другую сторону — остальной народ, и на него свалены все обязанности. Тысячелетний наш Карабах привязали к Баку, к заднице его, с той поры мы свету белого невзвидели. Налоги, налоги, налоги, обязательные займы не на одну тысячу, штрафы. Хороших, дельных работников сослали к чёрту на кулички, там они и сгинули, бесталанных лодырей поставили начальниками, сказали: мытарьте народ, они и мытарили, драли с народа шкуру. Куда денешься? Ты же беспаспортный, ты пленник, раб.

Айрик замолк и немного помолчал.

— Против рожна не попрёшь, человек смиряется, приспосабливается ко всем и ко всему. Согласен ли, не согласен, а всю жизнь, как явился на свет, так и живёт по чужому закону, по чужому дурацкому разумению. Господь, непостижимый и невидимый, так, должно быть, и замыслил, чтоб одни вечно мучили, другие, наоборот, вечно мучились… Нету нигде справедливости, ни на земле, ни на небе.

Айрик опять помолчал.

— Был у нас такой Арушанян Осеп, отец Арамаиса, нынешнего директора вашей школы. Золото человек, честный, трудяга, дети у него такими же уродились, Арамаис, Женя, их дети тоже… В тридцать седьмом Осепа увели, только мы его и видели. Многих из деревни увели, никто не воротился обратно. Пришли и за зятем нашего Аталиами, глядь, он больной лежит. День был дождливый, саманная кровля прогнила, капает, детишки под этой капелью раздетые-разутые. Взяли его — кулак якобы. Какой кулак, ежели у него жилья человеческого и того нету. Четверо ребятишек, два мальчика, две девочки (одна девочка, Эвелина, с голоду померла), осиротели, позже записались в вербовку, уехали в Сумгаит. Будь у нас на что жить, я разве послал бы своих девчушек в эту самую вербовку? Да никогда! До войны на селе было полно молодёжи, а как она началась — всех забрили. Свой план Азербайджан всё больше за счёт Карабаха выполнял, поговаривали, такой сверху спустили приказ. И всё равно, после войны молодёжи снова прибыло. Так её тоже услали в эти города — в Баку, Сумгаит, Мингечаур. Опять опустело село, радость опять ушла. Да и в самом селе были такие, кто не хотел, чтобы молодёжь оставалась дома. Руководство наше. В войну никто из начальничков на фронт не попал, мало того, старых жён они повыгоняли, набрали молодых. Благо у всех молодух мужья воевали. Председатель колхоза Мирумян Акоб женился на Сиран, председатель сельсовета Гугазян Самсон тоже развёлся и женился по новой на Гёзал, жене соседа нашего Левона. Был у нас бухгалтер из соседней деревни Гарнакар, фамилия у него Мангасарян Крикор, так он говорил: «Ешь, пей, пируй, не сегодня-завтра наши придут!» Нашими он немцев называл. Ну, не разбойники ли, не бандиты? Колхоз обобрали, объели — это пустяки, это можно, зато голодного пацана, у кого отец и два брата воевали, на четыре года засадили в тюрьму за несколько колосков, которые тот на скошенном поле подобрал.

Солнце догнало нас, и мы шли теперь под утренними лучами. Заодно с прохладой катилась медленная волна цветочного благоухания, повсюду кругом стоял заунывный стрёкот цикад, длинноногая круглоглазая саранча короткими по дуге прыжками перелетала туда-сюда, разогретые на солнце жёлто-зелёные ящерицы быстро прятались в пышном разнотравье по обочинам. Однако длилось это недолго, дорога вошла в лес, и солнце лишь изредка проглядывало сквозь деревья.

— Днём и ночью мы вкалывали, как рабы, ни тракторов, ни комбайнов не было, всё вручную, лопатой, а необработанной земли не оставалось, — снова заговорил Айрик. — А нынче всего навалом, а хозяина-то и нету, поля ежевикой заросли. Ну а мы сколько ни работали круглый год, под конец — голод и разутые-раздетые детишки. Это и есть их коммунизм. И теперь та же волынка, всё в их руках, едок ест, надзиратель надзирает.

Из лесу мы попали на выгнутую дугой высотку Сарнатун. В лицо нам ударил ветер, обдав ароматом чабреца, мяты, бурачка. Отсюда, надломленное золотом восходящего солнца, в молочно-розовом полупрозрачном тумане открывалось всё село с обособленными своими хуторами, примостившимися в оврагах и на холмах. Вокруг этих хуторов раскинулись колхозные поля, отливавшие под солнцем желтизной. За полями, до макушки Высокой теснины, на исполинском, достигающем неба холме лежали руины Кармир (красной) церкви, а от гор Хндзахут и Ахперкан и дальше до Мехманы — леса, ущелья, по которым тихонько, а подчас и громко журча, струят свои воды безымянные горные речушки.

Айрик повернул коня в сторону села, и мы, стоя на месте, сверху очарованно озирали затерянный внизу в багряном рассветном мареве доставшийся нам клочок отечества. Издали, от села, до нас доносились удалявшиеся и с лёгким ветерком снова возвращавшиеся голоса: овечье блеянье, петушиное кукареканье, звонкий девичий смех у родника, прерывистый собачий лай, лошадиное ржанье…

От рыжевато-коричневого склона горы оторвались два орла, свесив над пропастью крючковатые клювы, медленно заскользили по дуге и потерялись в тени отвесной скалы, потом опять появились в красноватых лучах солнца, совершили в воздухе широкий круг, покачались с боку на бок и синхронно поднялись ввысь в плавном, свободном, непринуждённом и стремительном полёте, долго и неспешно кружили над склонённым над пропастью карагачем, росшим в скальной расщелине приземистым грабом, зацепившимся за расщелину шиповником и жёлто-зелёной чащобе у родника Хырма. В этом густом, тенистом и прохладном лесу мы с ребятами несколько дней назад видели на сером стволе бука высоко, очень высоко вырезанные ножом имена: «ДЖИВАН АД. 1946, лето». «Ад», то есть Адунц. Это было имя моего дяди Дживана, отцовского брата. Чуть пониже стояло имя отца, датируемое десятью годами позже: «Л. АД. 1956, лето». А впоследствии ещё выше, на высоте в два человеческих роста, мы это потом заприметили, крупные буквы: «АСЯ». Это было имя моей тёти, сестры отца. Ни даты, ни каких-либо пояснений, лишь надпись: «АСЯ». Непонятно, как угораздило девочку вскарабкаться по гладкому стволу на такую высоту и за компанию с братьями обессмертить себя на три-четыре столетия. Здесь, в этой колдовской полутёмной чаще, смешавшись с природой, повинуясь царственным её зовам, они держали свиней. Сперва дядя Дживан, после его ареста тётя Ася, после неё отец. Меня охватила грусть, что-то неведомое откуда ни возьмись поднималось во мне и душило… Взобравшись на плечи дружков, на том самом гладком стволе, где значились имена отца, его брата и сестры, я вырезал остриём ножа: «ЛЕО АД. 1976, август».

Наверное, орлы и сейчас кружат над устремлёнными к свету и солнцу деревьями, поющими на деревьях птицами, холодным, серебряным, тихо журчащим источником Хырма, исполинскими мшистыми, позеленевшими валунами, задумчиво бегущими между ними усыпанными палой листвой тропинками. Эти тропки, огибая валуны и толстоствольные деревья, добегают до подножья Сарнатуна, где в узких расщелинах и самым жарким летом не переводится лёд.

Орлы снова погрузились в густую тень и снова, широко раскидывая крылья, выскользнули из неё; их крылья сверкали над хмурой тьмой родника Хырма.

— Деревня Айад тоже обезлюдела, как и Тхкот. В Ахперкане остались от силы два дома, все переселились в Хор Дзор, — с раздумчивой грустью произнёс Айрик. — А в Верин Члдране домов почитай не осталось. Пустеют наши сёла потихоньку. Беспризорные мы. — Айрик сокрушённо покачал головой. — Никому мы не нужны. Глянь-ка налево. Как она сверкает, гора Мрав!

Ущелье Тартара было заполнено туманом. Поверх золотистого этого тумана я посмотрел на далёкую гору Мрав, чья вершина тонула то ли в снегу, то ли в белейших облаках и вправду сверкала.

— Пятнадцать лет на Мраве и в эту вот сторону от Мрава, направо от Атерка, на горе Бали, я пас колхозный скот. Там деревень много было. По обоим берегам реки Тырхе, с ореховыми деревьями, гумнами, колодцами, с армянскими кладбищами, заброшенными в тёмных чащах, с разрушенными церквами, а на развалинах домов растут деревья высотой аж до неба. Дед мой назубок знал названия всех здешних деревень, перечислял без запинки: Шукаван, Срашен, Караундж, Хоторашен, Астхаблур, Акан, Масис, Мтнадзор. Там, где был Мтнадзор, бьёт бурный ключ, вода в нём бессмертная. Названия прочих деревень позабылись, они сплошь в руинах. Кто их разрушил? Неизвестно. Случилось это, может статься, во времена Чингисхана, может, при Ленк Тимуре, Тохтамыше или шахе Аббасе и Надир-шахе. Эти двое разрушили все карабахские селения от наших гор до Аракса и Куры, жителей их угнали в Персию. Когда шестидесятитысячное войско Аббаса-Мирзы вторглось в Карабах, дед мой и его братья воевали с ним в ополчении. Мне было столько, сколько тебе, даже поменьше, и он, старый, дряхлый, рассказывал, что да как. На той войне, говорит, нам русские помогли, казаки.

Мой взгляд блуждал в тумане, словно б отыскивал места, где некогда стояли армянские сёла.

— Видишь тот дом? — Айрик протянул руку, показал на далёкий холм. — Это дом Балабека. Он попал в плен, летом сорок девятого за день из нашего села увели человек десять, которые были в немецком плену. Антихристы, да и только! Говорят, на войне шесть миллионов наших очутились в плену, это не считая мирных жителей, что под немцами остались. Всё по вине Сталина. И ведь не его, Сталина, за это преступление повесили, он сам казнил и ссылал невинных людей. Семью Балабека — его стариков-родителей и младшего брата Мамвела — арестовали. Сестра его Виктория учительствовала в одном из соседних сёл, то ли в Шахмасуре, то ли в Цмакаохе, то ли в Гарнакаре, уж и не помню, вечером вернулась домой и увидела, что дом-то пустой, дверь закрыта, куры у двери сбились в кучу. Почти тридцать лет минуло, а голос её доныне в моих ушах. Как она кричала, как убивалась, а тут ещё буйволица пришла с пастбища недоенная, мычит, да так, что горы и ущелья трясутся. Волосы у людей дыбом вставали, сердце на части разрывалось. Так вот мы и жили… Жизнь, она похуже смерти бывает.

Айрик замолчал, повернул лошадь, и мы продолжили наш путь.

Путешествие было сказочное. Мы прошли Кыгхнахач, откуда открывалась дивная панорама на долину Хачена. Река Хачен не тонула в тумане, как Тартар, она сияла, сверкала на солнце, как серебряный поясок. На том берегу извилистой этой реки, выше деревни Колатак и монастыря Сурб Акоб, возвышался величественный Качахакаберд. В окутанной дымкой влажной дали разразилась гроза, дрожали и громыхали земля и небо. Время от времени молнии разрывали небо зигзагами трещин и на мгновенье освещали всё окрест медными отблесками.

От Кыгхнахача мы свернули вправо и дальше неизменно придерживались правой стороны разбитой каменистой дороги, то оказываясь в тёмном, сумеречном прохладном урочище, то выходя на простор, где вверх по косогору, подымаясь лёгкой волной, медленно колыхалась краснокрылая цветущая метёлка.

На мгновенье снова показался Качахакаберд, а за ним семицветной влажной акварелью от одного края небосвода до другого протянула дугу блестящая радуга, соединив друг с другом горы и ущелья.

— Уже близко, рукой подать, — сказал Айрик, когда мы, обойдя маленькое озерко, которое было в ту минуту спокойным и отражало прибрежные деревья, висевшие в прозрачной воде вниз головой, вышли к просторному полю с грушевыми, яблоневыми и тутовыми деревьями, с разбросанными тут и там небольшими, выцветшими от дождей стогами и волшебным запахом скошенной травы. Вокруг звенела тишина, всё было залито трепещущим туманным солнцем. Окунувшееся в него грушевое дерево с пылающими красными листьями стремилось ввысь. Прелестный зяблик с оперением, сверкавшим оттенками всех красок от синего до золотистого, должно быть, испугался тяжёлых лошадиных шагов и с вскриками перелетал с дерева на дерево.

— Вот она, наша родина, — грустно сказал Айрик.

Вокруг простирались подымавшиеся до самых гор и спускавшиеся в ущелье последние пустынные летние поля с одинокими ореховыми деревьями в окутанных покоем межах, небольшие безымянные луга с обилием цветов, на одном из холмов — разрушенные дома. В этих развалинах теперь уместилось царство высоко вымахавших деревьев, и кустарников, и зарослей ежевики. В грушевой рощице наполовину вросли в землю скособоченные стародавние надгробья. На одном из них, с заросшими мхом кружевными узорами и полустёршимися буквами я с превеликим трудом прочёл: «Здесь покоится… блаженной памяти Адунц… воевода… князь… монгол джунгар… месяц январь… пять». Посредине надписи стояло несколько заглавных букв. Наш учитель армянского языка и литературы Манвел Арушанян объяснил позднее, что они означают 1244 год, но кем был этот князь из рода Адунц, который пять лет воевал с пришедшими из Средней Азии монголами-джунгарами, осталось неизвестно. Стёршаяся надпись не поддавалась прочтению.

— Тут и бурливый родник есть, — сказал Айрик. Мы продвинулись немного вперёд и спешились у родника. Место и вправду было волшебное. Я видел, Айрик взволнован, однако силится скрыть это.

— Тут я родился, — разом изменившимся голосом сказал он. — Люльку привязывали к деревьям, а мать меня баюкала. Четыре брата и две сестры — все мы тут родились и тут выросли. Отсюда перебрались в село Газараох… Да, такие дела, нынче-то тут, глянь, ни души, одни развалины. — Айрик стащил с лошади перемётную суму, лошадь распряг и пустил пастись. Мы устроились у родника, окружённые цветами и разнотравьем. Мец мама снабдила нас едой: хлеб из тоныра, поделённый надвое, по паре варёных яиц каждому, несколько варёных картофелин, несколько перьев лука, зелень. Мы перекусили. Айрик выпил из фляжки две стопки водки. Меня это удивило — больше стопки он никогда не пил.

— Покойся с миром, сынок, прости злосчастного своего отца, — пробормотал он. Я не понял, о ком он, с недоумением уставился на него, но не стал ничего спрашивать, чтобы не сделать ему ненароком больно. Счёл бы нужным — сказал бы.

— Отсюда весь Карабах — как на ладони, — промолвил Айрик. — Вон Шуши, видишь?

— Где? — Я разволновался, прищурился, напряг зрение. Долго вглядывался, пока не различил далеко-далеко в молочном тумане тонкую линию дороги, проследил её взглядом и заметил на гребне горы едва заметные строения не больше спичечного коробка величиной.

— Весной двадцатого года картошку мы тут окучивали. Ночь лунная была, тёплая. Видим — небо полыхает. «Горемычный наш народ, — запричитала мать, хлопая ладонями по коленям. — Шуши горит». Три дня и три ночи горел город, нам отсюда видно было. Там тридцать пять тысяч армян жило. Погибли все. Мало кому повезло спастись от этой резни. Мало того, Карабах располовинили, одну половину объявили Нагорно-Карабахской областью, другую заодно с Гюлистаном, Геташеном, Гёг-Гёлом — он в старину звался Алырак, — Шамхором, Дашкесаном, Гетабеком и многими-многими селеньями вплоть до Куры и Аракса в область не включили, присоединили к районам, где турки живут. С той поры и переломлен у Карабаха хребет. Глянь-ка в ту сторону. Видишь, за Гандзасарским монастырём горы Хучухурда. Эти горы с Арменией связывали нас. Они тоже входили в область. Оттуда, начиная с Кельбаджара и Лачина и до Кубатлы — наши горы. Мы так и не поняли, что дальше стряслось. Устроили какие-то игры, словом, одурачили нас, отрезали от Армении, разлучили с ней.

Я посмотрел, куда показывала его рука, — там высились эти сызнова тонувшие в тумане горы.

— За этими вот горами — Армения.

— Армения? — беспокойно переспросил я, сердце непонятно почему ёкнуло. Где-то я читал, не запомнил, что это, но губы мои невольно пробормотали: «Раздан, река моя родная, о, воды сладкие твои».

— Так оно и есть, Армения за этими горами. В апреле двадцатого года, в середине месяца, дашнаки под командой Дро пришли по ним к нам на помощь, не то турки и мусаватисты, как и в пятом-шестом годах, грабили наши сёла, сжигали одно за другим, истребляли без пощады жителей. Хнабад и Храморт сожгли дотла. В низинных сёлах — Бегум-Саров, Чайлу, Сейсулан — потерь было множество, в горных ущерба было куда меньше, народ сплочённо стоял, пособляли друг дружке, погибли несколько человек из Ванка, Арачадзора. На нашем, члдранском участке кёлани разбойники из Срхаванда убили только Маки Арутюняна. Я тоже воевал, сколько мне лет было, не помню, но я был молодым парнем, по лесным дебрям, горам и ущельям мы верхом передвигались… Нашим отрядом командовал Бахши из соседней деревни Погосагомер. Какой был человек, как дрался! Недавно умер… Однажды дождливой мглистой ночью пришёл к нам Теван, собрание провёл. Не будь его, Дали Газара, Вардана, Никол Думана и таких, как они, Карабах бы пропал. Так-то вот, с боями, с жертвами защитили мы свою землю.

— Ты был в Армении? — спросил я.

— Нет, не довелось. Мой брат Акуп, тот был. Он знал грамоту, умел читать-писать, воевал на турецком фронте. В Тифлисе посетил Ованеса Туманяна. Рассказывал, какой тот был славный, простой человек. На обратном пути у Шамхора ночью на русский эшелон отовсюду напали мусаватисты и вооружённые турки, подожгли несколько вагонов. В суматохе брату и ещё нескольким землякам удалось спастись, в январскую стужу по горным тропам они кое-как воротились домой, в Газараох. Он рассказывал, железную дорогу специально разобрали, семьдесят эшелонов стояли, всех грабили, разоружали, чёрте что творили с их жёнами, всех вырезали. Говорил, пять тысяч русских там убили.

Айрик встал, долго кружил по участку, когда-то занятому его домом, клал руку на стволы деревьев, задумчиво, будто бы беседуя, стоял подле них. И невдомёк было, о чём он думал, о чём говорил. Потом он вернулся и сказал:

— Пошли.

— Куда?

Он не ответил, шёл, грудью раздвигая разросшийся высокий репейник, я молча следовал за ним. Где-то, скорее всего, на макушках самых высоких буков в косых лучах солнца дружелюбно ворковали голуби, на лужайке, которую заливало солнце и которая напоминала пёструю простыню с бессчётным, неисчислимым множеством цветов, мы остановились. Под длинной вереницей кустарников журчал укрытый травой и листьями родник, в маленьком водоёме бурлила воронка, и мелкие сухие листочки беспрестанно кружились в ней, то погружаясь вглубь, то всплывая на поверхность. Сюда сквозь ветви деревьев обильно лился свет.

Айрик вглядывался под ноги, напряжённо что-то искал, и было ясно — не находит. Чуть погодя присел и принялся ощупывать руками землю и раздвигать цветы, которых здесь было видимо-невидимо; подавался вперёд, отчаянно мотал головой, без слёз одышливо плакал и повторял: «Мгерик, Мгерик, лучше бы папа твой помер и не видел твоей смерти… Лучше б он ослеп и не видел… Руку бы поломал и не поднял…»

— Ты что ищешь, Айрик? — в тревоге спросил я.

Он вроде как очнулся и ошеломлённо взглянул на меня.

— Здесь она была, — сказал он, — а теперь вот не нахожу. Потерялась между цветов… Или ж я место перепутал, не возьму в толк.

Кругом и на самом деле пышно росли одуванчики и тюльпаны, жёлтый ирис и адонис, ярко-красная гвоздика и пахучая медуница, клевер и таволга, резеда и колокольчики, фиалки и целые букеты дикой розы. На длинных стеблях качались мохнатые шмели, а жужжание кружившихся над цветами пчёл охватило всю округу.

— Твой дядя тут похоронен, брат отца, — сказал Айрик, и его лицо сразу напряглось, натянулось. Слеза застыла в глазах. — Я могилу пришёл навестить и тебе показать, чтобы после нас хоть кто-то сынка моего помянул. Я-то, наверно, в последний уже раз пришёл, больше не осилю дорогу, состарился. Но, видишь, вроде бы потерял место… Тут камни лежали. Лежали, да больше не лежат.

Я в ужасе смотрел и ничего не понимал — дядя-то мой пропал без вести на войне, отец не раз об этом говорил. Словно угадав, о чём я думаю, Айрик тяжело вздохнул:

— Никто не знает, никто… Сколько лет я таил это в себе, в самом сердце… Оно у меня исколото, точно пемза. — Он прижал свою сухопарую руку к груди, помолчал. — Огонь, что запал мне в сердце, столько лет горит, жжёт, сжигает, но никому не рассказывал, поющим в лесах птицам, плача рассказывал, деревьям, заросшим мхом камням, родникам рассказывал, но людям — нет, не рассказывал…

Айрик долго молчал, погружённый в себя. Наконец открылся:

— На фронт он ушёл добровольцем, хоть и молод ещё был для призыва… То ли на Северном Кавказе, то ли где ещё при бомбёжке отстал от поезда. Его обвинили, мол, нарочно отстал. Будь он таким, записался бы добровольцем, а? Да кто ж его слушает, упёрлись, и всё тут. Взяли парня под арест, избивали, грозились расстрелять. Словом, сбежал он. По дагестанским горам ночами, днём-то хоронился, голодный, холодный, добрался с грехом пополам до родных краёв. — Айрик снова замолк, разволновался, дышал неровно, и я его понимал. — В этих местах я скот пас, он, видно, проследил. Как-то подъехал я верхом к роднику напиться, он вышел из камышей — кожа да кости, оборванный, обросший, с рыжей бородой, в обувке без подошвы… Стройный красивый парень выглядел побирушкой. Признал я его не сразу, а как признал, ноги разом подкосились. Ослепни мои глаза… Отец, говорит, у меня два дня крошки во рту не было. В лесу, говорит, на деревьях попадались фрукты, в мышиных норах — орехи, на сжатых полях — колоски, поближе к деревням я тайком картошку выкапывал, ел её сырую. Выдюжил, добрался. А в эти два дня нигде ничего, хоть шаром покати… Ночью принёс я ему поесть, одеться. Просил, умолял — пойди сдайся властям. Он ни в какую, разуверился в начальниках. Я, говорит, по доброй воле голову на плаху не положу. Коли семье нашей что грозит, прострели мне ногу и сдай меня. А сам — ни за что, не знаешь ты их… Из района наезжали к нам люди, мол, сын твой дезертировал. Не прячется ли он часом поблизости? Пускай сдастся, лучше будет. Отправим его в штрафбат. А не то поймаем — расстрел на месте. Главный среди них, энкаведешник, коротышка, в галифе, злой как собака, наганом размахивает, вроде как исступлённый. Заруби на носу, орёт, поймаем — у тебя на глазах в расход пустим, и тебя, орёт, и всех вас как семью дезертира — в Сибирь. Такое и впрямь случалось. Из Атерка, к примеру, как-то раз угнали две семьи… Искали они его с сельскими нашими активистами по лесу, да не нашли. Сказали, через два дня снова придём… Думал я коротким своим умишком и надумал ранить его в ногу, ну и сдать. Пускай, думаю, штрафбат, лишь бы живой остался. И сына не потеряю, и в Сибирь нас не упекут. На большее ума мне недостало. — Айрик тяжело вздохнул. — Тут он стоял, за деревьями, у родника. Прицелился я издалека, глаза кровью налились, и пальнул из своей винтовки Мосина. Как это стряслось, Бог весть, к земле он нагнулся, что ли, только пуля-то угодила не в ногу. Добежал я… Отсохни моя рука… Бледный, глаза помутнели, улыбкой меня вроде как обнадёживает, ладонью рану на груди зажимает… Лежит на траве, глаза открыты. Хотел что-то сказать, лишь произнёс «мама»… Два раза повторил… И всё, язык у него отнялся, говорить не в силах. Что он хотел сказать, мальчик мой, так я и не узнал. Последнее слово в сердце у него осталось. А я потерял голову, ничего не соображал, беспомощно смотрел, обнимал, смотрел… Должно быть, он тоже ничего не понял. Слабо пожал мне пальцы, наверно, прощался. Сколько уже лет что днём, что ночью встаёт он передо мной… Видишь, ошибиться и минутки довольно, а казниться да терзаться целой жизни мало. Бессонной ночью человек сыпет себе соль на рану, подробно вспоминает именно то, что больше всего мечтает запамятовать. Может, и правда со временем всё забывается, только не потеря ребёнка. Этого ты до смертного часа не позабудешь. Сынок мой обездоленный вечно у меня перед глазами, глядит беспомощно, рвёт мне сердце на куски…

Айрик надолго замолчал, а потом хрипло сказал:

— Они не раз к нам являлись, не давали вздохнуть спокойно. Рыскали везде и всюду, вокруг села, в лесу, в горах и ущельях, да только сынка моего, которого искали, уже не было. Принёс я его в жертву, так получается. Всего год как они бросили свои поиски, больше не появлялись… Напрасно я из Газараоха перебрался в Члдран, зря. Братья мои — Джалал, Акуп, Мухан, сестра Зари — все они там, обустроились, обзавелись детьми. Зачем я сюда приехал, чего добился? Мастерю деревянные ложки да половники, вилы да лопаты, корыта да лохани и меняю это добро с турками из низинных деревень на просо с ячменём. Кровь из носу, детей поднял, да и потерял одного за другим. Несправедливый этот мир, кровинушек своих безвинных одного за другим потерял… Жил бы среди родни, не потерял бы… Буквы на деревьях вырезая, выучился грамоте, хотел, чтобы дети выбились в люди, стали образованными. В Газараохе школы не было, а тут была… Потерял многое, а получить ничего не получил…

Слёзы градом катились по щекам Айрика. Он буквально простонал:

— Что тут скажешь, так уж вышло… Другие времена были, другие порядки. Я всю жизнь сам с собой воевал. Кому расскажешь и что расскажешь? Всё равно ничего не поменять.

Мы немного помолчали. Айрик поднялся, опершись руками о землю, рассеянно огляделся. «Не могу сыскать, мальчик мой смешался с травой и цветами, травинкою стал и цветком», — сказал он и по поросшей травой тропе зашагал туда, где когда-то стояли дома.

Солнце жгло, палило, отовсюду доносились благостные птичьи распевы, неумолчный стрёкот кузнечиков и стрекоз.

Мы вернулись к тому самому месту, где перекусывали. Долгое время молча сидели, потом Айрик улёгся на траву, лицом туда, где стоял их дом. Прошло довольно много времени. Поблизости росло грушевое дерево, слышно было, как шлёпаются наземь паданцы. Воздух от зноя колыхался, без умолку щебетали иволги. Чуть поодаль в кустах шиповника с багровыми плодами неустанно пел дрозд. Я не знал, спит Айрик или просто глубоко задумался. Было неловко встать и бесцеремонно заглянуть ему в лицо. Но, должно быть, он не спал, потому что на цветы по соседству с ним садились красновато-жёлтые пчёлы с лапками в цветочной пыльце и монотонно жужжали, о них он и заговорил; выходит, он всё-таки не спал, а ушёл в себя.

— Знаешь, сколько живёт пчела? — после очень, очень продолжительного молчания спросил Айрик и сам ответил, не поворачиваясь в мою сторону: — Двести сорок дней, иными словами, восемь месяцев. Через восемь месяцев она уже стара, вылетает из улья, кое-как двигая крылышками, и падает в траву, чтобы не мешать другим. Красиво живёт в красивом своём мире и красиво же умирает, будто и не пчела вовсе, а настоящий человек.

Пока мы с Айриком добрались до села, стало вечереть. Тени деревьев удлинились и, раздробившись, раскачивались над склоном ущелья. Наши тени тоже, то увеличиваясь, то уменьшаясь, шли с нами в село. С гор мы спускались уже пешим ходом. Орехами и лесными грушами наполнили две вместительные перемётные сумы, взгромоздили их на лошадь, я шагал впереди, держа её под уздцы, Айрик нетвёрдой старческой походкой — позади. У родника в верхней части села я неожиданно увидел Людмилу Аракелян, в которую давно был тайно влюблён. Сердце беспокойно забилось. Она знала, я вот-вот уеду в Сумгаит. С кувшином на плече она долго смотрела своими красивыми печальными глазами. Почему-то мне подумалось, что больше я никогда её не увижу, слезы навернулись мне на глаза. Чтоб она их не увидела, отвернулся, посмотрел назад. Мглистые горы Кыгхнахача были омыты золотым сиянием заходящего солнца.

ОДИНОКИЙ ОГОНЬ В НОЧИ

В Тартарском ущелье сначала мне не повезло. Начальник строительства водохранилища на реке, которого я обязательно должен был увидеть прежде, чем начать собирать материалы о строителях гидрокомплекса, уехал в министерство на совещание, и никто не знал, когда он вернется.

Ущелье было заполнено шумом, грохотом тяжелых грузовиков-самосвалов и рокотом реки, земля тряслась от глухих подземных взрывов. Я стоял во дворе конторы стройки и смотрел на бурный Тартар, окрашенный в цвет окружающих его гор; смотрел на горы, высокие вершины которых касались проплывающих над ущельем реденьких облаков. Казалось, что я вечно должен был оставаться здесь, и на сердце стало грустно. Я даже мысленно обругал редактора, который именно меня отправил в столь далекое и проклятое ущелье. «Ты уже там был, — медленно произнес он, не отрывая взгляда от полированного, блестящего стола. — Ты знаком со стройкой. Между прочим, — он с минуту смотрел на меня, — в прошлый раз твой репортаж об этой стройке был удачным». Я знал, что после этих слов он слегка улыбнется. Не хватало, чтоб ошибся… Улыбнулся и спокойно продолжил, взвешивая каждое слово и жест: «Надо сказать, что тебе удается выбирать из жизненных ситуаций и фактов, так сказать, самые типичные, создавать, так сказать, совершенные образы с характерными чертами. Иди и пиши. Надеюсь, что ты и на этот раз обрадуешь многотысячную армию читателей». Парой ласковых слов и улыбок задобрил и отправил, вместо того чтобы дать отпуск. И теперь я стоял под палящим солнцем, не зная, что делать.

Чуть поодаль, у подножия высокого холма, где река, изгибаясь вправо, исчезала в теснине, одиноко стояла низкая рабочая столовая. Обеденный перерыв давно закончился, и в столовой было мало народу. Были участковый милиционер Гавруш — худощавый, высокий, с бегающими серыми глазами и закрученными усами — и несколько строителей, которые, глядя в открытые окна на близлежащие горы, пили пиво.

Взяв кружку пива, я присел за один из алюминиевых столиков у окна. За столом сзади меня трое тоже пили пиво, присыпая край кружки солью. «Наверное, со смены идут», — подумал я и оглянулся. Один из них, высокий мужчина лет шестидесяти, с сухощавым лицом и острым, словно прижатым клещами, носом, растерялся от моего взгляда. Лицо показалось знакомым, и я вспомнил его: это был Миша Арустамян, с необычным прозвищем «Сулунду», из деревни Погоса Гомер, не так далеко отсюда. Был он председателем сельского совета у нас в Хндзахуте, во время выборов украл у односельчанина Тевоса Шекяна ковер ручной работы и спрятал в нашем свинарнике за домом. Благодаря зятю моего дяди Джалала — Аршаку Арутюняну, который в то время являлся председателем колхоза, раскрылось это преступление. Он видел в ту ночь этого Мишу, спрятавшегося в густых кустах за одноэтажным зданием сельсовета. Иначе бедных моих родителей замучили бы, без конца приглашая в райцентр на допросы. Тайком от милиционера Гавруша и работников столовой Арустамян убрал бутылку, из которой наливал водку в пиво, в сумку, которая находилась под столом.

Я медленно пил холодное пиво и смотрел на улицу. От слабого ветра, дующего из ущелья, раскачивались тополя с гнездами аистов на макушках. Листья деревьев дрожали, вытягиваясь по направлению ветра. Внизу, на другом берегу реки, стояли несколько детей, вероятно, из соседнего села Дрмбон, и когда ветер уносил грохот автомашин, отзвуки подземных взрывов и рокот бурной реки, то в душной, июньской тишине звенели веселые детские голоса…

Выпив кружку пива, я вышел из столовой и направился в сторону канцелярии строительства, узнать, нет ли каких-либо вестей от начальника управления.

Секретарша с прической Мирей Матье, круглолицая, с красивым ртом и маленьким курносым носом, сидя за пишущей машинкой, красила губы. «Еще не пришел?» — спросил я взглядом.

— Кто? — будто услышав впервые, спросила секретарша, откинув со лба прядь волос, и внимательно глядя на меня. Видно, она утомилась от одиночества.

— Ваш начальник, — сказал я, — вы его секретарша, правда?

— Как видите, сижу за пишущей машинкой — значит, не министр, а секретарша со скромным месячным заработком в девяносто два рубля. Что еще вас интересует? — она продолжала сосредоточенно смотреть на меня своими смеющимися черными глазами.

— Хотел бы узнать ваше имя, если можно, конечно.

— Если очень хотите, можно. Роза.

— Роза, когда придет начальник?

— Какой начальник?

— Начальник стройки. Вы что, его не знаете?

— Знаю или нет, все равно его здесь нет, и когда вернется, я не знаю.

— Уходя, не говорит, когда вернется?

— Начальник он, а не я. Разрешения не спрашивает. Когда придет, я его предупрежу, чтобы впредь так не поступал. Вы довольны?

— Ваш язык вас далеко уведет, — улыбнулся я.

— А почему вам кажется, что я хочу остаться здесь?

— И куда вы хотите уйти?

— Все равно куда, лишь бы быть подальше от этих ужасающих скал и ущелий.

— А почему другие не уезжают?

— Кто сказал, что не уезжают? — засмеялась Роза, показав красивые зубы. — У меня была подруга, ее зовут Сима, тоже по комсомольской путевке приехала на стройку. Даже трудовую книжку не взяла — оставила, уехала.

Имя показалось мне знакомым.

— На плотине работала?

— Да, — ответила Роза, удивленно глядя на меня. — Откуда вы ее знаете?

— Я однажды тоже был здесь. В командировку приезжал.

— Вы и сейчас в командировке?

— Да, — сказал я, достав свое командировочное удостоверение. — Я здесь уже неделю. Завтра уезжаю.

Вдоволь изучив командировочное удостоверение, Роза произнесла:

— Шеф накануне позвонил, сказал, что сегодня обязательно приедет, но это будет поздно, конечно. Я ему скажу о вас. Утром, до отъезда, приходите, поговорите с ним. Хорошо?

— Хорошо. Против всего можно устоять, но не перед добротой, потому что доброта, проявленная кем-то по отношению к нам, связывает людей. У вас очень доброе сердце, Роза. Ну, я пошел в гостевой дом.

— Ваш язык тоже вас далеко уведет, — засмеялась Роза и, резко повернувшись ко мне, сказала: — Подождите, один из наших водителей едет в дом для гостей, скажу, чтобы отвез вас туда. — Она быстро встала с места и, стуча каблуками по полу, подошла к окну и открыла его. В ущелье ревела, бушевала река, а внутри, в просторном кабинете начальника строительства плотины, царили тишина и покой. Как открылось окно, в комнату сразу ворвались прохладный воздух и шум реки.

— Меружан, — сверху позвала Роза. — Григорян, поднимись ко мне.

Не прошло и пары минут, пришел Меружан — высокий парень со смуглым лицом, в фуражке с надвинутым на глаза козырьком.

— Это водитель нашего главного инженера Марата Агабековича, — объяснила Роза, а Меружану сказала: — Меруж, едешь в гостевой, товарища тоже отвези, он из редакции.

Меружан покорно кивнул, а я поблагодарил Розу, и мы вышли.

Как и в другие дни, дорога была заполнена огромными самосвалами, которые, грохоча под тяжестью грузов, едут в сторону плотины, и пыль из-под колес клубится и покрывает все вокруг. Прищурившись от пыли, Меружан вел машину, временами высовываясь в окно и глядя вперед. Дорога шла над пропастью, а пропасть была ужасно глубокой, как перевернутое небо, даже в дневное время солнечный свет туда не доходил. Внизу, на дне ущелья, виднелась река, цветом как синька, словно взяла она начало с небесной лазури. А вокруг нас ущелья, ущелья, горы и дремучий лес. И эти ущелья, эти горы и девственные леса колышутся, шатаются и дрожат от рокота реки.

— Вон дом Марата, — сказал Меружан, когда мы проехали по мосту через реку и стали подниматься вверх по холму. — Не видите, на холме? — Меружан, конечно, не знал, что в предыдущей командировке я также проживал в этом доме. Я машинально посмотрел в сторону деревянного гостевого дома, окно которого нависало прямо над пропастью.

— А кто этот Марат? — вроде не зная, спросил я.

— Марат? — добродушно улыбнулся Меружан. — Главный инженер стройки. С нами жил, под холмом, в рабочем поселке. У него был отдельный вагон. Потом переехал наверх и теперь живет там один. Не считая того, что иногда бывают важные гости, которые тоже останавливаются там. Ничего, хороший дом, в нем пара комнат. А в основном живет один, по ночам сидит на балконе, в темноте, курит.

— Почему?

— Кто знает, — Меружан поменял скорость машины. Машина зарычала, тяжело преодолевая подъем. — Душевный парень, дружелюбный, — снова продолжил он, — со старшими — как старший, с младшими — как маленький. Но из-за той девушки так один и живет, оторванный от всех.

— Что за девушка? — просто так поинтересовался я.

— Была одна. Не представляете, какая была красивая. С распущенными по плечам волосами, как чудо, оторванное от всего мира в этих глубоких ущельях. И звали ее Сима, необычное имя, правда?

— Наверное, — неопределенно ответил я.

Помню, это было в прошлую командировку. Я сидел у фельдшера Нерсеса, когда она с подругой пришла в медпункт, словно спустившись с другой планеты, она очаровала меня тогда своей нежной внешностью. Слегка поранила ногу, Нерсес осторожно ее перевязывал. А девушка, вроде от боли, стонала, кусая пухлые губы, одновременно не забывая, конечно, подмигивать подружке. Она вскользь посмотрела и на меня, с притягивающей к себе, игривой усмешкой на губах. «Интересно, какая сила таится в женском взгляде, что невольно хочешь встать и пойти ей навстречу», — с восхищением сказал я после ее ухода. Нерсес улыбнулся моим словам и с горчинкой в голосе добавил: «Она здесь кое-кого сведет с ума… если, конечно, уже не свела».

Еще несколько поворотов, и машина подкатила прямо к гостевому дому. Марата снова не было. Рано утром он куда-то ушел, и до сих пор не было его ни дома, ни на плотине. Наверное, он возле туннельных работ.

Сидя на деревянных ступенях лестницы, Амалия вязала разноцветные шерстяные носки. Она была здесь и заведующей, и дежурной, и уборщицей. Меружан передал ей какие-то книги и пакеты и вернулся обратно.

Я сел на балконе и начал смотреть на далекие горы, залитые солнечным светом. Горы были окутаны прозрачной дымкой тумана, поэтому было непонятно, дождь ли идет далеко у горизонта или это все же пламя закатных солнечных лучей.

Впоследствии туман в горах сгустился и окрасился в темно-синий цвет: видно, там действительно шел дождь, а здесь, в долине реки, было спокойно. В первой половине дня прошел проливной дождь, но он так быстро закончился, что земля не успела даже как следует промокнуть, зато воздух стал чистым, мягким.

Напротив, на склоне горы, там, где раньше стояли снесенные при постройке водохранилища домики, качались от ветра тутовые деревья, и отсюда, с возвышенности, казалось, что ты видишь, как падают с деревьев спелые ягоды тута. Внизу, в глубоком ущелье, был слышен глухой рокот реки, который иногда заглушался шумом бульдозеров, идущих со стороны песочного карьера.

Эти места мне знакомы с детства. В нескольких километрах отсюда, в горах, находится мое родное село. Там я родился и вырос, закончил школу и оттуда уехал в город, поступать в институт. С тех пор утекло много воды, но кажется, что это было вчера. В эти дни я смог бы, конечно, найти время и поехать туда, увидеться с родными, но ехать в село, да еще и на пару часов, не стоило. Этим я только обидел бы своих. Тем не менее это все оправдания, в действительности в вопросе путешествий я ленив. Я даже удивляюсь, почему редактор отправил сюда именно меня? Он ведь знал о моей ленивости, нередко издевался надо мной по этому поводу. А отправил он меня сюда, вероятно, потому, что я из этих мест и, кроме этого, я уже был один раз на стройке.

Целую неделю (хотя мне так и не удалось встретиться с начальником строительства) рано утром, вставая с постели, я спускался в столовую рабочего поселка, быстро завтракал, выпивая стакан сладкого чая, и бежал на плотину — встретиться со знакомыми ребятами, бригадирами, инженерами; побеседовать с ними о плотине, электростанции и о строительстве будущего водохранилища, стараясь выяснить множество совершенно неизвестных мне подробностей в области техники.

Очерки я и раньше писал, но они в основном были на деревенскую тему. Для меня, родившегося в деревне, это не представляло особой трудности, а вот о строителях написал лишь один раз, и то об этой же стройке.

Целый день, до и после перерыва, крутился я на плотине, смотрел, как мощные самосвалы, друг за другом с грохотом поднимаясь на плотину, выгружали цементобетон и щебенку и возвращались обратно; наблюдал, как многотонные катки медленно проезжают по плотине, утрамбовывая щебенку и глину.

Карабкаясь вверх по камням, я поднимался, входил в туннели, которые проходили в скалах, где я словно попадал в холодильник. А самое приятное для меня было то, что я, стоя на плотине, долго смотрел на обширный котлован, который скоро до уровня скал заполнится водами искусственного водохранилища.

К вечеру, уставший, но довольный, я возвращался в гостевой дом, сидя на деревянных ступеньках лестницы которого вязала очередную пару шерстяных носков Амалия (как будто все рабочие на стройке ждали эти носки, чтобы носить их зимой). Я садился перед раскрытым окном, доставал блокнот и передавал перу и бумаге все то, что удавалось увидеть, вспомнить. Так я делал каждый вечер, кроме сегодняшнего дня. Сегодня, не знаю почему, нет желания делать какие-то записи. Наверное, наступил тот миг, когда ты начинаешь чувствовать, что твоя работа здесь завершена — после этого, что бы ни увидел или узнал, это будет полное повторение уже увиденного и услышанного.

Время от времени, не отрываясь от работы, Амалия поворачивает голову и поверх очков смотрит на меня.

— Значит, ты тоже из этих мест? — спрашивает она. В течение этой недели я ей как минимум раз пять уже говорил, что я из этих мест, даже сказал, из какого села. Но сегодня она спрашивает об этом, наверное, не потому, что забыла. Мое безделье непривычно ей; кроме того, у меня, судя по всему, очень кислый вид, и она хочет не то рассеять мою грусть, не то, пользуясь удавшейся возможностью, немного поговорить.

Над дальними горами неожиданно гремит гром, сверкает молния, и потемневшее небо окрашивается в оттенки всех красок.

— Да, — говорю я Амалии. — Родился здесь, но живу в городе.

— А родители твои в селе живут?

— Да, — отвечаю, — в селе, в Хндзахуте.

— Все молодые из деревни бегут, — ворчит Амалия, по всей вероятности, уловив в моих словах нотку недовольства. — И чем закончится все это, ума не приложу… Два моих сына тоже в городе. В селе нет работы, чего им оставаться?

— Женатые? — просто так спрашиваю я.

— А как же? Женатые, — как-то недовольно отвечает Амалия. — Мать моя тоже с ними в городе.

— Довольна невестками?

— Очень. Говорит, хоть бы одна большая змея укусила старшую сноху, маленькая змея — маленькую. Бедную мать мою сживают со света, диабетиком сделали. Ай, дорогой, имени твоего даже не знаю… Какая свекровь в этом мире была довольна своей невесткой, чтоб мать моя была довольна.

На нашей половине неба как-то сразу появляются первые звезды — южные, крупные, яркие. Сумерки заметно сгущаются, тени верхушек вековых деревьев и странным образом сгрудившихся каменных глыб незаметно исчезают. Это то время, когда день уже завершился, а ночь еще не опустилась, и пока она полностью опустится, остается минут пятнадцать — двадцать.

— Хоть бы в кино или куда-нибудь пошел бы, — говорит Амалия. — Молодежь собирается там, а ты чего, как бедный родственник, сидишь один?

— И это правильно, — киваю я, — чего-то у меня нет настроения.

Тропинка идет от гостевого дома, задумчиво бежит вниз по покатому склону. По обе стороны тропинки растут молодые дубки. Погруженный в мысли, я спускаюсь в рабочий поселок и неожиданно вспоминаю, как во время моей первой командировки, спускаясь по этой же тропинке, я услышал за деревьями девичий смех. Невольно замедлил шаг, и нежный девичий голос сказал: «Ну не надо, Андрюша, слышишь, любимый, не надо». Смех снова зазвенел в темноте, неудобно было подслушивать, и я ускорил шаги. А на следующий день, услышав на плотине знакомый смех, я быстро оглянулся. Это была та самая обаятельная девушка — Сима, которую я видел у Нерсеса в медпункте. Неужели о той самой Симе говорили сегодня Роза и Меружан? А куда она уехала, интересно?

Клуб находится в центре рабочего поселка. Воздух здесь более жаркий, чем у гостевого дома, на возвышенности. От легкого дыхания ветра дрожат листья тополей, устремленных в небо. Перед клубом, по улице, обрамленной тополями, не спеша гуляют рабочие со стройки — в одиночку, парами или группами. Проходя мимо меня, они любезно здороваются, несмотря на то, что многих из них не раз встречал сегодня на плотине. Во дворе столовой стоит группа парней, около пятнадцати человек, они лениво разговаривают между собой. Вероятно, не знают, чем заняться до начала кинофильма. Чуть поодаль курят два милиционера. Я невольно смотрю на часы, время уже за восемь.

Стемнело. На узких улочках поселка зажглись слабые фонари; небо отсюда, из глубины ущелья, кажется темно-фиолетовым. Я стал жалеть о том, что послушался Амалию и спустился в рабочий поселок: этот фильм я смотрел давно, мог бы остаться там, в моей комнате, и привести в порядок свои записи или же, в худшем случае, пошел бы к соседу по гостевому дому — Николаю Панкратову; мы сыграли бы пару партий в шахматы, он уже несколько раз приглашал. Николай из столицы, по специальности инженер-гидромеханик, здесь он также в командировке и по вечерам тоскует в одиночестве.

Я уже хотел вернуться, когда за моей спиной послышался стук чьих-то каблуков. Одна девушка, догнав меня и бросив мимолетный взгляд в мою сторону, прошла вперед, обдавая ароматом духов. Я не успел разглядеть в темноте ее лица, однако в легкой походке девушки было на удивление что-то знакомое.

Пройдя шагов десять, девушка замедлила движение, а потом полностью остановилась и обернулась.

— Кого я вижу, — почти восклицает она.

Я мгновенно узнаю ее:

— Здравствуй, Венера!

— Разбогатеешь, я сразу тебя не узнала, — говорит она, но ее тон шутливым назвать нельзя: голос звучит предельно серьезно.

— Дай Бог, — говорю я, улыбаясь. — Надо ведь когда-нибудь разбогатеть?

— Как ты попал в эти края?

— Приехал в командировку, Венера.

— И давно ты здесь?

— Уже неделю.

— Ты совершенно не имеешь совести. Ты даже не сделал попытку меня увидеть, правда?

— Да у меня даже в мыслях не промелькнуло, что ты можешь быть здесь.

Венеру я знаю давно. В десятом классе мы учились вместе. До этого она училась в райцентре, в Мардакерте. Ее старшая сестра Вартуш по окончании педагогического института получила направление в наше село, преподавала химию в школе. Венера приехала к ней, и они, сняв комнату в доме нашей старенькой соседки, зажили там вместе.

Венера была красивой девушкой. Вопреки сельским обычаям, она носила короткую юбку, выставляя таким образом покрытые бронзовым загаром гладкие, как речные камни, колени. Часто ярко красила губы, как будто веселясь от косых, осуждающих взглядов сельских сплетниц — седовласых сторонниц порядочности.

Вызывая зависть у подруг своей обаятельной внешностью, Венера постоянно была окружена парнями, каждый из которых был тайно по уши влюблен в нее, хоть и не решался признаться в этом, боясь получить от нее издевательский отказ. Такие случаи уже были. Девочки по-своему мстили Венере: все время злословили о ней с парнями, но те не обращали внимания на их слова. Красота Венеры и всеобщая влюбленность в нее были выше мелких сплетен любого рода.

Я тоже был тайно влюблен в Венеру и, как и многие, тоже не осмеливался признаться в этом, боясь ее издевательства, а каждый раз, сталкиваясь с ней лицом к лицу, краснел и опускал голову. Помню, много раз повторял сам себе: «Нет, ничего не скажу, ни в коем случае, потом вся школа будет смеяться надо мной, я что, враг себе самому?»

В эти дни к сестрам часто приезжал какой-то мужчина, около тридцати лет, чисто одетый, в галстуке и шляпе. У него была собственная «Волга». Кто он и какая связь у него с сестрами, никто не знал. Некоторые говорили, что он жених старшей сестры Венеры, то есть нашей учительницы Вартуш. Другие утверждали, что он их близкий родственник, живет в райцентре, рядом с родителями.

Пару раз, помню, я пробовал завести разговор с Венерой, но, увидев, что она относится ко мне как-то холодно и высокомерно, отказывался от своей затеи.

…Выпускные экзамены уже завершились, в нашем приусадебном огороде мы поливали грядки фасоли.

Через листву деревьев и плетеную ограду двора я все время смотрел на синюю «Волгу», которая с утра стояла во дворе соседнего дома. Потом из дома вышла Венера с небольшим чемоданчиком в руках. Она села в машину рядом с мужчиной, расположившимся за рулем, и они уехали из села…

С тех пор прошло много лет, и я ни разу не видел Венеру.

Мы медленно шли по улице, и я тайком изучал Венеру. За эти годы она сильно изменилась. В ней нет больше той издевательской самоуверенности, которая в свое время заставляла трепетать наши юные сердца.

— Я очень изменилась? — неожиданно спросила Венера, видимо, уловив мой взгляд.

— Чуть-чуть, — киваю я.

— К худшему?

— Не знаю. Время по-разному влияет на людей. Скажем, это обыкновенная истина. Лучше расскажи мне, как ты живешь?

Венера неопределенно пожимает плечами.

— Живу как все. Окончила педагогический институт. Заочно. Но это, наверное, тебе неинтересно.

Дальше улица сужается, переходит в узкую дорожку. Идем почти в темноте.

— А где работаешь? — спрашиваю я.

— Здесь, в отделе кадров.

— Почему? У тебя же есть диплом педагога.

— Не знаю… Спартак так захотел.

Я пытаюсь вспомнить, где я слышал это имя? Кажется, водителя синей «Волги» так звали.

— Мой муж, — словно догадавшись, о чем я думаю, говорит Венера. — Помнишь синюю «Волгу»?

— А в то время мы думали, что он тебе близкий родственник или жених твоей сестры… Он тоже здесь?

— Да… то есть нет, он сейчас в командировке, — говорит Венера, но я замечаю, как она в темноте отводит взгляд, а потом торопливо добавляет: — Здесь, в рабочем поселке, у нас есть финский домик из двух комнат, можешь прийти в гости…

В словах Венеры есть что-то недосказанное, и это вызывает в моей душе неприятное, смутное чувство.

— Спасибо… А вы давно здесь живете? — перебиваю я.

— Нет, всего пару лет. Иногда едем к нашим, ведь областной центр не так далеко отсюда.

Ее внезапное многословие снова напрягло меня: будто я не знаю, что областной центр «не так далеко отсюда». И вообще, какое мне дело до того, что они иногда навещают своих?

— Спартак работает на стройке?

— Спартак? Нет… то есть да… Одним словом, по техническому обслуживанию… А как твои дела?

Последний ее вопрос — это всего лишь неудачная попытка избежать неприятного для нее разговора.

Исхудавшая луна, словно устав от долгой дороги, тяжело вышла из-за гор и застыла, встретившись с высокими макушками деревьев. Необходим был небольшой ветерок, чтоб она оторвалась и снова продолжила свой путь в сторону темной стороны неба. А может, и не хотела идти, может, хотела, как журавлик, вернувшийся с чуждых берегов, присесть на макушку высокого тополя и дремать до рассвета?

— Из наших ребят никого здесь нет? — спрашиваю я, лишь для того, чтобы прервать затянувшееся молчание.

— Нет, — говорит Венера, чуть замешкавшись, потом тихо добавляет: — Только Ваге… Ты помнишь его? Насколько я знаю, вы с ним были близкими друзьями.

— Как? — чуть не кричу я. — Захарян Ваге? Где он работает? Я здесь в лицо почти всех знаю, как это я его не встретил?

— Он среди заключенных. Здесь работают заключенные. Под охраной приводят на стройку, под охраной и уводят.

— Постой. Ваге тоже заключенный?

Венера утвердительно кивает головой:

— Да.

— А ты не знаешь, за что?

Венера проводит рукой по лицу, будто отгоняя от себя какие-то глупые мысли.

— Знаю. За хулиганство. Избил человека… Это было два года назад, — говорит она и торопливо меняет тему разговора: — Ты куда-то спешишь?

— Нет, хотел пойти в кино. А что?

— Кино? Это хорошо. Ты не против, если я тоже пойду с тобой? Давно не была в кино.

— Конечно, не против. Что за разговор?

— Значит, очень хорошо. Но ты можешь подождать меня минут десять? Вот в этом вагоне живет одна из моих подруг, с ней у меня маленькое дельце, должна зайти к ней, она ждет. Через десять минут буду, хорошо?

— Хорошо, иди.

В оглушающей тишине летнего вечера я остаюсь наедине с собой. Где-то в кустах иногда трещат стрекозы с хоботком, и их звуки яснее отражают тишину.

Мысленно я снова и снова возвращаюсь к Ваге. Неудачно сложившаяся судьба друга моего детства не дает мне покоя. Но почему? За что? Ваге был справедливым, вовсе не мягким по характеру парнем, неуступчивым и непокладистым, но вряд ли все это привело бы его на скамью подсудимых, потому что, насколько я знаю, он был парнем непорочным — душой и помыслами. Эээ… в то время все мы были непорочными.

…Ясно вижу Ваге, хоть и худощавого, но крепкого, как гранит, из-под хмурых бровей смотрят озерно-голубые озорные глаза. Он стоит в нескольких шагах от меня.

— Пойдем к нам, — говорит Ваге вроде обыкновенным, но в то же время просящим тоном. И мне трудно ему отказать, хотя идти не хочу, он живет далеко.

— У нас поспишь, с тебя не убудет.

— Хорошо, пойдем, — говорю я, — только забегу домой, скажу, чтоб меня не искали.

Мы с Ваге ложимся в кровать перед открытым окном, не зажигая лампу. Вдали, в сине-черном небе, скорее угадываются, чем виднеются, рассеченные контуры гор, а у их подножия, как призыв, мерцает одинокий огонь.

Вполголоса, чтобы не разбудить домашних, мы шептались о различных вещах, о школе, об учителях, но я чувствовал, что не для этого он так настойчиво звал меня к себе. Наконец, как-то осмелившись, он произносит:

— Слушай, что ты собираешься делать после окончания десятого класса?

— Не знаю, если удастся, поступлю на филологический факультет. А ты? — спрашиваю я в свою очередь, невольно чувствуя, что он хотел бы услышать этот вопрос, в то же время не понимая, что ему ответить на него будет трудно.

Ваге долго молчал.

— Ты уснул, что ли? — спрашиваю я.

— Нет, думаю.

— О чем?

— Понимаешь, я никакого… выхода не вижу, кроме одного… Только не смейся, хотя это смешно.

— Что смешного?

— То, что я решил… Понимаешь, куда бы она ни пошла, я пойду за ней. Хоть на край света, хоть пешком…

— Постой, я ничего не понимаю. О ком речь?

— О Венере. Люблю я ее, понимаешь, люблю и буду любить до последнего вздоха… Теперь ты обо всем знаешь… Я сам не понимаю, что происходит со мной, такого никогда не было.

— А она? — спросил я, напрягшись и чувствуя, как внутри у меня все леденеет, ведь я сам безумно любил ее.

— Молчит. Я написал три письма и собственноручно передал ей. Ни на одно не ответила. А сегодня, на последней перемене, я остановил ее… сказал… ничего не говорит, встала, прислонившись спиной к входной двери, смотрит на меня и смеется. А взгляд? Боже мой, смогу я когда-нибудь забыть этот взгляд?! Не смогу… Это невозможно описать. Будто глазами проникает в твою душу… Если бы хоть слово сказала, хоть какое, лишь бы что-нибудь сказала, не было бы мне так тяжко… Ты чего смеёшься?

— Я не смеюсь, с чего ты взял?

— Нет, ты смеешься, я по голосу слышу, что смеешься. Может, что-то знаешь? Может, она любит другого и ты не хочешь мне говорить?

— Не знаю, Ваге, я ничего не знаю, — сказал я, довольный тем, что в комнате темно и Ваге не увидит моего лица, на котором следы неимоверной радости.

— Завтра откровенно поговорю с ней. Как ты думаешь, еще раз мне поговорить с ней?

Я не ответил, притворился спящим, но на самом деле не спал, я смотрел на далекий одинокий огонь, что мерцал в темноте…

Ваге был способным, ему ничего не стоило за несколько минут выучить уроки, если б захотел — мог бы стать лучшим учеником в классе. Однако ему мешало то, что он не мог спокойно сидеть на месте, часто срывал уроки, вызывая восторг одноклассников и ненависть учителей. Ваге наказывали, несколько дней он вел себя нормально, а потом снова все повторялось. Трудно сказать, как бы все сложилось, если бы не один случай, который неким образом стал для Ваге судьбоносным.

Однажды о его проделках кто-то написал в школьной стенгазете. Утром, придя в школу, он увидел, как группа учеников, столпившись в коридоре, читает только что вывешенную стенгазету. Растолкав собравшихся, он приблизился к стене и внимательно прочитал заметку — от начала до конца, потом спокойно снял газету со стены и, разрывая ее на куски, бросил на пол. В этот день я в школу не пошел, потому что болел, и не знал, что было написано в той заметке и, главное, что вынудило Ваге пойти на такую дерзость.

По приказу директора его исключили из школы. С того дня Ваге никто не видел. Он уехал к сестре в Сумгаит.

… Венера выходит из темноты и легкой походкой идет навстречу.

— Долго я тебя заставила ждать? — произносит она, улыбаясь и искоса глядя на меня.

— Нет, отвечаю, — я задумался и не заметил, как прошло время.

По той же тропинке возвращаемся назад, в центр рабочего поселка.

— И о чем ты думал? Ты, кажется, и сейчас о чем-то думаешь, правда? — И через пару секунд, не дождавшись моего ответа, добавляет: — Хочешь, скажу, о чем ты думал?

— О чем?

— О нашем прошлом, о школьных годах.

— Почти угадала. Я думал о Ваге.

Какое-то время мы шли молча, прислушиваясь к звонким голосам сверчков. Вдруг Венера еле слышно говорит:

— Ты помнишь, как его исключили из школы?

— Помню.

— Его исключили из-за меня.

— Как это? — Я резко поворачиваюсь к ней лицом. — Как это, из-за тебя исключили? Разве не из-за стенгазеты?

— Да, — горько усмехается Венера. — Но стенгазету он порвал из-за меня.

— Почему?

Венера виновато опускает голову:

— Я в тот момент стояла с другими учениками, когда он вошел в коридор и, подойдя к стенгазете, прочитал заметку. Он спокойно читал и, наверное, так бы все оставил, ушел, если… если бы я в эту минуту не засмеялась… Я засмеялась, и это, вероятно, задело его сильнее, чем эта тупая заметка. Он ведь был влюблен в меня. Ты не знал об этом?

— Нет, — холодно отвечаю я. С минуту идем молча. Ни я, ни Венера не смеем нарушить тишину. И опять же неожиданно для себя спрашиваю: — Скажи мне, Венера, почему ты всегда смеялась над нами, неужели мы были такими смешными?

Мой примирительный, или внешне примирительный, тон, видимо, немного взбодрил Венеру, и она неуверенно говорит:

— Это долгая история… Но мне в то время действительно казалось, что я имела основание смеяться… Это не так легко объяснить, как-нибудь в другой раз встретимся, может, объясню… Сколько осталось до сеанса?

— Честно говоря, я не люблю ходить в кино.

— Почему?

— Не знаю, почему-то нет желания идти. Когда в последний раз ты видела Ваге?

— Около получаса назад, у столовой. Они ждали машину.

— У столовой? Два милиционера тоже были там?

— Да.

— Значит, я прошел мимо них и не заметил. Сейчас они могут быть на том же месте?

— Не думаю.

— Пойдем быстрее.

У столовой еще стояла группа парней, два милиционера тоже были здесь, разговаривали, находясь на определенном расстоянии от группы.

— Смотри, они еще стоят. Наверное, машина не приехала, — шепотом говорит Венера. — Ваге тоже там. Слева, у окна.

При слабом свете уличных фонарей еле узнаю Ваге. Прижавшись спиной к стене, он молча смотрит на дальние горы.

В какой-то момент, посмотрев на увлекшихся беседой милиционеров, я тихо зову:

— Ваге…

Ваге поднимает голову и, сразу заметив меня, отрывается от стенки, делает пару шагов в мою сторону.

— Не узнаешь, Ваге? Это я, узнал?

Его лицо мгновенно озаряется широкой, добродушной улыбкой.

— Как это — не узнал. Узнал. Безусловно, конечно. А я…

— Как ты, Ваге?

Он не успевает ответить. Один из милиционеров резко поворачивается к нам.

— Вернись! Захарян, вернись, говорю! Обратно к стенке.

Ваге растерянно разводит руками — мол, видишь, не разрешают. И возвращается на место.

Милиционер подходит ко мне:

— Гражданин, нельзя, уйдите отсюда.

— Но… понимаете, мы долгие годы не виделись.

— Это меня не касается… Прошу, не мешайте.

— Мы учились вместе. С тех пор не виделись.

— Ничего, скоро увидитесь. Остался год, — говорит второй милиционер, подходя к нам. — Скоро увидитесь, на свободе поговорите сколько душе угодно. А сейчас нельзя, понимаете? Запрещено, идите.

И вдруг я вижу, что Ваге отвернулся, закрыл лицо руками и прижался к стенке.

— Ваге! — беспомощно восклицаю я. — Придешь ко мне, как освободишься. Возьми у наших мой адрес и приезжай ко мне, слышишь? Я буду ждать тебя.

Я поворачиваюсь, молча иду какое-то время и после этого вспоминаю о Венере, однако ее нигде не видно. «А при чем тут Венера? — думаю я, медленно поднимаясь по извилистой тропинке, ведущей к гостевому дому. — Каждый из нас виноват, все мы в чем-то виноваты перед кем-то, и все мы в течение жизни остались кому-то должны. У Фрейда это, кажется, называется „комплексом виновности“. А в вопросе с Ваге каждый из нас имеет свою долю вины. Нам нравились его дерзкие проделки, мы радовались, когда он срывал занятия: а как же, вдруг спросят урок и я получу двойку. А на собрании никто из нас не набрался смелости встать и сказать пару слов в его защиту. Молчали, потому что так было и удобно, и безопасно…»

По обе стороны тропинки — справа и слева — все так же поют сверчки, чуть дальше в глубине леса печально кричит сова, а внизу в рабочем поселке мерцает свет… Я шагаю как-то устало, без настроения, иногда останавливаясь и бросая взгляд над сверкающими под тусклым светом молодой луны водами на тот берег реки, где все растворилось в таинственной мгле. Встреча с Ваге не дает мне покоя. И в этом причина моей мгновенной усталости и плохого настроения.

Свет в комнате Николая Панкратова горит. Пойти к нему? Все равно не смогу уснуть. Нет, идти не стоит., лучше побыть одному. Из-под коврика на пороге достаю ключ, отворяю дверь. Включаю свет и, открывая настежь обе створки окна, хочу сесть за маленький столик, и в этот момент слышу голос Панкратова:

— Это вы, сосед?

— Я, — отзываюсь неуверенно.

От яркого электрического света темнота сжимается в клубок в нескольких метрах от окна, под деревьями.

— Ну как, хорошая была картина? — не отстает Панкратов.

— Не знаю, я в кино не пошел.

— А где вы были? Просто так гуляли? Амалия сказала, что вы пошли в кино.

— Передумал.

— Вечера очень утомительны… Еще и комары достали…

Хотел книгу почитать, ничего не вышло, комары просто атакуют… Вынужден был выключить свет.

— Недавно горел.

— Только включил. Куда-то положил спички, не мог найти, сейчас выключу.

— Зря. Комары в темноте бывают бешеными.

— Что вы говорите? А я и не знал, — удивляется Панкратов. — Послушайте, может, вы, в конце концов, перейдете ко мне? Говорят же, есть свободная кровать. Вдвоем не будет грустно, в шахматы будем играть.

— Благодарю, Николай Герасимович, моя командировка завершилась.

— Вы что, уезжаете?

— Да, завтра уезжаю.

— Ну, раз так, счастливого пути, — кажется, обидевшись, бормочет Панкратов.

Небо полностью, из конца в конец, прояснилось, окрасилось в темно-синий цвет, ни клочка тучи. От ярких звезд и лунного света серебрятся макушки и склоны гор: как будто на них осела роса.

Сна ни в одном глазу. Открыв записную книжку, начинаю переписывать начисто наспех записанные даты, имена передовиков и рассказы строителей о стройке. Такая предварительная работа обычно помогает мне мысленно создать цельный образ будущего очерка.

Однако никакого удовлетворения от творчества. Воспоминания, связанные с Ваге, омрачают его — вернее, это происходит от признания мной вины за трагически сложившуюся судьбу моего старого закадычного друга. Но почему, почему мы не поняли в то время… нет, нет, не захотели понять, что человек создан для того, чтобы жить в обществе. Изолировать его от этого общества — значит создать условия для затуманивания его мыслей, ожесточения характера, чтобы множество вздорных страстей зарождались в его юной душе, чтобы нелепые понятия этой души проросли в его мозгу, как дикая колючка в степи. Честно говоря, я заставил себя заняться записями, чтобы заглушить в себе эти чувства. Нет, по всей вероятности, не так легко обмануть себя. Собираю бумаги и складываю в папку.

Вот бы Ваге увидел меня сейчас. Я, должно быть, выгляжу как человек, понимающий свою значимость в создании истории — ни больше ни меньше.

В дверь вроде постучали. Прислушиваюсь. Да, тихо стучат. Кто бы это мог быть так поздно? Наверное, Панкратов. Если он, я ему скажу пару ласковых слов. Встаю и открываю дверь. На нижней ступеньке деревянной лестницы стоит Венера, освещенная лучом света, выбившимся из-за проема двери, с холодной неестественной улыбкой на губах.

— Это я… хотела кое-что тебе сказать.

— Что?

— Может, позволишь войти?

— Конечно, пожалуйста.

Венера входит в комнату, я предлагаю ей стул. Знакомым мне жестом она проводит рукой по лицу, как будто у нее головная боль, пальцами сильно трет лоб и одновременно морщится.

— Я про мужа сказала тебе неправду, — сразу начинает она, пряча от меня глаза. — Не в командировку он поехал.

— А где он?

— В тюрьме. Очень далеко отсюда, в Коми АССР. Ты это знаешь, наверное, уже тебе сказали. Поэтому я пришла, испугавшись, что ты можешь иначе трактовать мою вынужденную ложь.

— Я ничего не знал, Венера.

Честно говоря, я не ощущаю ни капли сочувствия к ней, хотя это было бы человечнее. Но чего нет, того нет.

Пододвигаю второй стул, сажусь напротив Венеры, с интересом ожидая, что она еще скажет. Спартак однозначно сидит ни за что, без причины, это понятно, он чист и перед людьми, и перед законом, завистники все подстроили и посадили его в тюрьму…

Неожиданно Венера смотрит на меня в упор и, будто прочитав мои мысли, улыбается безрадостной улыбкой.

— Ты, конечно, ждешь, что я начну его оправдывать, так? Вроде невиновен, оклеветали его… Его поймали с поличным при получении взятки, и он полностью признал свою вину. Согласно Уголовному кодексу, за это полагается от трех до десяти лет, суд присудил восемь лет с конфискацией имущества. Вначале мне тоже показалось, что это подстроенное дело, и подстроил главный инженер стройки Марат Агабекович. Это он с парой милиционеров и двумя активистами, заранее пронумеровав деньги, поймал Спартака на месте преступления. Пошла просить его, чтобы помог. И знаешь, что он сказал? «Чтобы быть невиновным, нужно быть невинным. В беду попадают случайно, а на преступление идут постепенно. И если кто-то имел возможность вовремя пресечь преступление, но этого не сделал, значит, он способствовал преступлению. Идите и хорошо подумайте, первейшее наказание для виновного в том и состоит, что он не может оправдаться перед собственным судом».

— И давно он сидит?

— Уже несколько месяцев.

И снова во мне почему-то нет даже крупицы сочувствия по отношению к Венере. Я чувствую себя неудобно оттого, что не могу пожалеть ее. Можно, конечно, придать лицу ложное выражение грусти и притвориться, что мне бесконечно больно от всего этого, однако я этого делать не хочу.

Встаю с места, перекладываю блокнот с одного конца стола на другой.

— Венера, ведь ты же не любишь его?

Эти слова вылетают непроизвольно, секунду назад у меня b в мыслях не было сказать ей такое. Венера смотрит на меня с таким удивлением, как будто я выдал некую нелепость. А может, так и есть?

— А за что любить? За то, что угробил мою жизнь?

Хорошо сказано. А несколько месяцев назад она говорила мужу совсем другое… Меня охватывает чувство смутной недоброжелательности, и я говорю ей холодно:

— Не так уж и заметно, что жизнь твоя угроблена.

— Ты что, как этот Марат Агабекович, читаешь мне мораль? Разве может такое быть написано у человека на лбу?

Так мне и надо… Пора уже прекратить рассуждать шаблонно, по-книжному: гладкое лицо — признак сытой, беззаботной жизни, а вот другое дело, если бы были преждевременные морщины…

— Прости…

— Пусть Бог простит, — улыбается Венера.

— Чем могу тебе помочь?

Венера устало смотрит на меня снизу вверх.

— Нет-нет, не из-за этого я пришла.

Она встает, подходит к открытому окну и долго куда-то смотрит.

— Если можно, выключи свет, — наконец просит она, не поворачиваясь в мою сторону.

— Зачем?

— Хочу в темноте рассмотреть котлован, а свет мешает. Удивительно, сколько времени живу здесь, а ночью не смотрела.

Я выключаю свет и тоже встаю у окна, возле Венеры. В первое мгновение ничего не видно, потом, как лакмусовая бумага в воде, в темноте начинают вычерчиваться слабые контуры гор. На дальнем склоне, возле села Атерк, то исчезает, то снова начинает мерцать какой-то одинокий огонь…

Вдруг, совсем близко от моего лица, я замечаю каплю слезы, катящуюся вниз по щеке Венеры. В этой темноте, наверное, невозможно было бы заметить эту каплю, если б не было того мерцающего во мгле одинокого огня. Этот огонь сверкал, как бриллиант, и отсвечивал в слезинке.

Я отвожу взгляд, притворяясь, что ничего не замечаю. Однако где-то в глубине души чувствую до конца не понятную растерянность.

Кончиками пальцев Венера утирает слезу, потом говорит совершенно спокойным голосом:

— Скажи, пожалуйста, тебе не приходилось пережить горькое сожаление? Как это тебе объяснить?.. Сожаление о том, что ты когда-то равнодушно прошел мимо такого, что могло бы окутать светом счастья всю твою жизнь. Сожаление оттого, что ты, к несчастью, это понимаешь чересчур поздно и исправить это невозможно.

Трудно догадаться, в какую сторону она клонит разговор, поэтому я отвечаю неопределенно:

— Нет худа без добра… Наверное, с каждым из нас такое случается… Но время все сглаживает…

— Нет, в данном случае время работает не в нашу пользу. Немного подумай, и ты поймешь, что это так, — она горько усмехнулась, — можешь поверить моему слову. Скажем, это уже сентиментальность.

Долго беседуем, вспоминаем прошлое. И вдруг Венера говорит:

— Скажи мне, могу я переночевать у тебя?

— У меня?

— Когда я стану возвращаться, кто-то может меня увидеть, а я не хочу этого, и кроме того, дома снова поспорила со свекровью. Неуютно, холодно мне там… часто по ночам остаюсь у подруги. Знаешь, иногда просыпаюсь ночью, и сердце сжимается от безысходности, хочу лопнуть, но проходит ночь, наступает новый день, и будто забываю обо всем… Ну, не помешаю тебе?

— О чем ты говоришь, Венера? Почему ты должна мне мешать? Вот, кровать, ложись, спи.

— А ты?

— Обо мне не беспокойся. У соседа есть место, пойду к нему. Свет включить?

— Нет, не нужно.

Я выхожу из комнаты, осторожно закрывая за собою дверь.

Луна оторвалась от деревьев и бесстрашно повисла над ущельями. И в ее слабых лучах нежно поблескивает вода в реке. Снизу, из рабочего поселка, доносятся разговоры, там, наверное, закончился кинофильм. Я медленно разгуливаю по двору гостевого дома, не решаясь пока постучаться к Николаю Герасимовичу.

Далеко в стороне от гор и ночного синего неба — мое родное село. Там, вероятно, в небольшом ущелье под лучами лунного света блестит маленькая речка, которая порой пробегает между деревьев, и ее воды, отражающие в себе звезды, становятся темно-синими.

Там сейчас деревья, озаренные молочным светом луны, бросили тени на дома, и сейчас мой старый отец и измученная мать мирно спят на балконе нашего старого деревенского низкого дома, а в хлеву наша корова Нагаш лениво жует, вспоминая ароматный запах горных цветов и сочную зелень альпийских лугов…

Там, по ту сторону этих высоких гор, село нашего с Ваге детства, чистое и красивое, как детские воспоминания, окруженное девственными лесами, а тропинки, скучающие по нашим ногам, затерялись в траве…

Услышав шаги, я обернулся… Это был Марат, главный инженер стройки. Наверное, идет с собрания.

— Привет, — говорит он, и его зычный голос гремит в тишине. — Скучно одному?

Я ответил на его приветствие, потом спросил:

— А вы разве здесь не грустите?

— Нет, — он улыбнулся. — У меня нет времени грустить. Пойдем ко мне, — пригласил он. — У меня есть хорошая кизиловая водка. В городе такую не найдешь, пошли.

До этого мне дважды приходилось сидеть с ним за одним столом, поэтому мне было неудобно отказываться.

— А вы знаете, что ровно сто лет назад здесь был Раффи? В десятом томе собрания его сочинений, кажется, в «Меликствах Хамсы», есть об этом. Стоит почитать.

— Знаю, — сказал я. — Я читал.

Марат открыл дверь, и мы вошли. В комнате было две кровати, стол, платяной шкаф, холодильник, маленький цветной телевизор и две полки книг. Я сел за стол и, взяв одну техническую книгу, начал листать. Марат собирал на стол. Немного погодя все было готово, и он, наполнив рюмки, сказал:

— Ваше здоровье. Как говорят, когда каждый день мы выпиваем за здоровье друг друга, мы незаметно разрушаем наше собственное здоровье.

— Советы давать легко, — улыбнулся я, — их принимать трудно. Не зря говорят, что советы даем ведрами, а принимаем каплями.

— Как жаль, что мы живем недостаточно долго, чтобы суметь воспользоваться уроками, извлеченными из наших ошибок.

Одним глотком мы выпили желтоватую водку. Она была очень крепкой, я чуть не задохнулся.

— Хорошо пошла? — засмеялся Марат. Он снова наполнил рюмки. — Мой отец говорил: рюмки не должны стоять на столе пустыми. Между прочим, он хлеб резал всегда стоя.

— Почему?

— Потому что знал цену хлеба.

Приятно было беседовать с Маратом. Или, может, настроение у нас было хорошее, не знаю. Перебивая друг друга, мы невольно переходили от одной темы к другой. Долго беседовали, и я все время думал: спросить его о Симе? Однако или забывал, или считал неудобным. Неожиданно Марат сказал:

— Вы знаете, что любовь похожа на корь: чем позже человек заражается ею, тем опаснее для него?

Я с интересом посмотрел на Марата, предугадывая, что он вот-вот расскажет историю своей любви.

— И неужели против этого нет средства? — улыбаясь сказал я.

— Почему нет? — отозвался он. — Есть, конечно. Скорее всего, не одно, — поправился Марат. — Есть много разных средств, но ни одно не надежно.

— Лично я такого мнения, что любовь возраста не признает, — сказал я, — надо любить, пока сердце способно любить.

— Потому что любовь облагораживает наши души? — усмехнулся Марат.

— Хотя бы и так.

— Я где-то читал, что любовь похожа на дикое дерево, оно растет само по себе, без чьей-либо воли и желания — просто, неожиданно и естественно. — Марат сделал паузу, посмотрел на меня и продолжил: — Да, растет неожиданно и пускает глубокие корни во всю нашу суть, и знаете, часто продолжает покрываться почками и цвести даже на обломках нашего сердца…

А какова была любовь Марата? И как случилось, что он, зрелый мужчина тридцати пяти лет, увидев Ее впервые, был пленен, мгновенно потерял себя и, как ночная бабочка на свет, все время стремился к ней…

Впервые он увидел Симу недалеко от котлована, на берегу реки, там, где река, стремительно спускаясь с гор, упирается в котлован и, непокорно ревя, поворачивает направо и идет в сторону первого туннеля.

Девушка сидела на замшелом камне и безотрывно смотрела на реку, будто потеряла что-то и сейчас, не двигаясь, долго ищет глазами и не может найти.

Марат шел в сторону туннельных работ, огибая толстоствольные деревья и каменные глыбы. Тропинка, извиваясь вдоль берега реки, поднималась по склону горы. Шум реки заглушал все звуки, и девушка не услышала, как вверх по тропинке к ней кто-то приближается. Проходя мимо нее, Марат посмотрел по направлению взгляда девушки и был удивлен: перед ней на теплых камнях лежала красивая змея сине-зеленого цвета, с темными разводами по бокам. Подняв очаровательную нежную головку и чуть покачивая ею, змея смотрела на девушку. Девушка, вероятно, слышала, что змеи, вот так покачивая головками, неожиданно, одним броском кидаются на свою жертву. Поэтому полностью напряглась, будто боялась сделать какое-то движение в ожидании судьбоносного броска. Однако он не состоялся, потому что какой-то мужчина, словно выросший из-под земли, чуть в стороне нашел палку и ее концом откинул змею в сторону.

— Испугались? — спросил он.

Девушка узнала главного инженера стройки Марата Агабековича и, сильно волнуясь, спешно поднялась с камня, поправляя юбку и прикрывая загорелые колени.

— Мне казалось, что она вот-вот кинется на меня.

— Бывает, что и кидаются, — улыбнулся Марат.

— Я часто прихожу сюда во время перерыва или после работы, — прошептала девушка с виноватым выражением лица. — Приятно сидеть под деревьями и слушать непрерывный рокот реки.

Марат не мог оторвать от нее взгляда. Совершенной красавицей девушку, пожалуй, нельзя было считать — обыкновенное, немного скуластое, приятное лицо с большими черными глазами и непривычными на таком лучезарном лице черными бровями, вьющиеся до плеч волосы, которые казались крашеными, настолько свежим и чистым был их цвет. Наверное, самую большую привлекательность девушке придавали именно волосы. А может, ее обаятельность — в страстных губах или в овале нежного, почти детского лица, или, может, в том, что ей едва ли исполнилось восемнадцать лет… «Черт побери, я достаточно откровенно изучаю ее», — в мыслях упрекнул себя Марат, заметив, как девушка под его взглядом невольно краснеет. Нужно было или удалиться, или что-нибудь предпринять, чтобы так откровенно не разглядывать девушку. Однако уходить он не хотел.

— Ну, ладно, я должен идти, — неожиданно для себя сказал Марат. — Нужно к строителям туннеля. До свидания.

Он повернулся и напрямик, по еле заметной среди высохшей травы тропинке, поднялся вверх по склону горы. Мелкие камешки, выскакивая из-под его ног, шумно катились вниз. Чтобы не скатиться самому, хватаясь за кусты, склонившиеся над тропинкой, он медленно поднимался, почти уверенный, что девушка смотрит ему вслед. «Я даже не знаю ее имени», — подумал он. Какая-то неведомая сила заставляла Марата немедленно обернуться, но он не осмеливался. Только пройдя половину пути, оглянулся назад: девушки не было.

Котлован напоминал ветхий муравейник. Там, где раньше было русло реки, в разные стороны по-деловому передвигались машины, самосвалы, буксиры, экскаваторы, трамбовочные агрегаты; отовсюду доносились рев и дрожь моторов, от сгоревшего топлива над ущельем завис сине-серый туман, чувствовался запах изношенного металла.

С высоты Тартар напоминал одну полоску воды, упавшую с неба, которая, взяв начало в горах, из белоснежных облаков и теплых туманов, проходила через узкие горные ущелья, через темные леса, шумела, рыдала в теснинах, потом выходила из лесов и, медленно и плавно приближаясь к котловану, расплывалась и таинственно вливалась в туннель. С горного склона река виделась игрушечной, ненастоящей, и даже казалось невероятным, что в будущем ее водами наполнится это древнейшее, не охватываемое взглядом ущелье.

«Да, эти ущелья заполнятся водой, — подумал Марат, продолжая восторженно наблюдать панораму, открывшуюся перед ним. — Завершится также строительство котлована, а я так и останусь холостым». Такой очевидный поворот мысли, без какой-нибудь логической связи, запутал Марата…

В последнюю поездку домой мать его упрекнула: «Человек без жены и детей похож на высохшее дерево, одиноко стоящее в зеленом лесу» и с грустью добавила: «До сорока лет у человека дом должен быть полон детских голосов и смеха, иначе этот дом — не дом, там будет царить бесконечная грусть. Хватит уже, наберись ума-разума, создай семью». Марат даже не попытался возразить матери. Вообще, в последнее время мать все чаще возвращалась к этой теме. Марат всегда молча слушал ее, не находя более или менее конкретного ответа.

Он вспомнил также слова начальника стройки по этому поводу. Это было недавно: они возвращались с областного совещания, машину вел Марат. Их разговор шел вокруг вопроса, поднятого на совещании, потом долго молчали. В кромешной тьме фары автомашины скакали от холмика к холмику, и вдруг начальник, старик Яхшиян, который сидел на заднем сиденье, произнес: «Послушай, ты когда собираешься подумать о женитьбе?»

Марат ответил, усмехаясь:

— Я отношусь к числу тех людей, которые не живут сегодняшней жизнью, а готовятся жить завтра.

— Такие люди живут не живя, они только готовятся жить, — ответил начальник. — Пока они берегут жизнь, та, к сожалению, проходит.

— Говорят, женитьба несет горечь, — попробовал уклониться от разговора Марат.

— Но неужели холостяцкая жизнь приносит некую радость? — сразу парировал начальник. — Знаешь, есть люди, которые стараются жениться на красивых и богатых девушках. По моему мнению, чтобы жениться на богатой и красивой девушке, ты сам должен быть богат и красив.

Машина спустилась в ущелье и продолжила путь по правому берегу Тартара.

— Если человек до сорока лет не влюбляется, — снова заговорил начальник, — то лучше уже после этого и не влюбляться.

— Почему?

— Так говорят: старые кувшины не выдерживают нового вина.

Марат улыбнулся, попробовал возразить:

— Жениться — значит уменьшить наполовину свои права и вдвое увеличить обязанности.

— Нет, сынок, прости, но с тобой согласиться не могу, — сказал начальник. — В жизни нет большего счастья, чем семейное счастье. Ты на меня не смотри, у меня другое дело, и время тоже другое…

Марат замолчал, чувствуя, что невольно причинил начальнику боль. Он посмотрел в зеркало на заднее сиденье — не ошибся, у начальника было озабоченное лицо. «Прошлое живет с нами, — подумал он, — вернее, оно живет в нас вечно».

Марат был знаком с историей жизни начальника, тот сам рассказал однажды, и с того дня Марат относился к нему так, как может относиться сын к отцу, пережившему все горести жизни.

Здесь, в этих горах, прошла молодость начальника, здесь он принимал участие в установлении новых законов, а после этого боролся за их укрепление. И удивительно, что он снова вернулся в эти ущелья, спустя почти сорок лет, уже постаревший и одинокий.

Там, где сейчас строилось водохранилище, было логово разбойников. Они терроризировали крестьян, вошедших в колхоз, зверски убивали работников советских учреждений, партийных активистов.

Начальнику в то время исполнилось двадцать семь лет, и он был активным участником борьбы с бандитами. Только женился на Аспре, которую давно боготворил. Думали, скоро все закончится, начнут мирную жизнь, однако один из разбойников, Бахши, воспользовавшись его отсутствием, по указке соседки похитил Аспре, увел в ущелье и там обесчестил ее. Не выдержав позора, Аспре бросилась со скалы. Потом были уничтожены и Бахши, и вся банда, но было уже поздно. Начальник больше не женился и по велению судьбы снова приехал туда, где навсегда потерял Аспре.

Впереди, в темноте, замерцали слабые огни рабочего поселка, послышался глухой рокот реки. Марат невольно посмотрел направо, в сторону скалистых, словно упирающихся в небо серых стен ущелий и с ужасом представил, как оттуда падала юная Аспре.

— Иногда, чтоб оправдаться перед собой, мы убеждаем себя, что не можем достигнуть своей цели, — после долгого молчания заговорил начальник. — Но знай, что человек может жить полной, счастливой жизнью только в собственной семье под своим кровом. Так что женись, пока не поздно.

На этот раз Марат не попробовал даже возразить: не скажет же, что ему любить некогда, и ясно, что без настоящей любви не может жениться. И без того все понятно — сначала школа, потом служба, институт, потом — с одной стройки на другую, кандидатская диссертация, которую обязательно нужно защитить… Но факт остается фактом: они оба — и мать, и начальник стройки — правы. «Я живу так, как будто впереди еще сто лет жизни, — подумал Марат. — А ведь годы летят, и все быстрее седина ложится на мои волосы…»

Сима занималась с подругами какими-то измерениями на котловане, когда Марат вернулся с туннельных работ. Он издалека тайком смотрел в сторону девушки, хотя старался этого не делать. Однако не смотреть на нее было невозможно, взгляд невольно устремлялся в сторону девушки, и это больше всего злило Марата — неудобно было.

Всего пару дней назад его назначили главным инженером стройки. И в этот день он в первый раз поднялся на котлован в качестве главного инженера — проверить качество трамбовки. Он знал, что трамбовщики, если над ними нет контроля, могут недобросовестно выполнить порученную работу.

Многотонные самосвалы, тяжело рыча, напряженно карабкались наверх и с грохотом высыпали там щебень и песок. Бульдозеры спешно, деловито двигались взад-вперед, рассыпая по всему котловану щебень и песок, катки трамбовали все это, тут и там, как нефтедобывающие помпы, раскачивались железобетонные плиты.

Марат внимательно следил за тем, как четырехтонная плита, достигая высоты двухэтажного дома, тяжело, с грохотом падала вниз, сотрясая весь котлован.

Недовольно покачивая головой, Марат подозвал рукой одну из девушек — Альвину Осипову. Она быстро, почти бегом, приблизилась к нему.

— Вы меня звали, Марат Агабекович?

— Дайте, пожалуйста, результаты последнего измерения.

— Сию минуту, — она открыла свой большой блокнот, пробежалась глазами по записям, сделанным карандашом, высматривая то, чего требует главный инженер, и, не найдя, повернулась к девушкам. — Сима, — позвала Альвина, заметно растерявшись. — У тебя последние измерения? Сюда неси, быстро.

«Значит, ее зовут Сима. Хоть и устаревшее, но красивое имя. И ей по-своему подходит…»

Девушка также старалась не смотреть на Марата. Каждый раз, когда их взгляды случайно встречались, она отводила глаза. «А может, замужем? — с непонятной грустью думал Марат. — Нет, не может быть. А может, у нее есть любимый парень?..» Он внезапно нахмурился от собственных мыслей. «О чем это я думаю? Я ей в отцы гожусь».

— Где измерения? — спросил Марат обеспокоенно, его голос прозвучал резче, чем он того хотел бы. «И тем не менее тебе неприятно думать о том, что она может иметь парня… Ревнуешь?» — спросил он, как это бывало с ним обычно в минуты душевного напряжения, обращаясь к себе самому.

Сима протянула ему последние измерения.

— Показатели низкие, — сказала Альвина, также глядя в записи. — Плотность трамбовки не соответствует запланированной. Сколько раз я им говорила, что так работать нельзя.

— А что говорят они? — спросил Марат, не отрывая взгляда от бумаги.

— Что могут сказать? Молчат. А отойдешь на несколько шагов в сторону, снова все делают по-своему…

— Чей это показатель? — Марат показал карандашом на одну из записей.

Альвина заглянула в листок и сказала:

— Марутяна.

— Передайте им от моего имени… Вообще, не нужно, я сам это сделаю. — Марат посмотрел на часы. — Срочно позовите ко мне всех, кто занят на трамбовочных работах.

— Может, лучше в обеденный перерыв? — осторожно заметила Альвина. — Мало осталось.

— Нет, сейчас.

Когда Альвина ушла за трамбовщиками, Марат притворился, будто озабоченно изучает результаты измерений, несмотря на то, что все и так было видно на бумаге. Сима все еще стояла возле него, должно быть, в ожидании его указания. Однако ему нечего было сказать девушке. «Хоть бы что-нибудь произнести… А что? Что сказать?»

— Сима, вы давно у нас работаете?

— Нет, — нежные щеки девушки покраснели, и все лицо будто горело каким-то невидимым огнем.

— Вот почему я тебя раньше не видел… А раньше где ты работала?

— В столице. В лаборатории института «Гидропроект».

— Ооо, а сколько вам лет, если не секрет?

Заметив растерянность главного инженера, Сима слегка улыбнулась.

— Двадцать, — улыбка все еще трепетала на ее губах.

— Вы, наверное, окончили техникум?

— Да.

«Зачем я задаю эти вопросы? Нужны мне, что ли, ее анкетные данные? Интересно знать, как она воспринимает мои расспросы: возможно, в глубине души смеется, считая меня хлестким человеком. Ну что, наверное, я такой и есть…»

По котловану к ним направлялась группа рабочих, впереди шла Альвина Осипова.

— Марат Агабекович, я могу идти? — тихо спросила Альвина.

— Нет, этот разговор вас тоже касается.

Трамбовщиков было шесть человек. Они стояли молча, переминаясь с ноги на ногу, ожидая взбучку от главного инженера. Ясно, не для того он распорядился остановить работы, чтоб вести с ними сердечный разговор.

— Вот что я вам скажу, — начал Марат, не обращаясь ни к кому конкретно. — Времени нет на долгие разговоры. Я только хотел подчеркнуть, что трамбовочные работы у нас идут очень плохо. Марутян, это касается лично тебя.

Один из собравшихся, парень со смуглым лицом, вышел вперед.

— Меня? Но Марат Агабекович…

— Твои показатели самые низкие.

— Марат Агабекович, я делаю, согласно инструкции, на одном квадратном метре четырнадцать ударов плитой.

— Число ударов можно довести до ста, если плиту будете поднимать не выше полуметра, это не так и трудно. А что из этого получится, здесь ясно видно, — Марат показал журнал, который был у него.

Трамбовщики таинственно посмотрели друг на друга, и на их лицах можно было ясно прочитать: «нет, его обмануть — не такое уж и легкое дело».

Марат продолжил разговор, и его слова прозвучали значительно и спокойно:

— Маленькая справка для тех, кто об этом не знает или уже забыл: когда все это ущелье покроет вода, давление ее на каждый квадратный сантиметр котлована составит около десяти тонн. Последствия ясны? Значит, с сегодняшнего дня измерения будут проводиться раз в каждые полчаса. Будет некачественно — не приму, зарплаты также не будет. В этом месяце Марутян лишится премии. И последнее: если кому-то не нравятся эти предупреждающие меры, я отстраню его от работы, и не по его желанию, а по моему.

— А что означает «согласно вашему желанию»? — мрачным тоном спросил один из трамбовщиков.

— Это означает, что в его трудовой книжке будет указана причина увольнения — недобросовестное отношение к труду. Какие еще есть вопросы?

— А вы не очень строго действуете, Марат Агабекович?

За такие вещи наверху вас могут не поддержать.

— Ничего, ответственность я беру на себя. Я закончил, можете идти.

Понурив головы, парни направились к своим машинам.

Марат повернулся к Осиповой:

— Альвина, передайте вашим девочкам, чтобы измерения проводили каждые полчаса. Данные срочно представляйте мне.

— Хорошо, Марат Агабекович, мы можем идти?

Март улыбнулся ей слегка, его немного забавляла ее готовность услужить ему. Поговаривали также, что Альвина немного влюблена в Марата.

— Да, идите, если буду нужен, я у бетонных работ. Пришлите кого-нибудь, или сами приходите.

Марат еще раз посмотрел на часы, а когда поднял голову, то встретился глазами со взглядом Симы. Та смотрела на Марата не то со страхом, не то с нескрываемым восторгом, и на ее пламенных губах снова затрепетала, как чуть раньше, еле заметная улыбка. Марат внезапно нахмурился и пошел вверх по склону горы, с опозданием осознав, что несколько минут назад он выламывался за счет своего господствующего положения, не без тайной надежды на то, что произведет впечатление на Симу.

«Не слишком мелко, Марат Агабекович? — сам себе сказал Марат. — Что это с тобой? Раньше ты вроде был не таким. Или окончательно сошел с ума?»

Марат жил на окраине рабочего поселка, прямо рядом с лесом. Темными, беззвездными ночами из леса слышен был заунывный вой шакалов и печальный зов ночной птицы. В первые месяцы строительства, когда в рабочем поселке еще не было электричества, Марат просыпался от воя шакалов и больше не мог заснуть. Он вставал с постели и долго с интересом наблюдал, как в кромешной мгле зловеще поблескивали, как фосфор, глаза шакалов, огненные и голодные.

Строители в то время жили в деревянных вагончиках, на которых кто-то из ребят мелом надписал: «Уфа — Москва», «Рыбинск — Ташкент» и даже «Углич — Оренбург». То есть мы, строители, приехали со всех концов страны, и здесь, в оторванных от всего мира ущельях, строим плотину, чтоб она снабжала людей светом и водой.

И действительно, эти деревянные домики напоминали вагоны, когда смотрели с холма: казалось, что это не рабочий поселок, а узловая станция.

Одному в пустом вагончике было неуютно. Строительство котлована только началось, из-за организационной неразберихи работа не продвигалась. Не все знали друг друга. Рабочие, в основном молодые, поработав несколько дней, убегали со строительства, не выдержав трудностей первых месяцев.

В эти дни на стройке объявился молодой инженер, по специальности гидротехник, деловой парень. Не прошло и недели, как на стройке все его уже знали. Он, как говорится, был душа-парень, жизнерадостный, разговорчивый и любитель остроумных шуток. По вечерам, после работы, собирал вокруг себя парней и девушек, садились на ближайшем холме, откуда как на ладони виднелось все ущелье, и до поздней ночи, играя на гитаре, он тихо пел. Словом, он относился к числу тех людей, о которых обычно говорят: «С такими жизнь проходит весело». В общем, новоявленный инженер каким-то образом заполнял атмосферу организационного хаоса и связанного с ним всеобщего отчаяния.

Часто по ночам, работая в своем вагончике, Марат слышал его голос. Парень и в самом деле пел неплохо. В эти же дни они ближе познакомились.

— Андрей, — представился он. — Можете называть просто Андрюша. Ну а вы — Марат Агабекович, я про вас уже слышал. Вы здесь работаете начальником участка, верно?

— Верно, — улыбнулся Марат и спросил в свою очередь: — Андрей, а где ты живешь?

— Не понял. На данном этапе?

— В каком вагоне, — поправил Марат, смеясь. — Если ты один, можешь перейти ко мне, соседняя комната свободна, вдвоем дни пройдут веселее.

Своей общительностью этот парень сразу понравился Марату.

Вечером Андрей пришел с гитарой и чемоданом в руках.

— Ну, раз говоришь — значит, говоришь, — начал он, вешая на стену гитару. — Я пришел, причем навсегда, — добавил он и щелкнул языком. — Вот все, что осталось мне от жены. Если б я развелся в суде, и этого не досталось бы. Сколько лет работаю, а, как говорится, ни кола, ни двора, ничего у меня нет. Я так думаю: к счастью или к несчастью, это известно Богу, человеку дана всего одна жизнь, и эта так называемая жизнь очень коротка — значит, нужно жить так, как душе твоей угодно, себя обижать не должен. Короче, так должен прожить эту жизнь, чтобы каждый малыш, встречая тебя, сказал: «Здравствуй, дорогой папа». — Андрей рассмеялся, добавил: — Эх, а ты какого мнения? Что только люди не покупают, заполняя дома. Спросил бы кто у них: кому это нужно? Александр Македонский был властелином мира, а умер раскинув руки, будто сказал: смотрите, ничего с собой не забираю. Живи, пока ты есть, пока не иссякли самые светлые дни этой твоей короткой жизни.

— Жизнь коротка, это верно, — сказал Марат, не глядя на Андрея, — и нужно сделать так, чтоб потом не пожалел, то есть нужно стараться жить без ошибок, а то не все в жизни вуалирует время. Ошибки тоже полезны, пока мы молоды, только бы не уносили их с собой, до конца, — добавил он, непринужденно улыбаясь. — Потому что, думая о вчерашней ошибке, мы учимся избегать ее, как сегодня, так и завтра. Это между прочим, конечно.

— Я скажу тебе одну вещь: у меня есть отрицательная черта характера — я не стремился ни к богатству, ни к славе, чего женщины не понимают, поэтому как раз, не успев нормально познакомиться, меня за шиворот прогоняют на улицу.

Марат, улыбаясь, смотрел на него.

— Значит, был уже женат.

— И не один раз, — быстро парировал Марат.

— Ты родился под счастливой звездой, — усмехнулся Марат, не в силах далее сдерживаться.

— Видишь, смеешься… Ничего, смейся сколько душе угодно. Такому дураку, как я, этого мало: не могу хранить секреты. Но скажи мне, в чем я виноват, что они сразу липнут и не отстают? А как только женюсь, начинают ставить в рамки. Между нами: с последней женой я как раз по этой причине и развелся. Сцены ревности устраивала, не было дня, чтоб не скандалила дома. А я взял и уехал в такое отдаленное место, что если и всем родом соберутся, не смогут найти меня… Если б ты знал, как трудно с этими женщинами, Марат… Ты даже представить себе не можешь, на что они способны… Но и без них невозможно. Что там говорить, Марат, люблю красивых женщин, это моя слабость. В течение дня могу влюбиться в нескольких, и во всех — сердечно, от всей души. От шороха платья красивой женщины, девушки, от аромата, скажем, от одного взгляда я могу потерять голову. Честное слово… Эх, пока молодой, должен любить и любить. Этой любви не может быть много, но хотя бы вдоволь налюбиться. Хорошо, пойду принесу постель.

И с того дня они стали жить вместе — Марат и Андрей. Целых два года в том же вагончике, на краю рабочего поселка, прямо у леса.

Рабочий поселок давно спал, на узких улочках была тишина. Только редкие прохожие, тихо беседуя после собрания, брели к своим вагончикам. Марат, насвистывая под нос какую-то мелодию, шел по тропинке, освещенной тусклым желтоватым светом электрических фонарей. Был октябрь, второй месяц золотой осени, самое любимое время года Марата. В двух десятках метрах от него, на темно-синем горизонте, медленно качались стройные верхушки деревьев, по небу не спеша плыла седая луна, в ущелье, такая же седая, текла река, и ее глухой рокот время от времени доходил до слуха Марата. С утра он был в хорошем настроении, и ничего не напоминало о серьезном, со строгим выражением лица, главном инженере. Для такого прекрасного настроения вроде бы особенной причины не было. Просто, проснувшись утром, он сразу вспомнил, что сегодня, пусть даже издалека, увидит Симу. И это ощущение неким образом дало ему заряд на весь день.

В вагончике Андрей встретил его с удивленной улыбкой:

— Тебе что, орден дали?

— Какой орден? — не понял Марат.

— У тебя великолепное настроение, я и подумал, не наградили ли его орденом или другой наградой.

Марат рассмеялся и неожиданно, для себя в том числе, сказал:

— Я влюбился.

Андрей демонстративно вылупил глаза, давая понять, что такое несчастье может случиться с кем угодно, только не с Маратом.

— Ты что вылупил глаза? — вновь засмеялся Марат. — Разве я не похож на влюбленного?

— Если даже был бы похож, я бы все равно не поверил.

— Почему?

— Любовь, брат мой, — это удел всех легкомысленных, наподобие меня, жалких людей. Этим они утверждают свою значимость в своих же глазах. А ты, к сожалению, наделенный добродетелями, положительный человек.

Марат решил шуткой свести на нет свое неожиданное признание.

— Ты прав, Андрей, я для любви не очень подходящий человек.

— Дело как раз в этом… — протянул Андрей, снимая со стены гитару. — Но мне все же кажется, с тобой что-то происходит.

— На партийном собрании похвалили, — пробурчал Марат, раздеваясь.

Андрей подозрительно посмотрел на него и стал медленно перебирать струны.

— Поэтому ты так рад?

— Неужели этого мало? — ответил Марат, избегая взгляда Андрея.

— Хорошо, допустим, что ты меня убедил. — Андрей откинулся на подушку и начал играть какую-то полублатную песню, потом внезапно прервал игру, ладонью прижимая струны на гитаре. — Между прочим, Марат, шутки в сторону, на самом деле — почему не женишься? Ведь та, которую ты ждешь, никогда не придет. Знаю из собственного опыта.

— А кого я жду?

— Не лукавь, Марат, это тебе не идет. Все мы в глубине души тянемся к самой прелестной, самой доброй, самой красивой женщине, которая нас будет понимать с полуслова, с полувзгляда, почитать нас, прощать нам все наши глупости, потому что невозможно и любить, и быть очень мудрым. Но это всего лишь иллюзия, как сказал Гете: «Вы ищете то, чего нет на этом свете». Да, мы создали ее из небытия и безнадежно ждем, что она придет, что она еще обязательно придет и наша жизнь станет лучезарным чудом. Нет, дорогой мой Марат Агабекович, заявляю с полной ответственностью: она не придет. Потому что ее нет. И зря ты ждешь. Довольствуйся тем, что есть. Женись на Альвине Осиповой, она красивая, прелестная армянка, родом из Карабаха, к тому же любит тебя. Скажи, что мешает тебе жениться?

— А что мешает тебе? — спросил Марат улыбаясь.

— Мне? — Андрей слегка растерялся от такого неожиданного вопроса. — Мне, брат, много чего мешает. Знаешь, для всех, кто не был никогда женат, дело обстоит чуть иначе: женитьба, семейные узы — им все это представляется в розовом цвете. А для меня… я, гмм… я плачу алименты одновременно двум женам. И когда девушки слышат об этом, шарахаются от меня в сторону, как от чумового. Дураков сейчас нет. — Андрей мечтательно вздохнул. — И тем не менее, черт возьми, чудесно, кода есть такая мечта — обязательно встретить ту, самую нежную, самую добрую и самую красивую женщину… Но ты, Марат, все-таки зря ждешь ее, ведь жизнь проходит, молодость проходит. — Андрей прошелся по струнам, тихонько запел: «Когда я вижу людей на нашей улице, меня на миг охватывает ужас оттого, что наступит, наступит наша последняя весна, и там, где горел костер нашей молодости, мы найдем лишь золу». Он резко прервал песню и обратился к Марату: — С отличием окончил институт, у тебя достаточный опыт работы, главный инженер целой стройки, пользуешься авторитетом и уважением среди людей. Чего тебе не хватает?

Марат, посмотрев на него, усмехнулся.

— Через два-три года завершится строительство плотины, — продолжил Андрей воодушевленно, — на митинге будут тебе аплодировать, произнесут соответствующие речи, пару раз отметят в газетах твое имя. А потом? Потом — конец. Какое удовольствие от всего этого, если нет кого-то, близкого твоему сердцу, с кем можешь разделить свою радость, потому что если горе можно пережить одному, то для радости нужны двое. И вообще, пусть звучит банально, но человек должен иметь кого-то, кто встретит его, когда он уставший придет домой, и улыбнется, обнимет, скажет простейшие слова: «Родной мой, ты устал?» Ведь есть же такая одна?

— Кто она?

— Разве я тебе не сказал? Альвина Осипова.

— Кончай, — с удивлением сказал Марат. — Почему тебе кажется, что она любит меня?

— Один раз я видел, как она смотрела на тебя… Между прочем, хороша собой. И знает себе цену. Но поверь мне, она в тебя влюблена.

— Ладно, не выдумывай, — улыбнулся Марат.

— Ну вот, делай людям добро, — притворившись обиженным, сказал Андрей, откидываясь на подушку. — Нету благодарности у людей, зря я столько говорил…

— Может, за это нужно заплатить?

— Неплохо было бы. Между прочим, есть у тебя деньги? Мне нужно рублей десять. Понимаешь, один тут пригласил меня на день рождения, и, как назло, у меня нет ни копейки…

Марат протянул ему деньги.

— Благодарю. — Андрей небрежно сунул деньги в карман. — Ну, я пошел, Маратик, а ты взвесь как следует все, что я сказал, у меня уже все позади, я о тебе забочусь.

И через некоторое время на другом конце рабочего поселка послышался звук его гитары, а потом зазвучал его голос:

Даже в полусне

Слышу я тебя,

Эх, да, слышу я,

Ты зовешь меня…

Тра-та-та-та-та,

Тра-та-та-та-та…

Смеркалось, когда Андрей вернулся домой. Марат уже лежал, но еще не спал.

— Можешь включить свет, я не сплю.

Андрей включил свет в своей комнате, повесил гитару на стену и начал раздеваться.

— Почему не спишь? Наверное, опять сидел и работал, да?

— Да, немного поработал, — улыбнулся Марат. — Ну как, хорошо прошел день рождения?

— Какой день рождения?

Марат рассмеялся.

— Ты же сказал, что день рождения и ты приглашен.

— Нет, не было никакого дня рождения. Пешком пошли до котлована и вернулись.

— С кем это?

— Эээ, есть в столовой официантка, Ларисой зовут. Говорит: ты очень мне нравишься, если б не нравился, я бы ни за что не позволила себе прийти к тебе на свидание, я не из тех девушек, с кем ты имел дело… И как она ломалась… И, между прочим, она очень злословила в твой адрес.

— В мой? За что?

— За то, что ты бездушный, черствый человек, и много подобных слов. Клянусь, в этом я с ней согласен.

— На здоровье. А в другом плане?

— А что может быть в другом плане? А в другом плане она образцово-показательная идиотка, — усмехнулся Андрей и, дотянувшись, выключил свет. В темноте заскрипела его кровать. — Боже мой, как рождаются такие типы? Не вздумай, говорит, погулять со мной и бросить, я не из тех девушек.

— Что тут возмутительного? — улыбнулся Марат. — Она наверняка знает, что ты почти всем девушкам стройки клялся в любви.

— А если знает, зачем зовет меня среди ночи?

— Чтобы сказать тебе об этом.

Некоторое время лежали молча. Андрей закурил. Огонек его сигареты равномерно проделывал полукруги в темноте комнаты в сторону пепельницы и обратно.

— Андрюша, скажи честно, наверное, нет на стройке человека, с кем бы ты не был знаком?

— Ясно, что ты имеешь в виду девушек… Почти всех знаю. Недавно прибыли несколько, среди них есть одна, очень хорошенькая, удивительно привлекательная, с красивыми ножками — поймать и сразу растерзать…

— Это которая?

— Ее Симой зовут, ты, наверное, видел ее. Не видел?

— Может, и видел, не помню, всех же по именам не могу знать.

— Из столицы приехала. По комсомольской путевке.

— Ладно, давай спать, — глухо отозвался Марат.

— Что это с тобой? — удивился Андрей.

— Ничего, просто удивительно, как это ты успеваешь узнать и, что самое главное, запомнить всю эту информацию о девушках, — не без обиды сказал Марат, поворачиваясь к стене. — У тебя, наверное, и в соседнем селе есть знакомые девушки.

— Черт бы всех их побрал. Однажды, Марат, в студенческие годы, в театре, увидел одну девушку. Такую красивую, такую хорошую… Я до такой степени растерялся, что в гардеробе попросил пальто, которое было на мне. Старый гардеробщик посмотрел на меня и засмеялся… Что касается девушек из соседнего села… Попробуй с ними заговорить, за минуту соберут вокруг себя весь род. Миллион лет не нужно.

— А с этой… как ее зовут… Сима, что ли … уже познакомился?

— Так, слегка. Кажется какой-то недоступной. Наверное, есть у нее здесь кто-то. Если даже не здесь, то в городе. Такая девушка — и чтоб не имела любимого?..

— Все, поспим. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Непривычно для осени, всю ночь до утра гремел гром, время от времени сверкала молния, грохот откликался эхом в ущельях. А в предутренний час спустился туман, заполнил ущелье, и на расстоянии нескольких сот метров вообще ничего не было видно. Оголяющиеся ветки деревьев уныло раскачиваются, и по ним скатываются и падают холодные капли дождя. Внизу, под деревом, среди стада, задрав голову, бегает и кричит трубным голосом черный, как уголь, бычок.

Олени выходят из заповедного леса и, стоя на близлежащих холмах, испуганно смотрят на долину — нет ли опасности? Потом осторожно спускаются к реке — напиться — и сразу исчезают в чаще.

Впоследствии туман еще больше сгущается, и самосвалы в непроглядном тумане друг за другом, включив фары, едут на котлован.

Уже несколько дней, как заболел начальник строительства, и Марат был вынужден его заменить. Он был по горло занят работой — собрания, заседания, летучки, которые порой длились целый час, планерки, телефонные звонки. Этого было вроде бы мало, с другой стороны, прижимал трехмесячный план, нужно было собраться с силами, иначе начнутся нападки со всех сторон и не будешь знать, где укрыть голову.

Марат возвращался домой в полночь, ужасно уставший, он падал на кровать и засыпал, успевая только завести будильник на шесть часов утра. Просыпался в шесть утра, слегка умывался ледяной водой, чтоб прогнать сон, садился работать над диссертацией: это ведь тоже нужно было закончить, время не ждет… И до рассвета, когда во всем поселке выключен свет и люди мирно спят в своих постелях, как маяк в ночи, горит лишь одинокое узкое окошко домика на краю леса. И все знают, что там, за этим окном, склонившись над письменным столом, сидит он, Марат Агабекович, — человек, который неизвестно когда спит и спит ли вообще: днем он бывает на стройке, ночами дома сидит за столом, заваленным рукописями, словарями, техническими справочниками и чертежами.

Все знали, что это он, это свет в его вагончике до утра моргает в темноте, как глаз циклопа. Да, это было так, однако никто не знал, что именно в эти минуты, склонившись над своими бумагами, он думал вовсе не о диссертации. И если кому-нибудь из них, кто хорошо знает Марата (или, во всяком случае, думает, что знает), было бы возможно показать правдивые записи всего того, о чем в этот момент думал главный инженер, этот человек решил бы, скорее всего, что над ним издеваются. Марат Агабекович, характером строгий, немногословный, сдержанный — и вдруг такие мысли, которые больше подошли бы влюбленному впервые в жизни пятнадцатилетнему подростку…

Скажем, он и сам не верил этому. А думал он о Симе, и думал самыми избитыми словами, какими действительно может упиваться пятнадцатилетний влюбленный, полностью отвергающий взаимность. Днем Андрей как-то вскользь проронил, что будто во время его «богослужения», как он называет свою игру и песни на ближнем холме, он заметил, как Сима с каким-то парнем отделилась от всех и они, беседуя, прошли в сторону леса. Этого было достаточно, чтобы Марат потерял покой. «Но ведь я же люблю тебя, Сима, — глядя на беспорядочно разбросанные книги и рукописи, однако ничего не видя перед собой, мысленно говорил он девушке. — Я полюбил тебя с самого первого взгляда, когда увидел на берегу реки сидящей на замшелых камнях. Я не знаю, почему, случайно проходя в этом месте, в этот момент увидел именно тебя… И что бы изменилось, если б вместо тебя там был кто-нибудь другой? Наверное, я остался бы прежним Маратом и не переживал бы то, что я сейчас переживаю. Я признателен тебе, Сима, за то, что ты, сама того не чувствуя, разбудила это чувство во мне. Доволен этим и потому, что знаю: на большее рассчитывать не могу. Люби кого хочешь, я на твоем пути не встану».

Вот о чем думал этот тридцатипятилетний холостяк и требовательный начальник, чье лидерство среди рабочих стройки утвердилось сразу и напрочь.

Встречая Симу, он принимал безразличный вид и, холодно здороваясь, проходил мимо. Во время планерок старался в ее сторону не смотреть. Но и не запрещал себе думать о ней — во-первых, думать о Симе само по себе приятно, во-вторых, запрет не подействует. И он думал о Симе, получая удовольствие от мысленного общения с ней, и удивлялся тому, что он наделен таким богатым воображением.

Тем не менее они встретились, и случилось это не совсем случайно, даже если Марат и не ожидал этой встречи.

Комсомольцы стройки пригласили его на очередное собрание, попросили сказать пару слов. Марат выступил, вкратце описал положение на стройке, подчеркивая те главные проблемы, которые молодым рабочим нужно было решить в первую очередь. После собрания Марат отправился в управление и вышел оттуда лишь около девяти часов. Он медленно поднимался по тускло освещенной тропинке.

Марат шел и думал о том, что на протяжении всего времени, пока шло собрание, он лишь один раз, и то мимолетно, посмотрел на Симу (она вела протокол собрания) и встретил ее спокойный, какой-то недоумевающий взгляд. Сима глаз не отвела. И потом, до самого конца собрания, Марат чувствовал на себе этот взгляд, и от него потребовались большие усилия, чтобы не повернуться в ее сторону. «Судя по всему, она чем-то опечалена, — думал Марат. — И кто знает, может, нуждается в помощи? В конце концов, я ведь на этой стройке что-то из себя представляю?»

Немного горько было думать о том, что она его интересует только как начальника, но (он тут же перебил сам себя) неужели он надеется на большие права?.. Черт побери, нужно подумать о чем-то другом, мало проблем, что ли?..

Однако думать о чем-то другом не удалось. Он скорее почувствовал, чем услышал, за спиной чьи-то легкие шаги и резко обернулся… Перед ним стояла Сима, в том же пестром платье, в котором сидела на собрании. И это платье, и куртка, которая плотно обтягивала ее стройную талию, ей очень шли.

Под светом звезд и тусклых уличных фонарей лицо Симы было бледным, как свечка.

— Сима, откуда идете в такой поздний час?

— Я… была у подруги… — ее голос от волнения задрожал. Она, вобрав воздух, будто бросалась в воду, сказала: — Удивительно, я даже не представляла, что могу вас встретить здесь.

Марат даже растерялся от такой поспешности.

— Вы не торопитесь? — спросил он.

— Нет, — Сима посмотрела прямо на него.

Марат заставил себя улыбнуться:

— Ну, если так, можем немного прогуляться. Вы не против?

— Нет, конечно. Великолепная погода.

Опустив голову, Сима прошла вперед. Они молча направились вверх по улице, и Марат не решался взять ее под руку, чтобы помочь преодолеть крутой подъем.

Некоторое время они так и шли. Марат смотрел на ее платье в мелкую крапинку, на густые волосы до плеч, высокие стройные ноги и чувствовал, как постепенно его переполняла волна нежности по отношению к Симе. Туфли на девушке были черными, в темноте их было не видно, и казалось, что Сима шагала, не касаясь земли.

Они проходили мимо вагончика, в котором жил Марат. И вдруг не так далеко послышался бешеный лай собаки.

— Это Андрей, — улыбнулся Марат.

Сима в недоумении повернулась к Марату, потом тихонько засмеялась.

— Как вы узнали, что Андрей? Это он лает?

Марат тоже невольно засмеялся.

— Действительно, глупо вышло.

— Почему глупо? Просто смешно…

Этот маленький эпизод снял появившееся между ними напряжение. Оба сразу почувствовали себя непринужденно. Только не нужно, чтоб разговор у них прерывался, нужно говорить и говорить…

— По вечерам, возвращаясь с работы, Андрей обязательно должен раздразнить Басара — собаку сторожа продуктового магазина. Это почему-то доставляет ему удовольствие. И Басару — тоже. Андрея он узнает за полкилометра.

— Вам Андрей нравится? — неожиданно спросила Сима.

— Андрей? Конечно. Он неплохой парень. Да, немного со странностями, но ничего… — добавил Марат, улыбаясь.

Они остановились в нескольких шагах от вагончика, возле большого дерева.

— Давайте присядем здесь, — предложила Сима. — В самом деле, великолепный вечер. Домой пока совсем не хочется.

— А вы не замерзнете?

— Нет, что вы. Здесь так хорошо. И тепло, как будто, лето.

Сима хотела пристроиться на краю камня.

— Не садитесь на камень, — предупредил Марат и, быстро открыв дверь вагончика, вынес оттуда стул.

— А вы? — спросила Сима, садясь.

— Я сяду на камень. Можете не волноваться, я не простужаюсь.

Молчание угрожало продлиться.

— Марат Агабекович, а вы давно здесь живете? — заговорила первой Сима.

— С самых первых дней стройки, — обрадовавшись, ответил Марат: своим вопросом Сима освободила его от поисков темы для разговора. — Раньше здесь было очень плохо, не было ни жилья, ни электричества. Жили в палатках. Многие не выдерживали.

— Да, мне девочки рассказывали об этом. Но сейчас здесь хорошо, правда?

— Мне нравится. Я просто люблю эти места. Кстати, как вы проводите время? Честно говоря, не много устраиваем развлекательных мероприятий. Вы видели, как на собрании молодежь прижала меня своими требованиями? Из областного центра сюда для демонстрации присылают лишь старые фильмы, танцы бывают только от случая к случаю, не всегда библиотека открывается вовремя. На танцы ходите или танцевать не умеете?

— Ну разве может быть в наше время человек, который не умел бы танцевать? — улыбнулась Сима. — Просто не люблю толкотню. Танцевальный зал маленький, негде двигаться. А я люблю простор. Да и настроения нет для танцев.

— Почему?

— Прихожу с работы уставшая и больше никуда идти не хочу. Еще хорошо, что есть книги, сижу читаю.

— Наверное, Ремарка читаете? Сейчас он в моде. Ром, виски, кальвадос и красивая любовь.

— У него любовь не то чтобы красивая, а трагическая, и его герои виски не пьют. — Сима пожала плечами. — Почему вы со мной разговариваете, как с ребенком?

— Что вы говорите, Сима? Я даже с детьми говорю, как со взрослыми.

Сима искоса посмотрела на него и сказала:

— А вы любите их?

— Детей?.. А кто это не любит детей? Я всю жизнь мечтал иметь девочку, звонкоголосую, шумную.

Какое-то время молчали, каждый думал о своем, но, как видно, оба думали об одном и том же.

— Марат Агабекович, скажите, вы себя чувствуете одиноким?

Марат посмотрел на нее с удивлением. Сима взгляда не отвела.

— Почему вы спросили об этом, Сима?

— Вы не спите по ночам. Из моего окна я наблюдаю за вами. Раньше двух часов вы не гасите свет.

Марат попробовал перевести все в шутку:

— Значит, вы также не спите до двух часов?

Сима шутку не восприняла.

— Нет, я сплю. Только просыпаюсь часто, не знаю, почему… И каждый раз смотрю на ваше окно — горит свет или нет? И когда вижу, что горит, мой сон тоже почему-то пропадает…

И вдруг Сима посмотрела прямо в лицо Марату. Тот с трудом выдержал ее напряженный взгляд.

— Сима, почему вы обо всем этом рассказали мне?

Сима медленно покачала головой.

— Не знаю… сама не знаю. Сказала, чтоб вы знали…

Марат не успел ответить. Из темноты, как привидение, перед ними вырос Андрей.

— Ооо, знакомые всё лица! — воскликнул он.

— Где это ты столько времени был? — спросил Марат, улыбаясь. — Басар давно известил о твоем приходе.

— Не знаю, отчего, но знаю точно, что этот Басар меня терпеть не может, — сказал Андрей, глубоко вздохнув. — Или я его когда-нибудь убью, или он меня.

— Я слышала, что животные злых людей чувствуют на расстоянии, — сказала Сима без улыбки.

— Значит, у Басара не такой уж хороший нюх, — весело отозвался Андрей. — Марат Агабекович меня знает лучше, спросите его.

— Андрей чудесный парень, я подтверждаю это, — засмеялся Марат. — И тем не менее, откуда идешь так поздно, чудесный парень?

— В клубе был… как видят меня с гитарой эти девушки, сразу сваливаются мне на голову: сыграй что-нибудь, очень просим. Как им откажешь? Кстати, — повернулся он к Симе, — почему вас никогда не видно в клубе? Современные танцы вам не даются?

— Я не умею танцевать.

— Ой, что там трудного? В течение одного дня научу. Вот Марата не могу вытащить из дома. Скажем, его вопрос немного сложнее.

— Почему? — не поняла Сима. Ее глаза недружелюбно сверкнули в полутьме.

— Ему по штату не положено идти на танцплощадку. Это во-первых, во-вторых, у него отсутствует музыкальный слух — гитару от скрипки не отличает…

— Я тоже не отличаю, — быстро перебила его девушка.

Вышло как-то неожиданно или даже грубовато. Андрей понял, что задел совершенно не ту струну.

— Ну хорошо, нет времени заниматься болтовней, — он повернулся к вагончику, однако сразу встал. — Да, я чуть не забыл, Марат, можно тебя на минуточку?

Марат поднялся с места и подошел к нему. Прижимая его локоть и обдавая винным перегаром, Андрей шепнул ему на ухо:

— Если хочешь оставить ее у себя, я могу уйти в другое место.

Марат резко высвободил руку.

— Скажи спасибо, что не даю тебе по морде. Иди спать.

Он повернулся и подошел к Симе.

Стараясь согреться, Сима потирала ладони.

— Идемте, я провожу вас до дома.

Сима удивленно подняла глаза, однако ни о чем не спросила.

— Да, идемте, уже холодает, — сказала она.

Какое-то время шли они молча. Сима чуть впереди, Марат на некотором расстоянии.

— Веселый парень Андрей, правда? Вы, наверное, с ним не скучаете, — сказала Сима, видимо, снова желая снять напряжение, о причине которого, как ни старалась, догадаться не могла.

— Мне некогда скучать, — ответил Марат. Его голос прозвучал сухо.

Сима съежилась, как от удара, и непонятно зачем прошептала:

— Простите.

— За что? — не понял Марат. Сима не ответила. — Что произошло с вами, Сима? — спросил он в недоумении.

— Не знаю… Я ничего не знаю. Вы со мной всегда так холодны, что я хочу отсюда убежать, и всякий раз я чувствую себя такой одинокой…

Сима быстро повернулась и стала смотреть в сторону котлована, где тускло мерцала река, отражая свет рабочего поселка. Где-то близко трещали сверчки, и это еще больше подчеркивало величие и покой природы. Марат сделал шаг, положил руки на плечи Симы и сразу почувствовал, как ее тело напряглось под его руками.

— Я был холоден, потому что боялся выдать чувства, которые я питаю к вам. Я бы и сейчас молчал, ни о чем не сказал вам, если бы вы сами не завели разговор. Я боялся выглядеть смешным, потому что все время помнил о разнице в возрасте между нами. Я давно люблю вас, Сима. С тех пор, как впервые увидел.

Сима повернулась к нему. Она была на голову ниже Марата и своими черными глазами смотрела на него снизу вверх. На ее лице было выражение такой явной радости, что, казалось, это лицо излучает восторг… Но было и сомнение, будто она не верила, что все это происходит наяву.

— Сима, я и сейчас помню об этой разнице, и поэтому то, что я сейчас сказал, ни к чему вас не обязывает. Вы свободны, как прежде.

— Но зачем? — прошептала Сима. — Зачем?

— Что зачем?

— На что мне нужна моя свобода, если вы должны быть далеко от меня? Не нужна мне эта свобода…

Марат внезапно, одним движением, почти грубо обнял девушку и стал целовать ее губы, лицо, волосы, шею… Сима прямо и откровенно отвечала на его ласки, не капризничая и не играя в невинность, и отвечала с откровенной радостью, задыхаясь от счастья.

Всю ночь шел снег. Утром Марат поднялся с постели и заметил, что окна в комнате запотели. Посмотрев в окно, обомлел: все вокруг было ослепительно белым, горы и ущелья погрузились в снег, под его тяжестью деревья согнулись и повисли над утесами. А снег, легко кружась, продолжал падать, полностью покрывая дома в рабочем поселке и узкие улочки между домами.

У Марата сразу упало настроение. Неделю назад на стройку приехал первый секретарь областного комитета парии Борис Кеворков. Вместе с секретарем райкома партии Бадунцем, начальником стройки, секретарем парткома и главным механиком они были на плотине, а потом до полуночи остались в управлении, разработали много вариантов для ускорения строительства плотины, и там, в присутствии секретаря обкома, Марат предложил перейти на сверхурочные работы.

Марат внес еще одно предложение, которое понравилось Кеворкову: речь шла о прицепах. По мнению Марата, они были необходимы на стройке, потому что в горных условиях автомашины быстро выходят из строя. Секретарь обкома обещал помочь.

Под непосредственным руководством начальника стройки и Марата на склонах холмов установили громадные светильники для освещения котлована в ночное время. Вскоре до места довезли прицепы. (Кеворков свое обещание не забыл.) Все было готово к началу, как говорил начальник стройки Яхшиян, «основательного штурма», погода накануне была теплой, вроде весна уже вступила в свои права, и вдруг — снег.

Марат быстро оделся и спустился в управление. Начальник был уже там.

— Знаешь, сынок, — начал он, ответив на приветствие Марата, — одна мудрая восточная пословица гласит: до обещания — ты хозяин слова, а после обещания — слово твой хозяин.

— А кто сказал, что я отрекаюсь от своего слова? — Марат встал напротив шефа и добавил: — Нужно немедленно начать работу на котловане.

— В этот мороз? — с игривой хитростью улыбнулся начальник.

— Да, в этот мороз.

Яхшиян встал с места, сцепив руки сзади, пару раз прошелся взад-вперед по просторному кабинету.

— Я не против. — Он развел руками. — Но подумай, на котловане лежит метр снега. Не думаю, что по этим извилинам машины поднимутся на котлован.

— Поднимутся, да еще с прицепами.

Начальник быстро повернулся, посмотрел на Марата, увидев решительность в его лице, довольно улыбнулся.

— Хорошо. Что я могу сказать? Попробуйте.

Водители сначала не соглашались, мотивируя тем, что опасно с тяжелым грузом, да еще с прицепами, в такую погоду подниматься на котлован, однако Марат был непоколебим. Он сам сел за руль одного из самосвалов и первым направился в долину — загружаться щебнем. Водители других грузовиков последовали его примеру.

Начальник строительства, главный механик, секретарь парткома стройки, несмотря на мороз и сильный ветер, дующий с реки, пешком спустились к котловану, где хоть и с опозданием, но работы начались.

Под тяжелым грузом, от которого земля, казалось, шаталась, буксуя в снегу, медленно и осторожно поднимались на котлован мощные самосвалы. Впереди снова был Марат, рядом с ним в кабине — водитель самосвала Виктор Матевосян из деревни Неркин Оратаг. Время от времени он смотрел на главного инженера, на лице которого от волнения мышцы напряглись, как струны.

Прицеп тянул все время в одну сторону, будто желая толкнуть машину к пропасти, где бешено ревел Тартар. Однако сильные руки Марата крепко ухватились за руль. Уже возле котлована, на последнем повороте, самосвал стал буксовать. Глядя на дорогу, Марат два раза попробовал поменять скорость, и двадцатисемитонная махина медленно пошла вперед, прессуя под колесами грязь и снег. Победа была уже близка, оставалось совсем немного, и вдруг прицеп сильно раскачался, передняя часть свернула налево и ударилась об утес. Марат вмиг почувствовал, что от удара плечо сразу потеплело, рука стала тяжелеть. Виктор хотел ему помочь, однако Марат, поворачивая руль направо, в сторону дороги, продолжал нажимать на газ, одновременно взглядом давая знать Виктору, что он в помощи не нуждается. Задним ходом машина выровнялась, выровнялся и прицеп, и огромный самосвал, хоть с недовольством, покорно пошел по дороге, буксуя время от времени.

Марат посмотрел назад, отсюда была видна извилистая дорога, ведущая на котлован: вверх по горному склону поднималась вереница самосвалов с прицепами. Он довольно улыбнулся Виктору. По лицу стекал пот, а рука отяжелела и почти не подчинялась ему, но боли он будто не чувствовал, его душа ликовала от радости победы.

Марат подал машину к трамбовщикам, включил подъемник. Ущелье наполнилось грохотом. «Виктор, пересядь за руль, — коротко скомандовал он, правой рукой прижимая отяжелевший локоть, — рука как будто вывихнулась». Виктор вышел из машины, обошел ее спереди, снова поднялся в кабину и повел машину прямо в рабочий поселок к доктору Нерсесу.

Весть о том, что самосвал Виктора потерпел легкую аварию и у Марата перелом руки в локте, распространилась за короткое время.

— Вас надо срочно доставить в областную больницу, — предложил Нерсес и тут же добавил: — Нет-нет, нужно отвезти в республиканскую больницу, к доктору Франкенбергу — такого, как он, специалиста нет во всем мире.

Нерсес сделал Марату болеутоляющие уколы.

Вскоре прибежала Сима. Ее красивые, по-детски пухлые губы от мороза покраснели, словно пламенея.

— Что случилось? — спросила она, хотя уже знала про аварию.

— Меня отправляют в республиканскую больницу, — корчась от боли, улыбнулся Марат.

— Почему так далеко?

— Там есть чудесный врач, — Марат подмигнул доктору Нерсесу. — За две недели вылечит.

Сима не отводила от Марата глаза, полные слез.

— Болит? — спросила она почти шепотом, пальцами едва касаясь раненой руки. — Я тоже хочу с тобой.

Марат отрицательно покачал головой:

— Нет.

— Когда вернешься? — тихонько, угасающим шепотом спросила Сима.

— Я же сказал, через две недели. Гипс наложат — сразу заживет. Скоро приеду, не успеешь соскучиться.

Не обращая на них внимания, Нерсес осторожно обрабатывал рану медикаментами, но после слов Марата повернулся к девушке и спокойным голосом сказал:

— Не меньше месяца будет лежать: перелом в локте, и, думаю, не один.

— Боже мой, целый месяц, — теряя надежду, прошептала Сима, — я здесь одна просто сойду с ума.

— Только без слез, — преодолевая все усиливающуюся боль и в шутку грозя пальцем, улыбнулся Марат.

— А я вовсе не плачу, — улыбнулась Сима сквозь слезы. — Я приеду к тебе, хорошо?

— Я что, тяжелобольной, чтоб ты приежала ко мне в такую даль? Слышишь, ни в коем случае!

Нерсес закрепил с четырех сторон маленькими длинными досочками раненую руку Марата, бережно перевязал и, чтобы рука не почернела до приезда в республиканскую больницу, приказал постоянно поливать рану водкой.

В республиканскую больницу Марат поехал на машине Меружана. Нерсес сопровождал его.

На окраине рабочего поселка Марат оглянулся: Сима стояла там, в снегу, и смотрела вслед машине.

В больнице Марату было муторно. Он лежал, читал книгу, беседовал с другими пациентами, лежащими на соседних койках, иногда в солнечные дни выходил гулять в просторном саду. Тем не менее дни проходили уныло, там, в Тартарском ущелье, его ждали стройка и Сима. На второй или на третьей неделе его посетил начальник стройки. Он был на совещании в министерстве, оттуда заехал к нему. Марату показалось, что начальник без настроения.

— Что-то случилось? — с беспокойством спросил Марат.

— Нет, просто я очень устал. С утра в министерстве, работы много, а ты нашел время отдыхать.

— Хороший отдых, — засмеялся Марат. — Заклятому врагу не пожелаю.

— Ты еще слишком молод, чтоб иметь заклятого врага, — сказал Яхшиян, прямо глядя на Марата.

Марат отвел взгляд.

— Какие новости на стройке?

— Дела идут. Хорошее начало ты положил, брат. Самосвалы работают с прицепами, это большая помощь. Между прочим, секретарь обкома звонил, хвалил. Видно, ты нравишься ему.

«А как там Сима?» — мысленно задавал вопрос Марат, считая неудобным спрашивать об этом шефа. Два дня назад он получил письмо от Симы: «Если скоро, как обещал, не приедешь, случится что-то нехорошее. Не знаю, что именно, но чувствую: что-то нехорошее произойдет. Со мной происходит нечто ужасное. Умоляю, приезжай, и как можно быстрее». После того как прочитал письмо, Марат пошел прямо к врачу и попросил немедленно отпустить его домой, но старик Франкенберг категорически отказал, объяснив, что если Марат поедет домой, то потом он будет вынужден ампутировать ему руку, потому что выше локтя рука почернела.

Наконец Марат пришел к выводу, что Сима грустит без него, это и подтолкнуло ее написать письмо. Долго беседовали с шефом, говорили о стройке, о предстоящих планах, и когда шеф поднялся с места, чтобы попрощаться, Марат спросил:

— Ребятам передайте привет, скажите, скоро приеду.

— Между прочим, рабочие стройки тоже просили передать тебе привет, чуть не забыл.

— Спасибо, — тихо произнес Марат, подумав о том, что старик сейчас заговорит о Симе. От волнения мышцы на его лице напряглись. И неожиданно, даже для самого себя, он спросил: — Как она там?

— Хорошо, — сразу догадавшись, о ком речь, ответил шеф, закуривая сигарету.

— Не грустит без меня?

— Наверное, грустит, — неопределенно ответил шеф, глядя на Марата. А потом добавил: — На стройке много работы, вряд ли она найдет время грустить о тебе.

— Неужто? — не понимая смысла сказанного начальником, глухо отозвался Марат.

— Эта твоя девушка, конечно, красивая, — сказал шеф, опустив глаза, — но мне кажется, что ошибается тот мужчина, который связывает свою судьбу с женщиной только потому, что она красива. Красота необходима на свадьбе, а любовь — на протяжении всей жизни.

— А что случилось? — спросил Марат, постепенно мрачнея. — Я, слава Богу, не ребенок, со мной можете говорить без намеков.

— Ты прости, что не могу скрыть правду, — заговорил шеф. — Правда для меня похожа на солнце, ее руками не прикроешь. Об этой твоей девушке нехорошо отзываются. Честно говоря, я и сам видел ее несколько раз с этим… как его зовут?.. Да, кажется, Андреем зовут, вот с этим Андреем…

— С Андреем? — удивился Марат.

— Знаю, он твой друг, — быстро кивнул шеф, — но должен сказать, что лживый друг в тысячу раз ужаснее заклятого врага. Так что лучше с самого начала некоторых близких друзей зачислить в число врагов, чем считать родными. К несчастью, это мы понимаем очень поздно. Словом, извини, что я не смог скрыть от тебя то, о чем думал всю дорогу.

Марат молчал.

— Понимаешь, сынок, ей нужен другой, — продолжил шеф, — не такой, какой есть ты. Таким, как она, нужны пусть даже ложные, но признания в любви и клятвы, а у тебя, ясно, нет времени на все эти сентиментальности. Оставь ее, это я тебе советую как отец, как старший друг.

После ухода шефа Марат снова достал из книги письмо Симы, прочитал. От противоречивых, неопределенных мыслей тревожно билось сердце. Был момент, когда он захотел вот так, прямо с гипсом, отправиться в путь, потом поменял решение, посчитав это ребячеством.

В начале марта врач снял гипс, сделал рентген руки, сказал, что все в норме. Марат выписался из больницы и не мешкая отправился в путь. Он поездом доехал до областного центра, даже не позвонил в управление, чтобы прислали машину, на автобусе доехал до райцентра, оттуда на попутном грузовике добрался до рабочего поселка.

Уже стемнело, когда Марат вышел из машины и направился к своему домику на холме.

Он открыл дверь, вошел и замер: кровать Андрея была пуста, не висела, как обычно, гитара на стене. Открыл платяной шкаф: чемодана и вещей его также не было. «Перебрался в другое место, — с горечью подумал Марат и глубоко вздохнул. — Значит, шеф был прав». Он переоделся и, выйдя из вагончика, направился в другой конец рабочего поселка, где жила Сима. Он хотел увидеть ее как можно быстрее, поговорить с ней, хотел на час раньше рассеять охватившие его недобрые и смутные подозрения.

Во дворе вагончика, где жила Сима, несколько парней жарили мясо на длинноногом мангале. Дым клубился над их головами, а дурманящий запах шашлыка разносился вокруг.

Один из парней, заметивший Марата, крикнул прямо в окно вагончика:

— Товарищи, посмотрите, кто пришел на день рождения Симы.

«Неужели сегодня ее день рождения?» — мелькнула мысль у Марата. В дверях показалась Сима. Увидев Марата, она побледнела. Все высыпали из вагончика, видно было, что изрядно выпили, в приподнятом настроении приветствовали Марата. И начальник стройки был здесь. Андрей тоже мимоходом пожал руку Марату, подходя к мангалу, вроде для того, чтобы посмотреть, как жарится шашлык.

— Недавно вернулся с плотины, был очень уставшим, но молодые пришли, заставили, — уже внутри объяснил начальник, как будто оправдываясь.

Когда все уже разместились за столом, шеф тяжело поднялся с места:

— За праздничным столом, мне кажется, неудобно говорить о серьезных вещах, тем более когда вокруг тебя молодежь, для которой, безусловно, в тысячу раз лучше радоваться, танцевать, чем слушать речи. Но я думаю, будете ко мне снисходительны, я сегодня много говорил, потом у нас характер такой, что пока вокруг одного тоста полчаса не говорим, кусок в горло не лезет…

Все заулыбались, кто-то даже захлопал. Когда наступила тишина, шеф продолжил:

— Вот смотрю на вас, и сердце мое полнится радостью. Я старый человек, мне уже за семь десятков. Вся жизнь моего поколения прошла через испытания. Это революция, гражданские войны, первые пятилетки, коллективизация, были годы строительства и борьбы… А потом началась война, и снова тяжелые, трудные годы, после войны нужно было залечивать раны страны, поднимать ее. Я уже сказал, что стар, как все люди моего поколения, но мы славно прошли наш жизненный путь, достойно выполнили наш долг перед историей и перед нашими потомками. Возьмем хотя бы строительство нашего вот гидрокомплекса. Что было здесь в прошлом?

Шеф на мгновение замолчал, задумчиво глядя на стол.

«Вспомнил Аспре», — подумал Марат.

— И сколько усилий потребовалось, и еще потребуется, чтобы все это превратить в цветущий край, утопающий в огнях, — продолжил шеф. — Между прочим, может, не знаете: еще дашнаки планировали построить водохранилище на Тартаре. Река должна была быть на высоте ста двадцати метров, пройти через туннель, по трубам, горные селения отсюда должны были получать воду. — Глубоко вздохнув, он сказал: — Но жизнь поменялась, пошла по другому руслу. Одним словом, самое красивое, самое дорогое для человека — это и есть его жизнь, однако эта жизнь без честной, неустанной работы является ничем. — Он снова глубоко вздохнул и после короткой паузы произнес: — Ваше здоровье, потому что все вы люди честного и неустанного труда…Только что сказал, и теперь повторяю, и миллион раз могу повторить: да, глядя на вас, мое сердце наполняется радостью, потому что вы достойные дети своих отцов и достойны принять эстафету у старших и нести ее вперед, вы верны тому делу, которому себя посвятили ваши отцы. Желаю вам счастья и крепкого здоровья, пусть жизнь будет для вас не только праздником, но и экзаменом на волю и мужество. И твое здоровье, Марат, добро пожаловать.

— За это мы должны выпить отдельно, просим тосты не смешивать, у нас еще много выпивки, — сказал кто-то.

Все засмеялись. Начальник стройки улыбнулся и, приподняв бокал, сказал:

— Снова и снова за всех вас, и за парней, и за девушек. Создав женщину, Бог ей сказал: будь красивой, если можешь, будь мудрой, если желаешь, но осмотрительной ты обязательно должна быть. Я бы хотел, чтобы этого не забывали наши девушки… Будьте здоровы…

Разноцветные бокалы и чашки со звоном ударились друг о друга. Марат поднял свой бокал, чтоб ударить о Симин, однако ее бокал стоял на столе.

— Ты не хочешь выпить после этого тоста? — спросил Марат. Он еще не успел наедине поговорить с Симой, но видел, что она похудела, изменилась за эти несколько недель.

Сима подняла глаза, посмотрела на Марата — ее глаза были полны слез.

— Что с тобой случилось? — спросил Марат. Сима молча покачала головой. Жест, который означал: ни о чем меня не спрашивай. Понурив голову, она вышла из вагончика. Ради приличия, чтобы не бросилось в глаза, Марат подождал несколько минут и тоже вышел.

Было уже совсем темно. Марат глазами искал Симу, однако нигде не нашел. Несколько раз он негромко позвал ее, девушка не отозвалась.

Марат сел на первый попавшийся камень, достал сигарету, дрожащими пальцами зажег ее и закурил, алчно затягиваясь густым дымом. Им снова овладело некое знакомое чувство досады, тревожное предчувствие. Он уже понял, что Сима избегает его. Неужели она уже любит Андрея? Андрей тоже ни разу не посмотрел в его сторону. Если так, тогда почему она так похудела, как-то изменилась? Вспомнил строки Симиного письма… «Со мной происходит нечто ужасное. Умоляю, приезжай, и как можно скорее».

Почти докуренная сигарета обожгла пальцы. Марат отбросил ее в сторону, задумчиво наблюдая, как она, проделав в темноте дугу, ударилась о камень, и искры, рассыпаясь, засверкали на короткое мгновение.

Из дома вышел начальник стройки, широким цветным носовым платком вытирая пот на шее.

— Это ты, Марат? — спросил он, подозрительно оглядываясь вокруг. — А почему ты один?

— Внутри жарко, не смог сидеть.

Шеф посмотрел на него, потом пальцами, похожими на сардельки, легонько коснулся его плеча. Марат боялся, что старик сейчас начнет говорить ему слова участия или утешения, суть которых так и останется ему, Марату, неизвестной. Однако шеф заговорил совершенно о другом.

— Ужасно, когда душой чувствуешь себя молодым, казалось бы, на все способным — на любовь, на счастье, а в действительности ты стар, со всеми вытекающими неудобствами… Утром зайди ко мне, есть некоторые вопросы, связанные с ночным дежурством, обговорим подробности, заодно и расскажешь, как этот твой старик Франкенберг. Очень мне понравился, приятный человек.

— А вы, что, уходите?

— Да, завтра рано вставать. И потом я мешаю здесь, они чувствуют себя слишком скованно в моем присутствии. Пусть радуются как следует. Ну, спокойной ночи, Марат.

— Спокойной ночи.

Оставшись один, Марат снова закурил, но на этот раз вкус сигареты показался ему горьким. Он выбросил ее, встал и направился к вагончику, откуда раздавались оживленные голоса, смех, звук гитары Андрея. Однако не успел он проделать и двух шагов, как гости с шумом-гамом, слегка подталкивая друг друга, высыпали из вагончика.

— Марат, Агабекович, это нечестный поступок, вы нас оставили одних.

— Почему вы покинули нас, Марат Агабекович?..

— А мы вот решили выпить за ваше здоровье прямо здесь, на свободе. За вас и Симу…

— А где сама Сима? — спросил, наконец, Марат, невольно принимая протянутый ему бокал.

— Я здесь, — отозвалась Сима, выходя из-за спины Андрея.

— А я тебя искал.

Сима не ответила. Марат внимательно посмотрел на нее, пытаясь поймать взгляд, но ему это не удалось.

— Послушайте, ребята, — неожиданно заговорил Андрей, прижимая гитару к груди. А что, если пойдем прямо на котлован? За такого парня выпить нужно только там.

Марат косо посмотрел на Андрея.

— Не стоит, — пробормотал он.

— Почему? — быстро спросил Андрей. — Далеко, поэтому?

— Да, — резко сказал Марат, не глядя в его сторону.

— Верно, далеко, лучше здесь, — согласились некоторые.

Достаточно выпивший Андрей махнул рукой.

— Ну что ж, здесь так здесь, — он подошел к Марату, поднял рюмку. — За тебя, Марат. Добро пожаловать… В тебе есть что-то такое, чему я завидую. Не могу сказать, что именно. Но сейчас разговор не об этом. Я желаю тебе долгой жизни, а также желаю тебе быть счастливым и всегда в радости, чтобы никогда, никогда с тобой не случилось беды. — Он на миг остановился, словно собираясь с силами, и добавил: — А если вдруг и случится беда, чтоб смог выдержать, как подобает мужчине. — Андрей неожиданно одним глотком выпил водку, рюмку положил на землю и так сильно провел пальцами по струнам гитары, что они чуть не порвались.

Марат смотрел на свою недопитую рюмку.

— Спасибо, Андрей, хотя ты чего-то недоговорил… Или я ошибаюсь? — он резко повернулся к сторону Симы и оторопел: Сима смотрела на него испуганно, широко раскрытыми глазами. — Андрей, предлагалось выпить за наше с Симой здоровье. Кажется, это ты недосказал, правда?

Андрей прямо посмотрел на него.

— Да, ты догадался. Я не хотел пить за вас вместе. — Он взял свою рюмку. Кто-то быстро налил водку. — Вот, теперь я могу выпить за Симу. Твое здоровье, Симочка! Не знаю, будешь ли когда-нибудь счастлива… Но я бы хотел, что была… За тебя, за твои красивые глаза, за твои пламенные губы…

Марат с размаху ударил Андрея по лицу. В глухой тишине пощечина прозвучала достаточно звонко. Андрей пошатнулся, но остался на ногах.

— Спасибо, это тоже мужской поступок, дай тебе Бог… — Андрей бросил рюмку на землю и, ударяя пальцами по струнам гитары, в самозабвении пробурчал:

И даже в полудреме

Я слышу голос твой,

Ах, ведь слышу я,

Ты зовешь меня…

Он отбросил гитару в сторону и, протягивая руку в сторону ущелья, сказал, ни к кому не обращаясь:

— Там, на той стороне реки, в совхозном саду есть большой розовый куст… там раскрылась роза… Я сейчас принесу цветы для Симы.

После этих слов Андрей бросился с края пропасти вниз. Все произошло так неожиданно и быстро, что никто даже не попытался его удержать.

Спустя несколько мгновений в глубокой тишине послышался плеск воды.

— Он бросился в реку, — кто-то сказал с ужасом.

И завис над пропастью неожиданный крик Симы:

— А-а-а-андрюша…

Она невольно пробежала два шага и встала на краю пропасти.

Несколько минут все отрешенно смотрели вниз, где в темной пропасти, разбиваясь о камни, стонала мутная весенняя река. Никто не осмеливался нарушить тишину, словно каждый непроизвольно стал свидетелем того, что должно было произойти без свидетелей.

Марат посмотрел на часы, потом сказал ровным, спокойным голосом:

— Не беспокойтесь, с ним ничего не случится, там не так глубоко, захочет даже — не утонет и не унесет его река… Ну, поздно уже, пошли.

Все, как будто встав от поминального стола, медленно, молча разошлись по своим вагончикам.

Только одиноко стояла Сима, не отрывая взгляда от воды.

Марат закончил свой рассказ. Я ничего ему не сказал о том, что лично знаком с Симой, видел ее у лекаря Нерсеса, что, спускаясь из гостевого дома в поселок, в темноте между деревьями я слышал ее смех и слова, сказанные Андрею…

Марат зажег сигарету, в задумчивости подошел, открыл обе створки окна. В комнату ворвался отдаленный рев реки, слабый рокот и подрагивание экскаваторов, бульдозеров, тракторов, затихающий и снова увеличивающийся грохот многотонных самосвалов, поднимающихся на плотину. Несмотря на ночь, все ущелье жило своей обычной жизнью, не снижая темпа, который был задан ему четыре года назад.

— А потом? — после долгого молчания спросил я.

Потом?.. Они уехали — Андрей и Сима. И Марат остался один. А Сима? Ведь она все время была с Маратом, неразлучна с ним. От тоски у Марата иногда чуть дыхание не останавливалось.

Марат, вспомнив первые дни разлуки, покачал головой.

— Было очень тяжело, — устало произнес он, не оборачиваясь. — С ума можно было сойти.

Куда они уехали, где находились, Марат не знал. Мир будто опустел. Был все время мрачным, ни с кем не разговаривал, не общался. Утром рано уходил на работу, вечером поздно возвращался. По ночам иногда выходил из дома, сидел в темноте, курил и снова думал о Симе.

Был момент, когда он думал оставить все и уехать из этих мест ко всем чертям. Но легко говорить: оставить и уехать. А плотина? Доверие людей? Диссертация? А потом забыл. Но нет… не забыл. Прошлое забыть невозможно…

— И все-таки жизнь удивительная штука, — неожиданно повернувшись ко мне, сказал Марат и, подойдя к столу, достал из ящика конверт. — Недавно получил, — добавил он, доставая из конверта письмо и протягивая его мне. — Сима написала.

Я посмотрел на него недоумевающе: неудобно читать чужие письма.

— Ничего, читайте, я разрешаю.

Письмо было коротким, написано крупным округлым девичьим почерком. Сима сообщила, что через полгода рассталась с Андреем и вернулась домой, к матери. «В течение всего этого времени я думала только о тебе, Марат. И не могла простить себя за мой необдуманный шаг. Я в тот момент была будто заколдована. Правильно говорят, что мужчины любят глазами, а женщины — ушами. Но это, конечно, меня не оправдывает. И зачем оправдываться? Ах, как хотелось бы стереть из моей жизни те годы и вернуться в тот осенний солнечный день, когда я сидела на берегу реки, на замшелом камне, а впереди меня, среди теплых камней, подняв голову, на меня смотрела очаровательная змея, а потом пришел ты… Но это, я знаю, невозможно. Ты не из тех людей, которые легко прощают обиды. Так тосклива жизнь без тебя…»

Без каких-либо комментариев я вернул письмо. Марат бережно сложил его, поместил в конверт и, положив в ящик, закрыл его. Потом снова подошел к открытому окну, посмотрел в ущелье, откуда был слышен гул громадной стройки.

Снаружи все — горы и ущелья, раскинувшиеся на склонах гор деревни, как в тумане, — виднелось, сверкало в звездной летней ночи. На далеком горном склоне то исчезал, то снова мерцал знакомый мне одинокий огонь. Странным мне при этом кажется, что я однажды, очень давно, уже видел все это — и эти бледные силуэты на темно-синем отдаленном фоне, и этот далекий одинокий огонь в темноте… Где я это видел? Да, вспомнил: это было в то время, когда Ваге позвал меня к себе и мы с ним долго болтали в темноте. Из окон их дома виднелись далекие горы, у подножия которых, вероятно, на колхозной ферме мерцал одинокий огонек…

Я долго смотрел на мерцающий в далекой туманной дымке огонь и совершенно неожиданно подумал о том, что этот одинокий огонь — наше прошлое, а именно не то, что прошло, а то, что вспоминается, сливаясь с нашим существом, вечно живет в нас, направляя нас и шепча нам на ухо о том, что жизнь коротка и главное не в том, как долго ты прожил, а в том, правильно ли ты прожил…

Просыпаюсь от яркого света. Открываю глаза и тут же жмурюсь от пучка солнечных лучей, которые, проникнув через открытое окно, на миг ослепляют меня. Неужели я так долго спал? Смотрю на часы: девять с лишним. Интересно, Марат ушел? Приподнявшись на локтях, смотрю на его кровать. Марата нет. Еще не хватало, чтобы главный инженер стройки до полудня лежал в постели.

Венера, наверное, тоже ушла. Встаю, быстро одеваюсь, выхожу. Во дворе встречаю Амалию. Острым ручным совком соскребает она со ступенек высохшую грязь.

— Наверное, ночью перепутал свой вагончик, — улыбается она. — Утром пришла, смотрю — никого нет. А постель так красиво застелена, словно там спала девушка.

Видно, Венера постаралась.

— Вечером заговорились с Маратом Агабековичем, я там и остался.

Возвращаюсь в свою комнату, беру портфель и выхожу.

— Ну, Амалия, прощайте!

— Ты что, уезжаешь?

— Да, уже настало время. — Я жму ее теплую, огрубевшую руку. — Спасибо вам за вашу доброту и заботу. И простите, если что-то было не так.

— Нет, все было нормально, только нехорошо, что так рано уезжаешь, остался бы на пару недель, посмотри, какая погода…

— С радостью остался бы, но командировка моя закончилась, даже к нашим, в Хндзахут, не успел. Не дай Бог узнают, что неделю был здесь и не заехал к ним, обидятся.

Беру портфель и, несмотря на то, что до отправления автобуса в райцентр еще много времени, по извилистой дороге торопливо иду в сторону двухэтажного здания на побережье, в котором расположено управление стройки. Надо отметить командировочное удостоверение и в то же время обговорить с начальником пару вопросов, касающихся стройки.

Солнечное, прозрачное утро, по обе стороны тропинки в зелени видны мерцающие отблески света. Это роса на траве еще не успела испариться. В ущелье, тут и там, клокочет иволга, а полевые ромашки, рассыпанные повсюду, как звезды на ночном небе, распространили вокруг свой еле уловимый аромат.

Формальности, связанные с командировкой, быстро завершились, интересующие меня вопросы обсудил с убеленным сединой начальником стройки и вышел из кабинета, окна которого выходиди прямо на реку.

В приемной Роза так же, с той же прической, сидя за пишущей машинкой, как и вчера, красила губы.

— Уезжаете уже? — на миг оторвав помаду от губ, спросила она.

— Да, — ответил я. — Поехали?

— Я тоже? — она весело посмотрела на меня. — Вчера я пошутила. Как я могу прожить без этих гор и ущелий? Я привязана к плотине, как небо к луне. — Она засмеялась над своим рифмованным сравнением и просто так, между прочим сказала: — Вам счастливого пути.

Я не спеша спустился во двор, и здесь, среди стона, идущего от плотины, как с родным человеком, попрощался с Маратом. Он только пришел с плотины и вместе с Альвиной, душевно беседуя, поднимался на второй этаж.

— Видно, уезжаете, — сказал Марат, протягивая мне руку.

— Да, — ответил я, крепко пожимая его руку. — Уезжаю.

— Ну, тогда удачи вам, — сказал он улыбаясь.

— Я также желаю вам удачи, — глубокомысленно сказал я, радуясь, что увидел их вместе.

Альвина бросила на меня признательный взгляд и сразу посмотрела на Марата.

— Спасибо, — будто от имени обоих сказал Марат и умиленно посмотрел на Альвину. Девушка, покраснев, быстро отвела взгляд, а Марат, словно опомнившись, добавил: — Подождите, я сейчас скажу Меружану, он отвезет вас до остановки.

— Нет, Марат джан, спасибо, — отказался я. — Времени достаточно, пешком пойду. — И, выйдя во двор, направился к автобусной остановке.

Удивительно: проживая где-то, хоть и короткое время, человек испытывает странное чувство — вернется ли он снова туда или это в последний раз? На миг останавливаюсь, смотрю на окруженные высокими горами и лесами рабочий поселок и ущелье, которое в этот момент похоже на огромную чашу, наполненную солнцем.

Я поворачиваюсь, иду к остановке автобуса и здесь по пути неожиданно встречаю Венеру.

— Доброе утро, — сдержанно произносит она и отчего-то краснеет. У нее в руках изношенная авоська, в которой две пустые бутылки из-под кефира. Венера пытается спрятать авоську за спиной.

— Здравствуй, Венера. Утром ты так рано ушла, что я даже не успел увидеть тебя.

— Да, мне надо было кое-куда пойти… боялась, не успею… — говорит она, но тут же меняет тему разговора: — Портфель тоже взял. Наверное, уезжаешь?

— Да.

— Пойдем, я тебя провожу.

Медленно подходим к остановке, садимся на длинную скамью, расположенную под выступом утеса. Автобус, направляющийся из верхних деревень к районному центру, останавливается здесь.

Смотрю на часы. Есть еще сорок минут.

— Ты, наверное, шла в магазин? — указывая взглядом на авоську с пустыми бутылками, говорю я.

Она снова почему-то краснеет и отводит взгляд.

— Нет, я… Я отнесла ему поесть.

Вон оно что… Ведь только вечером она сказала, что муж ее сидит.

— Спартаку? Но ты ведь сказала, что он отсюда очень далеко, в Республике Коми?

— Не для него. Я Ваге отнесла.

Чертовщина какая-то…

— И тебе разрешили?

— Да, я договорилась с их начальником.

— И давно ты носишь ему еду?

— Больше двух месяцев. С того дня, как он здесь. Правда, долго говорить не удается, не разрешают, но еду передать разрешают.

Клянусь, на какое-то мгновение мне все это кажется недоразумением.

— И он принимает эту еду?

— В первые дни отказывался, но потом начал принимать.

Некоторое время мы молчим, не осмеливаясь взглянуть друг на друга.

— Венера, мне кажется, ты что-то недоговариваешь.

— Что именно?

— Скажи, прошу тебя, за что его посадили? Речь о Ваге.

Она вздыхает и снова, знакомым мне жестом, проводит рукой по лицу.

— Это долгая история, в двух словах не рассказать.

— Ничего, у нас много времени.

Венера какое-то время молчит, будто собираясь с мыслями.

— Ты помнишь, вчера я спросила у тебя, не приходилось ли тебе пережить боль и горечь от мысли, что ты в какое-то время отнесся безразлично к тому, что могло бы сделать счастливой твою жизнь?

— Помню.

— Вот это, кажется, и произошло со мной. Помнишь, в школе все мальчики были влюблены в меня, а я только смеялась над ними? С тобой, правда, такого не было, и это, наверное, потому, что ты не осмеливался открыться мне… Ты вчера спросил у меня, имела ли я основание смеяться над вами. Но неужели тебе не ясно, имела я или нет?

— Впрочем, ясно… Мне это стало понятно уже в тот день, когда я из нашего сада увидел, как ты села в синюю «Волгу» и уехала из села. Наша неумелая влюбленность и письма с признаниями в любви только забавляли тебя, потому что казались ребячеством. Короче, мы не выдерживали соперничества с владельцем собственной «Волги».

— Ага. И с его расточительностью тоже. И не только расточительностью, а еще и самоуверенностью, чувством превосходства не только в отношении вас, но и меня, его чисто мужской — для таких женщин, как я, весьма привлекательной — властностью. А что могли дать вы, кроме бессмысленных любовных писем с клятвами вечной верности и прочими нелепостями? Так мне казалось в то время… Глупая история, правда?

— Это смотря для кого: для кого-то, может, и глупая, а для другого — судьба. — Добавляю уклончиво: — И вообще, странная штука — жизнь.

— Да… — со вздохом отвечает Венера, прищуриваясь, глядя в сторону далеких гор. — Переехав из вашего села, мы стали жить в областном центре. Мы имели хорошую трехкомнатную квартиру в новом доме, никакой материальной нужды я не испытывала, денег у меня всегда было много, муж меня баловал, ни в чем не отказывал, был добр ко мне, заботлив и ласков…Через год у нас появился сын. Казалось, что еще нужно в жизни? Одним словом, я была счастлива.

— И долго продлилось это счастье?

— Пять лет. До того дня, как на улице меня случайно остановил Ваге.

— Ваге?

Честно говоря, задав свой вопрос, я надеялся услышать совершенно другой ответ: в конце концов, счастье жены опытного дельца (в то время Спартак, видимо, и был одним из таких дельцов) рано или поздно должно было превратиться в слезы, во всяком случае, это было бы в порядке вещей.

— Но ведь Ваге уехал в Сумгаит?

— Да, он работал на каком-то заводе. Но в те дни ехал в отпуск в деревню и на несколько дней остался у дяди в Степанакерте. Мы встретились случайно. По-моему, я шла из магазина или шла в магазин, сейчас не помню… Мы немного поговорили, он признался, что никак не может забыть меня, я засмеялась, ответив, что у меня есть ребенок и любимый муж… «Все равно я бы взял тебя с собой, если б у тебя было даже трое детей, только бы ты согласилась». Меня уже этот рзговор стал злить, и я, чтоб прекратить его, вероятно, сказала не то, что нужно было сказать, до сих пор не могу себя простить.

— И что же ты сказала?

— Я сказала: «И чем же ты можешь меня осчастливить? Твоими изношенными брюками или нищенской постелью в холодной комнате общежития?»

— Гмм… Горше трудно представить.

— Ты знаешь, он с такой болью посмотрел на меня, с таким горьким сожалением, что… лучше бы дал мне пощечину. Но ответил спокойным голосом: «Нет, Венера, я тебя осчастливлю вот этими руками». И Ваге раскрыл ладони, которые были черными и огрубевшими. «Это честные руки», — сказал он. Нужно мне было сразу же попросить прощения за сказанное, но та унизительная ситуация, в которой я ощутила себя в ту минуту, наоборот, меня настолько удивила, что я не смогла поступить хоть в какой-то степени рассудительно. Я сняла со своего пальца бриллиантовое кольцо с большим камнем, свадебный подарок Спартака, и показала ему. «Вот это кольцо, — сказала я, — стоит ровно столько, сколько смогли бы заработать эти твои честные руки за несколько лет. Хочешь посмотреть? Возьми». Кольцо Ваге не взял. Он только улыбнулся, издалека посмотрел на него и тихим голосом сказал: «Чудесный камень… Наверное, спросят с того, кто тебе его подарил. И что ответит он, об этом узнает прокурор. А вот что должна ответить ты?» От его слов в глазах у меня потемнело… «Знаешь что, — сказала я, не давая себе отчета в том, что говорю, — не морочь мне голову своими глупыми угрозами, никто тебя не боится». «А я не пугаю, — спокойно ответил Ваге, заметно бледнея. — Есть такая категория людей, которые день и ночь собирают деньги в стеклянные банки и глиняные горшки, закапывают в землю, порой даже забывая, где и сколько зарыто. Такие люди живут в роскоши, пренебрегая мнением таких людей, как мы, но все они внутри завистливые люди, они завидуют нам даже потому, что мы спокойно и мирно спим под нашей крышей, не боясь, что вот-вот милиция постучится в нашу дверь. Жестоко ошибаются все те, — продолжил он, — кто думает, что деньги способны на все. Все равно, из тысячи один, кто собирает деньги, пользуется ими».

Венера снова погружается в свои мысли. Я ей не мешаю. Спустя некоторое время она продолжает:

— С того дня у меня внутри что-то сломалось. Я стала внимательно наблюдать за мужем, за его друзьями, подслушивать их разговоры. И эти разговоры все время были о деньгах, о каким-то образом добытом дефицитном товаре, о загородных кутежах, устраиваемых с друзьями, и о других подобных вещах…

Последние слова Венеры привлекли мое внимание. Такая святая наивность не в ее характере. Сказать? Или не стоит?

— Послушай, Венера, неужели ты до этого не думала о том, что вы все-таки живете не на зарплату?

— Думала, конечно, но… Как тебе объяснить? Я не имела доказательств, а если и были, я отказывалась верить им, находя сотни объяснений, или, откровенно говоря, искала возможность, чтоб не замечать эти признаки преступления. Понимаешь? Одно дело, когда это касается чужого, там мы, не стесняясь, называем вещи своими именами. И совершенно другое, когда это твой муж, отец твоего ребенка, человек, с которым ты связана множеством нитей, который любит тебя, ни в чем не отказывает, выполняет каждое твое желание и каприз. Он и сам часто рассеивал мои сомнения. О дорогих вещах, которые он дарил мне или прятал где-то, говорил, что это наследство ему досталось от отца, деда, и прочее. И я верила ему, ибо знала, что его род издревле связан с торговлей, в свое время был в области одним из самых богатых. Эти разговоры обычно заканчивались тем, что муж говорил смеясь: «Глупышка, неужели ты серьезно думаешь, что я могу за несколько тысяч рублей ставить под угрозу свое доброе имя, а тебя и своего сына выставить посмешищем перед людьми? Знай, что для меня честь дороже жизни». Но повторяю, все эти слова и оправдания не стоили бы для меня ничего, если б это говорил мне не муж, а кто-то чужой.

— Значит, ты явно заставляла себя верить ему, то есть обманывала себя.

— Да, но после встречи с Ваге перестала врать самой себе.

— Неужто?

Венера безрадостно качает головой.

— Удивляться не надо… Как мне тебе это объяснить? Была бы вместо тебя женщина, она б меня, вероятно, легко поняла.

— И тем не менее…

— Знаешь что? Когда мужчина дарит жене бриллиантовое кольцо за четыре-пять тысяч рублей, а другой предлагает тебе свои огрубевшие руки, для этой женщины выбор не может быть легким и ей есть над чем задуматься… Да ладно, все это сентиментальности.

…В последующие после встречи с Ваге дни Венера чувствовала себя так, как, наверное, повувствовал бы себя альпинист, который поднялся, достиг опасной вершины, а спуститься оттуда не может, потому что спасательный крюк выскользнул у него из рук и упал в пропасть. Его охватило какое-то непонятное чувство.

Несколько раз она начинала разговор с мужем, просила его оставить работу (он работал на каком-то комбинате бытового обслуживания) и заняться чем-либо по специальности (Спартак окончил политехнический институт). Венера одновременно просила его прекратить общение с теми друзьями, которые помогали ему в подозрительных делах. Но Спартак слушать не хотел жену.

— Что ты за человек, вместо того чтобы радоваться тому, что имеешь, ты не перестаешь думать о том, чего у тебя нет, — однажды со слезами на глазах сказала Венера. — Хоть бы о нас подумал.

Спартак усмехнулся этим словам и внезапно хриплым голосом сказал:

— Послушай, ты займись своими делами, свои рассчеты я знаю лучше.

Венере казалось, что второй ребенок внесет некоторые изменения в их жизнь. Она думала о том, что дети разбудят в муже некое чувство ответственности, однако, к сожалению, ничего не помогло. Внутри нее появилась пропасть, которая со временем становилась шире и глубже. Венера ясно видела, как ее семейное благополучие стремительно летит в пропасть, и не знала, как воспрепятствовать этому.

Так прошла пара лет. До этого Ваге окончательно перебрался в Степанакерт, где жила Венера, и поступил на работу на Каршелккомбинат. Он переехал из-за Венеры, он сам об этом сказал ей: «Без тебя жизнь моя — не жизнь, а жалкое существование. Хочу жить в том же городе, где ты, дышать тем же воздухом. Прости, иначе поступить не мог».

Однажды случайно встретились на улице. Венера была со Спартаком. Перекинулись всего парой слов. Но Венера почувствовала, что Ваге мужу не понравился.

— Странный парень, — сказал Спартак, когда они значительно отдалились.

— Почему? — быстро спросила Венера.

— У него чересчур самодовольное лицо, — ответил Спартак, — как будто он владелец счета в швейцарском банке.

— Чувство собственного достоинства нельзя путать с чувством самодовольства, — возразила Венера. — Это совершенно разные вещи.

Спартак иронически посмотрел на жену.

— Ого, я смотрю, ты к нему относишься чересчур серьезно. Может, более обстоятельно расскажешь про ваши отношения? Мне было бы очень интересно.

Ясно было видно, что Спартак ищет повода, чтобы выместить свое зло. И, несмотря на это, Венера не захотела отступать, она рассказала историю, связанную с кольцом.

— Вот откуда начались твои разговоры, — догадался он. — Уйди с моих глаз, чтоб я тебя не видел…

В этот день Спартак вернулся домой к утру, с сильно покрасневшими, то ли от бессонницы, то ли от количества выпитого, глазами.

Вообще, с этого дня муж начал пить, домой приходил в неделю один-два раза, и то пьяный. Потом резко бросил пить, но был постоянно задумчивым, нервным. На вопросы Венеры отвечал уклончиво и раздраженно. Однажды сказал:

— Хрустальную посуду и другие ценные вещи отнеси своей сестре, пусть какое-то время хранит у себя дома. Хорошо, что машина и дача на чужое имя…

Венера ничего не сказала ему, только потом узнала о том, что неожиданно пришла какая-то комиссия и проверяла все предприятие…

А через несколько дней Спартак стал прежним — радостным, самоуверенным, любезным, как по отношению к Венере, так и к детям.

Второй раз он завел разговор о Ваге через четыре-пять месяцев после их размолвки и своими словами прямо ошарашил Венеру.

— У кого нет денег, те больше говорят о богатстве, сволочи — о честности. Твой одноклассник с честными руками, выясняется, хитрец. Поздравляю.

— А что он сделал?

— Задержали во время кражи запчастей.

— Что?

— Идет следствие. Я, правда, хотел помочь, на фабрике много близких ребят у меня, но ничего не получилось.

Венера не поверила ни одному слову мужа. Более того, в ее душе возникло нехорошее чувство по поводу сказанного. «А может, эти твои душевные парни все устроили?» — мелькнула мысль.

— А зачем ты хотел помочь? — спросила Венера, внимательно глядя на мужа.

Спартак усмехнулся под нос и сказал:

— Что бы ни было, он одноклассник моей жены.

В эти дни Венера жила, как в дурацком сне. Она была почти уверена, что либо Ваге оклеветали, либо умышленно подстроили это дело, с целью отомстить ему.

Венера не ошибалась. Через две недели его освободили из-под стражи за отсутствием состава преступления. И тут случилось то, чего Венера ожидала меньше всего. Однажды поздно вечером позвонили из областной больницы и сказали, что туда привезли ее мужа.

— А что случилось? — будучи еще не в состоянии осмыслить суть услышанного, с тревогой спросила Венера.

Ей сказали, что какой-то пьяный хулиган в ресторане напал на ее мужа и нанес ему телесные повреждения. Этим пьяным хулиганом, как выяснилось, оказался Ваге. Освободившись из заключения, он зашел с друзьями в ресторан, чтоб отметить это событие. В этот момент со своими дружками там находился Спартак. Во время пиршества один из друзей Стартака, по его требованию, зовет уже слегка пьяного Ваге к их столу.

— Не знаю, кто сказал, но правильно сказал, — сходу начал Ваге, глядя прямо на Спартака, — в трудное время хороший человек узнается, а настоящий подонок бывает разоблачен.

— Здесь все твои друзья, — попытался пошутить Спартак, бледнея. — Забудь все, что было, вышло недоразумение, ребята подумали, что ты взял… Говорил же я, что не может такого быть.

— Ты врешь, а тот, кто способен врать, не имеет права считать себя человеком. Ты не человек, — сказал Ваге, задыхаясь от ярости. Такие, как ты, похожи на потухшие угли, которые чернят, не имея возможности жечь.

От неожиданного сильного удара Спартака Ваге попятился назад, сильно ударился о соседний стол. Но не упал, выпрямился и, взяв с того же стола недопитую бутылку, в одно мгновение приблизился к Спартаку и с силой опустил тяжелую бутылку на его голову.

Не прошло и получаса, как Ваге оказался в отделении милиции. Суд приговорил его к трем годам лишения свободы.

Итак, второй раз, сама того не желая, Венера стала причиной беды Ваге. В суде всю вину он взял на сбя, сказал, что был пьян, ничего не помнит, а Спартака не знает, в первый раз увидел в ресторане, и до этого между ними никакого инцидента не было. Сидя в углу зала, Венера безмолвно слушала, и ей было нетрудно догадаться, что Ваге это сделал ради нее.

Скоро Спартак поправился, выписался из больницы, однако на прежнем месте работать уже не захотел. В эти дни в газете напечатали объявление о строительстве гидрокомплекса. Спартак сразу обратился куда нужно, и они всей семьей переехали на стройку. Некоторое время он работал начальником отдела снабжения стройки, а потом его арестовали за взятку…

Во время следствия Венера поняла, что муж приехал на стройку после того, как один из его единомышленников был пойман на месте преступления. Этот человек, конечно, указал и на других, в том числе и на Спартака…

Венера глубоко вздыхает, рукой устало проводит по лицу.

— Ну вот, ты обо всем знаешь, — говорит она.

Некоторое время мы молчим. Клянусь, грустная история Венеры как будто расставила все по местам. Может, еще и поэтому сразу я не знал, что ей сказать.

Да и вряд ли она ждала от меня каких-то слов. Слова здесь ничего не значат, а если и стоят что-то, то очень незначительное…

Несколько человек не спеша также подходят к остановке. Из них только милиционер Гавруш мне знаком. Он здоровается легким кивком.

— Что ты теперь решила делать? — наконец спрашиваю я.

Венера с отсутствующим видом пожимает плечами.

— Поработаю в отделе кадров, а с нового учебного года, наверное, перейду в поселковую школу. Марат Агабекович обещал поговорить с заведующим отдела народного образования. Я тоже была там один раз, заведующий отделом Шаген Огаджанян, очень добрый, прекрасный человек, также обещал помочь. Посмотрим. Между прочим, идут слухи, что шеф на днях уходит в отпуск и на его место назначают Марата Агабековича.

— А с двумя детьми не трудно? — спрашиваю я.

— Ничего, свекровь помогает, в целом она неплохой человек. А вообще, трудно, конечно…

— А как там Спартак? Ты видела его после суда?

— Нет. И не пробовала…Хочу подать в суд на развод. — Венера искоса смотрит на меня. — Ты, вроде бы, не одобряешь мой шаг?

По всей вероятности, этот вопрос давно не дает ей покоя. Я уверен, что мое одобрение или неодобрение никакого значения для нее не имеет.

— Тебе это лучше знать, Венера. В таких делах не может быть советчика… — И, чтобы отвлечься от темы, говорю: — Скоро автобус подъедет.

Вверх по дороге уже виден автобус, я поднимаюсь, в левую руку беру портфель, правую руку протягиваю Венере.

— Ну, оставайся с миром, Венера. Я рад, что встретил тебя.

— До свидания, — тихо говорит она. — Тем не менее… Может, дал бы какой-нибудь совет, — просящим тоном произносит Венера. — Я о разводе.

Улыбаясь, качаю головой и как-то напряженно бормочу:

— Нет, Венера, в таких делах советчиков быть не может. Сама должна решать. И больше никто.

Поднимаюсь в автобус. Здесь много свободных мест. Портфель ставлю под сиденье и сажусь у окна. На остановке одна Венера, в руках — продуктовая сетка с пустыми бутылками. Я в знак прощания поднимаю руку, Венера без улыбки отвечает тем же жестом. И только после того, как автобус трогается, я с опозданием думаю о том, почему так упрямо уклонялся от ее прямого вопроса. Действительно ли я считаю, что в этом деле советчиков не может быть? Вспоминаю ее слова: «…мой муж… человек, с которым ты связан множеством уз, который любит тебя, ни в чем не отказывает… исполняет любое желание и каприз…» И в трудное для него время нанести удар в спину. Верно ли будет? Ведь кроме писаных есть еще законы неписаные… Одно ясно, однако: удар, нанесенный в спину, — предательский удар… И кому удар?.. Эх, чего я ломаю голову, я же им не судья.

Возле плотины автобус поворачивает направо, еще пара минут, и дорога круто спустится в ущелье. С этого поворота не будут видны больше на той стороне ни рабочий поселок, ни плотина. Я в последний раз оборачиваюсь назад. Венеры больше нет. Во дворе конторы стройуправления, устремив взгляд на голые скалы напротив, одиноко стоит начальник стройки. «Неужто снова думает о жене?» — промелькнула у меня мысль, и я непроизвольно смотрю в сторону той скалы, откуда бросилась Аспре…

=====================

Content

Левон Адян
СМУГЛАЯ ЧАЙКА
(сборник)

СМУГЛАЯ ЧАЙКА Посвящаю ТЕБЕ

ПРОХЛАДНЫЙ ГУСТОЙ ЛЕС, ИЮЛЬ…

НА ДАРОГЕ

ОРТЕЦ, СЫН И ДЕВОЧКА С КРАСНОЙ ЛЕНТОЧКОЙ

ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

ПОКАЯНИЕ

Д В Е П О В Е С Т И

ПО ТУ СТОРОНУ ВЫСОКИХ ГОР

ОДИНОКИЙ ОГОНЬ В НОЧИ