Виталий Аверьянов

Стратегия Русской доктрины. Через диктатуру к государству правды

© В.В. Аверьянов,2014

© Книжный мир,2014

Предисловие

Стратегия органической России[1]

Россия сегодня нуждается в чем-то вроде «принципата Августа», режима, который покончит с бесконечно самовоспроизводящейся гражданской войной и смутой

Искать мудрость вне себя – верх глупости.

Книга изречений, XV в.

Империи и революции

У противников стабильности и порядка накопилось слишком много претензий к нынешней российской власти. Они грозят в случае продолжения тактики Путина покончить с его режимом. Чтобы исключить наводнение, которого ожидают и накликают буревестники «новой революционной волны» в России, необходимо, на мой взгляд, воссоздать эффективный метод организации национальной жизни: власти стать на последовательно консервативные позиции, вооружиться доктриной консервативных преобразований, в том числе отобрать у потенциальных разрушителей стабильности главные «козыри», которые они смогли бы использовать в своей игре.

Сегодня «революционерам» становится все сложнее и сложнее выдавать себя за поборников пламенных идей справедливости и прогресса, все очевиднее их негативистский, сводящийся к разрушению и отрицанию дух. Если на Украине конца 2004 г. этого не осознали, так это в силу отсталости, неискушенности тамошних масс. Очевидно, что сутью «оранжевого движения» было не созидание новой Украины, а одномерная задача – свалить режим Кучмы, свалить старое правительство.

Характер новейших «революций» нетворческий – они представляют собой силу инерции в истории. Особенно для вдумчивого наблюдателя это заметно сейчас – когда новая глобальная империя расширяет свою периферию не через созидание, но через разложение иерархически более высоких структур – через упрощение и смешение иных государств с многовековой политической традицией… В сущности своей «революция эпохи постмодерна» ведет к бесконечному воспроизводству ситуации, к стагнации. Напротив, слова «реакция», «реакционеры» обретают в наши дни творческий смысл. В этом есть глубокая правда[2].

России необходимо политическое творчество. Переход к стратегическим решениям в политике невозможен без отказа от плоскостной, двухчленной модели, унаследованной от эпохи «биполярного мира». Фактически дилемма «реваншизма» – «либерального западничества» воспроизводит именно советские «интернационалистические» схемы (нас все время пытаются вписать в универсальный проект: марксистской революции, социал-демократического переустройства мира, «нового порядка» Третьего Рейха, позднесоветского «сдерживания», и вот теперь – неолиберальной глобализации). Однако мир уже более чем десятилетие назад перестал быть биполярным. Мы просто потеряли право на то, чтобы описывать современность в терминах прошлого. Поэтому нам нужен не столько «реванш» (повтор былого величия), сколько «новая Россия», «иное будущее», такое величие, которого еще никогда не было.

Мир радикально меняется. Возникают новые динамично развивающиеся полюса мировой политики, оспаривающие монолог американского полюса с его беспримерной агрессией (после деконструкции СССР число американских военных интервенций, не говоря уже об их «гуманитарной» и «подрывной» интервенциях, возросло едва ли не в десять раз). Во-первых, европейская интеграция формирует принципиально новую геополитическую реальность. Во-вторых, динамично развивающийся Китай, подтягивающиеся за ним страны Третьего мира создают новое качество мировой политики. В-третьих, исламский мир чреват самыми неожиданными всплесками активности и, во всяком случае, способен как на консолидацию, так и на вступление в коалиции с иными, неисламскими, цивилизациями. Объективно необходимо переходить от двухмерных к открытым пятимерным (и даже более того) моделям мироустройства. И количественные, статистические измерения, попытки вычислить сравнительный потенциал различных цивилизаций, кем бы они ни проводились, сами по себе никак не могут опровергнуть этой истины о наступлении эпохи новой многофакторности, о новой цивилизационной пестроте, в которую вступает мир в XXI веке.

Предрассудок первый:

В рациональной сфере мы никак не можем отказаться от непродуктивной дилеммы: интеграции/неинтеграции в западный мир. Настоящие векторы развития России пролегают не здесь.

Однако в сознании «элиты» России до сих пор одним из определяющих остается предрассудок о дилемме «интеграции/неинтеграции» нашего геокультурного пространства по отношению к «первому» полюсу мировой силы. Русскому человеку уже скучно думать об этом, идея интеграции в западный мир слишком понятная, «слишком человеческая», даже унылая. С этой идеей в голове можно прожить год-два, но с ней невозможно жить 10 и более лет, если, конечно, ты не получаешь за это зарплату в международных фондах (то есть не становишься профессиональным «демократом» и «вестернизатором»). Идеи интеграции или изоляции, глобализма или антиглобализма – это не наши идеологии, не имеющие к нам тесного отношения, не способные стать идейной системой, описывающей наш цивилизационный организм и его реальные нужды.

Другим предрассудком, связанным с первым, является миф о конце эры империй. Фактически, мы имеем дело с устаревшим романтизмом эпохи разложения западных колониальных систем и «холодной войны». Однако, реальность гораздо суровее. Оказывается, империи не распадаются окончательно, они разрушаются и вновь создаются в новых конфигурациях, на смену одной империи приходит другая. В истории еще никогда не было периода ослабления и распада всех империй. Наоборот, действует закон: если какая-то империя ослабевает, здесь нужно искать причиной активность другого цивилизационного очага. Советский Союз и выстроенная им международная система не давали возможности западному колониализму сохраниться или возродиться в новом формате. В этом смысле разрушение СССР было местью со стороны Запада за распад их колониальных империй – Британской империи, колониальных систем Франции, Бельгии, Португалии и т. д.

Иллюзия перехода «цивилизованных стран» к постимперскому процветанию – дурная и поспешная аналогия, сослужившая России недобрую службу. Миф о конце всех империй весьма настойчиво внушался элите СССР в конце 80-х годов, видимо, потому, что СССР рассматривался авторами этого мифа как «империя зла». Однако, вне стройного порядка и долгосрочной политической стабильности, которую способна обеспечить только имперская система (не важно, в демократической форме или нет) не может быть и длительного хозяйственного процветания. Даже стабильного режима соблюдения «свобод» и «прав» вне имперской системы не достичь.

Мир вновь движется в эру множества «цивилизационных миров», – не малых национальных государств по образцу европейских стран эпохи Просвещения, но больших сверхнациональных порядков. Сама Европа дает нам пример подобного имперского синтеза. Никакая риторика о демократических институтах не должна вводить нас в заблуждение относительно неоимпериализма глобальных проектов.

Специфика России в нынешней ситуации заключается в том, что она не позволяет двум западным проектам (атлантистскому и западноевропейскому) стать окончательно глобальными и возродить старую колониальную систему. Россия с ее ядерным оружием остается фактором миродержавия, то есть сдерживания тех, кто стремится к мировому господству (эту свою миссию Россия уже неоднократно подтверждала). Сегодня фактически Россия позволила незападным цивилизациям (в первую очередь, Китаю) успеть окрепнуть настолько, что речь уже не идет об односторонней глобализации как побеждающем сценарии новой мировой империи.

Отказ от вторичности и пассивности

Мы должны осознать, что имеем на международной арене дело с несколькими живыми комплексами, органическими мирами. Здесь скрыты одновременно «вызовы» («угрозы»), но и «возможности», перспективы сотрудничества и даже «братства» с иными нациями и цивилизациями. Исламский терроризм как угроза России – это одна сторона медали; другая сторона – у русских есть уникальный опыт многовекового содружества и совместного строительства своей страны с мусульманами, есть и опыт плодотворного сотрудничества с исламскими странами Ближнего Востока. Китайское «просачивание» как угроза России – лишь одна сторона медали; другая сторона – мы нужны друг другу для экономического развития и мы способны дать друг другу то, чего каждому из наших миров не хватает (природные ресурсы и передовые технологии России нуждаются в рынках потребления и, что особенно важно, в рынках труда). Когда говорят об опасности захвата Сибири китайской иммиграцией, забывают о возможности целенаправленного включения колоссальных людских ресурсов нашего соседа в воплощение официальных двусторонних проектов, созидательных инвестиционных и трудовых программ по обустройству наших дальневосточных территорий. Нельзя пускать на самотек то, что можно было бы взять под государственный и общественный контроль.

Принимая ценности американцев и европейцев (демократию, права человека, комплекс свобод, включение в их транснациональные институты и т. д.), Россия ставит себя по отношению к иным, незападным цивилизациям в позицию «вторичного придатка» западных проектов, несамостоятельного центра силы. Россия становится в таком случае проводником дальнейшей атомизации общества, расчеловечивания природы и традиции, встраивается в глобальный секулярный проект (внутри которого просматриваются протестантские и оккультные швы), подключается к работе плавильного котла глобализации, в котором все социальные миры обязаны утратить свое органическое измерение, разложиться на элементы «неживой природы».

Предрассудок второй:

Пора осознать, что время империй не прошло. Деколонизация XX века, осуществленная при активном подрывном участии соцлагеря и последовавшая за этим «месть» Запада – распад соцлагеря и СССР – не стали «концом истории».

Напротив, если бы Россия попыталась выдвинуть собственную, традиционную, отвечающую духу русской цивилизации, систему ценностей, наши незападные партнеры восприняли бы ее как альтернативу глобализации. Надо учитывать тот факт, что для стран Востока, для этих древних тысячелетних культур, глобализм Запада выступает как пародия на Традицию. Русский же опыт примирения и сосуществования православной, исламской и буддисткой культур в рамках одного государства, напротив, является поразительно перспективным и гармоническим.

Россия явила в истории опыт правильной, жизнеспособной империи. Западный секулярный проект с его мнимыми толерантностью и гуманностью по отношению к «иным», навязывает окружающему миру совершенно ненужные ему представления, модели поведения, установки, порою не просто чуждые, а прямо кощунственные и безобразные с традиционной точки зрения. Запад не способен осуществлять свою экспансию без подрыва традиции и традиционных ценностей других культур.

Миф о «международном терроризме», – новейший из инструментов лицемерной глобализации. Этот миф позволил США утвердиться в Передней Азии. И хотя власть в России использует этот идеологический конструкт для решения тактических задач, но стратегически мы от этого можем только проиграть. Запад стремится выиграть от глобализации подрывных технологий, и для этой цели он сам становится террор-технологом.

Если подтвердится версия о том, что террористическая война против России развязана именно Западом с целью давления и устрашения, то сотрудничество с Западом в антитеррористической коалиции становится нашим историческим позором. Миролюбие по отношению к террор-технологам – тактика недопустимая. Террор-технологи должны быть вычислены с высокой точностью.

На каждый Беслан и теракт помельче, те, кто «помогает» желающим «оторвать от нас кусок пожирнее», должны получить удесятеренный теракт в ключевых точках их жизнедеятельности. В этом смысле операция по устранению Яндарбиева – весьма удачная.

Предрассудок третий:

Мы ощущаем себя страной, попавшей в яму исторического коллапса. Но многие из наших ближних и дальних соседей ожидают, когда мы, наконец-то, очнемся от обморока собственной недооценки. И Запад, и Восток посчитают естественным, что мы вновь станем самостоятельными игроками, полностью выстраивающими свою модель политической самоорганизации.

Но достаточно ли наказывать исполнителей, когда сценаристы и технологи остаются за скобками кровавой борьбы? Вопрос риторический. Поэтому лучший и по-настоящему действенный способ одолеть терроризм – включить его в собственную систему в качестве одного из многих «фундаментализмов», составляющих империю народов и укладов, перенаправить жало террора против тех, кто его провоцирует.

Вряд ли технологам террор-глобализации[3] удастся осуществить еще один раунд переворотов, который опрокинет правительства больших конкурирующих держав. Тем не менее, власти в России важно подготовиться к таким попыткам подрывного вмешательства в нашу политику, о чем речь пойдет ниже. Что же касается международной политики, то нужно сделать так, чтобы Ирак, Украина, Киргизия стали последними, поворотными пунктами безудержной террор-глобализации панамериканистов. Корея, Иран и Сирия в случае появления реальной угрозы интервенции, должны стать прямыми военными союзниками России – иначе тотальная «империя добра» обратит и саму Россию в «ось зла».

Демократия и государство-организм

Ситуация 2000–2004 гг. в России является вынужденным компромиссом, который может быть обозначен как либерал-консерватизм либо олигархический национализм. Путин пошел на этот компромисс, поскольку это был единственный вариант выхода из Смутного времени, отползания от края пропасти, над которой висела Россия в 90-е годы.

Либерал-консервативный компромисс можно уподобить политике НЭПа, который, как известно, Ленин рассматривал в качестве временного отступления для перегруппировки сил. Собственно именно так – как перегруппировку сил – следует понимать всю путинскую политику. Однако, «угар нового НЭПа» уже прокоптил Россию. Вынужденная реакция Путина подошла к моменту своего решительного самораскрытия: либо будут сделаны следующие шаги по пути нашей органической реакции, либо Россия опрокинется вспять.

Что означает в нынешних условиях здоровая творческая реакция нашей национально-государственной традиции? Означает ли эта реакция отказ от ценностей западной демократии?

Если рассматривать демократию как внешний инструмент воздействия на политику России, если видеть в ней фактор упрощения и примитивизации русской политической традиции – то такая демократия должна быть отброшена прочь как ядовитая гадина. Наша политическая система стала жертвой тотального экономикоцентризма. Она строится как абсолютный аналог рынка. Покупка и продажа статуса, сделки между группами интересов, наконец, сама власть как руководство холдинга, оказывающего «услуги населению»; выборы всех уровней осуществляют как инвестиционные проекты, – необходимо исправить эту аномалию.

К русской модели демократии, адекватной нашей цивилизационной специфике, мы пока еще не подступились. Проблема не в том, что демократия наша молода, – существует точка зрения, что русское самодержавие в Средние века было своеобразной формой демократии (не говоря уже об опыте «вечевых» республик Новгорода и Пскова или об общинной самоорганизации русских крестьян)[4]. Дело в том, что современная наша демократия не вызвана процессами внутренней глубинной политической эволюции русских социальных структур.

В современных условиях диктата массовой информации власть капитала в политике становится угрожающей. Происходит молниеносное перетекание влияния капитала из экономики в политику. Схватка экономических группировок приводит не к органическому воспроизводству государства, а к механическому разрыванию его на куски, – государство рассматривается как пирог, а не живое целое.

Пока демократия в России не сделала нашу социальную систему более совершенной, чем она была раньше. Произошло упрощение и разъединение: фабрику разобрали на части, но не добились постиндустриального качества, напротив, опрокинули Россию по существу в доиндустриальную стадию, в «базар», на котором старые ценности обесценились, а новые просто не создаются.

Наш современный «базар» замкнут на воспроизводстве старого и даже на понижении его качества (рынок переполнен дешевым ширпотребом, быстро изнашиваемым товаром). По сути, вопреки либеральным догмам, рынок развивается не интенсивно, выступает как одна из форм социальной энтропии. Иными словами, для подлинного развития России «свободного рынка» оказалось явно не достаточно. Рынок представляет собой экономическое болото, и без импульсов извне лишь преумножает сам себя, но не созидает нового и высшего качества. Происходит наводнение рынка иностранным барахлом при затормаживании собственной индустрии.

Рынок развивался бы по-настоящему не через циклическую саморегуляцию, но через прорывные стратегические проекты, которые сообщали бы ему инновационные импульсы и способствовали бы повышению качества товаров и интенсификации производства. Так же как и в любой другой системе, рынку необходимо волевое начало, вносящее в него динамику, меняющее его вертикальный объем.

Предрассудок четвертый:

Политическую жизнь у нас строят как аналог рынка, и это воспринимается как норма. Покупка и продажа статуса, сделки между группами интересов, наконец, сама власть как руководство холдинга, оказывающего «услуги населению»; выборы всех уровней осуществляют как инвестиционные проекты, – необходимо исправить эту аномалию.

Неорганическое восприятие России нашими политиками и чиновниками, неорганическое восприятие ее хозяйства «хозяйствующими субъектами» – тесно связаны между собою. Эта неорганическая стагнация декларирует себя как некую стабильность, на самом деле ложную. Олигархическая псевдостабильность в экономике воспроизводит себя и в псевдостабильности политической: с середины 90-х годов в России практически отсутствует вертикальная социальная циркуляция, связанная с демократическими институтами. Выбирают депутатами одну и ту же когорту людей, не способных предложить ничего нового. Новые люди рекрутируются во власть через систему назначений, но не через систему демократических выборов (исключения из этого правила незначительны). С каждым годом все больше граждан России осознает абсурдность существующей системы выборов, в которых отчуждение избирателей от избранников становится катастрофическим. По существу и для власти, и для народа выборы становятся тягостной формальностью, добровольно взятым на себя ритуалом поддержания приличий.

Еще в 1990 году в своей знаменитой работе «Как нам обустроить Россию» А.И. Солженицын высказывал сомнения по поводу приемлемости для нашей жизни принципов «всеобщего-равного-прямого-тайного голосования». Этот современный демократизм Солженицын охарактеризовал как «торжество бессодержательного количества над содержательным качеством. И еще, такие выборы („общегражданские“) предполагают неструктурность нации: что она есть не живой организм, а механическая совокупность рассыпанных единиц». «Опять же: принцип полного разделения законодательной, исполнительной и судебной власти – не без спорности: не есть ли это распад живого государственного организма? Все три распавшиеся власти нуждаются в каком-то объединяющем контроле над собой – если не формальном, то этическом».

Президент Путин угадывает своим чутьем то магистральное направление, в котором должна двинуться теперь наша политическая система. В своем выступлении на расширенном заседании правительства после Беслана (13 сентября 2004 г.) Путин последовательно проводил метафору «государство – организм», «страна – организм». В речи Путина слово «организм» было произнесено 7 раз, Россия описывалась не как мертвая система, а как живое целое, причем органичность государства воспринимается не столько как данность, сколько как требование и задача: «Органы исполнительной власти в центре и в субъектах Федерации образуют единую систему власти и соответственно должны работать как целостный соподчиненный единый организм». «Мы должны сделать нашу страну эффективным… организмом». В этой же речи прозвучали другие знаковые слова: «Ослабла страна и государство – и все вспыхнуло сразу. Это внутри каждого организма и каждого государства присутствует… Нам нужно наладить систему власти, управления страной, нам нужно создать эффективную экономику, нам нужно оздоровить весь организм российской государственности и экономической системы. Мы действительно идем по сложному, абсолютно неизведанному пути. Нам сейчас не нужно оглядываться назад и говорить, что были наделаны такие-то или такие-то ошибки. Давайте мы сейчас, на уровне нашей сегодняшней ответственности, будем действовать так, как мы считаем нужным… Не случайно мы сегодня много говорим о формировании властных структур. Ведь почему начало происходить заметное перетягивание одеяла в сторону федерального центра от регионов? Да потому что разрыв существует очевидный в этой единой системе исполнительной власти в стране. Ее действительно не было, и нет до сих пор, единой системы. Значит, она должна быть создана».

Ощущение Путина, что мы идем по неизведанному пути, что нужно начать строительство государства как бы заново – говорит о многом.

Идея супранационализма

Построение «органического» образа будущего для России не означает отказа от демократии. Однако мы имеем право на свой длительный и нелинейный путь к формированию политических институтов. Не исключено, что органическая русская демократия вполне сочетаема и с монархией, и с авторитарными институтами власти. Никто не должен навязывать нам свои модели и заставлять нас пробегать свой исторический путь в каком-то неимоверном темпе. Русские не варвары, Россия – тысячелетняя цивилизация, а не стран дикарей.

Президент у нас органицист – но он органицист без организма, который бы слаженно и четко выполнял распоряжения своего центра. Внутри России-организма нужно создать живую систему власти…

Активное творчество новых политических форм выбьет все козыри из рук «революционеров», желающих под видом мнимой смены элит опрокинуть Россию в новую олигархическую стагнацию. У «революционеров» нужно перехватить идеи стратегического национализма, а также стратегии социальной справедливости. Это объединит и соберет народ вокруг власти. Правда ситуации в том, что власть сейчас действительно способна вернуть России идеи здорового духовного национализма и социальной справедливости, тогда как «революционеры» будут лишь использовать «правильные» лозунги, но в реальности ничего нового созидать не будут.

Итак, возвращение к здоровому национализму.

Интересы русских в России не противоречат интересам нерусских коренных национальностей. «Россияне» только теснее объединятся и солидаризуются между собой через признание и утверждение законных интересов русского ядра. Вопрос стоит так: либо вместе с русскими против разрушителей национальных интересов – или с разрушителями России при стыдливом умалчивании о правах, интересах и традициях русского ядра. Не надо умалчивать, не надо стыдиться, не надо бояться темы русского национализма в России. Не стоит бояться тех маргинальных групп, которые начнут кричать о фашизме и диктатуре в России. Они уже и сейчас ворчат то же самое. Гораздо важнее наладить взаимопонимание с народными массами.

«Россиянство» – навязанный неверный ориентир, по своему происхождению «интернационалистический» – игнорирующий иерархию этнокультурных ценностей России. Это наше наследие от «советского прошлого», едва ли не худшее, что от него нам досталось. Нам нужна не российская, а русская модель государственности. Многие воспримут такую идею как исключающий, «отрицательный» национализм коренного народа, однако речь идет о другом: выдвижении его в ядро нации как цементирующей общности, сознающей свои интересы. «Россия для русских» – выражение эпохи Александра III, которое необходимо лишить привнесенного в него в последние годы негативистского содержания. Сделать это на уровне словоупотребления не так уж сложно, как кажется на первый взгляд. Нужно вернуть в речевой обиход понятие «русские меньшинства». Мы должны говорить не «татары-россияне», «коми-россияне» и т. д., но: «русские татары», «русские коми», «русские евреи» и т. д. В былые времена прилагательные «российский» и «русский» были абсолютными синонимами. Поскольку ситуация изменилась, нужно обратиться к более четкому исконному прилагательному «русский», а прилагательное «российский» вообще употреблять как можно реже. Ведь те же «татары», если называть их «россиянами», не становятся от этого ни ближе к русским, ни ближе к себе. Называясь же «русскими татарами», они почувствуют себя более значимыми и в своей принадлежности «России», народу и государству в целом, и в принадлежности к своему этносу.

Предрассудок пятый:

Мы всё боимся, что официальное признание русских ведущим национальным началом нашего государства, а православия – ведущим его духовным началом посеет какую-то рознь. Но это признание всегда было основанием крепкой имперской стабильности России. Не понимать этого – прямо-таки роковое обольщение.

Сделать такой знаковый переворот в словоупотреблении может только власть, и только власть может терпеливо объяснить обществу, что это правильно. Собственно русские в союзе с русскими этническими меньшинствами – это и есть точная, честная формула исторической России. Более того, эта формула означает вовсе не «узкий национализм», но совсем наоборот, она его исключает. Поскольку именно такая формула дает возможность мыслить Россию не как интернационал, но как добровольную супранациональную коалицию народов. Различие между интернациональным и супранациональным в политике является радикальным и чрезвычайно существенным. Интернациональная идеология предполагает «прогресс» человечества как постепенное растворение всех во всем, выведение нового межрасового типа, в конечном счете, полную этнокультурную энтропию, создание космополитического гуманоида, смешавшего в своей крови все, что можно было смешать. Супранациональная идеология скорее предрасполагает к национально-культурному разнообразию, и хотя смешанные браки она не отметает, однако и не поощряет их. Супранационализм выступает скорее как союз самостоятельных народов против интернационализма, космополитизма, всесмесительной глобализации, нивелирования всех человеческих различий и особенностей. Для супранационализма сохранение национально-культурного своеобразия является высокой традиционной ценностью. Здесь возникает совсем иная формула «терпимости» – не «терпимости» всесмешения, проповедуемой просветительским проектом Запада, а «терпимости» нераздельного и неслиянного порядка, «терпимости» как гармонии разных и самостоятельных личностей и обществ. Не будет большим преувеличением сказать, что в советской империи под внешней догматикой интернационализма скрывались традиционные ценности супранационализма. И реальное сотрудничество советских народов объяснялось именно этим.

Через супранациональную идею можно сплотить пусть и не подавляющее большинство нации, но ее ядро, ее несущие тягловые слои. А это-то сейчас и нужнее всего.

Духовный океан православия

В споре западников и славянофилов в долгосрочной перспективе западники не могли победить – потому что в славянофильстве под личиной исторически случайной мотивации «панславизма» (борьба с турецким игом, освобождение братьев-славян и т. п.) фактически скрывалась идейная система автохтонности, суверенности. Есть суверенитет юридический, существующий для удовлетворения правовых амбиций малых государств-наций, но есть суверенитет, наполненный более существенным содержанием – цивилизационный, основанный не на воле наций к самоопределению, а на доказавшей себя идентичности больших историко-культурных миров. России нужен решительный поворот к манифестации себя как суверенной цивилизации, имеющей собственный духовный стержень, собственную парадигму экспансии.

Таким духовным стержнем России является ее православная традиция, которая, подобно собственно-русскому ядру в этнической жизни России, образует фундаментальное измерение всей русской культуры. Православие в настоящем исконном значении слова не совпадает с понятием «православия как конфессии» (то есть внешнеюридической его стороной). Границы православия не проходят там, где проходят юридические границы Церкви. По природе духовная вера выше права и не может быть измерена правовым мерилом.

Попытки ряда представителей русской интеллигенции обосновать идею интеграции в западный мир тем, что мы все, дескать, принадлежим «христианской цивилизации», трудно признать адекватными. Исторически эта позиция не выдерживает критики: сближение с западным христианством пагубно для цивилизационной идентичности России. Католичество и протестантизм в отношении к православию являются опытом духовного «провинциализма» – и это несмотря на огромное число последователей западных христианских конфессий.

Западный религиозный провинциализм легко объяснить, если прибегнуть к метафоре океана и морей: православие Древнего Востока представляет собой океан христианской истины – Римская церковь обособилась от этого океана, подобно тому как Средиземное море обособлено от Атлантики. Но далее от Средиземного моря обособляется Черное и Азовское моря – им подобны в этом отношении протестанты, отпочковавшиеся от Римско-католической церкви. Для православного океана эти обособления выступают как своего рода ограничения истины, и хотя все мы христиане, однако, русские православные остаются открыты для всей полноты христианской истины, тогда как западным христианам необходимо преодолеть чрезвычайно узкий пролив своей конфессиональной обособленности, чтобы выйти на простор древлеправославной веры, то есть собственно апостольского, вселенского христианства.

Парадокс и непонятная многим миссия русского православия заключается в том, что в рамках пространства России (Евразии) оно вынуждено избегать смешения с западным «духовным провинциализмом», вырождающимся в секуляризм и оккультизм, однако оно встречается здесь с иными духовными океанами: иными мировыми традиционными религиями. Нехристиане оказываются нам ближе иных христиан, называющих так себя по имени, но по сути уже от Христа отошедших очень и очень далеко. Формула русского отношения к иным верам проста и уникальна, если сопоставить ее с западным миссионерством и прозелитизмом: мы с уважением принимаем традиционные верования своих собратьев по государственности и исторической судьбе (в первую очередь наших соотечественников мусульман). А подлинное уважение невозможно сымитировать.

Консервативные преобразования в духовной сфере России состояли бы в том, что традиционные религиозные общины были бы гораздо более адекватно представлены в системе государства, в сферах образования, воспитания, массовой информации, науки и культуры, чем это принято в так называемом «светском государстве», то есть в государстве, которое по умолчанию принимает за норму существующее положение дел вместе со всеми последствиями религиозных (антирелигиозных) реформаций и революций, псевдорелигиозных и оккультных диверсий и т. д. Честная конкуренция традиционных конфессий с нетрадиционными дала бы совсем другой результат ценностей и другую духовную ситуацию, чем нынешнее светское государство с его коррупцией и ангажированностью. Но и честная конкуренция религиозных традиций, если б она была возможна, ценность более чем сомнительная. Души людей – это не рынок, а если и рынок, то в самую последнюю очередь.

Мобилизация социальной правды

В верховной власти есть своя мистика, многим непонятная. Эта мистика, может быть, сводится к тому, что носитель верховной власти отождествляет себя со страной. Сохранение страны и сохранение власти над страной становится трудно различимым делом. Ведь носитель суверенитета, его личностное воплощение, который предполагает завтра отказаться от продления своей воли, по существу «сдает» и самое страну в другие руки. Это своего рода бегство с корабля, которое предполагает незаинтересованность в дальнейшем движении корабля тем же курсом и вообще в его выживании (иными словами, получается, что «демократия» с постоянной сменой власти пагубна для страны без глубоко укоренившейся элиты, без продуктивной, незастойной стабильности). Если же возобладает принцип суверенности – то сохранение режима личной власти означает и сохранение корабля, и стратегическое прочерчивание целостного курса в будущее.

В этом смысле для консервативного мировоззрения не слишком важно, какой именно механизм избирает власть для закрепления суверенитета и стабилизации существующего режима. В политической практике России существовали разные методы решения этой проблемы: многие русские императоры меняли существующий порядок престолонаследования, исходя из сложностей конкретной ситуации. В советский период власть предпочитала избегать рисков, связанных с перемещением политических рычагов из одних рук в другие, с помощью создания новых форм и конфигураций верховной власти: например, переход функций от предсовнаркома к генсеку, сочетание высших постов в лице одного руководителя и т. д.

Сейчас наиболее популярная рекомендация в адрес власти: наделить главу правительства в России фактически президентскими полномочиями, совместить высшие посты и тем самым элегантно уйти от необходимости ломать голову над пресловутой «проблемой 2008». В контексте консервативных преобразований такое решение представляется половинчатым. Более последовательный путь: создание принципиально новых институтов и форм верховной власти – при этом действительно можно сохранить выборную должность президента. Верховная власть может и обязана во имя России опереться на новые вертикальные структуры, не связанные с общенациональными выборами. По сути это означает отказ от панамериканистской модели «президентской власти».

Безотносительно выборов и всевозможных тактических сложностей просматривается только один последовательный выход – власть должна сама бросить клич социальной правды, предложить народу реализацию чувства социальной правды. Она должна призвать активное здоровое население, во-первых, в элиту («делайте карьеру!»), во-вторых, в реальный сектор экономики через учреждение масштабных проектов. Это должна быть идеология не «потребительского общества», не «свободного рынка», который сам за нас все вспашет и засеет, но идеология национального развития, волевого проекта, опирающегося на сознательно выстраиваемый «образ будущего». Мечта русского гражданина не должна описываться схемами телевизионной рекламы, нереалистическими потребительскими ожиданиями, надеждой на выигрыш, свалившийся с неба – мечта должна быть связанной с созидательными проектами, в которых у него есть возможность участвовать. При этом мечта должна пробуждать в русских чувства солидарности, напоминать им об их исторической общности, пробуждать желание стать ближе друг к другу, своим соседям и сослуживцам.

Ключевой аспект социальной мутации нашего общества лежит в сословии чиновников, которые рассматривают службу как потребление. Потребительские установки, которые чиновничество воспроизвело и в преумноженном виде направило в толщи нашего народа, породили уродливые сдвиги традиционных социальных ролей. Смутное время создало условия, с одной стороны, «отпуска всех на волю», когда никому ни до кого нет дела, с другой стороны, спонтанной классовой войны, когда сильные обирают слабых. Наиболее ярко «война классов» олицетворялась в стихии русского бандитизма 90-х годов. Несомненно, криминальный слой нашего общества вобрал в себя многие продуктивные, жизнеспособные человеческие ресурсы. Много провинциальной молодежи, потенциальных армейских и милицейских офицеров, пошли в Смутное время на службу не государству, а «братве». Этот агрессивный потенциал, будь он направлен не на самоистребление, а вовне, мог бы преобразоваться в энергию наступления России, ее победоносной экспансии. Воинственность целого поколения была замкнута на самое себя.

Важно сказать и о том, что русский обыватель в Смутное время представлен преимущественно фигурой предпринимателя. При этом в зону «предпринимательства» затолкнули всех, кого только можно. Скитающийся в поисках пропитания и сдающий стеклотару бомж – это своего рода образчик «предприимчивости». Производитель был вынужден переквалифицироваться в посредника, взять «риск» за свое дело, включиться в игру финансовых пирамид. В Смутное время обыватель, который служит на производстве – это нонсенс, «списанное поколение», по выражению либералов. Что касается интеллигента, то он сделался в эту эпоху абсолютно неуловимой субстанцией, раздробленной в бесконечном числе кружков и клубов. Даже вожди интеллигенции – академики, политтехнологи – замкнуты в более или менее расширенные междусобойчики. Любая масштабная попытка прорыва в общенациональное поле оканчивается провалом. Общенациональное поле сужается до нескольких монополистических СМИ, но в этой точке интеллигенция уже перетекает во власть, в политику. Ибо всякий имеющий большой информресурс становится: а) кормящимся от рекламы предпринимателем, и б) политиком, даже если он снимает передачи про домашних животных.

Предрассудок шестой:

У нас принято отождествлять государственность и класс чиновников. Никого не удивляет, что установка на укрепление государства оборачивается лишь новыми возможностями для коррупции и злоупотреблений. Между тем укрепление государства по своей природе является прямо противоположным процессом: чем сильнее государство, тем опаснее для чиновника нарушать законы и распоряжения.

Мобилизация населения России на новые национальные проекты связана с восстановлением нормы досмутных времен, а именно: восстановлением традиционных классовых ролей, которые в Смутное время мутировали. Необходим переход значительного числа обывателей обратно из неудачливого бизнеса на службу, переход интеллигенции из кружковщины к своим прямым обязанностям: учить и лечить.

Возврат от стихийной социальной стратификации к клановой и общинной, не говоря уже о возврате к индустриальной стратификации общества – был бы сегодня не регрессом, а скорее самозащитой государства и общества. В противном случае государство будет постепенно разрушено внешними силами, поскольку долларовые эквиваленты социальных ценностей со временем полностью размоют все «качественное» в России. Царство количества размоет всю нашу специфику, все остатки «органического» начала.

Мне уже доводилось писать (в «Эксперте» в 2002 году), что чиновничество с его корыстным произволом рассматривает ужесточение власти и укрепление государства как выпуск новой серии негласных индульгенций на злоупотребления. У нас вообще принято отождествлять государственность и класс чиновников. Никого не удивляет, что установка на укрепление государства оборачивается лишь новыми возможностями для коррупции и злоупотреблений. Между тем, укрепление государства по своей природе является прямо противоположным процессом: чем сильнее государство, тем опаснее для чиновника нарушать законы и распоряжения.

Рекрутирование новой элиты, новых человеческих ресурсов должно пойти на этот раз не столько через выборы снизу, сколько через призыв сверху. Это должна быть идеологическая ротация элиты.

Соборность в политике

В инициативе по созданию новой общенациональной палаты с авторитетным рекомендательным голосом в государственной работе и контрольными функциями есть как некоторая надежда, так и свои опасности. Формулируя суть своего предложения об Общественной палате.

Президент отметил: «Речь идет о гражданском контроле за работой госаппарата включая правоохранительные органы и специальные службы, что сегодня, на мой взгляд, чрезвычайно важно».

Надежда заключается в том, что такой орган воспроизводит многие черты традиционных представительных институтов России («государева верха», Земских соборов). Может быть, через какое-то время, не слишком продолжительное, именно такая мягкая форма представительства низов во власти останется единственно работающей. Принцип отбора предполагает гораздо более рациональную деятельность, чем выборы. Дело не в том, что отбор осуществляется сверху, а в том, что он по определению исходит из реально существующих пропорций внутри общества.

Нам нужны институты не абстрактного «гражданского общества», а институты соборности. Если немного пофантазировать, то в таких институтах было бы представлено несколько новых «партий»: державничества (русского империализма), народничества (традиционной социальной правды) и несколько «малых» идеологий: традиционных религий, национальных фундаментализмов, корпоративных и местных укладов.

Однако именно в этом пункте таится наибольшая опасность. Пропорции общества зависят во многом от того наблюдателя, которые эти пропорции описывает. Если даже наблюдатель достаточно объективен, он сталкивается с фактором встречной активности и пассивности общества. Платон говорил, что лучшим руководителем государства мог бы стать философ, хотя философ («подлинный кормчий») никогда сам не напрашивается на подобные роли, его нужно не просто отыскать, отодвинув в сторону множество участвующих в политических распрях, но еще и уговорить выполнять эту роль. Ибо «кто нуждается в подчинении, должен обратиться к тому, кто способен править. Не дело правителя просить, чтобы подданные ему подчинялись, если только он действительно на что-нибудь годится» (Платон, Государство, 489 с.).

Совсем по-другому обстоит дело с нашим так называемым «гражданским обществом». На поверхность вылезает все то, что не нужно искать и заставлять. Эти активные люди – представители наиболее успешных, наиболее продвинутых правозащитных организаций, организаций, получающих международные гранты, шумно создающих видимость своей деятельности и репутацию в средствах массовой информации – грозят заслонить собою собственно «гражданское общество». Существует опасность, с одной стороны, свести Общественную палату ко второму изданию «Гражданского форума», организованного Павловским со товарищи, с другой стороны, существует и опасность посадить в палату еще один филиал «Единой России», на этот раз не региональный, а центральный. В обоих случаях абсурд этой инициативы очевиден. Мы получим либо свой карманный антиглобалистский интернационал, либо «клонированный студень» политически активного чиновничества.

Если Общественная палата нужна для укрепления подлинной стабильности государства, то во что бы то ни стало необходимо избежать опасности чисто количественного роста той псевдостабильности, о которой я уже писал выше. России нужна не голая стабильность, а сложная динамическая стабильность, имя которой – соборность. Нам нужна дружная органическая работа государственной иерархии, крупных отраслевых корпораций и общественных сетевых структур.

Как писал на сей счет И.А. Ильин: «Государство в своем здоровом осуществлении всегда совмещает в себе черты учреждения с чертами корпорации: оно строится и сверху, и снизу, и по принципу властной опеки, и по принципу выборного самоуправления»[5]. Современной политической системе России нужен представительный корпоративный принцип, выход в новое измерение, а не размазывание по новым институтам прежней биполярности (КПРФ – «партия власти»).

Внутри соборной модели русского представительства могли бы возникнуть своего рода «партии», «крылья» общественного целого, весьма не похожие на старые партии ельцинской России. Пофантазируем.

Это была бы, во-первых, партия державничества (русского империализма), партия традиционной государственности, собирательницы земель и покровительницы народов, России как собора племен и вер. В основе имперской системы ценностей, отстаиваемой этой общественно-политической силой, будет лежать приоритет не количественный (перевод и пересчет людей, племен и традиций в деньги, киловатт-часы и т. п.), а духовно-политический. Экономическая целесообразность, о которой столь рьяно говорили и продолжают говорить наши либертарианцы, в этой перспективе оказывается ценностью служебной. В имперской экономике никого не будет волновать, сколько процентов от экономики Великороссии составляет экономика какой-нибудь Белой или Малой Руси, вступающей на путь реинтеграции. Каждый атом империи обладает абсолютной ценностью, каждый гражданин империи – носитель неприкосновенности и чести Великого Рима.

Так называемая «партия власти» все больше превращается в носительницу полубессознательного, но вполне реального «бюрократического фундаментализма»; наиболее здоровые элементы бюрократии осознают, что единственный для нее путь в будущее – это раскрытие своего социального содержания как внутреннего оплота государства и цивилизации и стремление к облагороженной манифестации своей миссии – «госслужбе», «служению Отечеству» и т. п. Проблема «Единой России» в том, что она принципиально пугается возможности идеократии в себе. Вступление на путь идеократии означало бы для «Единой России» распад на множество партий, поскольку нынешний ее партийный консенсус держится именно на принципе «деидеологизации ради стабильности».

Второй существенной политической силой русского Собора стало бы народничество, идеология «социальной правды», раскрываемая не как абстрактная ценность, но как своего рода наша национальная традиция. Большевики в свое время использовали пафос русского «народничества», одухотворяя им свою культурную политику, формируя с его помощью цивилизационный стиль советской империи. Это крыло нашей соборной политической системы видело бы свою задачу в том, чтобы привести в гармонию сословия и корпорации внутри России. Понятно, что путь к такой гармонии лежит не через псевдостабильность нынешних «единороссов», а через достаточно жесткое изменение внутрироссийского климата, в том числе ограничение зарвавшихся корпораций. Обуздание тех, кто в Смутное время преуспел в своем несправедливом обращении с общенациональным богатством, является для идеологии «социальной правды» не самоцелью, но именно средством достижения прочной классовой и супранациональной гармонии в России. (Я думаю, читатель отчетливо ощущает, что в этом «народничестве» заключено иное содержание, чем в западных социал-демократах или лейбористах, а также в отечественных идеологах «экспроприации» – это не «левое» направление, впрочем, как и не «правое», оно относится скорее к третьему измерению политики, третьему пути.)

Несомненно внутри соборной политической системы должны будут занять достойное место полномочные представители традиционных религий, национальных фундаментализмов, корпоративных и местных укладов – это целая плеяда так называемых «малых идеологий», неотъемлемо присущих русской цивилизации. Они могут вступать между собою в разнообразные коалиции и сочетания, с тем чтобы их соборный голос был лучше слышен и звучал как общее, выработанное в согласии мнение.

О принципате Августа

(небольшая историческая аналогия)

Вступление на путь консервативных преобразований предполагает возвращение к сложности системы, ее иерархичности, комплексности и корпоративности. Саботаж на любом из уровней этой сложной системы должен вызывать немедленную идеологическую реакцию системы. Это не обязательно сталинские репрессии или действия в духе «опричнины». Это могут быть репрессии не полицейского, а собственно идеологического типа, с упором на потерю статуса и конфискацию имущества, а не на ссылки и расстрелы.

Новый русский порядок должен быть таким, чтобы явные сбои в соборной работе институтов устранялись невзирая ни на какие внесистемные ценности. Страна должна стать единым организмом и работать как часы. Иного шанса у власти и народа просто нет. Чтобы соответствовать «новой сложности», нужно решительно изменить требования к качеству элиты. Обычно элиту подвергают ротации и репрессиям не из-за кровожадности, но потому, что она становится помехой органическому течению национальной жизни.

Аналогия с «опричниной» Иоанна Грозного является более чем приблизительной и, несомненно, она нежелательна в силу той, отчасти несправедливой, общераспространенной оценки ее, которая доминирует в русской историографии. С легкой руки Н.М. Карамзина нашего царя Иоанна представляют в виде «романтического злодея».

Хотелось бы обратить внимание на другой исторический пример: подобную же задачу решал в конце I в. до н. э. Октавиан Август. Он не стал упразднять традиционные органы римского народовластия, но, поскольку они бесконечно воспроизводили гражданскую войну, он по существу дополнил их параллельной государственной системой, которая находилась под его личным контролем. Этот режим получил в истории название «принципат Августа» – фактически этот режим положил начало Римской империи, то есть образцовой, классической империи.

Эпоху принципата впоследствии воспринимали как время счастливой стабильности и тишины после целого века революций и братоубийственного кровопролития. Поэты воспевали эпоху принципата как «золотой век» империи, – однако, существенно то, что этот режим фактически покончил с исчерпавшей свой ресурс республиканской формой правления. Отучать римлян от привычной для них республики Август стал постепенно, всячески подчеркивая приверженность формально-правовой «старине». В этом ему помогал его последовательный религиозный и нравственный консерватизм, реставрация древних обычаев, апелляция к «духу народа». Современники отразили таинственную суть власти Августа, не вполне юридически ясной, через термин «авторитет» (auctoritas).

Вот как описывал ситуацию Светоний: «Сенат давно уже разросся и превратился в безобразную и беспорядочную толпу – в нем было больше тысячи членов, и среди них люди самые недостойные, принятые после смерти Цезаря по знакомству или за взятку, которых в народе называли „замогильными“ сенаторами. Он вернул сенат к прежней численности и к прежнему блеску, дважды произведя пересмотр списков… Некоторых он усовестил, так что они добровольно отреклись от звания… При себе он завел совет, выбираемый по жребию на полгода: в нем он обсуждал дела перед тем, как представить их полному сенату. О делах особой важности он опрашивал сенаторов…»[6]

Выстраивая параллельное «государство в государстве», Август рекрутировал из разных сословий кадры новой администрации, подчинявшейся лично принцепсу помимо сената. По существу принципат оказывался системой политико-правового дуализма, или «диархией» сената и императора. Равновесие внутри этой двойственной системы достигалось за счет нескольких особых полномочий: Август стал пожизненным главнокомандующим армии и пожизненным народным трибуном. (Фактически он сконцентрировал в своих руках источники двух идеологем, о которых шла речь выше: «державничества», то есть imperium, власти над силовыми институтами и «социальной правды»; надо сказать, Август очень умело ими пользовался!) При этом Август неоднократно избирался и консулом, то есть на высший пост исполнительной власти – однако он всячески подчеркивал свое нежелание получать официальные «диктаторские» полномочия или какие-либо атрибуты, хотя бы отдаленно напоминающие атрибуты монарха.

Что касается материальной базы принципата, то Август разделил все приносящие доход провинции на две категории: подконтрольные сенату и подконтрольные императору. Это означало, что государство не устранялось из хозяйственной жизни, казна формировалась не только за счет налогов, но и за счет прибыли, получаемой от обширных государственных хозяйств.

Авторитет не может быть почерпнут из пустоты, авторитет черпается из национально-государственной традиции, возникает из права на ее олицетворение, а значит истолкование. Цезарь Август, творя по существу новое государственное целое, больше всего озаботился символической и духовной связью этой новизны с римскими традициями.

В чем смысл принципата? В противоположность закулисным интригам и олигархическим междусобойчикам, все члены Совета, принимающего государственные решения, известны населению.

Подлинный авторитет создают не столько их былые заслуги, сколько деятельность, осуществляемая у всех на глазах, здесь и сейчас.

«Свобода» эпохи гражданских войн приносила римлянам лишь несчастья, она стала для них проклятием. Август, взяв у римлян часть их «свободы», предложил им взамен другую ценность – «достоинство», «честь» римского гражданина. Люди должны захотеть пожертвовать свободой (на деле мнимой) ради патриотического достоинства, которое не может быть отнято ни при каких обстоятельствах, кроме неисполнения долга и измены.

Авторитет не может быть почерпнут из пустоты, авторитет черпается из национально-государственной традиции, возникает из права на ее олицетворение, а значит истолкование. Цезарь Август, творя по существу новое государственное целое, больше всего озаботился символической и духовной связью этой новизны с римскими традициями.

Последовательность действий

Идеологический критерий при формировании новой элиты является существенным – он обозначает переход от эпохи случайного отбора по принципу «профпригодности» и «личной преданности» к эпохе отбора содержательного, качественного, идейно осмысленного. Даже личная преданность должна в конце концов иметь одним из своих главных оснований преданность идее, программе, преданность не одному статусу государства, но и его священному аспекту, который определяет направление общего служения. Священный аспект обязывает ко многому: к тому, чтобы верховная власть сделалась защитницей традиции, защитницей морали, защитницей семьи, защитницей интересов тех, кто фактически строил историческую родину и наследует ее строителям. В этом заключается рациональный источник харизматичности власти (о ее иррациональных источниках речь сейчас не идет).

Создать параллельную элиту, не разрушая старую, можно именно на идеологическом фундаменте и с элементом харизмы в новом импульсе государственного строительства. Идеологический критерий новой вертикальной мобилизации должен сочетаться с другим важным требованием: остановить бесконечную «гражданскую войну» идей в России. Не стоит впадать в распространенную иллюзию, когда позднее заслоняет раннее: дескать, именно в современную нам эпоху мы выработали какую-то подлинно ценную, или подлинно гуманную систему. Нам нужно собрать свое прошлое, сфокусироваться на всем положительном, что было в разные эпохи, в том числе и в советское время, – нужно вооружиться константами национально-государственной традиции. Новая элита должна быть нацелена исключительно на созидание, на подготовку предпосылок для свежей и динамичной стабильности, а не на разрушительную критику прошлых эпох. По существу, в нашей истории был только один тип времен, которые мы должны изжить и более не допустить – это Смутные времена.

До сих пор в этом очерке речь шла о стратегических ценностях. Однако крайне важным для правильной реализации любой стратегии остается вопрос о тактике. Последовательность консервативных преобразований могла бы быть такой.

Во-первых, необходимо подготовить к ним общественное сознание. Поэтому ключевой и первостепенной сферой, в которой нужно осуществить решительный «консервативный поворот» (если не на 180, то на 90 градусов) – является сфера Слова. В СМИ, культуре, образовании, науке должны быть инициированы мощные программы оздоровления и очищения, проветривания нашего морального и интеллектуального пространства, поощрения и прямой пропаганды общественно полезных инициатив, создании культа духовных ценностей и соответственно «борьбы с грехом». Необходимо подобрать лучшие профессиональные кадры, которые идеологически близки доктрине преобразований. В сферу Слова придется направить первый «призыв» власти, потому что без обеспечения благоприятного информационного и духовного фона дальнейшее продвижение станет чрезвычайно трудным. Напротив, если общество свыкнется с консерватизмом в сфере слов, идей и образов – сопротивление преобразованиям со стороны идейных противников окажется вялым и неэффективным, а сопротивление со стороны коррупционеров и криминалитета и вовсе бесперспективным. Моральная поддержка народа сделает здесь свое дело.

Во-вторых, с этим первым уровнем преобразований тесно связана задача создания в массовой культуре «образа будущего» России, вообще «нового образа России» как такового. Этот социальный заказ не только воодушевит народ, в особенности молодое поколение, но и позволит сформировать определенный международный стереотип «нового курса» России, который будет воздействовать на наших партнеров более мощно, чем любые дипломатические ухищрения.

В-третьих, как уже говорилось выше, необходимо будет запустить несколько масштабных мобилизационных проектов, как государственных, так и негосударственных (но с активным участием власти и общественных институтов). Должны быть созданы участки прорыва, деятельной «мобилизации», повышенного социального внимания. Целый ряд острых проблем нашего общества (как, например, демографический коллапс) на какое-то время прочно займет место среди подобных «участков прорыва».

Если посмотреть, что предлагают нынешние либертарианцы, мы увидим, что они дают «предельные», «метафизические» ответы на довольно-таки спорные, ситуативные вопросы, решаемые в разные эпохи и разными культурами по-разному. Так, например, сегодняшняя позиция Е. Гайдара: восторг по поводу плоской шкалы налогов, пропаганда либерализации иммиграционных правил (решение демографической проблемы за счет резкого притока русскоговорящих иммигрантов), переход на исключительно контрактную армию – все это не может не вызывать удивления у консервативно мыслящего человека. Откуда в наших «великих реформаторах» эта безапелляционная убежденность в универсальности исповедуемых ими ценностей?

В свое время Константин Леонтьев определил консервативную идею через емкий образ: «Россию нужно подморозить». На мой взгляд, Леонтьев был понят не вполне правильно (может быть, выразился неудачно?). Эта фраза означает вовсе не голое «отрицание нового», но скорее дезинфекцию организма и среды обитания.

Сегодняшний угар либерального консерватизма в России достиг предельной точки. Воздух очень спертый, тяжело дышать, да и теплолюбивые насекомые заедают. Подморозить не значит довести обитателей избы до простуды и могилы. Подморозить значит крепко проветрить избу, изгнать паразитов, покончить с угаром. Прежде чем обустроить, обогреть и осветить, нам нужно крепко проветрить Россию. Скорее уж «подморозить», продезинфицировать – с тем, чтобы опять принести дров и протопить печь.

Часть первая

Консерватизм в отдельно взятой стране

Третий полюс[7]

Что следует иметь в виду, когда мы толкуем о консерватизме

Не так давно руководители идеологического отдела одной из новых партий власти предложили мне принять участие в подготовке конференции по политическому консерватизму – с тем, чтобы в дальнейшем разрабатывать официальную идеологию партии (а значит, и государства). От других своих знакомых я также слышал о проявлении внимания к «серьезному» идеологическому консерватизму со стороны ряда представителей высшей политической элиты, в том числе в администрации президента. Был проведен даже некий конкурс работ на лучшую консервативную идеологию. Все это наводило на мысль, что в ближайшее время она будет сформулирована и заявлена в свежих и жестких формулах. Однако эти предположения не оправдались – оживление сменилось очередной идейной стагнацией.

Вотчина пиарщиков

Однако решать проблему выбора пути, формулирования национальной идеологии все же придется. Ключевым в этом разрезе оказывается вопрос наследства: СССР как наследник Российской империи и современная Россия как наследница СССР. Сама по себе эта постановка вопроса (если не брать узко юридическую сторону дела) является консервативной, связанной с видением политической ситуации в большой исторической перспективе.

По мере того как претензия советского типа модернизма на мировую революцию ослабевала, в нем возрастал неоконсервативный элемент, советский мир осознавался как особая цивилизация и приходила догадка, что она является исторической наследницей царской империи. Что было плохо в советской системе – «модернизм» или «консерватизм»? Ответ не очевиден. Но характерно, что глава государства всегда подчеркивает свое уважение к советскому прошлому, к госслужбе, к государственникам, к КПРФ; характерно, что он пошел на весьма болезненный для либералов символический шаг: на реставрацию государственного гимна – шаг по существу популистский. И все-таки до сих пор остается непонятным, является ли наметившийся сдвиг к консерватизму чем-то серьезным, идущим в русле русской исторической традиции, или же эти жесты оказываются временными попутчиками популизма в сфере символов и прагматизма в деле укрепления вертикали власти. Идеологическая лаборатория путинской команды на сегодня – «фабрика компромиссов», по выражению одного из функционеров президентской администрации.

Консервативная «ниша» в России как исторически, так и актуально имеет огромную идеологическую и психологическую емкость. Я убежден, что если у нас все-таки выйдет на авансцену серьезная консервативная идеология, то ответ на нее снизу будет самым благоприятным. Пока же консервативные ходы в политике используются как элементы политтехнологий, и не более того. В 90-е годы это был, с одной стороны, консерватизм национал-патриотического блока – «красный» консерватизм, сочетавший неумелое троеперстие с посещением Мавзолея, а осторожные и неубедительные речи про тысячелетнюю империю – с верностью марксизму. Перспективный в принципе, этот путь синтеза неоконсервативной идеологии оказался заложником нетворческого аппарата компартии. С другой стороны, выдвинулись неприглядные для консервативно мыслящего российского человека «правые» младореформаторы, и возникла путаница. Назвавшись правыми, Гайдар, Немцов, Кириенко, Чубайс окончательно дезориентировали обывателя, отодвинули куда-то в туманное прошлое тот факт, что либералы-западники в России никогда так не именовались. Этим лишний раз подчеркнули, что в России нет заслуживающей внимания политической традиции и можно без обиняков взять американские термины «правизна» и «левизна» и просто пересадить их на нашу почву. Очень характерная позиция для якобы «правых». В 90-е годы существовали также карликовые политические движения, употребляющие идиомы консерватизма, такие воззрения симулировались и в предвыборной риторике генерала Лебедя и Владимира Рыжкова, но на этом сейчас нет смысла задерживать внимание.

Вполне вероятно, что, с точки зрения кремлевских политтехнологов, популизм начала века должен отличаться от популизма конца 80-х годов – тогда политика питалась антикоммунистическими ожиданиями, теперь – если не антилиберальными, то, во всяком случае, нелиберальными. Пройдя полукруг от планового социализма через рыночный капитализм, стрелка политических часов стала клониться к третьему полюсу – полюсу консерватизма. Рубежным стал 2000 год, когда довольно резко поменялся тон многих публицистов. Вчерашние проповедники либерализма стали наперебой угадывать идеологию, таящуюся в сердце загадочного и. о. президента, вскоре ставшего полноценным президентом. Большинство сходилось на «либеральном консерватизме».

Политтехнологи взялись за дело более круто – они сразу принялись объяснять всем политику нового курса и даже строить смелые проекции, подчас заигрывая с запретными темами. Так, директор Института политических исследований С. Марков в 2000 году говорил, что Путин станет лидером нового корпоративного государства, чем-то вроде «Муссолини, но более или менее цивилизованным», как он выразился.

Надо сказать, что ожидания и предчувствия были не совсем безосновательны. Другое дело, что отличить, где проявилась личная воля президента и его команды, а где продолжался псевдоконсервативный пиар, оказалось нелегко. Политолог А. Морозов правильно заметил, что «путинский неоконсерватизм от начала и до конца создан современными специалистами медийной борьбы», и перечислил неоконсервативные черты нового курса именно как элементы своего рода культурологической кампании, своего рода нового популизма: «Как „неоконсерватор“ Путин позиционирует себя соответствующим образом: летает на истребителях, повторяет слова императора о том, что „у России два союзника – армия и флот“. Он не только утверждает, что „Россия – европейская страна с христианскими традициями“, но и летит в Псково-Печерский монастырь за благословением к самому почитаемому современному старцу о. Иоанну Крестьянкину. Путин встречается с Солженицыным, а правительственные СМИ толкуют курс восстановления вертикали власти с помощью учения о государстве Ивана Ильина».

Закон маятника

Специалисты, которым было поручено проработать новые идеологические задачи, должны были сразу столкнуться с проблемой выбора, поскольку консервативная парадигма неоднозначна и включает в себя совершенно противоположные идеологии. Понятно, что «ситуационный» (модернистский) консерватизм должен был показаться наиболее подходящим для новой политической технологии, поскольку он представляет собой идеологию стабилизации сложившихся на данный момент отношений, идеологию, которая опирает проект государственного строительства на фундамент фиксируемого здесь и сейчас согласия, status quo, – с гарантией, что не будет репрессий и «пересмотров» итогов.

Однако этот напрашивающийся выбор имел свою слабую сторону – либеральный консерватизм не укоренен в российской почве, не вписывается в русскую историческую традицию, мало согласуется с наследием наших консерваторов. Дело в том, что в XX веке Россия и Западная Европа пошли разными путями: западное консервативное движение раскололось на «консервативную революцию» и «либеральный консерватизм», в России же произошла по существу «радикальная революция». Приблизительные аналоги разошедшихся западных идеологий русская интеллигенция породила уже в эмиграции (аналогом консервативной волны были «правые» евразийцы, либеральные же консерваторы были представлены такими мыслителями, как П. Струве и С. Франк). Но в самой жизни России (СССР) даже приблизительных подобий этого расколовшегося на части консерватизма не было.

ТИПЫ КОНСЕРВАТИЗМА

Религиозный (ориентируется на Священное Предание и каноны).

Контрреволюционный (прикладной в рамках борьбы за реакцию).

Реставрационный (то же, что контрреволюционный, только в более мягком варианте).

Романтический (культурный традиционализм, полагающий иерархию своих ценностей в прошлом).

«Ситуационный» (он же консерватизм модернистского типа, стремящийся к сохранению существующего баланса сил; его разновидности – либеральный консерватизм, неоконсерватизм, «„партийный“ консерватизм», то есть действующий в рамках парламентской системы, довольствующийся ею; в наиболее выпуклом виде неоконсерватизм проявился в курсах Рейгана и Тэтчер).

«Консервативная революция» (идеология крайне правых в XX веке – стремление обуздать либеральное общество с помощью идеократий, новых «аристократических» групп, опирающихся на поддержку широких масс; оказала большое влияние на идеологов фашизма, национал-социализма, франкистов в Испании).

Нарождающийся постбуржуазный (под его знаменем может реализоваться проект новой иерархии, нового мирового порядка, по существу кастового или кланового; эта линия ассоциируется с курсом Бушей – отца и сына).

На Западе после победы над фашизмом «консервативную революцию» загнали в подполье, «правые» в собственном смысле оказались дискредитированы (хотя это и нельзя признать оправданным и справедливым в отношении «правых», отнюдь не тождественных фашистам). Поэтому традиционную политическую нишу занял либеральный консерватизм, впоследствии узурпировавший право отождествить себя с неоконсерватизмом вообще и выступивший на парламентском поле как второй полюс по отношению к социал-демократии. Либеральный консерватизм лег в основу современных версий идеологии английских тори, американских республиканцев, немецких христианских демократов. Но у нас-то, не пройдя через «консервативную революцию» и первоначальный либерализм, невозможно прийти и к органическому либерал-консерватизму. Скорее наоборот – в силу того, что Россия вкусила и «революции» (не консервативной), и «либерализма» (сначала радикально-социалистического, затем радикально-рыночного), теперь по закону маятника настает очередь какого-то нелиберального и нереволюционного консерватизма.

Не наш путь

Сегодня консервативная идея может входить и войдет как составная часть в любую вновь изобретаемую идеологию. Следовательно, дело не в самом декларируемом консерватизме, а в том, кто и ради чего берет его на вооружение. Неоконсерватизм в его постмодерном варианте – это лукавая идеология. На первый взгляд это умудренный модернизм, отказывающийся от жестких и непримиримых методов отцов и прислушивающийся к голосу дедов-консерваторов. Но признание некоторых консервативных ценностей происходит в постмодернизме «постфактум» – когда все новые революции (оккультная, сексуальная, психологическая) уже победили.

На фоне плюралистической «революции» начала 90-х советское общество могло показаться каким-то оплотом консерватизма, однако по существу это была, конечно же, сложная смесь, химера, соединившая в себе, например, четкие черты интернационализма и шовинизма, идеологемы гуманизма и авторитаризма. Наивен тот, кто видит в этом лишь лицемерие, но не видит естественной для модернистской системы внутренней связи. Наивен и тот, кто на пороге XXI века не считает возможным появления гибридов типа «космополитическая диктатура» либо же «демократический фашизм».

Сегодня уже можно говорить о мутации американского либерального консерватизма, перерождающегося в новый корпоративный порядок. Постмодернистский (постбуржуазный) консерватизм, который зарождается в США, – это развитой официальный глобализм, который выстраивает новую социальную иерархию с новой кастовостью. Неолиберализм уже давно пришел к тому, что духовная культура сводится к механизмам коммуникации, а наука – к практической магии и манипуляции массами. Новая кастовость означает, что в мире на международном уровне закрепляются роли стран-капиталистов и стран-пролетариев, стран-господ и стран-изгоев. На уровне микросоциальном это означает новую степень контроля над личностью. С одной стороны, происходит отрезание низов (низших каст и низших наций) от уровня согласования и принятия решений, с другой – установление всеобъемлющего контроля за управляемыми. Империалистическая претензия выходит на передний план и не просто призывает, а именно принуждает к участию в мировой системе, к сотрудничеству с ней. Американские самолеты разбрасывают над Афганистаном листовки: «Выдайте талибов и боевиков „Аль-Каиды“ или будете уничтожены».

Сам по себе корпоратизм и сама кастовость – это признаки сверхконсерватизма, опрокидывания истории в архаические формы. Специфика ситуации состоит в том, что в западной культуре изживание архаики было сопряжено с развитием христианства. Но сегодня скатывание к архаике будет означать не возвращение к христианским истокам, а торжество оккультно-неоязыческой духовности. Глобальная панатлантистская система – это мутант современности, вырождение ее в «новое средневековье», но не в то, о котором мечтал Бердяев, а в постмодерное, постиндустриальное, технотронное «средневековье Антихриста» с закрытой системой глобального беззакония. Это будет нечто среднее между поздней Римской империей с ее плюрализмом и «постхристианским» средневековьем, средневековьем колдовства и суеверия, но без покаяния, средневековьем безразличных к Богу, но верящих в черта.

Что же касается России, то «либерализм» здесь никогда не был на практике идеологией перенесения западных системных отношений на нашу почву. Хитрость либерализма в том, что он принципиально неодинаково работает в обществах, которые в разное время приступили к своей модернизации. Либерализм для метрополии и либерализм для стран следующих эшелонов модернизации – это два принципиально разных стандарта. Впервые на это указал выдающийся русский мыслитель Николай Трубецкой, а впоследствии его идеи подхватили многие зарубежные идеологи и социологи, причем более активно – в «развивающихся» странах. То, что для нас либерализм и «приобщение» к цивилизации, говорил Трубецкой, для самих европейцев не что иное, как романо-германский шовинизм.

Оказывается, уже в обществах второго эшелона модернизации (Германия, Япония, Россия) возникла мощная реакция отторжения на либерализм, поскольку он ставил их в неравные условия, вгонял в прокрустово ложе транснациональной экономической системы. Что же касается стран третьего и четвертого эшелонов, то они вообще не могут надеяться органично вписаться со своей модернизацией в мировую систему. Издержки такой модернизации, диспропорции в развитии третьего мира слишком велики – утрата традиционной культуры, отказ от святынь и старых ценностей накладывается в этих обществах на сомнительные радости неразвитого индустриального уклада. Отсюда радикализм исламских государств, «иранская революция» Хомейни, «Талибан», тяга афро-азиатской политической элиты не к либерализму, а к политическому «традиционализму».

Представители же первенствующей сегодня цивилизации хотят воевать так, чтобы быть неуязвимыми для врага. Они хотят «бить лежачего». В бизнесе они хотят играть в таких соотношениях и по таким правилам, что конкурент практически не имеет шансов. В духовном противостоянии они хотят прийти на чужую почву, купить местные власти и заставить их обеспечить им все условия, чтобы их никто не обижал, и чтобы их допустили к потенциальной пастве – неокрепшим юным душам. Так что о «честной конкуренции» после распада Советского Союза нет и речи. Коренная ошибка искренних либеральных консерваторов, которые пытаются при этом остаться почвенниками, в том, что они не сумели соизмерить принцип конкуренции с фактором богатства.

Но и богатство бывает разное. Богатства и ценности, если их носитель и владелец не готов к самопожертвованию, обесцениваются. Потому что не все ресурсы жизни могут быть переведены в деньги. В знаменитом стихотворении Пушкина последнее слово остается все-таки не за деньгами: «Все куплю, – сказало злато. Все возьму, – сказал булат». Лицемерие либерализма не беспредельно – на смену ему приходит неоконсерватизм, причем в Америке, в Европе, в России он может быть очень разным, вплоть до противоположности.

Консерватизм модернистский (ситуационный) статичен: его задача – притормаживать становление новых общественных форм, путем компромиссов и уступок сглаживать процессы неолиберальных революций. В этом и состоит главная задача либеральных консерваторов. Серьезный же консерватизм должен быть динамичен, цель его – выработать долговечные формы социального взаимодействия, воплотить в современных условиях русскую политическую и культурную традицию, возродить нашу самостоятельную цивилизацию и обеспечить ей прочное будущее.

Наш путь

Серьезный консерватизм – это, безусловно, не идиллия. В современном обществе он не может в мгновение ока достичь своих сверхзадач. Однако консервативная идеология немедленно потребует от государства ставить перед собой более существенные стратегические цели, чем обслуживание «свободного рынка». Главная задача государства – не угождать своей элите, но указывать ей ее настоящее служение и собирать нацию с помощью продуманной системы духовно-политических символов, которые для консерватизма не являются пустым звуком, но бесконечно значимы.

Консерватизм просто совпадает с религиозным традиционализмом в том, что касается борьбы с грехом (неважно, к какой конфессии принадлежит консерватор, – он не может не чувствовать этих нравственных соответствий). Ведь борьба с грехом – отнюдь не только частное дело человека. Можно вспомнить в первую очередь, что сребролюбие и блуд – грехи, тогда как современное либеральное общество, похоже, забыло эту истину и не желает о ней вспоминать. Трудно себе представить, насколько оздоровится атмосфера в обществе, если государство сделает хотя бы две эти истины мотивами, определяющими его политику в том, что можно назвать сферой Слова (которая в современном мире является по совместительству и сферой универсального Символа, аудио– и видео-Образа).

Серьезные консерваторы, несомненно, провели бы существенную перестройку прежде всего в области массовой информации, изменили бы ориентиры государственной политики в области культуры, образования, просвещения, науки и религии. Эти направления – ключевые для серьезного консерватизма, поскольку он уповает на воспитание новых поколений в духе традиционных ценностей, а не на спонтанный и, как уверяют либералы, «естественный» самоотбор, не на самоорганизацию социальной стихии. Консервативную контрреволюцию в умах можно осуществить только сверху и только в течение немалого времени. Однако здоровые плоды появились бы уже и в первые годы консервативных преобразований.

В отличие от консерватизма парламентского, берущего на себя, по выражению Эрнста Юнгера, роль шута в либеральном светском обществе, задачей серьезного динамического консерватизма будет не развлечение публики, а сворачивание общенациональных демократических процедур. Выборная демократия для настоящих консерваторов не может быть идолом, но может быть рычагом для решения определенных социальных вопросов, как то: организации земств, муниципалитетов, автономии «малых укладов». Идея представительства сохраняет большое значение, однако таким образом не должна формироваться законодательная ветвь власти. Сверхзадача консерватизма в этой области – национальное собрание, земский собор, «генеральные штаты», орган сословно-корпоративного волеизъявления.

Демократия имеет смысл там, где она может быть наполнена живым общественным содержанием. В последние же годы все больше людей осознает абсурдность существующей системы выборов, в которых отчуждение избирателей от избранников становится катастрофическим. По существу и для власти, и для народа выборы становятся тягостной формальностью, добровольно взятым на себя ритуалом поддержания демократических приличий.

Положительная программа серьезных консерваторов – приоритет национальных интересов, государство, вера, семья, нравственность, порядок, социальная ответственность индивида, терпимость, духовность, служение (служба); в области культуры – традиционность и мораль; в области экономики – дисциплина и прозрачность (публичность) административных решений. Здесь консерватизму приходится бороться с мифом, что регулирующие механизмы государства сковывают частную инициативу. На деле инициативу сковывает «либеральное» (в российском варианте) государство с его вседозволенностью и коммерциализацией санкций. Консервативное же государство сковывало бы не частную инициативу предпринимателей, а администраторов в проявлении их «частной» инициативы, которая является сегодня причиной коррупции и социальной неправды. Укрепление государственности не означает усиления автономности и самодостаточности чиновника, но ровно наоборот – его ответственности и зависимости от тех, кто стоит выше, и от того, что происходит внизу. Укрепление государственности означает укрепление политической воли, а не выпуск новой серии негласных индульгенций на экономические злоупотребления.

Консервативная власть, несомненно, сделала бы большую ставку на репрессивный аппарат, поскольку по мере приближения к своим сверхзадачам она встретила бы серьезное сопротивление в толщах административных структур и в ряде криминальных кланов. Вместе с тем и здесь можно говорить о жестком и мягком варианте кадровых чисток и перетрясок. В такого рода сложных процессах, как показывает исторический опыт, большую роль играют репрессии не полицейского, а идеологического типа. Чиновник должен быть не посредником между властью и обществом, не «полупроводником», но качественным транслятором социальной информации. Он должен «служить» и, по сталинскому выражению, быть «винтиком» – это высказывание отнюдь не лишено смысла в отношении оперативных обязанностей бюрократии.

Сверхзадачей серьезного консерватизма стало бы определенное ограничение свободы слова и совести – не в смысле ограничения прав личности, но в смысле вмешательства в складывание рынка информации и формирование духовной культуры, активного участия государства в их регулировании. Надо сказать, что нынешняя политика власти в области крупных СМИ частично соответствует этому подходу, но остается непонятным, чего в этой политике больше – банального прагматизма или консервативных замыслов. Регуляция может быть жесткая (цензура, запреты, ограничения) и мягкая (воздействие через финансовые корпоративные рычаги, давление на бизнес и менеджмент, ответственный за нарушение должного порядка, система предупреждений и ликвидации лицензий и т. п.).

В свое время Жозеф де Местр писал, что контрреволюция не противоположна революции, но самостоятельна. Ведь только революционные идеологии строятся по принципу: чем «левее», тем лучше. Серьезный, по-настоящему динамический консерватизм не существует по принципу: чем «правее», тем лучше. Он исходит из конкретной ситуации. Должна ли быть введена какая-то тематическая цензура – зависит от состояния нравов в сфере массовой информации и книгоиздания. Должна ли свобода в одинаковой мере распространяться на все организации, называющие себя религиозными, – это зависит от состояния традиционных конфессий: если они ослаблены, пережили тяжелые времена, то их нужно поддержать в ущерб заезжим миссионерам и изобретенным вчера религиозно-финансовым пирамидам. Должны ли существовать лимиты в отношении свободы перемещения (получения постоянного места жительства) – по всей видимости, они могут быть сняты только при достижении очень высокой социальной стабильности. Должна ли быть армия призывной или профессиональной – это решается в зависимости от комплексной военной доктрины.

Все больше людей осознает абсурдность существующей системы выборов, в которых отчуждение избирателей от избранников становится катастрофическим. По существу и для власти, и для народа выборы становятся тягостной формальностью, добровольно взятым на себя ритуалом поддержания демократических приличий.

На такие вопросы не может быть «метафизических» ответов, здесь нет однозначного мерила и критерия абсолютного социального блага.

От Думы к Собору[8]

Политологическая фантастика ближнего действия

Сдвиг к неофундаментализму

Русский неофундаментализм – пока туманно просматривающая, но уже ощутимая государственная идеология, которая позволит по-новому вписаться и в международную ситуацию. Государственность все больше осмысливает себя в качестве носительницы самостоятельной цивилизации, освобождающейся от остаточных явлений «переходного» (постсоветского) периода. Этот сдвиг является не капризом элиты и не капризом электората, а современным и своевременным (скорее даже запаздывающим) ходом в развитии нашей политической системы.

Вообще нужно вести речь о «фундаментализмах» во множественном числе, поскольку можно найти разные фундаменты реставрации и реституции традиционных ценностей. Либо же можно говорить о комплексном неофундаментализме. Главным итогом выборов в Думу я бы назвал наметившийся в государстве Российском сдвиг к именно такому комплексному неофундаментализму, который видит Россию более автономной, более дистанцированной от Запада и в этом смысле менее жестко привязанной к внешней политике. Новая политическая система России будет строиться исходя из внутренней политики к внешней, а не наоборот (наоборот было при главенстве идеи «мировой революции», «обгона Америки», натужного «вхождения в круг цивилизованных государств»).

В то же время происходящий сдвиг имеет ярко выраженные внешнеполитические основания. Так, в частности, США все дальше перемещаются в зону идеологического неофундаментализма, подавая тем самым пример всем иным цивилизациям.

Постсоветский (он же постмодерный) период заканчивается, наступает время собственно новейшей русской истории, когда государственность будет находить органичные формы, отвечающие долгоиграющим константам нашей политической и жизнеустроительной культуры. В новейшей политической системе России будут свои крылья, своя голова, свое туловище политического организма, не похожие на западные образцы.

Несмотря на пугающее название, фундаментализмы могут быть определены в широком смысле как серьезное, вдумчивое отношение к традиционным ценностям. Неофундаментализм в отличие от просто фундаментализма строится как преодоление модернистского проекта, как осознание исчерпанности и внутренней опустошенности этого проекта. Для неофундаменталистов модернизм перестает быть актуальным социально-политическим мировоззрением, уходит «на пенсию» идеологий. Если же он сопротивляется, то сегодня это означает уже не былую здоровую агрессивность, но злонамеренную и ядовитую профанацию, негативную фазу пустотного, паразитического постмодерна, лишенного духовных и идейных ресурсов, цепляющегося за внешние рамки своего существования.

В XX веке русская цивилизация была то и дело вписываема в некий универсальный интернациональный проект (марксистской революции, социал-демократического переустройства мира, «нового порядка» Третьего Рейха, позднесоветского мутирующего двуполярного «сдерживания», неолиберальной глобализации). Могут быть проекты менее масштабные, которые, тем не менее, остаются по своей природе модернистскими: жесткое согласование внутренней экономической политики с институтами Бреттон-Вудс, контроль за нераспространением атомного оружия, соблюдение экологических протоколов, несение ответственности перед институтами, следящими за соблюдением прав и свобод, жесткое участие и своего рода «круговая порука» в антитеррористической коалиции и т. п. Все эти сети еще крепки и могут даже казаться сетями, оплетшими мир (особенно это относится к «антитерроризму»), однако на деле они являются сегодня рудиментами интернационализма XX века. Настоящий неофундаментализм может частично участвовать в некоторых из этих малых модернистских игр, но только на взаимовыгодных условиях и не слишком серьезно. В случае необходимости он проигнорирует мнение как крупных чиновников международных институтов, так и ближних и дальних соседей.

Противостояние НАТО и Варшавского договора были последним и предельным выражением модернистского двуполярного проекта. После крушения этой системы произошло хотя и не молниеносное, но реальное распадение модернистского проекта в целом. Это был распад не в постмодерн (или постсовременность, как считали мыслители-проповедники «конца истории»), а распад через постмодерн к новой истории, к новому «началу» истории.

Неофундаментализм является аллегорией самодостаточной цивилизации, суверенитет которой не подлежит сомнению. Есть суверенитет юридический, существующий для удовлетворения правовых амбиций малых государств-наций, но есть суверенитет, наполненный более существенным содержанием – цивилизационный, основанный не на воле наций к самоопределению, а на доказавшей себя идентичности существующих больших историко-культурных миров.

Сегодня распад модерна закончен и начинается движение к неофундаментализму всех участников мировой жизни. Впереди идут Америка и Европа, за ними идут уже Китай, Россия, Япония, Индия, исламский мир. Однако все мы пойдем за ними на этот раз не как западники. Потому что в отличие от модернизма неофундаментализм у каждого свой, он не терпит подражаний (консерватизм, традиционализм, ортодоксию с Запада не позаимствуешь, это могут пытаться делать только в кабинетных условиях).

Поражение партий масонского образца

Самым существенным и мало замеченным фактом последней избирательной компании стало то, что в парламенте не только не осталось партий, навязчиво присваивавших себе имя «правых», но и осталось очень мало тех, кто по традиции именовался «левыми». Иными словами, определение «правых» и «левых» в отношении парламентского расклада сил устарело. Это связано с глубоким кризисом парамасонской политической традиции в России. Собственно «лево-правые» ориентации в отношении политики идут вовсе не от первых европейских парламентов, а от тайных организаций, в которых левые и правые крылья существовали изначально и рассматривались как внутренне единые и необходимые друг другу диалектические полюса социальных преобразовательных движений. В этом собственно и состоит ключевая парадигма модернистского проекта.

Хочу оговориться, что, на мой взгляд, теория масонского заговора слишком сильное, слишком параноидальное объяснение происходящего и происходившего в России. Запад в Смутные времена в России всегда поддерживает раздробляющий государство олигархизм, «семибоярщину», «семибанкирщину», режим многовластия. Было бы странно, если бы Запад не поддерживал подобные институции и не преследовал через них соблюдения своих интересов.

Дело не в заговоре, а в реальном наполнении интеллектуальной жизни, в том числе жизни русской интеллигенции, просветительскими и якобинскими архетипами. Сила этих архетипов в том, что они до сих пор действуют бессознательно и через бессознательное. Однако, традиционализм и неофундаментализм внутренне не описываются в категориях «правое-левое», поскольку для них различные органы единого политического целого выстраиваются по принципу открытой иерархии, а не по принципу «винта», «симметрии», «равенства полюсов».

Сегодня проиграли партии-носители архетипа политического масонства. Так, КПРФ и «Яблоко» – классические партии масонской традиции (загадочное родство между этими двумя фракциями многими ощущалось, но не формулировалось ясно, обычно искали в «Яблоке» социал-демократические нюансы или в КПРФ – либеральную закваску, но все это было не слишком зорко и чересчур приблизительно). КПРФ на сегодня остаточное явление старой системы, осколок советского айсберга, последний инертный оплот модернизма в России.

СПС – современное неолиберальное крыло того же модернистского архетипа, которое в наибольшей мере соответствовало постмодерному разрушению советского уклада и возглавило это разрушение. Роль гайдаровского направления в России была чисто отрицательной, разрушительной. Все положительное в этом направлении связано с анестезией демонтажа, а вовсе не со строительством государства. Закрытие «ненужных» предприятий, сворачивание «ненужных» отраслей экономики, социальная поддержка низших слоев и компенсации фактически «ненужному», «списанному со счетов» поколению россиян, в то время как новую Россию можно строить только в расчете на новое поколение – все это прямо и недвусмысленно было заявлено ведущими идеологами данного направления.

Однако то, что делала «правая» рука, незаметно одобряла рука «левая», коммунистическая. Поэтому реальный вызов либерализму был брошен не со стороны Зюганова и его патриотического окружения, а со стороны сначала Президента в его антиолигархической политике и теперь со стороны думских неофундаменталистов.

Коммунисты играли в 90-е годы свою часть негативной, разрушительной политической драмы: своей риторикой долгое время они не давали выйти на авансцену русской политической жизни «третьей силе», силе неофундаменталистской. Однако, дело опять же не в заговоре, а в том, что КПРФ, сама того не сознавая, в силу своей инертности и анахроничности своих идеологов, продлевало жизнь двоичной «лево-правой» политической картинке, самодовлеющей, оторванной от реальной жизни нации, оставляющей населению России только чувство безысходности.

Итак, на смену парамасонскому архетипу приходит неофундаментализм, который уже сегодня представлен несколькими партиями, хотя представлен ими и неадекватно. Так называемая «партия власти» все больше превращается в носительницу полубессознательного, но вполне реального «бюрократического фундаментализма»; бюрократия осознает самое себя как внутренний оплот государства и цивилизации и стремится к облагороженной манифестации своей миссии – «госслужбе», «служению Отечеству» и т. п. ЛДПР несет в себе виртуальный, постмодерный фундаментализм, который сразу же лопнет при реальном утверждении в идеологическом поле подлинного, реального политического фундаментализма. Напротив, блок «Родина» выглядит сегодня как инкубатор и лаборатория национального, религиозного, корпоративного фундаментализмов. В этой точке политического спектра происходит настоящая выработка официальной идеологии России зрелого путинского периода. В этом и только в этом смысле «Родина» наследует так называемым «правым» («Яблоку» и СПС), она становится источником истории в России, тогда как ушедшие из парламента партии перестают быть таковым источником. Администрация Президента, которую обычно рассматривают как наиболее творческую группу в политической элите, на самом деле очень чувствительна к перепадам общественных настроений; после отставки Волошина эта структура сама находится в открытом, нефиксированном состоянии.

Чубайс был прав, когда обвинил блок «Родина» в «национал-социализме». Однако, правота Чубайса должна быть оценена не как правота аналитика, наблюдателя, а как правота последнего «рыцаря» парамасонской традиции в России. В этой традиции термины «национал-социализм», «фашизм» или «ур-фашизм», согласно крупному магистру этой же традиции итальянскому писателю и ученому Умберто Эко, являются не категориальными, но соотносительными понятиями. Так положено именовать всех, кто «выходит за пределы терпимого», всех, кто «чрезмерен», с точки зрения неолиберальной политической культуры. Открытый неофундаментализм конечно же выходит за пределы терпимого, с точки зрения модерна.

Может ли возродится в России идеология, преемственная в идейном плане по отношению к парамасонству? Это как раз те идеологии, которые принято называть «новыми левыми» и «новыми правыми». Возможно, сегодня подобные силы могут явиться как плеяда российских антиглобалистов. Линия Президента Путина на сегодняшний день поразительно сочетает в себе «новые» правые и левые внешнеполитические мотивации: тесное партнерство с атлантизмом и вхождение в европейское содружество, глобальный антитеррор сочетается с проповедью многополярности. Нетрудно догадаться, что подобное дипломатическое балансирование между противоположностями может скрывать за собой созревающий государственный неофундаментализм. Сила этой идеологии не в бряцании оружием, а в подспудном накоплении ресурсов.

Векторы бюрократический и идеократический

Можно указать два главных вектора смещения от Думы к Земскому Собору.

Первый из них – бюрократический – олицетворяет главный победитель выборов, «Единая Россия», зависшая в идеологическом смысле между идеалами общества и общности. В строгом смысле единороссы – это не «партия власти», а «партия узаконенной коррупции». Они движутся не сверху, они движутся вверх: из области администрирования в область публичной политики, из области «услуг населению» в область «национальных героев» и «вождей». Главная проблема этой партии – отсутствие адекватного теоретического самосознания, однако эта проблема была искусственно заморожена, поскольку партийные лидеры сочли за благо занять выжидательную позицию в деле идеологического строительства.

Мотивация единороссов предполагает совсем не «масонский» архетип, поскольку она не зиждется на понятии общества, а несет в себе идею сквозного представительства своей корпорации, своей стаи, своего клана на всех уровнях национальной жизни. Главное стремление «Единой России» как тотальной системной силы – узаконивание сложившегося в российской жизни кланового статус-кво.

Большинство деятелей «Единой России» наверняка впишутся в будущий Земский Собор, однако, они уже не будут носителями интересов коррумпированных кланов. В перспективе неофундаментализма коррупция мечтает стать цивилизованной и легитимной силой, то есть перестать быть собой. Судьба этого направления в России, несмотря на все либеральные проповеди, так и не превратиться в олицетворение «общественного мнения», но сложится в адекватную русской цивилизации органическую силу общности.

Формы «общности», «общака», «общины», казалось бы архаические, на деле неустранимы из российской политической жизни. Проблема единороссов в том, что они комплексуют перед химерой «общественного мнения», которой либералы через свое влияние в СМИ пытались подменить реальное «мнение народное». Хороший бюрократ несовместим с этой химерой и не постигает ее. Он не видит перехода от клана и корпорации к «общественности». И в этом заключается сила и правда бюрократа. «Единой России» следует осознать себя как движение бюрократического неофундаментализма, осознать бюрократизм, управленчество и корпоратизм как свою главную антропологическую и духовную ценность и не стесняться этого.

Второй вектор движения к Земскому собору – идеократический. Его носители – это народные трибуны, проповедники, а не бюрократы. Однако те и другие нужны друг другу и дополняют друг друга. В 90-е годы на пустом поле идеократического творчества процветал В.В. Жириновский. Хотя в целом его ЛДПР является не менее симулятивной политической силой, чем КПРФ или Яблоко, однако, культурологически она была более грамотно выстроена. ЛДПР – это самая игровая, самая постмодерная партия, симулякр симулякров. Живучесть Жириновского связана с неустранимостью провокаторского архетипа в российской политической традиции. Провокаторы необходимы России, являясь частью этой глубинной традиции. Но их миссия в спокойные, несмутные времена – находиться в тревожащей власть оппозиции, в подполье. Только в условиях постмодерной думы, в условиях искусственной системы политических представительств они становятся партией маргиналов, партией русской черни, ключевой партией политического спектакля и театра.

В этом смысле во время последних предвыборных теледебатов произошел знаменательный случай: Жириновский, наконец-то, столкнулся с реальной угрозой быть избитым в кулуарах телевизионной студии (представителем блока «Родина» Андреем Савельевым)[9]. Почтенный актер политического театра, выплескиватель стаканов и таскатель за косы и вихры, на этот раз не на шутку испугался реального мордобоя, что было заснято на пленку и показано уже после выборов.

Блок «Родина» набрал вес не за счет идеологии, а за счет набора убедительных лиц, каждое из которых несет в себе неразвернутую до конца идеологию. Этот блок напоминает собой пока лишь инкубатор новейших идеологий России XXI века. Из «Родины», как из большого бутона, может развиться целый ряд новых политических направлений. Главная проблема «Родины» и близких ей союзных политических сил – практическое отсутствие серьезного влияния в общенациональных СМИ. Это обстоятельство будет объективно тормозить развитие политической жизни. Как только эта проблема получит свое частичное решение, картина станет меняться очень быстро.

Попробую произвести прогностическую реконструкцию этого развития и показать, какие политические силы разовьются из зародыша «Родины». На мой взгляд, это будут идеократические фундаментализмы, которые, однако, сразу выступают не в отдельном, абстрактно-обособленном существовании, а в облике неких союзов (симбиозов).

Во-первых, это национально-государственный фундаментализм, понятый как возрождение традиционно империалистической линии российского (и советского) государства. Это линия Ивана Грозного – Николая I – Сталина. В основе этой идеологии лежат славные победы русского оружия, традиции очищения от ересей, «правых» и «левых» уклонов, формирования «генеральной линии», политической ортодоксии, монологического державного пространства. Учитывая современную технологическую базу, эта версия неофундаментализма может быть весьма утонченной и деликатной, так что ассоциации с «опричниной» XVI века или с НКВД Ежова и Берии могут оказаться слишком грубыми и неточными.

Во-вторых, это религиозный фундаментализм, который будет основываться на союзе традиционных конфессий, то есть православия, ислама и буддизма. Иудаизм и католичество с трудом укладываются в эту парадигму, им скорее будет отведена роль образцово-показательных маргиналий. Не меньшую, чем две эти малочисленные, но амбициозные конфессии, проблему для будущего министерства по делам вероисповеданий могут составить некоторые протестантские общины (баптисты, пятидесятники), так что здесь есть задел для политического творчества.

В-третьих, это малые корпоративные и национальные фундаментализмы: здесь блок «Родина» вступает в смычку с бюрократическим фундаментализмом единороссов и может до неразличимости срастаться с ним, в зависимости от конъюнктуры. Наполнение программы реставрации корпоративной иерархии в России может быть различным. Однако существо этого наполнения вполне ясно: речь пойдет о восстановлении имперского хозяйственного и технологического пространства в опоре на существующие корпоративные, национальные, локальные уклады. Ясно, что обслуживание государственного неофундаментализма потребует решительных инвестиций в ВПК и смежные высокотехнологичные отрасли на уровне, не уступающем советскому. Восстановление и развитие многоукладного имперского хозяйства будет определяться геоэкономическими мотивами, и темп политического обустройства империи будет задавать темп экономических решений. При этом инфраструктура восстанавливаемого пространства сама может диктовать конкретные политические шаги, нужды инфраструктуры отчасти определяют конкретику экономических программ.

Каким будет Собор

Новые политические реалии потребуют новых конститутивных форм государственности. Вероятно, эти формы будут напоминать наши старые Земские Соборы, которые некоторые из иностранцев того времени называли «парламентами», а не «подобиями парламента», как стыдливо именовал их В.О. Ключевский. Не исключено, что и само имя новых политических форм будет позаимствовано из нашей традиции. Если позволить себе небольшой историко-теоретический экскурс, то, во-первых, следовало бы отметить, что созыв первого Земского Собора в XVI в. осмысливался не как нововведение, но как восстановление, реставрация русского государства в том виде, как оно существовало до своего разъединения. Россия в тот момент вышла из состояния раздробленности на уделы, каждому из которых было мало дела до другого. По мысли историка И.Д. Беляева, Собор «должен был увенчать собою объединение Русской земли», когда вся Русь «начала тянуть к Москве», опять стала ориентироваться на единый центр.

Принципом соборного зова был не выбор депутатов, но скорее отбор общинами лучших и важнейших своих представителей, «лучших, крепких и разумных людей», как отмечают исторические источники. Известно, что крепкие крестьяне и посадские люди с большой неохотой бросали свои дела, поскольку были кормильцами и реальными руководителями своих хозяйств – представительство на Соборе было для них не политическим карьеризмом, а государственным долгом и заботой со стороны населения о России в целом.

Даже безотносительно Земских Соборов соборность оставалась всегда в России существенной моделью социального мироустроения. Это не выдумка русских религиозных философов, а серьезная понятийная категория, которая неплохо «работает» как объяснительная схема на всем пространстве русской истории, за исключением трех Смутных времен (начала XVII в., начала XX в., конца XX в.). Можно даже сказать, что Смутные времена являлись у нас кризисами соборности, тогда как в остальные периоды (в том числе советский) мы видим ее как не всегда сознаваемую, но действующую модель внутрироссийских взаимоотношений. Сложная переплетенность интересов и обязанностей различных общин, групп и корпораций разрешалась в соборности не через конфликтную парадигму («война всех против всех»), а через парадигму сострадательности. Решение не принималось до тех пор, пока не вырабатывалось единодушного мнения.

Что будет означать Собор XXI века?

Он не столько заменит собой, сколько упразднит Федеральное Собрание вместе с самим принципом разделения властей. Президент при этом не станем государем, однако он может стать чем-то вроде «отца отечества», выпестовавшего органические государственные формы.

Законодательством займутся не говоруны, сумевшие убедить спонсоров дать денег на избирательную кампанию, а профессионалы. Профессионалам можно будет указать сверху (от Президента, от правительства, от Собора), какие законы нужны стране. Во-вторых, государство будет рекрутировать элиту по принципу более способных, а не по принципу вотчинному (когда верховная власть окружает себя «своими человечками», а те окружают себя вновь своими и так без конца) и мобилизовывать нацию для решения первостепенных государственных задач.

На Соборе будут представлены следующие политические крылья.

1. Православное народничество (сегодня это линия Глазьева). В данном направлении будет сочетаться духовный пафос русской традиционной этики и пафос русского «народничества», широкого общественного движения XIX века, впоследствии одухотворившего, наполнившего конкретным этнокультурным содержанием политику большевиков в том, как они строили новую советскую «народную» культуру. Идеологически это направление может быть определено как фундаментализм социальной правды. В этом главное содержание народничества (этого содержания как раз была лишена «Народная партия» Г. Райкова, которая пыталась эксплуатировать культурологический образ «народничества»). По мысли Рогозина, это направление во многом напоминает лейбористскую идеологию, однако, с глубоко российской спецификой. Если сегодня своей центральной задачей это направление видит в том, чтобы ограничить зарвавшиеся корпорации в их несправедливом отношении к общенациональным богатствам, то в будущем заботой его станет обеспечение «классового мира», гармонии сословий (совершенно не «левое» идеологическое направление, несмотря на устойчивые и упорные мнения о блоке «Родина» нынешних аналитиков).

2. Державничество (империализм), ассоциирующийся сегодня в наибольшей мере с линией Рогозина. Это направление будет представлять фундаментализм традиционной российской государственности, собирательницы земель и покровительницы народов, России как собора племен и вер. В основе имперской системы ценностей будет лежать приоритет не количественный (перевод и пересчет людей, племен и традиций в деньги, киловатт-часы и т. п.), а духовно-политический. Экономическая целесообразность, о которой столь рьяно говорили Чубайс и Кох, в этой перспективе оказывается ценностью служебной. В имперской экономике никого не будет волновать, сколько процентов от экономики Великороссии составляет экономика какой-нибудь другой Руси. Каждый атом империи обладает абсолютной ценностью, каждый гражданин империи – носитель неприкосновенности и чести Великого Рима.

К сожалению, в нашумевших теледебатах с Чубайсом Рогозина мы этих положительных программных мыслей от него не услышали. Но всему свое время, неофундаменталистам тоже нужно время, чтобы осознать себя в новой роли и в новой еще только складывающейся ситуации.

В империи никого не будет волновать, сколько процентов от экономики Великороссии составляет экономика какой-нибудь другой Руси. Каждый атом империи обладает абсолютной ценностью, каждый гражданин империи – носитель неприкосновенности и чести Великого Рима. При этом сострадать всем остальным должны не только империалисты, не только русские, не только православные, но и сами «остальные».

3. Евразийское крыло как коалиция культурных автономий и корпораций, станет еще одним полноценным направление новой российской политики. В разные периоды государственного строительства оно может быть более окрашено в религиозные и местно-национальные тона, а может быть менее в них окрашено. Главное, что разногласия между фундаменталистскими силами, между корпорациями решаются в соборе не по принципу голосования, а по принципу взаимопроникновения и взаимосострадания. Сострадать всем остальным должны не только империалисты, не только русские, не только православные, но и сами «остальные» должны сострадать друг другу и «титульным», «первенствующим» народу, вере и государственности. Это означает, что нагрузки и тягла должны распределяться справедливо, что перегрузок на становой хребет цивилизации быть не должно.

Спасение в империи

Фундаментализм социальной правды, государственный фундаментализм как в его идеократическом, так и в бюрократическом измерениях, традиционные религии, национальные фундаментализмы, корпоративные и местные уклады могут найти свое примирение только в имперской системе координат.

Империя не тождественна монархизму, главным в ней является аристократическая составляющая, из которой империя черпает силы для собственного обновления и ответов на вызовы со стороны других цивилизаций. Монархизм можно рассматривать как внутреннюю возможность имперского направления. Внутри имперского движения он должен созреть, на сегодняшний день он слишком оторван от жизни, чтобы рассматривать его в качестве политически перспективной темы. Однако созревание монархической идеологии может произойти гораздо быстрее, чем это сейчас кажется, поскольку сама монархическая традиция является самой разработанной из всех наших политических традиций.

Религиозный фундаментализм (преимущественно православный и исламский) в России после 1991 года несколько окреп, однако, по существу, он остается по историческим меркам чрезвычайно слабым. Очень важно отметить, что фундаментализм представляет собой существенную черту этих религиозных традиций (неслучайно, в своих словарных значениях понятия «православие» и «фундаментализм» почти совпадают). Его место и роль в политической жизни России очень малы (пока он не представлен напрямую ни в парламенте, ни в исполнительной власти), тогда как авторитет традиционных религиозных институтов в обществе непропорционально высок, что признают даже атеистические и антифундаменталистские аналитики.

Спасение национальных, религиозных, корпоративных фундаментализмов в России – вступление в коалицию друг с другом, завязывание в дружественные узлы интересов друг друга. Собственно, развитие России стоит перед одной-единственной альтернативой: либо усугубление противоимперской, навязанной извне стратегии, в результате которой фундаментализмы российской цивилизации расходятся, окружаются изолирующей оболочкой, нейтрализуются и враждуют в атмосфере своего рода ценностной анархии; либо восстановление имперского союза, имперской коалиции фундаментализмов, в результате чего выстраивается их иерархия, позволяющая всем фундаментализмам играть позитивную конструктивную роль в развитии государства и реализовать свой творческий, ценностный потенциал.

Следует заметить, эта реализация будет протекать не в эксцентричных и экспансивных, а умеренных и гармоничных формах – фундаментализм в империи уравновешен и взвешен, тогда как вне империи он превращается в сепаратизм и терроризм. Империи не свойственны экстремистские методы политической регуляции, поскольку империя по определению является собором разных миров, культурой общежития различных традиций. Империя допускает (как Бог «попускает») инаковость веры, инаковость культурной специфики своих подданных. Она воспитывает их в духе уважения к соседям и собратьям по империи. Разрушители империи, напротив, всегда эксплуатируют чувства отталкивания по отношению к дальним родственникам и соседям, нагнетают противоречия и несоответствия до степени невозможности жить вместе, творить общую судьбу. Для этого они используют и религиозные, и этнические, и языковые различия. Империя обращает в силу и очарование то, что анархия и сепаратизм выдают за слабость и безобразие. Это два принципиально несовместимых стиля мышления.

О неизбежности репрессий[10]

Чиновник легко переживает любую революцию и любые репрессии, однако на этот раз мутация его социальной роли зашла слишком далеко

В России нет «граждан» и еще долго не будет. В России есть «обыватели». (…) Доверить «обоз с драгоценностями», каковому подобна Россия, да и всякое государство, – невозможно «обывателю». (…) Чиновник есть «гражданин по найму»…

В.В. Розанов

Вечная борьба с обюрокрачиванием

Русская бюрократическая машина всегда вызывала в обществе зуд «революционности». Перестройка началась борьбой с бюрократизмом, обличением бюрократии подпитывались и радикальные и нигилистические настроения XIX века. В ключевые эпохи преобразований проблема чиновничества и его ротации (перетряски, «чистки») всегда стояла на повестке дня. В настоящее время мы подступаем к тому же гордиеву узлу нашей социальной реальности: нынешняя управленческая система вопиюще неадекватна государственным задачам, которые вскоре встанут и уже встают перед нами. Дело даже не в коррупции, а в той вялости, безынициативности, отсутствии гражданского пафоса и веры в Россию, которая необходима управленцу для участия в организации больших стратегических проектов. Наш чиновный аппарат носит характер не мобилизующего, а демобилизующего класса.

Чиновник всегда с ухмылкой воспринимает абстрактные кампании по борьбе с бюрократизмом. Уж он-то знает, что ему это не угрожает. Угроза должна носить более или менее персональный характер (немилость начальства, опала в результате борьбы кланов и корпораций, использованные недоброжелателями донос или жалоба). Через абстрактную борьбу с бюрократией всякий раз начинают разрушение не злокачественной опухоли административного произвола и саботажа, а разрушение самой государственности, и только государственности…

Один из парадоксов России в том, что у нее нет более исконного, более неизменного социального начала, чем чиновничество. Самой традиционной силой в России оказывается не духовенство, с его титульной принадлежностью Традиции, прошедшее через многозвенное горнило страданий и истреблений – но именно чиновничество. Невзирая ни на какие идеологические перевороты, само по себе оно духовно преемственно и несет в себе вечные узнаваемые черты. Ни шатко, ни валко, с режущим ухо скрипом, но бюрократия поворачивает вперед колесо государственной машины и вместе с ним преодолевает века.

В критикуемой всеми стилистике «партий власти» в России (и впрямь безобразной, бессодержательной, инертной) парадоксально содержится своя правда. Это «традиционная пошлость» нашего чиновничества, его кондовость и заскорузлость, тесно связавшиеся в последнее время с принципиальной неидеологичностью. В этом последнем отрицательном свойстве, начало которому положили горбачевский плюрализм и ельцинская «департизация», возродилась старинная способность без зазрения совести «переметнуться» от одного самозванца в стан к другому. Но в эпохи выхода из Смутных времен конформизм узаконенного предательства должен превратиться у носителей бюрократического фундаментализма в свою противоположность: мертвую хватку «верности» власти. И бюрократии теперь действительно неохота обзаводиться официальной идеологией, не потому, что она усвоила установки Макса Вебера на «безличность» и аполитичность, а потому что без идеологии как-то спокойнее.

Чиновник в истории России имел дело с разными идеологиями. Он благополучно пережил «опричнину» Иоанна Грозного, трясясь под лавкой под аккомпанемент боярских казней, пережил первое Смутное время, прячась от казачьих и польских банд и уклоняясь от опасных инициатив «Мининых и Пожарских», пережил церковный Раскол, спеша присоединиться к изменчивой и непоследовательной официальной точке зрения. Несмотря на серьезную ротацию при Петре I и большевиках, чиновник доставался в наследство от Московской Руси петербургской императорской России, а из дореволюционной системы явочным порядком переходил в советскую. Чиновник со своим врожденным лицемерием был равно лоялен «чужебесию» Бирона и юродивому патриотизму Павла I, реформаторскому европеизму Александров и консервативному славянофильству Николаев. Чиновники приняли и Февральскую революцию (псевдовласть второго Смутного времени), и были взяты «на оклад» Лениным, и даже сталинские чистки и репрессии они в массе своей перенесли без чрезмерных потерь, закалившись в них и войдя во вторую половину XX века уже всесильным сословием будущей «элиты застоя». Наконец, в третье Смутное время (1985–2000 гг.) чиновник легко «перестроился» и явился на этот раз рациональным вестернизатором, либералом, покровителем бизнеса и даже немножко (в пределах разумного) предпринимателем…

Именно связующий раствор нашего государства и перестал выполнять свою гармонизирующую роль – все сословия в Смутное время снялись со своих мест и сместились.

Так с чем же мы имеем дело, с классом политических оборотней или с наиболее совершенной формой социальной жизни, способной адаптироваться к любым переменам?

Великое переселение классов

Чиновничество, аппарат не тождественен государственности. Государственность рождается и преобразуется в ходе совместной работы всех сословий и слоев, среди которых чиновничество занимает промежуточное место. Это своего рода клей, или цемент государственности, но не ее блоки и кирпичи.

Именно связующий раствор нашего государства и перестал выполнять свою гармонизирующую роль – все сословия в Смутное время снялись со своих мест и сместились. Произошло если не окончательное смешение, то, во всяком случае, патологическое смещение частей государственного организма. Поэтому подлинную проблему нынешней власти составляет не отвоевывание у чиновничества неких участков его влияния – проблема власти в том, чтобы ликвидировать чудовищный перекос в социальной стратификации, который образовался в ходе последнего Смутного времени.

Можно наблюдать четыре главных вектора, по которому произошло смещение социальных ролей, своего рода великое переселение классов: 1) во-первых, весенний разлив блатного мира, завоевавшего себе небывалые возможности (и олицетворяющего «войну всех против всех»); 2) во-вторых, вынужденное перепрофилирование обывателя, сменившего роль производителя на роль посредника; 3) в-третьих, замкнутость на себе интеллигенции, невостребованность ее целеполаганий и традиционных призваний, отчасти и уклонение ее от этой традиционной роли; 4) наконец, в-четвертых, симуляция чиновничеством юридических и бухгалтерских форм социальной жизни в условиях идеологического «вакуума».

Остановимся на каждом из этих векторов подробнее. Сначала посмотрим, что же произошло начиная с эпохи «перестройки» с тремя нечиновными классами в России.

Смутное время стало, по выражению Говорухина, временем «криминальной революции». Впрочем, оно и раньше (в XVII веке и в начале века XX) являлось таковым. Однако на этот раз, согласно канонам новомодного постмодерного стиля, криминализация зашла чрезвычайно глубоко, став одним из конститутивных моментов самого государства. Произошло негласное узаконивание сословия «бандитов», «братков» – по существу сформировалась целая каста, сопоставимая по численности и функциям с силовыми ведомствами. И если силовики стоят на службе государства за зарплату и скудный подножный прокорм, то братки стоят на службе миропорядка Смуты за свою «долю». По существу же мы имели дело со своеобразной канализацией субпассионарной энергии молодежи, которой заперли выход в стихию войны, стихию меча. (Чечня здесь не в счет – как раз в Чечню-то парадоксальным образом сгоняли не столько воинственную молодежь, которой всегда была богата Россия, сколько «серую скотинку». Большинство солдат «первой Чеченской» относятся не к «призванным» в смысле «призвания», а к пушечному мясу, призванным в смысле военкоматовского «призыва».)

Таким образом, вместо рекрутирования воинственных стихий России в направлении завоевательных войн – Смута рекрутировала их в «братву», отчего и численность последней возросла по сравнению с несмутными временами в несколько раз. Как будто какая-то враждебная нашему народу сила снабдила новое «сословие» чудовищным наказом: «Перестреляйте сами себя!» И теперь нужны новые штрафбаты, чтобы как-то нейтрализовать криминогенную ситуацию в России. Ведь призвание большинства той молодежи, которая смотрит сейчас в сторону бандитов, именно такое – воевать за Россию, а не за «авторитетов» и таким образом восстанавливать ее «международный авторитет». Но как много нужно изменить в нашем теперешнем государстве, чтобы хотя бы всерьез поставить подобные социально-политические вопросы!

Обыватель в Смутное время представлен фигурой предпринимателя (мелкого – типа челнока, среднего – типа владельца предприятия, либо крупного – вроде олигарха). В какой-то мере предпринимателями становятся все. В Смутное время даже собака, шляющаяся по помойкам, воплощает собой архетип предпринимателя. Обыватель в массе своей либо прозябает, либо занят несвойственным ему делом: организует предприятия, пытается играть на бирже, берет в банках разорительные кредиты. Риск, никогда ранее не свойственный обывателю, становится для него повседневностью. Все это лишь увеличивает стрессогенность нашего общества, но не делает более эффективной нашу экономику. Ведь на внутреннем рынке новый бизнес занят в основном перепродажей дешевого ширпотреба, который наводняет торговлю и тем самым усугубляет паралич национального производства (то есть того хозяйства, в котором обыватель как раз должен по своей природе реализовывать и воспроизводить себя). Так же как в случае с воинственной молодежью, здесь произошло короткое замыкание социальной стихии – обыватель-производитель замкнулся на себя и перестал быть собою. Его вынудили имитировать чужую идентичность.

Точно так же ушел от своих прямых и коренных обязанностей – учить и лечить – отечественный интеллигент. Его созидательная социальная роль растворена в плюральности интеллектуальных «племен». Катастрофическое снижение жизненных стандартов в науке и образовании сделали этот род деятельности совершенно не самодостаточным. Интеллигент вынужден рассматривать свои традиционные обязанности либо как вторичный приработок, либо как форму добровольной благотворительности, тогда как основу его жизненного цикла составляет тот или иной бизнес. В результате мы получили плохого педагога и плохого бизнесмена, разместившегося между двух стульев. На примере интеллигента наиболее разительно видно, как Смутное время отправило всех в долгосрочный «отпуск на волю», породило состояние классового кочевья, не укорененных в почве постиндустриальных таборов и ватаг.

«Служба» как потребление

На уровне чиновничества высвечивается смысл происходящих процессов смещения и смешения классов. Целью индивидуальных усилий в такую эпоху становится прорыв в привилегированную прослойку Смутного времени, а прорыв этот теснейшим образом связан именно с чиновничеством, его статуарным ресурсом и его полномочиями.

Идеал преуспеяния нашего современника может быть описан как сложнейший смесительный синтез, то есть, по сути, синкретизм социальных статусов. Гражданин «первого сорта» – это, во-первых, предприниматель, который осуществляет сложные бизнес-схемы, строящиеся не столько на управлении хозяйственными процессами, сколько на связях, имеющие целую систему «крыш» и «прикрытий». Во-вторых, он обыватель в том буквальном смысле, что он свободный человек, не связанный какими-либо подписками и санкциями (грубо говоря, в любой момент он может сменить гражданство и уехать); но обыватель он тогда, когда это ему выгодно – когда же это ему не выгодно, он представляется как человек государства (в его кармане имеется корочка сотрудника МВД, а еще лучше ФСБ, удостоверение помощника депутата, а лучше – каких-нибудь правительственных органов). Опять же, в-третьих, когда ему это выгодно, он говорит на адекватном языке с представителями блатного мира: выясняется, что он входит и в систему оргпреступности, и имеет связи среди известных авторитетов уголовного мира. Наконец, в-четвертых, он, как правило, интеллигент, то есть человек с высшим образованием, не чуждый интересов высокой культуры и остро переживающий свою цивилизационную и духовную идентичность.

Критерием существующей синкретической социальной системы является доллар. Он выступает как универсальный эквивалент всех ценностей. Можно даже составить тарифную сетку, в которой описывалась бы конвертация этих ценностей друг в друга: на коммерческой основе «смена гражданства» может оказаться равновеликой принадлежности престижной госслужбе, либо научному статусу (например, покупка степени кандидата юридических наук), статусу члена гильдии адвокатов. Можно приводить и более вопиющие примеры конвертации статуса, однако следует отметить, что все статусы одному человеку вряд ли нужны, поэтому бартер и прямая торговля статусами служит обычно для продвижения близких людей и партнеров, поддержки их карьере и возвышению.

Гражданин «первого сорта» – это, во-первых, предприниматель, который осуществляет сложные бизнес-схемы, во-вторых, он обыватель в том буквальном смысле, что он свободный человек, не связанный какими-либо подписками и санкциями, в-третьих, он представляется как человек государства (в его кармане имеется корочка сотрудника МВД, а еще лучше ФСБ, удостоверение помощника депутата, а лучше – каких-нибудь правительственных органов), в-четвертых, он имеет связи среди известных авторитетов уголовного мира, в-пятых, он, как правило, интеллигент, не чуждый интересов высокой культуры и остро переживающий свою цивилизационную и духовную идентичность.

Синкретизм Смутного времени – это стиль чужака, который захватывает «не свое» социальное пространство. В этом стиле жизни каждый является всем чем угодно, и никто не является собой.

Источник всепроникающей язвы, поразившей наш политический класс, заключается в грандиозной иллюзии вседозволенности и «свободы», которой живут многие представители русского чиновничества. Сами чиновники в такой общественной атмосфере настраиваются не на сберегающе-упорядочивающую работу – они воспроизводят скорее настрой потребителей. Служба рассматривается ими как потребление, а государство – как объект потребления благ его чиновниками.

Чиновничество всегда было классом, специально воспитуемым государством. Воспитать чиновника очень сложно, воспитать его хорошо – почти невозможно. С этой задачей с огромным трудом справлялись московские цари и петербургские императоры, затем советская партийная власть. Но после крушения советского строя эту задачу вообще оставили в стороне. В чиновники пошли «обыватели», люди без идеи «службы» в крови, люди, в головы которых не была вложена идея «государственности»; те же из партийного чиновничества, кто перешел в новые системы управления, как правило, сами перестроились на обывательский лад.

Справедливости ради нужно отметить, что численное превосходство представителей старой номенклатуры среди нынешнего управленческого и экономического истеблишмента бросается в глаза. По данным социолога О. Крыштановской, 75 % кадров в правительственных структурах, и 61 % в бизнесе – выходцы из советской партийной и хозяйственной бюрократии. Та же Крыштановская отмечает, что и в собственно политическом классе (депутатском корпусе) наблюдается явный застой и дефицит притока новых человеческих ресурсов.

Советская система несомненно обладала более эффективными каналами ротации элит и она давала перспективу карьерного роста, – система Смутного времени стремится запирать нижние, непривилегированные классы на их этажах с тем, чтобы не допустить вертикальной мобилизации, которая, понятное дело, угрожает «высшему потребительскому обществу». Наша бюрократия до сих пор занимается преимущественно тем, что осуществляет юридическое и бухгалтерское прикрытие своего потребления, не способствующего восстановлению реальной экономики России и оздоровлению ее социальной инфраструктуры. Это номенклатурные «мутанты», по выражению А. Оболонского, – сегодня именно они служат главным тормозом на пути преодоления последствий Смутного времени.

Сменить безнадежное поколение

В современном чиновном классе можно наблюдать очень мало качественных отличий от «низов» общества. Отличия скорее количественны: люди «первого сорта» стоят у рычагов распределения социальных благ, и потому у них оседает часть распределяемого; имеют возможность путем предпринимательских схем, прямого присвоения и натурального обмена обеспечивать себе изобилие материальных благ, недоступное для людей «второго» и «третьего» сорта; наконец, они имеют более последовательные и обеспеченные политические интересы – вступают в коалиции, которые находят свое выражение в существующей политической системе (при этом не важно, кого они поддерживают: «партию власти» или «оппозицию» – обе суть части единой системы).

Класс управленцев в России застоялся фактически со сталинских времен. После репрессий 30-х годов значительной ротации элит у нас не происходило. Разрушение СССР привело не к смене и обновлению верхних классов, но к их «разводу» по новым государственным «квартирам», новым субъектам международного права. Все это время по разным причинам масштабная ротация элит откладывалось. Но дальше откладывать обновление административных кадров становится невозможно. Под угрозу поставлено существование России как суверенного государства.

Вслед за нашими либертарианцами мы можем сказать (только не в отношении середины 90-х, а применительно к теперешнему времени): ничего по-настоящему не изменится, пока не произойдет смена поколений. Правда, либертарианцы наши имели в виду «списанные» поколения старых советских рабоче-крестьянских и служилых слоев. Они вели речь о «низах», которые вечно бьются над проблемой собственного выживания. Быстро заменить старые низы какими-то новыми низами – дело совершенно невозможное (поэтому официальная идеология Гайдара и была фактически утопической). Сегодня Гайдар в своих выступлениях упирает на горизонтальную мобильность – приток русскоязычных мигрантов, которые должны заместить негодные коренные «низы». Мы же, современные консервативно мыслящие идеологи, будем отстаивать другую точку зрения: необходимо, и чем быстрее, тем лучше, списать со счетов старое поколение управленцев, которые служить государству уже разучились, а созидать на благо общества и страны так и не научились. «Старое» поколение в данном случае не значит пожилое по возрасту, «старое» значит наглое, беспринципное, разуверившееся в советских ценностях, но ни во что новое, кроме эгоистического идеала «потребительского общества», не уверовавшее.

Необходимо, и чем быстрее, тем лучше, списать со счетов старое поколение управленцев, которые служить государству уже разучились, а созидать на благо общества и страны так и не научились. «Старое» поколение в данном случае не значит пожилое по возрасту, «старое» значит наглое, беспринципное, разуверившееся в советских ценностях, но ни во что новое, кроме эгоистического идеала «потребительского общества», не уверовавшее.

Необходимы масштабная ротация элит и масштабные репрессии. Должна прийти новая генерация администраторов и произойти это должно одновременно с репрессиями – чтобы «старики» не успели внедрить в головы и сердца «молодым» навыки коррумпированности и крохоборства. Только репрессии способны разрушить модель синкретизма социальных статусов, расставить чиновников по надлежащим местам и устранить препятствия для нормализации положения несущих сословий, основных социальных страт. Когда я говорю о репрессиях, я имею в виду не столь жесткие меры, которые использовались Сталиным или Иоанном Грозным.

На этот раз они будут носить скорее идейно-политический характер и ограничиваться лишением статуса и (в ряде случаев) конфискацией имущества. Рекрутирование же новой элиты, новых человеческих ресурсов должно пойти не столько через выборы снизу, сколько через призыв сверху и носить ярко выраженный идеологический характер.

Вместе с тем параллель со Сталиным – это не просто метафора. Лидеру России в ближайшее десятилетие придется решать задачи, сходные с теми, что решал Сталин в 30-е годы. Момент «великого перелома» очень близок, возможно, он уже наступил (просто это еще нами не осознано). Сталин был, несомненно, вождем номенклатуры. Перед Путиным, по всей видимости, стоит похожая задача: необходимо создать гораздо более свежую, преданную власти и содержательную по существу управленческую систему, чем та, что существует де-факто. Управленцы не должны быть равнодушными, политически нейтральными. Их место должно определяться не только уровнем образования и деловыми качествами, но и способностью к сплочению вокруг перспективных программ социального действия. Иного пути социальной мобилизации, решения амбициозных стратегических задач просто не существует.

Нынешнее политическое состояние России существенным образом динамично. Это не застой, как показалось многим публицистам в 2003 году, а происходящий сдвиг. Причем сдвиг определяется не цифрами экономического роста, инфляции и даже не цифрами перераспределения акций и прав собственности – сдвиг определяется изменениями в стратификации общества. Начать преобразования стратификации можно только с чиновничества, а продолжить лишь посредством четкой и слаженной работы государственного аппарата, через формирование целого ряда прорывных проектов национального масштаба, вовлекающих большие человеческие ресурсы в реальную экономику.

Одной из специфических черт чиновного класса является его «серость», его «заменимость» (Сталин недаром называл бюрократов «винтиками» государственной машины, хотя он и говорил об этом поощрительно – но это потому, что у Сталина на тот момент репрессии уже состоялись, и обновление аппарата дало свои результаты). Чиновники во всех отношениях сливаются с толпой, иными словами, они иерархически не отмечены, выделяясь лишь формальными признаками своего статуса. С этой классовой «серостью» связано и то, что даже искреннее служение и честный патриотизм у чиновника как-то уж очень неэстетичны, вызывают подозрение в лицемерии. Никто не может так дискредитировать патриотизм и принцип служения родине как неловкий, неталантливый чиновник с его профессиональным формализмом, въевшимся в самую душу.

Идеологическая канва, по которой пойдет вертикальная мобилизация России, в принципе достаточно очевидна и не имеет сколько-нибудь весомых альтернатив. На мой взгляд, чувство социальной справедливости сейчас в России удачно совпало с чувством нужды в державе, империи. Быть противником возрождения идеологии социальной правды и возрождения неоимперской (державной) идеи в нынешнюю эпоху – это, как правило, одно и то же. Верховная власть и патриотически мыслящие ее представители пока выступают заложниками неквалифицированной или умышленно искаженной информации, поступающей по административным каналам. Это искажение социальных сигналов связано с тем, что пресловутый «административный ресурс» носит однонаправленный характер, не обеспечивает подлинной обратной связи с народными массами.

Успех политики Путина может быть измерен только как успешное преодоление острых последствий Смутного времени. Поэтому в живой России, в развивающейся России репрессии неизбежны. Они будут призваны постепенно заменить постимперскую бюрократию на бюрократию нового русского империализма, воссоздать живую, органическую систему власти, которая встала бы на службу традиционным духовно-политическим ценностям России.

Консерватизм в отдельно взятой стране[11]

И что за вздор: Россия Ксеркса или Христа? «Россия – России» – вот что нужно. Св. Константин, Феодосий Великий, Юстиниан были христианскими Ксерксами, во-первых, а во-вторых – Европа либеральная находится теперь вовсе не в периоде перед Персидскими войнами, а скорее похожа на Гоецию в периоде разложения и духовного упадка…

К.Н. Леонтьев

1. Пять принципов Михаила Ремизова

Спорить о том, кто достоин в России прозвания «консерватора», дело довольно скучное. Особенно если учесть, что зачастую горизонты консерватизма того или иного претендента на это имя исчерпываются вещами совершенно курьезными, например, наличием минимального пакета имущественных прав собственника, которому «есть что терять» или тем, что он, подражая Черчиллю, курит трубку (примеры утрированные, но в сущности верные).

Блистательный анализ Михаила Ремизова[12] подготовил обоснование выдвигаемых им пяти принципов, вокруг которых возможна «рамочная» консолидация новых русских консерваторов. Но для начала, как и следовало ожидать, Ремизову пришлось отмежеваться от ложных форм консерватизма, от иллюзорных его подобий и «симулякров». Говоря о консерватизме интегральном или идеологическом (консерватизме в трактовке, близкой Манхейму), Ремизов возможно намеренно обходит дискуссионность и взрывоопасность проблематики «либерального консерватизма» и «консервативной революции», их отличий от «динамического консерватизма» (политического традиционализма). Ниже я остановлюсь на этом болезненном узле, который для Ремизова, возможно, очерчивает поле будущих внутрикоалиционных разногласий в стане подлинных консерваторов, которые призваны произвести из себя «весь политический спектр будущей России». Между тем, сам Ремизов очень близко подходит к определению динамического консерватизма, вскрывает один из его аспектов, когда говорит: «Функционально, консерватизм отвечает не столько за „стабильность“, сколько за „целостность“ и идентичность государственно-политической системы».

Что касается консерватизма в трактовке Хантингтона (ситуационный консерватизм), то он, согласно Ремизову, может выступить и выступает в современной России лишь как эпигонский, то есть в принципе беспочвенный. Так, например, «рейганизм был плодотворен и интересен в свое время и на своем месте – т. е. именно как ситуационный консерватизм, каковым он и мыслил себя сам».

Дело в том, что ситуационный консерватизм, строго говоря, вообще нельзя наследовать. Нельзя быть рейганистом в эпоху, отдаленную от эпохи Рейгана. Новая ситуация всегда требует и нового ситуационного консерватизма (в отличие от консерватизма идеологического). И это не говоря уже о другом уровне: ситуации не исторической, а цивилизационной и геополитической. Ведь быть в России последователем Рейгана или Тэтчер как консерваторов – означает, по существу, не что иное как быть безнадежно оторванными от российской действительности.

Хочу подчеркнуть, я не полемизирую с Ремизовым, но желаю лишь уточнить и усилить его подход. Тем более что он дал во многом беспристрастный и объективный анализ нашей нынешней обстановки в публичной консервативной среде, а не просто выразил свою позицию. Это качество беспристрастности проявляется и в усилиях Ремизова по выдвижению главных целеполагающих принципов для «рамочного консерватизма». К пяти данным принципам он относит:

1) Цивилизационный антиглобализм (в другой редакции – геополитический суверенитет)

2) Экономический солидаризм нации (протекционизм, социальная справедливость и госсобственность на недра и инфраструктурные монополии)

3) Демографический национализм (репатриация против иммиграции)

4) Государственный легитимизм (неделимость страны)

5) Религиозный традиционализм (приоритет и даже симбиоз традиционных религий).

Выдвижение таких принципов верно и необходимо, хотя их формулировки и структура не во всем удачны.

Например, что касается первого принципа, то, на мой взгляд, он неправильно охарактеризован в самом своем названии – «цивилизационный антиглобализм». Определять ведущий идеологический принцип нашей цивилизации от противного недопустимо. Напротив, можно и нужно подчеркивать в этом принципе его положительный внутренний контур, черты не оборонительного оппонирования иному, а самоценности посреди иного. Ведь спор является побочным следствием самодостаточности спорящих сторон. Отталкивание от других не конституирует культуру, а является одной из возможных функций ее развития и выживания. Я бы предложил переименовать первый принцип в «цивилизационный континентализм». Такой термин отражал бы восприятие больших цивилизаций как культурно-политических миров, «человеческих материков»[13].

Второй принцип сформулирован удачнее, однако в его обосновании недостаточно раскрыта крайне важная составляющая, а именно: построение новой трансрегиональной миро-системы, нового хозяйственного макрорегиона. И здесь, при этом уточнении, сразу же возникает прочная связка с пятым ремизовским принципом – «религиозным традиционализмом» – ведь именно Россия реализовала архетип макрорегиональной империи как союза различных традиционных культур. Такой союз в принципе представляет собой идеальную почву для хозяйственной макрорегионализации, исключая саботаж и срыв сотрудничества представителями разных культур из-за переживания ими комплекса «чужака». Для нашей цивилизации-континента как хозяйственного макрорегиона составляющие его народы вместе с их экономиками будут «своими», «братскими», при том что в системе в целом будет соблюдаться «организованная, дисциплинированная разнородность» (по формуле К.Н. Леонтьева).

По третьему принципу у меня нет существенных уточнений, хотя было бы нелишним подчеркивать везде и всегда, что у русских консерваторов речь идет не просто о демографическом национализме, а о прямом и осознанном воспроизводстве в России этнокультурных пропорций. Для нас важно сохранение демографических структур идентичности – и поэтому консервативная власть будет поддерживать эти пропорции через систему дотаций коренному населению в регионах с отрицательной демографической динамикой (то есть с вымирающим и стареющим населением) а также через комплекс других мер, поощряющих рождаемость и снижающих смертность коренных народов[14].

Наиболее сомнителен 4-й принцип Ремизова в силу того, что он представляется как будто излишним, во многом накладывающимся на первый принцип – цивилизационного суверенитета. Ремизов пишет: «Основанием целостности России является историческая преемственность, связывающая воедино все исторические формы российской государственности, независимо от государственного строя и формы правления». Собственно, если принять мои уточнения по формулировке первого принципа, то особая формулировка четвертого становится ненужной. Ведь очевидно, что геополитический суверенитет континента-цивилизации имеет не только сиюминутное, но и длительное историческое измерение. Таким образом, первый принцип сполна обосновывает провозглашение России постимперским «большим пространством». Понятно, что Ремизов следует из внутреннего созерцания собственной методологии – но здесь следовало бы позаботиться о восприятии пяти главных принципов всеми идеологическими консерваторами, со всем разнообразием свойственных им методологических подходов. Принципы должны зафиксировать главные смысловые узлы нашего согласия. А методологические и доктринальные тонкости можно обсуждать далее.

В обосновании пятого принципа, который не подлежит никакому сомнению, Ремизов приводит в основном прагматические аргументы, такие как легитимизация власти, социализация граждан. Я их полностью принимаю. Замечу только, что среди названных принципов хотя бы один должен иметь не прагматическое, а потустороннее объяснение. Материк-цивилизация нуждается в собственных источниках вертикальной инициатической суверенности. Россия укореняется не только в своей земле, но и в небе – и на этом стоит.

2. Сценарий «Года великого перелома»

Достаточно ли этих пяти (или четырех) получившихся принципов? В каком-то смысле достаточно.

Но, возможно, для рамочного оформления консолидации консерваторов следовало бы говорить и о большем числе принципов… На мой взгляд, кандидатами в таковые может быть признан ряд положений, изложенных в «Русской доктрине». Приведу лишь некоторые из них:

• принцип сверхнациональной коалиции этнических групп (Россия – это великороссы плюс русские этнические меньшинства);

• принцип минимального суверенитета в области информации, культуры и науки (в России должны быть помимо прочих крупные государственные телерадиокомпании, киностудии, издательские холдинги, культурные, образовательные, научно-технические институты и т. д., реализующие государственную политику);

• принцип нравственного и ценностного суверенитета (как раз в ходе обоснования такого принципа уместно говорить о русской модели глобализации либо альтер-глобализации в духовно-политическом смысле; также и о параметрах «нравственного мира России», которые, в отличие от «религиозных ценностей», могут прямо проецироваться вовне как цивилизационные стандарты, как всемирная, универсально-«всечеловеческая» программа нашего континента-цивилизации).

Я уверен, что коллеги найдут еще несколько принципов-кандидатов на включение в список постулатов национального согласия. Не назрела ли необходимость всем представителям идеологического консерватизма сообща сформулировать документ подобного рамочного утверждения условий существования России?

Между тем, значение исторического момента состоит в том, что России собственно некуда больше эволюционировать как только к вменяемому идеологическому консерватизму. Все другие пути сейчас означают возобновление разрухи и смуты. В одной из своих статей на АПН я предлагал увидеть в текущих событиях аналогию со сталинским «годом великого перелома» (1929 годом). Напомню, в чем состояла суть этой аналогии. Путин, подобно Сталину, в 20-е годы, давшему возможность внутри НЭПа и партийной демократии вызреть новому курсу на социализм в отдельно взятой стране, дал возможность вызреть в послеельцинской России идеологическому консерватизму, – идеологии России-материка со своими небесными корнями и со своей исторической традицией. Во многом вопреки собственному сознанию, вопреки теоретической и прагматической логике, Сталин тогда, и Путин теперь обращаются от Смутного времени, от революционного перепахивания России к «новому курсу». В этом состоит смысл «великого перелома» как сценария политического развития.

Для большинства идеологических консерваторов тезис о каких-то завоеваниях постсоветской России, которые «хорошо бы сохранить», представляется абсурдным. Но логика истории такова, что для власти, наследующей революционерам и разрушителям, действительность может быть описана только в превращенных терминах. При этом речь идет не о каких-то абстракциях, а о вещах объективных: распаде и дезинтеграции национально-государственного единства, разрушении инфраструктуры, социальной системы и т. д.

Что созидательного происходило в России Смутного времени 90-х годов? Может быть, бум строительства, так называемый «коттеджный бум»? Но он же является обратной стороной «распиливания» фондов конкретных предприятий бывшего СССР. Этот частный пример иллюстрирует не преумножение национального достояния, а его рассредоточение и расточение – и так во всем, и так повсюду. Либералы внушали, что строят в России «рынок», хотя они забыли уточнить, что «рынок» учредили на месте «страны-фабрики». Чтобы из фабрики получился рынок, нужно не строить, а наоборот очень многое сломать и выгрести, освободив место.

Либералы внушали, что строят в России «рынок», хотя они забыли уточнить, что «„рынок“ учредили на месте „страны-фабрики“». Чтобы из фабрики получился рынок, нужно не строить, а наоборот очень многое сломать и выгрести, освободив место.

Ситуация после Смутного времени представляет собой некоторый баланс разрушительных и созидательных тенденций. Кто может оспорить тот факт, что многие разрушительные тенденции Смутного времени так и не повернуты вспять? Ведь до сих пор периферийные осколки империи сдаются геополитическим конкурентам, продолжается демографическая катастрофа, продолжается деиндустриализация России, в экономике воспроизводится модель «ловушки Тэйлора». Эта «стагнация коллапса» объективно выгодна некоторым зарубежным державам, а внутри России – лишь узкой прослойке собственников, не сопрягающих свое будущее с реальным подъемом национального хозяйства. Где-то должна быть точка остановки. И эта точка очертит водораздел между смутой и новой стабильной системой – его-то и называют моментом «великого перелома».

Для Сталина перелом выражался в том, что он избавился от политических конкурентов, что он преодолел оппонирующие тенденции (левый и правый уклоны), выстроил четко работающую систему госаппарата. Для Путина перелом выражается в том, что он также избавился от политических конкурентов, представленных крупными олигархами (Березовский, Гусинский, Ходорковский), преодолел сопротивление внутриаппаратных «уклонов» (Волошин, Касьянов), выстроил во фрунт оставшихся олигархов, партийных политиков и управленцев. Обычно в качестве контраргументов приводят ту самую деиндустриализацию и «пораженчество», о которых я упомянул выше. Добавляют и труднооспоримый аргумент, что у Сталина в 20-е годы не было такой благоприятной внешней конъюнктуры, таких удачных обстоятельств как «цены на нефть» и т. д. Вроде бы справедливые замечания. Однако сама феноменология путинских «реформ», так же как и политика Сталина во время НЭПа, свидетельствует об их половинчатом, непоследовательном характере: захлебнувшаяся административная реформа, преисполненная испуга перед самой собой монетизация, сохранение статус-кво в большинстве отраслей экономики – все это говорит о том, что для Путина центр тяжести реальной политики находится не в этих вещах.

Главное содержание современной политики – формирование новой картины баланса крупных финансовых и политических группировок. Так же и для Сталина главным были не конкретные механизмы, оттачивающие социально-экономическую систему НЭПа, а выстраивание разумной кадровой политики в верхах государственного аппарата, подготовка условий для установления безоговорочной единоличной власти в партии и далее, уже как знак этого установления, – полного отбрасывания НЭПа. Речь идет не о бирюльках, речь идет о создании прочной конфигурации власти – этим и занят был Сталин во второй половине 20-х годов, и Путин в первые пять лет XXI столетия. Многие критики Путина не видят этого политического измерения потому, что оно полностью укладывается в фигуры «передела собственности» и контролируемого перетекания активов. Политическое покрыто финансовоюридической оболочкой, авторитарное начало завуалировано в либерально-консервативный флер, власть говорит на «превращенном» языке.

Но уже в «национальных проектах», недавно объявленных Путиным приоритетом государственного развития, мне видится аналог первого пятилетнего плана, принятого командой Сталина в 1929 году. Хотя по всем меркам масштабы «нацпроектов» и являются пока чересчур скромными. Однако «год великого перелома» еще не завершился. В 29-м его увенчал «новый курс» с отказом от НЭПа и с упором на строительство социализма в отдельно взятой стране. В логике этого сценария нам сейчас следует ждать объявления «нового курса», который наполнит идею «национальных проектов» не только социально-экономическим, но и символическим содержанием. Возможно, «нацпроекты» – лишь первый пробный шар на пути к повороту курса. Доктрина же построения максимально открытой экономики Г. Грефа будет отброшена прочь ввиду ее явной неадекватности реалиям.

«Великий перелом» – это момент истины, узкий путь для власти. Повышенная осторожность, боязнь «порога», страх перед «Рубиконом» – все эти чувства вполне могут обуревать носителей власти в подобный момент.

На мой взгляд, другие сценарии политического развития в ближайшие годы так или иначе могут привести лишь к катастрофическому исходу.

Парадокс консервативной динамики

Ограничившись в теоретической части подходами Хантингтона и Манхейма, Ремизов обошел ряд скользких вопросов, оставив их, по всей видимости, на обсуждение консерваторов уже после принятия «рамочных манифестов» существования России. К этим скользким вопросам относится место внутри идеологического консерватизма таких доктрин как «консервативная революция» и «либеральный консерватизм». Принадлежность этих доктрин интегральному консерватизму – само по себе вопрос.

Стройность подхода Манхейма обусловлена его четким разделением традиционализма (то есть примитивного, доидеологического мироощущения) и консерватизма (как традиционализма, переставшего быть стихийным, достигшего ступени систематического самосознания, обусловленного так или иначе революционными событиями). Следует признать, что такое четкое разграничение терминов большинством современных теоретиков не принимается. «Консерватизм» рассматривают как частный случай традиционализма, более или менее компромиссную, историчную, ситуативную его модификацию. В этом смысле позиция Хантингтона является типичной для современного словоупотребления, но при этом она ее не исчерпывает, а представляет собой крайнее идейное выражение постфашистской интеллектуальной тенденции.

Что я под этим подразумеваю? Собственно, концепция «ситуационного» консерватизма есть не что иное как очередное извращение природы консервативной идеи в угоду западному общественному мнению, травмированному Второй мировой войной и испуганному перед лицом европейской «правой волны» 20-х – 30-х годов. «Ситуационный» консерватизм удобен для либералов и левых, которые манипулируют новейшими тенденциями возрождения национального самосознания в Европе. Ту же роль – манипуляции общественным мнением – играют эти взгляды и в России. Концепцию «ситуационного» консерватизма следует отбросить именно потому, что она манипулятивна. Под шумок о неофашизме «ситуационные консерваторы» стремятся блокировать многие здоровые тенденции, восстанавливающие естественный социальный баланс. При этом «ситуационный» консерватизм представляет собой лишь одну разновидность из целого набора родственных ему псевдоконсервативных инструментов.

Невозможно обойти и избежать темы, которая в очередной раз была поставлена В. Малявиным в его очерке «Между Ксерксом и Христом», где автор попенял Ремизову на неадекватность его классификации консерватизма, в котором в первую очередь «следует различать не предлагаемые Ремизовым типы (бюрократический, романтический, фундаменталистский и проч.), ибо эти признаки вторичны и случайны (контингентны), а уровни, или состояния: консерватизм подлинный, т. е. проективный, и притом, как ни странно, критический, и консерватизм ложный, разрушительный и саморазрушающийся, ибо нигилистически-нормативный…»

Малявин подозревает нас, поколение новых русских консерваторов, в том, что за нашим «фундаментализмом» скрывается мироощущение «взбесившихся гуманистов и вывернутых наизнанку либералов» и предостерегает на примере истории протестантских сект в Европе, что «революции вырастают именно из консервативных утопий и, как показывает наше время, туда же и возвращаются». Малявинская критика представляет собой отрицание парадигмы «консервативной революции» с позиций либерально-консервативной идеологии. Однако, что любопытно, Малявин в данном случае проскальзывает мимо ядра интегрального консерватизма – которое можно обозначить как политический традиционализм или динамический консерватизм. Вместо того чтобы разобраться в сути и потенциале этой доктрины, критик предпочитает навешивать на нее несвойственные ей пороки.

Подлинный консерватизм символизирует не статику, не бездвижность, но самодержавие субстанции, удержание ее целостности и здоровья, в том числе через устранение разрушительных вирусов. Поэтому традиционное охранительство в исконном древнем значении – solos conservator – выявляет не пассивную, а активную сущность консерватизма. В народной фразеологии эти же смыслы представлены в выражениях типа «ты мой ангел-хранитель» – олицетворяющих добрую спасительную силу, которая оберегает человеческую душу от ошибок и влияния темного начала. «Не плюй направо, там ангел-хранитель», – пословица, высвечивающая внутреннюю связь между архетипами консерватизма и «правоты», «правого пути», «правой руки».

Метафизика этого ядра консервативной идеи опознается как «подвижный покой» и «консервативная динамика», «божественный подвиг (снисхождение неба на землю)» и в то же время «безмолвное кипение». К этому парадоксу сводится сущность любой долговечной традиции, любых драгоценных для человечества преемственностей, опираясь на которые, всегда строятся социальные и политические порядки. «Консервативная революция» и «либеральный консерватизм» с разных концов высвечивают эту же истину, это же очарование консервативной идеи, но они призваны не воплощать эту истину, а пародировать ее и паразитировать на ней. Поэтому первая из этих идеологий извращается до срыва из состояния более высокоорганизованной социальной инерции к более низким порядкам той же инерции, а вторая сводится к «притормаживанию прогресса».

Кажущаяся многим критикам абсурдность «динамического покоя» выражает самую суть консервативной идеи, которая ни в коей мере не тождественна инерции либо торможению. Косность и застойность свойственны только тем видам консерватизма, которые поражены вирусами «современности». Все революции проистекают из этого смешения – вирус разложения и дезинтеграции ценностей поражает верхи традиционного общества, лишает их внешний «консерватизм» его внутренней силы, подтачивает его основания. «Рыба гниет с головы». Эта максима способна объяснить, почему любая революция в сущности своей является революцией сверху.

Динамический консерватизм (термин, встречающийся у богослова В.Н. Лосского) представляет собой не пассивный модус охранительного начала, а начало самоисправления и самовыправления, «правого движения» в человеке. Рыба, будучи тяжелее воды, тем не менее, устраивается так, что может свободно господствовать над водной стихией. Птица, будучи тяжелее воздуха, проделывает то же самое в своей стихии. Динамический консерватизм в отличие от своего левого, консервативно-либерального и правого, консервативно-революционного антиподобий выявляет архетип сложноорганизованной живой силы, источник ее локомоции (термин из биологии, блестяще иллюстрирующий консервативно-динамическую идею). Он преодолевает законы энтропии, превозмогает исторические тяготения, опровергает линейные схемы истории. Динамический консерватизм – это жизнь, живая организация. Что произойдет с той же птицей, если подвергнуть ее «консервативной революции»? Ее подстрелят, выпотрошат и набьют дрянью, превратив в чучело. А «либеральный консерватор»? Этот, наверное, больше оценит гастрономические качества птицы. Но ведь птица-то эта – Россия! Это мы с вами.

Еще один пример «консервативной динамики», ставший уже классическим, – евразийская концепция «место-развития», которая дает выпуклое представление о вечной и живой природе конкретной традиции. В горизонте либерал-консерваторов либо консервативных революционеров «месторазвитие» оборачивается уже чем-то иным, искажающим суть «кипящего покоя» – это будет либо «место эксперимента», «место просвещения тьмы», «торжества цивилизации над варварством», «место модернизации», либо «место встряхивания и переворачивания», «насильственного обновления», «перепахивания». Они смотрят на живое мертвыми глазами, они не видят в живом живого. Между тем, перепахивать нужно не страну, не «пахарей от сохи», а застоявшийся уже много десятилетий слой привилегированных «перепахивателей» и «перестройщиков», шоковых терапевтов, перманентных хирургов и экспериментаторов по живому, «революционеров сверху», «конторских реакционеров», «штабных радикалов».

В отношении актуальных задач политического строительства динамический консерватизм содержит в себе программу реновации государственной машины, ее ремонта. Ремонт назрел капитальный – многие узлы и крепления насквозь проржавели и требуют замены. Тем не менее, это замена, а не подмена. Это реновация государства, а не имитация его былых, пройденных состояний. Нужно «на ходу» заменить проржавевшие винтики государственной машины, а не сломать и разобрать ее до нуля, что предлагают революционеры всех мастей, в том числе консервативные[15]. Нужно отправить на перековку негодные элементы, произвести масштабную ротацию элит, а не воспроизводить новый передел собственности и компетенций между одними и теми же субъектами, как призывают консервативные либералы.

4. Против пассивной «всечеловечности»

Сущность идеологии «либерального консерватизма» описывается в разных градусах и оттенках одной и той же позиции: медиума, по выражению Ремизова, между цивилизованным Западом и менее цивилизованной Россией. Если Россия при этом считается страной с собственными крайне ценными традициями и собственными цивилизационными преимуществами, которые надо уметь постигать и задействовать – то это «правый» либеральный консерватизм. Если же Россия понимается как страна в значительной степени «варварская», «отсталая», то это левый либеральный консерватизм или, точнее определяя, консервативный либерализм.

В трактовке Ю. Хабермаса современным консерватором может быть лишь тот, кто, ограничиваясь идеологическим требованием в области культурных символов, соглашается и примиряется с господством либерализма в социально-экономической сфере. Такой неоконсерватизм, если вскрыть его метафизику, следует отнести в русском контексте начала XXI века именно к консервативному либерализму, «левому» в моей классификации.

Где проходят границы между идеологиями? Является ли либеральный консерватизм объемной гранью между консервативным лагерем и «левой», отщепенческой интеллигенцией? Или он включается внутрь консерватизма? Или выталкивается из него? Исторически на эти вопросы дается неодинаковый ответ. Во всяком случае, если избежать крайних решений и признать либеральный консерватизм за границу между консерватизмом интегральным и силами «антисистемы», то получится, что правый либеральный консерватизм – это тот, который рассматривает либеральные инструменты как служебные по отношению к задачам восстановления и реновации Традиции в России. Левый либеральный консерватизм – это, напротив, идеология, в которой тайно либо явно консервативные инструменты и риторические приемы рассматриваются как вуалирующие либеральную стратегию.

Семиотическая неясность либерального консерватизма порождает бесконечную подозрительность и двусмысленность идеологической борьбы. Кроме того, существует и ряд идеологов и публицистов, которые, похоже, сами до конца не определились, левые они или правые либерал-консерваторы. Надо признать, что либеральный консерватизм как методология вообще предполагает балансирование на компромиссе, примирение «двух богов» социума: Бога Традиции и Бога прогресса. Для либеральных консерваторов, по мысли С.Л. Франка, единственным врагом является то, что они договорились считать радикализмом, неважно каким – левым или правым. При этом, добавлю от себя, поле радикализма можно время от времени расширять в целях благотворной и целебной «прививки от варварства», в которой так нуждаются «отсталые» общества. То, что Франк называл «радикализмом», сегодня либералы и сопутствующие им называют «фашизмом». И у либерал-консерваторов постоянно возникает соблазн выдать все более «правое», чем представляемые им взгляды, за «фашизм».

Однако, как известно, невозможно служить «двум богам». Мамона либерализма и Господь Священной Традиции – это ревнивые боги, они не терпят конкурентов. Между тем, призвание либерального консерватора как раз в том, чтобы разговаривать со всеми на их языке – с консерваторами как консерватор, с либералами как либерал. Либеральный консерватор при этом рискует «заиграть» собственную душу.

У либерал-консерваторов и идеологических консерваторов (политических традиционалистов) разные подходы к партийно-государственному устройству. Первые стремятся монополизировать «правый» полюс внутри политической коммуникации, место же левого полюса они оставляют за откровенными вестернизаторами (либо радикальными, либо либеральными, либо, может быть даже, имитирующими консервативные символы, например, «монархизм» со ставкой на сомнительные династические концепции).

Невозможно служить «двум богам». Мамона либерализма и Господь Священной Традиции – это ревнивые боги, они не терпят конкурентов. Либеральный консерватор при этом рискует «заиграть» собственную душу.

Идеологическому консерватизму ближе другой подход: левые и правые крылья внутри русской политики должны вырастать из единого тела, а не пришиваться извне. Когда в консерватизме не останется фрагментов отщепенческой «антисистемы», несомненно, в нем откроется родник внутривидового разнообразия и родятся разные партии. Однако эти партии будут не представителями конкурирующих финансово-бюрократических кланов и не враждебными группировками, а взаимодополняющими стратегиями развития государства, обеспечивающими всей политической системе эластичность. В «Русской доктрине» мы рискнули обозначить главные части политического спектра будущей России как партии «державников» и «народников», что вызвало немало критических отзывов. Однако, тема «народнического» крыла внутри консервативного лагеря не становится менее актуальной.

Дилемма Владимира Соловьева о России как «Востоке Ксеркса» или «Востоке Христа» таит в себе загадку русской «всечеловечности», разгадать которую – как раз задача русского консерватизма. Соловьев в своем стихотворении невольно слукавил – он предложил выбрать между некритическим восприятием двух вещей: деспотизма и «христианского просвещения». Некритически принятый «европейский образ Христа», «соловьевского Христа» может обернуться чем-то даже еще худшим, чем некритическое принятие персидского деспотизма. Он может толкнуть Россию в объятия бесхребетного постхристианского человечества с его извращенными стандартами толерантности – использовать Россию во имя «обманного, фанерного Христа» против ислама, «персов», юга, востока, кого-то еще.

Своя правда может быть выражена только как активная человечность, из которой уже может распускаться и цветок всечеловечности, не отражательной, а наступательной. Мне представляется, что «консервативно-революционные» и «либерально-консервативные» доктрины не вписываются в будущую платформу верной себе, динамично стабильной России. Консервативный либерализм представляет собой не что иное, как ту самую «стагнацию коллапса», которую мы пережили в России на рубеже столетий. Консервативная революция в современных условиях может легко обернуться «оранжевой», поскольку она воспроизводит все те же «протестантские», «милленаристские», «харизматические» архетипы. От «консервативной революции» за версту пахнет истерикой.

Обе эти идеологии представляют различные ипостаси пассивной «всечеловечности» России, отзываются иноземным правдам, забывая о правде внутренней. Нужно озаботиться не тем, чтобы вводить в России законы и порядки по лекалам других цивилизаций, а тем, чтобы выстроить свой материковый мир, избирательно и изобретательно опираясь на ближних и дальних партнеров и вводя разумные и обоснованные карантины против болезней нашего века. Например, против европейской «гуманитарной» мягкотелости, против дубовой американской политкорректности и склонности к двойным стандартам, против китайского гипертрофированного патернализма (который им, возможно, на пользу, но русских способен настроить лишь на новую смуту), против ближневосточного буйства мусульман (которое недопустимо у русских мусульман, у граждан России, где времена «буйства» и примирения горячих полюсов уже исторически пройдены и изжиты), против африканского «пофигизма», который способен поощрить в русских их собственные деградационные комплексы. Всю эту «пассивную всечеловечность» в России нужно распознать и отвергнуть. Оттенки же мирового разнообразия культур предстоит переработать в яркую и полную палитру ценностей, внятных для других историко-культурных миров.

Настало время построить в отдельно взятой России – не социализм, не коммунизм, не рыночный капитализм – а консерватизм.

На первый взгляд, звучит это забавно. Однако здесь-то и заключена так трудно усваиваемая истина. Вместо той или иной разновидности «рая на земле» мы призываем строить самих себя, реальную Россию, земную Россию, которая при этом не забывала бы и о небесном.

Это и будет настоящая русская традиция, настоящий консерватизм.

Аристократическое начало как принцип[16]

Вопрос о соотношении интересов государства и элиты нужно различать по отношению к исторической России (в веках) и современному положению нашего народа. Увы, сегодня мы лишены аристократического начала, оно было истреблено в начале XX века, его так и не удалось воссоздать через партийный механизм в советский период. И в новую эпоху мы вошли как будто с желанием навсегда избавиться даже от мысли о возможности подлинной элиты. Нас как будто хотят приучить к тому, что кроме псевдоэлиты больше ничего не может быть. Что политика грязное дело по природе своей, а серость и скука в среде политиков, депутатов и лиц, «назначенных» в 90-е годы миллионерами и миллиардерами – это норма. В последнее десятилетие в этом негласном споре, который ведется в области бессознательных предпочтений наших сограждан, добавился еще один аргумент в пользу безликих, не проявляющих инициативы элитариев – они способствуют «стабильности».

То, о чем предпочитают молчать практически все наши аналитики, о чем не принято говорить вслух, это то, что в современной России происходит колоссальный исторический сдвиг – происходит попытка формирования новой крупной буржуазии, нового класса реальных хозяев, которому служит государство. И нерешенным остается вопрос о соотношении прав и интересов этого нового класса с правами и интересами гораздо более могущественного международного капитала. Моя интерпретация этого процесса далеко не марксистская. Дело не в классовой борьбе, а в том, насколько жизнеспособна эта наша новейшая элита, насколько чутка она к реальным запросам страны и к реальным угрозам и вызовам XXI века. Не является ли наш правящий класс суррогатом элиты, который уклоняется от исполнения своих прямых обязанностей и долга перед страной?

В истории России интересы государства и интересы элит (то есть избранных слоев, социальных сил, ведущих нацию), конечно же, сопоставимы. Иначе исторической России просто не было бы. Они сопоставляются как подчиненная часть и подчиняющее целое. Олицетворением и волевым проводником этого подчинения в России традиционно выступает верховная власть, которая понуждает элиты служить целому, следовать воле «общего блага», понимаемого в разные эпохи неодинаково. Победы России и ее величие всегда строились не только на сверхусилиях простонародья, но и на самоотверженности аристократов.

Но в современной России мы наблюдаем грандиозную попытку эмансипации элит. Что это означает? Демократизацию? Либерализацию? Приватизацию государственных функций? Приближение к идеалам позднего Просвещения с избавлением от деспотизма авторитарной власти? Нет. Все это внешние покровы происходящего, по сути иллюзорные. Попытка эмансипации постсоветских элит означает явление, которое нередко происходит в разных государствах и цивилизациях в ходе кризиса идентичности: это попытка встроиться в международный «высший класс», престижный не с национально-культурной, а с глобальной точки зрения. Наши верхи не только не имеют собственной программы развития, но они воинственно настроены против самой идеи такой программы. Они нацелены на следование чужой программе и стоят на этом.

Но за отказ от автохтонности, переход на точку зрения глобальности нужно платить. И наши элиты платят. Первородство элиты, носительницы цивилизационного суверенитета, собственной историко-культурной субъектности и собственной миссии, продается за «чечевичную похлебку» дружеских посиделок в высшем обществе, поездок в Баден-Баден, признании со стороны «сильных мира сего». Но самое главное – это иллюзорное чувство спокойствия, «нормальности», комфорта, попытка самовнушения, что все идет по плану.

В чем отличие путинской элиты от ельцинской? В том, что при Путине «первородство» стали оценивать выше, приблизив его к «рыночному» уровню. Это повышение самооценки пропорционально повышению оценки стоимости активов российской экономики. Но суть дела заключается в том, что у «первородства» вообще нет стоимости. Это бесценная вещь. Ее можно оплатить лишь кровью и жертвой.

Сегодня, когда заговорили об инновационном росте России, возможность формирования новой элиты вырисовывается, как минимум, в одном направлении: это должны быть интеллектуалы высокой пробы, изобретатели, творцы, первооткрыватели. А также те, кто способен организовать инновации, внедрить изобретения в практику, преодолеть сопротивление косных слоев, которые не заинтересованы в реальном развитии, а хотят лишь сохранения гнилого «статус-кво». Очевидно, что движение вперед, да и просто выживание России невозможно без глубокой и всесторонней ротации правящих элит.

Охлократическая нелюбовь к аристократии – слепое чувство, принадлежность мироощущения людей с уязвленным самолюбием, внутренней ущербностью. Человек с чувством собственного достоинства сумеет оценить и достоинство других людей, сможет признать над собой и высшее начало, более благородное, более компетентное, более нравственно зрелое и т. д. Потому псевдоэлита и стремится так упорно вступить в «международный кооператив», что она, не будучи способна подтвердить свое превосходство реальными человеческими качествами, ищет внешнего подтверждения своего статуса.

Не имея аристократического начала в государстве, мы как нация будем вынуждены служить чужой аристократии, чужой элите, избранным других народов и цивилизаций.

Ценностные ориентиры динамического консерватизма[17]

Выступление на круглом столе «Факторы стабильности и кризиса в современном российском обществе» в Фонде имени Питирима Сорокина.

Вопрос о стабильности и кризисе в современном обществе, если его поднимать с точки зрения предложенного Сергеем Георгиевичем Кара-Мурзой диалога о ценностях, может быть рассмотрен через некие пределы – предельные схемы, предельные основания. Мы описали эти пределы в концепции ценностей и антиценностей, представленной в доктрине «Молодое поколение России» (Доктрина была разработана нашим коллективом, нашим Фондом и его экспертами к XII Всемирному Русскому Народному Собору). Сергей Георгиевич призвал нас начать диалог о ценностях. Но ведь диалог этот придется нам вести между собой, его не с кем больше вести, как только внутри интеллектуального сообщества. И я не просто призываю его начать, но своим выступлением начинаю его здесь и сейчас.

Посмотрите на предлагаемые мной схемы[18]. Первая схема – это схема традиционных ценностей, которая существовала до революции 17-го года и которая, претерпев некоторые изменения, особенно на своих верхних этажах в советский период, тем не менее, сохранялась, будучи замененной на некоторые суррогаты. Так, «Истина, Красота, Любовь» стали суррогатом Бога, а «Россию как суверенную державу» заменили на некое «светлое будущее для всего человечества», в котором советскому блоку было уготовано первое место – место лидера и глашатая этого «светлого будущего». В основном же советская система ценностей, действительно, была очень похожа на дореволюционную. И то, что произошло в постсоветской России, можно назвать решительным переворачиванием воронки, «переворачиванием стакана», когда в течение 10 лет и на уровне массовой культуры, и на уровне массовой информации буквально произошло раздвоение того «я», того несущего стержня, который был основой наших ценностей в течение целой тысячи лет.

Рис. 1. Типовая схема ценностных приоритетов.

Рис. 2. Схема социальной аномии – в обществе обесцененных ценностей (раздвоение «Я»)

Это раздвоение «я», как это ни покажется парадоксальным, имеет своим фундаментом христианскую культуру, потому что именно христианство дало такой высокий, благородный посыл как восприятие человека в качестве образа Божия, фактически в качестве аналога Божества. Из этого высокого посыла могли последовать и последовали разные последствия. Одним из этих последствий стал европейский гуманизм, который фактически является антропотеизмом, или, переводя на русский язык, «человекобожием». Это такое мироощущение, когда утверждается, что Бога как такового нет, а весь тот высокий пафос, который вкладывался в это понятие, вся молитвенная и литургическая энергия, которая проецировалась на Творца, заключается в самом человеке. Огромная энергия христианства в этом мироощущении высвобождается и направляется на самоутверждение человека и человеческой цивилизации.

Этот антропотеизм приводит к раздвоению ценностей, когда на место Бога человек ставит свое собственное «я». Но, поскольку это не соответствует действительности, он попадает в иллюзорный мир и начинает жить в этом иллюзорном мире, а все его ценности начинают служить фетишу собственного «эго». При этом человек испытывает фантомные боли в связи с тем, что покинутое и незаполненное в его внутреннем мире место Бога, тем не менее, взывает к нему, взывает к его бессознательному, и человек, несмотря на кажущееся стремление к комфорту, а иногда даже возможность достичь этого комфорта, глубоко страдает. Вот, собственно, суть представленного на иллюстрации подхода, описывающего две крайности – две модели ценностей, которые на сегодняшний день противоборствуют в России.

Однако добавлю небольшую ноту оптимизма. Социологические исследования, на которые мы опирались при написании Доктрины, все-таки показывают, что переход к модели антиценностей, к модели «аномии» в России так и не состоялся. Этот процесс был запущен, достиг некоторых результатов, но не победил. И на сегодняшний день нельзя с уверенностью сказать, имеет ли он шансы на победу. Фактически мы сейчас замерли в точке неустойчивого равновесия. Можем двинуться назад, опять опрокинуться в данном отношении в 90-е годы, а можем двинуться и вперед. И я полагаю, что в наибольшей степени это зависит от самого общества.

Сегодня ставился вопрос о том, как должен себя позиционировать патриот России, человек, который считает себя русским, по отношению к государству, к цивилизации, к историческим ценностям. Как мне кажется, ответ достаточно прост: все зависит от того, кем этот субъект сам себя осознает, что он оставляет в своей ценностной модели, а что опускает. Или он усекает в себе уровень высших ценностей – ценности Бога, ценности России в том ее старом понимании, куда включаются полиэтничная нация, собор традиционных вер, держава как мир миров, а не как национальное государство по-европейски, – или все это он оставляет в качестве важнейших элементов своего внутреннего стержня. Если он осуществляет подобную редукцию, равняется на опыт Великой Французской революции, Великой Английской революции, Великой Американской революции и хочет построить аналогический мир у себя, то тогда, наиболее вероятно, мы окажемся во второй модели ценностей (см. илл.) и под видом «национального государства» фактически получим в стране базовую модель антиценностей. Тогда в России сложатся условия для формирования такого поколения, такой «новой расы», глядя на которую в старости, все здесь присутствующие поймут, что они оказались среди инопланетян.

И теперь обращаюсь к тому, является ли ценностью стабильность. Константин Крылов избавил меня от необходимости пространно развивать эту тему. Если мы посмотрим на это через призму приведенных двух моделей, то увидим, что стабильность нейтральна в ценностном плане, а потому не является противоположностью кризиса. Стабильность вполне может быть кризисом, то есть стагнацией, прикрытием и имитацией социальной гармонии, таить в себе не изживание, а усугубление кризиса. Аналогия стабильности с трупом, которую привел Крылов – крайняя. Я бы привел другую аналогию.

Дело в том, что концепция устойчивого развития, которая у нас в том или ином виде восторжествовала в перестройку, это достаточно лукавая идеология, в которой перевернуты ядро и периферия. Ведь самое ценное, что есть в нашей жизни, – это душа, человек, живое существо. Его нельзя описать в терминах устойчивого развития, потому что устойчивое развитие – это некий постоянный и неопределенный по своей направленности процесс, который происходит с этим живым существом. На то, куда идет этот процесс, в формуле устойчивого развития нет указаний. Когда мы говорим о современной России в парадигме устойчивого развития, было бы уместно применить аналогию не с трупом, а с умирающим. Умирающее живое существо – вот что значит устойчивое развитие не в абстрактной, а в конкретно-исторической плоскости.

Гораздо более логично было бы сформулировать высшую ценность становления цивилизации как «развивающееся постоянство». Как поет современный поэт: «Я различил в движеньи постоянство…»

Многие, кто меня знает, уже догадываются, к чему я клоню. Да, речь идет о формуле «динамического консерватизма», о которой пишу уже много лет. Но, действительно, здесь разница кардинальная. Несмотря на то, что, казалось бы, мы имеем дело с имитацией одного и того же принципа, фактически в случае с доминирующей ныне моделью «устойчивого развития» современной цивилизации речь идет о подмене принципов. Традиционная модель ценностей, вверху которой находится Бог, а стержнем которой является – хочу подчеркнуть! – не просто человек, а человек свободный, свобода, самостояние, реализованное на всех уровнях этой модели, несомненно, отражает формулу динамического консерватизма. Это развивающееся постоянство, когда личность сохраняет саму себя и в то же время способна к развитию, способна к совершенствованию. А устойчивое развитие – это модель перевернутой воронки, где человек сам не владеет результатом своего развития и становится заложником этого развития.

Поэтому на формулу «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца» я, как носитель традиционной субъектности ответил бы высказыванием из одного популярного в народе советского фильма. На вопрос: «Ну, что, тебя сразу кончить или желаешь помучиться?» – известный киногерой ответил: «Лучше, конечно, помучиться!»

Спасибо.

Сокрытая харизма[19]

Чему противостоит и к чему призывает подлинный консерватизм в современном мире

Россию нужно ввести в круг цивилизованных стран, – так долгое время заявляли либералы. Однако Россия не может быть «цивилизованной страной» в их понимании. При этом она может оставаться чем-то большим – эпицентром собственной цивилизации, имеющей глобальный потенциал. В этом первая и главная аксиома русского консерватизма.

От размытого термина к смысловой подлинности

Термин «консерватизм» уже несколько лет внедряется в официальной политической практике (первые попытки такого внедрения осуществлялись еще в конце 90-х годов в партии «Единство»). Несколько лет назад правящая партия «Единая Россия» объявила «российский консерватизм», как они его определили, своей официальной идеологией. Знакомство с партийными документами наводит на мысль, что этот официальный консерватизм все еще в становлении, это еще не вполне сложившаяся идеологическая модель.

Гораздо успешнее в этом отношении идет мировоззренческий поиск у Президента Путина, который, начиная с предвыборных статей 2012 года, через целый ряд своих выступлений и высказываний, вплоть до концентрированной идеологической вспышки на Валдайском форуме 2013 года, проделывает на наших глазах быструю эволюцию от духа либерализма к духу классического консерватизма. За несколько лет пройден путь, пожалуй, даже больший, чем за предыдущие 11 лет нахождения у власти.

Вместе с тем само слово «консерватизм», по сравнению с тем, что было, скажем, в XIX веке, превратилось в чрезвычайно размытое понятие. В нынешней ситуации, когда исторически накоплено множество разных толкований этого термина, когда за спиной у нас десятки пережитых и изжитых разновидностей политического консерватизма, употребление этого слова в голом виде фактически делает его непонятным. Есть, конечно, обиходное, бытовое восприятие термина: склонность и приверженность старому, желание сохранить существующий порядок вещей, неготовность воспринимать новые веяния, строгость в нравах и вкусах. Но всем понятно, что не об этом бытовом консерватизме идет сегодня речь, а вот о чем идет речь – понятно далеко не всем. Термин «консерватизм» в значительной степени обезличен, и употреблять его безо всяких эпитетов, – это примерно то же самое, что, например, мычать, говорить нечто нечленораздельное.

На мой взгляд, решение заключается не в том, чтобы отказываться от термина «консерватизм», а в том, чтобы сообщать ему правильные определения, – это, может быть, к примеру, просвещенный консерватизм, социальный консерватизм, технократический консерватизм, национальный консерватизм, наконец, русский (российский) консерватизм, что также делает его достаточно определенным, указывая на цивилизационно-культурный «якорь спасения». Опасность здесь в том, что прилагательное может оказаться лишь неким благопожеланием, и не иметь прямого отношения к сути дела.

С размытостью самого термина связана и несомненная размытость сопряженных с ним представлений. Так, если взять Центр социально-консервативной политики, клуб, который продвинулся в осмыслении сущности консерватизма дальше других официальных площадок, и вообще делает немало полезного для становления новейшей идеологии страны, то и в его документах иногда отражается эта смятенность умов. К примеру, уже в самых первых определениях теоретики ЦСКП допускают такие формулировки: «Главной ценностью консерватизма является человеческая личность, ее достоинство, свобода» («Российский консерватизм в вопросах и ответах». ЦСКП, 2010. С. 3). Подобные формулировки делают консерватизм мало отличимым от других идеологий и производят впечатление попытки собрать отовсюду «хорошее», вернее все, что считается «хорошим» и «приличным» в современном обществе, вместо того чтобы проявить настоящую идеологическую принципиальность и своего рода мужество.

Для теоретиков консерватизма должно быть очевидно, что ценность «достоинства человека» представляет собой остаточное явление после демонтажа традиционных нравственных систем и упразднения понятия «честь». «Достоинство» есть некое свойство индивидуума буржуазной эпохи, которым его наградили, не спросясь, нужно ли ему это и соответствует ли он этому. Индивидуум как пассивный объект, наделенный на первый взгляд льстивым обозначением, а при более глубоком рассмотрении – осчастливленный некоей пародией на древнюю аристократическую «честь», вот что такое современная персона с ее врожденным «достоинством», «чувством собственного достоинства». Это означает, в частности, что она покупает предлагаемое в рекламных роликах, которые гласят, что она «этого достойна». Точно такое же пассивное право индивидуума на официозную и политкорректную фальшь касается и врожденной «свободы личности», как и врожденных «прав человека», которые превратились из юридической гипотезы в орудие тотальной стандартизации человечества. Весь вопрос в том, какова цена, которую платит человек за эти «данайские дары» глобальной цивилизации.

Врожденные права человека, свободы личности и чувство собственного достоинства превратились в орудия тотальной стандартизации человечества. И весь вопрос в том, какова цена, которую платит человек за эти «данайские дары» глобальной цивилизации.

Как же произошла эта девальвация слов и ценностей и почему она произошла? На этот вопрос невозможно дать отчетливый ответ в рамках одной статьи.

Однако можно указать на достаточно объективные оценки историков языка, которые увидели, что в XVIII веке в Западной Европе наступило «перевальное время», «пороговое время» (Sattelzeitl), – период, когда происходила мутация и сдвижка ключевых понятий, модернизация понятийных систем (об этом писали в разное время Отто Бруннер, Райнхарт Козеллек и мн. др.). Сам по себе сдвиг ценностной парадигмы начался раньше, однако Реформация, будучи по существу грандиозной духовной революцией, пришла в Европу в овечьей шкуре консерватизма, это была её хитрость. То же самое можно сказать и о «славной революции» в Англии. А вот уже радикальные революции XVIII века были заряжены взрывной энергией заклинателей будущего – просветителей, энциклопедистов, и, говоря откровенно, иллюминатов, то есть представителей тайных организаций Европы, осуществивших настоящий заговор против традиции. По определению Козеллека, эта эпоха и среда стала «рассадником современного мира».

Приведу ряд примеров. До XVIII века под термином «общество» в основных европейских языках преимущественно понимается «хорошее общество», то есть светское общество, а также партнерство, компания (это могло быть общество пиратов или общество торговцев и т. п.). Именно в XVIII веке возникает проект, требующий каким-то образом назвать общенациональную общность, общенациональную группу, нацию как союз индивидов, – тогда использовали данное слово. Понятие «либеральность» означало принадлежность к числу свободных людей, щедрых, просвещенных и т. д., а после XVIII века она уже была связана, так или иначе, с атомизацией, с тем, что человек обществу мог быть противопоставлен. Понятие «свободы» было связано со статусом дворян, духовенства, других сословий, пользовавшихся привилегиями, особыми льготами, возможностями и т. д. Начиная с XVIII века понятие «свобода» переходит, в определенном смысле, в свою противоположность, то есть перестает быть сословным, перестает быть привязанным к конкретной группе людей, и превращается из обозначения привилегии в обозначение уничтожения привилегий, равенства в отсутствии особых прав. (Любопытно, что эта ситуация повторилась в СССР в 80-е годы, когда радикалы перестройки делали себя имя на критике привилегий номенклатуры, одновременно с этим они же обличали и «уравниловку» – в итоге, их революция привела к тому, что на место мизерного советского неравенства пришло гигантское неравенство криминально-олигархической эпохи). Слово «история» означало собрание нравоучительных сюжетов, душеполезных stories – после «переломного времени» она уже понимается как становление всего сущего (то есть заключает в себе неявным образом концепт эволюции, прогресса и т. п.). Произошел перелом и с таким важным понятием как «революция», которое, согласно латинской этимологии, означало «возвращение на круги своя», а вовсе не качественный скачок в развитии.

Что скрыто за лозунгами свободы, демократии, прав человека

Для консерватора высокие ценности не могут даваться даром, но являются результатом значимости личности, это относится и к «свободе», «заслугам» (то есть особым правам), не говоря уже о «чести». Подлинный консерватор исходит из того, что такие высокие идеалы не могут раздаваться как рекламные буклеты или нашлепки – например, статус «свободы» подразумевает, что человек ему соответствует, что «свободе», то есть суверенитету личности есть, на что в нем опереться.

В противном случае, если консерватор заигрывает с демократическим толкованием прав и свобод, он отказывается от своей сути – это уже не подлинный консерватор. Полноценная свобода связана с творчеством, и поэтому она по определению аристократична. Безусловно, это не обязательно классовый характер статуса «свободы». Но к творческой свободе призваны не все и, даже более того, не большинство людей. Аристократизм творчества заключается не в фиксации высшего избранного слоя, а в констатации того, что избранные люди есть повсюду, разбросаны среди всех классов и слоев общества. Таким образом, смыслом освобождения от кастовых или феодальных рамок для консерватора является не тотальная эмансипация, а бросание зерен свободы на всю почву, дабы проросли они в сердцах избранных. Поэтому позитивный смысл освобождения личности заключается вовсе не в общедоступности социальной свободы, а в провоцировании творческого бума, пробуждении активных созидательных и исцеляющих сил в народе. Всякое другое освобождение дает лишь пародию на свободу-суверенность, узаконивает разнузданность и серость, безличие и посредственность. Такая свобода попросту бессодержательна.

В корне этого ложного освобождения лежит фундаментальная антропологическая ошибка – неверное представление о природе человека. Эмансипированный индивид, совлекший с себя все обязательства перед народом, семьей, историей и социальным окружением, – это не свободный, а опустошенный человек. Он выкинул не внешние вериги, а части собственного внутреннего мира, исказил целостную картину мира, вырезав из нее значимые фрагменты. Свобода частной жизни не оберегает человеческую личность от подавляющего влияния посторонней воли. Сегодня, в эпоху новейших твиттерных революций, этот фокус со «свободой личности» саморазоблачен и становится понятным уже не только завзятому консерватору, но и любому добросовестному наблюдателю.

Первым актом драмы дурного освобождения является монетизация высоких ценностей человеческой личности, когда значение личности определяется не заслугами, не творческим статусом, а количеством денег и имущества. В этой форме воплощается статус освобождения среднего от опеки высшего, развод с иерархией. Александр Герцен, уехавший в Европу и наблюдавший там революцию 1848 года, был потрясен и разочарован результатами этой буржуазной эмансипации. Он разглядел ее плоды не только в падении нравов и вкусов, но даже и в банальном падении качества товаров на рынке, о чем позже написал в одном из своих очерков: «Отчего у вас так плохи сигары?», – спросил я одного из первых лондонских торговцев. – «Трудно доставать, да и хлопотать не стоит, знатоков мало, а богатых знатоков еще меньше.» – «Как не стоит? Вы берете 8 пенсов за сигару.» – «Это у нас почти никакого расчета не делает. Ну, вы и еще десять человек будут покупать у меня, много ли барыша? Я в день сигар по 2 и по 3 пенса больше продам, чем тех в год. Я их совсем не буду выписывать». «Вот человек, постигнувший дух современности, – заключает Герцен. – Вся торговля, особенно английская, основана теперь на количестве и дешевизне. (…) Все получает значение гуртовое, оптовое, рядское, почти всем доступное, но не допускающее ни эстетической отделки, ни личного вкуса. Возле, за углом, везде дожидается стотысячеголовая гидра, готовая без разбора все слушать, все смотреть, всячески одеться, всем наесться».

Таким образом, уже за ценностью свободы маячит следующая ступень «прогресса»: равенство и «демократичность» как усредненность, готовность и желание быть «как все» и уравнять всех до средне-нижнего уровня. Если на первой ступени понижательной трансформации мир денег и количества просто игнорировал «высшее», то на второй ступени начинается диктат «среднего человека». Об этом в середине XX века остроумно напишет Клайв Степл Льюис. В его рассказе «Баламут предлагает тост» заслуженный черт рассуждает следующим образом: «На равенство ссылаются только те, кто чувствуют, что они хуже. Фраза эта именно и означает, что человек мучительно, нестерпимо ощущает свою неполноценность, но ее не признает. (…) Что ж он, мерзавец, не такой, как я? Не-де-мо-кра-тич-но! (…) Нынешняя ситуация хороша тем, что вы можете это освятить – сделать приличным, даже похвальным – при помощи вышеупомянутого заклинания. (…) Неровен час, станешь личностью. Какой ужас! Прекрасно выразила это одна молодая особа, взывавшая недавно к Врагу: „Помоги мне стать нормальной и современной!“ Нашими стараниями это значит: „Помоги мне стать потаскухой, потребительницей и дурой!“» Наконец, на третьей ступени деградации современного мира к диктатуре над обществом приходит уже не воинствующие «освободители» или «уравнители», а те силы, которые хотят узаконить нижние, разрушительные, инфернальные стихии в человеке. Этим занимается международное лобби «прав человека», которое начинало с защиты фундаментальных прав, но сегодня скатывается уже к тому, чтобы заставить обычного человека принять и признать все аномальное как равное себе и достойное уважения. По выражению Режи Дебре, «права человека – последняя по времени из гражданских религий мира, душа бездушного мира».

Дошло до того, что жрецы этой новой религии в каждом ищут (хотя и не в каждом находят) свое «извращение», свою «трещину», какую-нибудь особенную тоскливую страстишку, эксклюзивную патологию. На поверку оказывается, что любой вид дегенерации встречается не в единственном числе, а значит, рождается новое меньшинство, и у этого меньшинства автоматически рождаются его «права».

Для современной демократии поиск и культивирование извращенных меньшинств – это своего рода сладострастие. Не могут представители крупного капитала или политической группы одновременно и одинаково любить всех пациентов психиатрической клиники или сексопатолога – но их будоражит и увлекает сам процесс неуклонного скольжения все ниже и ниже, в пучину инфернального и подчеловеческого.

По точному выражению современного французского мыслителя Алена де Бенуа, сегодня образ обладателя прав заменяется образом потребителя прав – права человека прошли через гиперинфляцию и сводятся уже к каталогу желаний данного индивида. На уровне государств защита прав человека используется в последнее время как уловка, с ее помощью осуществляются «гуманитарные интервенции», и можно безнаказанно нарушать принцип невмешательства во внутренние дела других стран.

Для консерватора ценности человеческих прав, свободы и чести человеческой личности не пустые слова. «Права» связаны с «правдой», «справедливостью», а вне этой связи являются обманом. Справедливость – не столько равенство возможностей, сколько воздаяние по заслугам, в том числе и наказание по вине. «Свобода» для консерватора коренится в примате Своего над Иным. Свобода – возможность действовать, поступать и развиваться по-своему (самостоятельно). Свобода – это «самостоянье человека» (пушкинское определение, специально им изобретенное для поэтического обнаружения сущности консерватизма). Консерватизм не предполагает замыкания в Своем вопреки Иному, но он предполагает твердую систему координат, в которой освоение чужого, иного происходит через Свое, в структурах и формах Своего, по законам и принципам Своего. Не так давно Президент Путин блестяще выразил это чувство системы координат по отношению к России и миру: «Не Россия находится между Западом и Востоком. Это Запад и Восток находятся слева и справа от России». В данной формуле заключено единство и национального, и личного, целостной свободы-суверенности.

В современной евро-атлантической цивилизации свобода, демократичность и права человека представляют собой риторический фасад, за которым скрываются такие подмены как глобализация культур, общество аномии, где девальвированы все традиционные ценности и, наконец, общество потребления с его псевдоинновационным зудом. Глобализация выступает как сатанинская пародия на «вселенский», универсальный характер религиозной традиции. Общество аномии пародирует и выворачивает наизнанку «соборность», когда все видимости солидарности, связности между людьми превращаются в инструменты для эгоистических целей. Общество потребления предлагает целый спектр каверзных подмен: креативность вместо творчества, дурную бесконечность серий, марок, брендов, виртуальных денег, имиджей вместо глубоких культурных символов, поверхность обобщенной и общедоступной массовой культуры вместо внутреннего духовного единства, иллюзию полноты и богатства жизни как некий «мыльный пузырь», пустой внутри. Происходит подмена идеи развития и идеи бесконечности мирового смысла идеей повтора эквивалентов, умножения множеств через отпочковывание все новых и новых серий одного и того же рода вещей.

Сегодня в России актуален вопрос об отличии креативности от подлинного творчества, а так называемого класса «креаклов» от творцов в традиционном понимании слова. Об этом много спорят. На мой взгляд, сущность «креативного» типа активности хорошо выявил, сам того не желая, гуру либеральной гуманитаристики Александр Ахиезер в одной из своих последних книг: он описал ценность «полноты жизни» как увлекательную перспективу удовлетворения все новых и новых потребностей. В отличие от формулы счастья Аристотеля в «Никомаховой этике» («полнота жизни и полнота добродетели»), в отличие от личностной «полноты жизни» у Дильтея и других философов вплоть до Мамардашвили (полноты жизни как мудрости), Ахиезер характеризует современную «полноту» как «поиск комфортной жизни», «подхватывание» всевозможных мод, включая «новый наркотик, новую песню, нового харизматического вождя» и как восхождение от «потребности в колбасе» к потребности «создать новый уникальный сорт колбасы» (не самый эстетичный, но яркий образ культа инновации).

Вместо человека-пирамиды, человека как воплощения иерархии ценностей, человека как «института в единственном числе» (формула Арнольда Гелена) современный мир навязывает модель человека-воронки, всасывающего продукты и средства удовлетворения потребностей, в том числе искусственных (то есть искусственно конструируемых социальными инженерами в коммерческих и политико-манипулятивных целях). Различие между новизной творческой, созидательной, открывающей перспективы для развития всех и новизной пустой, декадентской и разрушительной принципиально ретушируется.

Три главных аксиомы консерватизма

Вопреки расхожим заявлениям о том, что настоящего консерватизма в современной России быть не может, потому что старые ценности были исторически отвергнуты и в общем-то уже нечего сохранять – русский консерватизм имеет глубочайшие основания и корни. Для начала нужно констатировать несколько аксиом подлинного консерватизма.

1. Если данный народ представляют собой носителя самостоятельной цивилизации (а это касается не каждого народа), то, безусловно, консерватизм такого народа стоит на позициях сохранения и развития духовной суверенности той цивилизации, к которой он относится. Русский народ и те народы, которые сплотились вокруг него, являются носителями такой самостоятельной цивилизации.

Россия не может быть «цивилизованной страной» в понимании либералов. При этом она может оставаться чем-то большим – эпицентром собственной цивилизации, имеющей глобальный потенциал. В этом первая и главная аксиома русского консерватизма.

Сегодня эти слова – о России как государстве-цивилизации – мы слышим уже, наконец-то, из уст первого лица государства, чего не было еще несколько лет назад, и это серьезный идеологический шаг. Однако, данная истина пока никак не зафиксирована в конституционных документах, законах или хотя бы государственных концепциях.

Проблему и актуальность духовной суверенности легче всего понять в контексте борьбы цивилизаций, борьбы между разными культурными моделями или борьбы между «богами», как говорил Федор Михайлович Достоевский устами Шатова: «Когда боги становятся общими, то умирают боги и вера в них вместе с самими народами. Чем сильнее народ, тем особливее его бог. Никогда еще не было народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа свое собственное понятие о зле и добре и свое собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать».

2. Народы различаются не только по тому, какого они масштаба, сумели ли они построить собственную цивилизацию в истории, но и степенью зрелости, глубины собственной культуры. Есть народы, у которых культура древняя, есть народы, – у которых более молодая. Безусловно, в России, мы имеем дело с очень древней, богатой, многослойной культурой. Но все ее высокие достижения в технике, в искусстве, в науке зиждутся на том фундаменте, который связан с уровнем культуры обычного человека. Так, если мы возьмем русского крестьянина XVIII–XIX веков – люди жили довольно бедно, но уровень их культуры был очень высок, – такой вывод можно сделать на основе сравнительно-исторического и культурологического анализа.

Когда нам говорят о каких-то глобальных стандартах и нормах, о необходимости взаимопроникновения ценностей разных культур, важно понимать, что мы сможем добиваться успехов в своем историческом развитии только опираясь на эту самую внутреннюю культуру. Если же мы будем игнорировать внутреннюю культуру русского человека и пытаться просто пересадить иноземные достижения и ценности, мы тем самым будем корежить и ломать антропологическую подоснову России как она есть. Суть подлинного консерватизма, на мой взгляд, – это умение видеть эту подоснову наших людей, обычного человека, обычного гражданина России, его духовную, ценностную, культурную природу в ее специфике. Предлагать развитие и совершенствование можно, лишь опираясь на нее, а ни в коем случае не вопреки ей. В этом связь между высшей точкой национальной вертикали («Русским Богом») и его основанием («русским человеком»). «Богоносцем» русский народ является именно в этом смысле – он несет своего Бога до тех пор, пока хранит верность самому себе, пусть изменяется, но при этом не изменяет своей сущности.

3. С предыдущей аксиомой тесно связана третья аксиома: в XXI веке консерватизм становится не сдерживающей силой на пути технологического развития и инноваций, но, напротив, единственным их глашатаем. Ведь через глобализацию, информационное взаимопроникновение, сплочение номадического «класса поверх классов» происходит выработка состояния, в котором подлинные инновации становятся вредными и опасными для этой системы. Антитрадиционный тип цивилизации, который как кислота стремится разъесть все культуры и исторические общности и породить новое «вавилонское смешение», имеет своим идеалом конец истории и застой, где в роли прогресса и развития будет выступать смена мод, привычек и престижных потребительских моделей. Выродившиеся либеральная и левая идеологии все больше становятся тормозом развития, которое де факто с 80-х годов XX века уже остановилось и, если где-то в чем-то происходит, то скорее по инерции старого проекта развития.

Именно консерватизм способен сегодня предложить продолжение настоящего социального и технологического развития, а не его имитацию. Но консерватизм увязывает развитие с преодолением социальной апатии, цинизма и паразитизма, с деструкцией общества аномии, с отторжением беспочвенности, космополитизма, хотя бы последний и являлся в романтическом ореоле «любви ко всему человечеству», с пресечением половой распущенности, деградации нравов и нового варварства, с отрицанием идей толерантности, которой консерватизм противопоставляет повышенную сопротивляемость и устойчивость в базисных ценностях. Консерватизму не по пути с обществом потребления, с его декадентством и расслабленной зависимостью от комфорта, с культом «вечной молодости», с хищным инфантилизмом, с отсроченным взрослением и враждебностью современного человека к семье и деторождению, со страхом перед старостью, смертью и страданием. Для того чтобы развитие было полноценным и гармоничным, консерваторы должны пресечь лицемерие двойных стандартов, за которым скрывается недобросовестная конкуренция со стороны более богатых и социально преуспевших, в том числе и со стороны государств и корпораций, обладающих преимуществами в нынешней системе международных отношений.

Читатель может возразить: и среди левых, и среди либералов найдется немало союзников такого курса. Да, это так – сегодня консерватизм становится стержнем, притягивающим здоровые силы и слева, и справа. Но чтобы создать жизнеспособную коалицию для развития, необходимо жестко отделить зерна от плевел.

Консерватизм и развитие

Сами по себе культурные заимствования не противопоказаны консерватизму, а нередко представляются ему чем-то благотворным. Русская культурная традиция отличается высокой восприимчивостью к иноземным формам – это касается и языка, и технологии, и быта. Пластичность русской культуры и языка одна из самых высоких в мире. При такой восприимчивости, «всемирной отзывчивости» (Достоевский), особом настрое, когда «нам внятно все, и острый галльский смысл, и сумрачный германский гений» (Блок) тем большую важность приобретает фактор прочной внутренней вертикали. Даже когда культура на 20 % будет состоять из заимствованных деталей, это еще не уничтожает своеобразия. Однако баланс внешних заимствований и сохранения каркаса идентичности в России не всегда соблюдался – он нарушался во время петровских реформ, а также в ходе революции 1917 года. В результате Россия получала политическую квазиэлиту (дворяне XVIII века, большевики-коминтерновцы), которая говорила на чуждом стране языке, во многом гнушалась собственным народом и не стремилась к взаимопониманию с ним. Для консерватора подобные реформы и перевороты неприемлемы. И немудрено, что эти квазиэлиты рано или поздно отторгались историей, перерабатывались во что-то более адекватное.

Тяжело больна та культура, которая утрачивает способность извлекать из своей сокровищницы более благородные и органичные смыслы и символы и заменяет их более «подлыми» стереотипами, заимствованными извне. Не может быть ничего глупее и бездарнее, чем строить сегодня русский консерватизм, пересаживая на нашу почву модели и ценностные ориентиры, скажем, из английского консерватизма. Русские консерваторы и английские тори – это совершенно разные, в значительной степени противоположные идейные миры, мало между собой пересекающиеся. Нужно изучать и знать этот опыт, в особенности хорошо нужно понимать природу «викторианского синдрома», когда происходил бурный распад Британской империи. Английские консерваторы очень тяжело переживали эти события – важно знать и помнить, что активность англосаксов во второй половине XX века по подрыву жизненных сил и равновесия в советском лагере объяснялась не только банальной конкуренцией, но еще и жаждой мести за деколонизацию середины XX века.

Консерватизм закаляется и усиливается в эпохи обострения борьбы цивилизаций (в СССР возвращение многих консервативных ценностей ускорилось во время войны 1941–1945 гг., и это не случайно). Нельзя отрицать, что у западной цивилизации есть чему учиться. Западная цивилизация развила огромную мощность, однако наиболее честные из западных мыслителей признают, что эта мощность выразилась не столько в моральном или интеллектуальном влиянии на другие цивилизации, но главным образом в создании эффективных форм агрессивного и хищнического покорения мира. Тот же Самюэль Хантингтон пишет: «Запад завоевал мир не из-за превосходства своих идей, ценностей или религии… но, скорее, превосходством в применении организованного насилия». Русская культура при этом впитала в себя европейскую классику, и мы являемся благодарными носителями богатств этой классики, от Данте и Боттичелли до Диккенса и Модильяни. Но – еще раз – все эти богатства должны быть встроены в русский культурный тезаурус по русским законам и правилам, и никак иначе.

Консерватизм не противоречит модернизации – одним из застарелых мифов является тезис о том, что инновации и технологическое развитие обычно является делом индивидуалистов и отщепенцев. Анализ главных технических изобретений и научных открытий показывает, что огромная часть их делалась вовсе не отщепенцами, а людьми, глубоко укорененными в своей культурной традиции, нередко и глубоко религиозными людьми. Иными словами, консерваторы имеют не меньше оснований называть себя инноваторами и творцами достижений современной цивилизации, чем либералы или левые. Другое дело: консерваторы в меньшей мере заботились о том, чтобы коммерциализировать науку и технологии (здесь больше преуспели люди либеральных взглядов), а также в том, чтобы наращивать новации в сфере социального устройства (это область горячих забот анархистов, социалистов и коммунистов).

О харизматическом источнике русского консерватизма

Консерватизм – это целый мир, а не какая-то одномерная доктрина. Русский консерватизм объективирует в себе все философские, исторические и социальные подходы, в которых осмыслялись уникальность и величие России как государственного образования. Каждый такой концепт правомочно называть Русской идеей, поэтому идеологию нашего консерватизма можно назвать системой или родословием Русских идей.

Русская идея есть то же самое, что идея Бога; ее смысл состоит в утверждении религиозных ценностей, не имеющих строго заданной конфессиональной принадлежности: справедливости, милосердия, добра, нестяжания и братской любви к ближнему. Русская идея преодолевает, таким образом, доктринальные и догматические ограничения религий, что позволяет ее носителю свидетельствовать и утверждать божественное присутствие непосредственно. Именно поэтому столь сложно дать определение (т. е. «положить пределы») Русской идее, «взять ее в рамки», даже чисто терминологически.

Русская идея не ограничена никакими правовыми и моральными условностями. Быть русским – не значит принадлежать к общности великороссов или иметь статус гражданина государства российского. Отношение здесь скорее обратное: русским является любой носитель Русской идеи, всякий, кто отстаивает русскость (то есть, справедливость, милосердие, добро, нестяжание и любовь) как религиозную истину.

Для носителя Русской идеи Россия есть предмет веры (в сакральном, а не в строго религиозном смысле) [20]. Русский верит, что Россия представляет территорию преодоления противоречий, своего рода орган гармонизации Космоса. Отсюда – тотальность, универсальность и вселенский размах Русской идеи, ее обращенность ко всем людям. Отсюда же – восприятие Русского Императора (Царя, Вождя) как сакральной фигуры, помазанника, проводника вселенской миссии.

Что бы ни утверждала Россия как государство в тот или иной период своей истории, ее главная, не всегда проявленная, роль всегда состоит в том, чтобы не позволить восторжествовать Злу. Будучи бастионом, противостоящим силам Зла, Россия является и мостом в высоком смысле слова: она позволяет начать переход от мира дольнего, с его нацеленностью на материальное и осязаемое, в область чистого Духа, не обремененную потребностями и потреблением. Россия приближает человека к Небу, делает его неуязвимым перед лицом искушений, и эта спасительная функция приобретает особое значение в эсхатологической перспективе. Экспансия России – не претензия и даже не право, но миссия, долг пред Богом, который невозможно не выполнить.

Носитель Русской идеи является одновременно и стражем России, воином, борцом за правое дело. Русский патриотизм несводим к защите только родного очага; русский отдает жизнь за общий дом для всех, за спасительный Ковчег последних времен. Для русского каждая битва есть последний бой с мировым Злом, и потому русские суть воистину воинство Бога, народ-богоносец.

Русский есть по преимуществу человек будущего, но не в смысле его невостребованности сегодня, а в силу того, что нынешняя Россия – лишь обетование России грядущей, империи Духа, которую русским предстоит воздвигнуть. Фундамент этой державы будущего заложили русские государи, и именно о ней инок Филофей говорил как о «третьем Риме», имея в виду ее центральность и первичность по отношению ко всему прочему – тому, что как бы и не имеет собственной онтологической ценности, являясь лишь субстратом для экспансии, территорией, подлежащей освоению, обожению, строительной площадкой общества радости.

Актуальным геополитическим проектом Русской идеи является, таким образом, альтернативная глобализация. Противопоставляя обществу потребления – общество Духа, обществу эксплуатации – общество радости, Россия ставит перед собой задачу провести глобализацию по альтернативному сценарию. Цель русской глобализации – не эскалация потребления «золотым миллиардом» за счет обнищания всех остальных, но воссоздание общества традиционных ценностей во имя всеобщего блага. В этом обществе принадлежность к элите будет определяться не объемом или качеством потребления, а мерой духовного превосходства, объемом знаний и готовностью посвятить себя бескорыстному служению Русской идее. Альтернативная глобализация – конкретный проект, а не метафора. Этот проект в истории был запущен уже давно и, несмотря на попытки извне сорвать его, он не исчерпан и призван в ближайшее время выйти на новый виток своей реализации.

Подлинный консерватизм решительно разрывает всевозможные компромиссы с либерально-консервативным мировоззрением, поскольку либеральный консерватизм смотрит не дальше двух-трех поколений, притормаживая процесс деградации человека, а не останавливая его. Подлинный консерватизм (я называю его «динамическим консерватизмом» вслед за русским богословом Владимиром Лосским) не имеет ничего сущностно общего с лукавой идеологий «устойчивого развития», специально придуманной западными интеллектуалами в качестве выполнения заказа крупнейшей транснациональной олигархии. «Устойчивое развитие» – это идеология глобального управляющего класса, не желающего сохранить баланс многополюсного и многовекторного мирового развития. В этой картине мира для России как цивилизации со своим универсальным проектом места не найдется. Что касается «консервативной революции» немецких неоромантиков, то в ней есть черты, пересекающиеся с русским консерватизмом. (Артур Мёллер ванн ден Брук, создатель этой доктрины, взял само ее название у славянофила Самарина, а суть своей концепции заимствовал у Достоевского.) Тем не менее, «консервативная революция» у немцев не могла не воспроизвести старый протестантский архетип: отказ от тысячелетней ортодоксальной традиции, ради того, чтобы вернуться к первоначальным корням. Однако, первоначальные корни – это фантазии, и вернуться к «первохристианству» невозможно усилием воли. Отсюда и некоторая утопичность «консервативной революции».

Русский динамический консерватизм – эта идеология, которая ориентируется на Императора как фигуру, соединяющую в себе архетипы царя, священника и пророка. Без Императора, хотя бы как возможности, консерватизм превращается в достаточно убогую, вечно обороняющуюся и оправдывающуюся идеологию. В идее Императора светская философия обретает стройность и порядок, по аналогии с богословием, в котором идея Господина мира является центрирующим стержнем.

Правовой статус императора не вполне определен, он не тождественен статусу монарха, поскольку император – это харизматическим вождь, и может статься, что он будет избираться, а не передавать власть по наследству. Поэтому тезис об императоре не означает автоматически возвращения к монархии. Вообще динамический консерватизм не должен вырождаться в фундаментализм: будь то восстановление романовской империи или советского порядка.

Император – это харизматическим вождь, и может статься, что он будет избираться, а не передавать власть по наследству. Поэтому тезис об императоре не означает автоматически возвращения к монархии.

При наличии императора все обретают твердую опору для своей деятельности. Либералы становятся на положенное ими место «оппозиции Его величества» и перестают копировать английские образцы, но лишь изучают их для сравнения и переработки, исследуют сильные стороны конкурентов России. Социалисты, как народники и славянофилы в старину, ищут в России оснований для возрождения исконных устоев, перестают равняться на Французскую революцию с ее идеалом «равенства», концентрируют свои усилия на прорывном технологическом и промышленном росте державы. Консерваторы при императоре – правящая партия, их делом становится восстановление Империи в ее границах, поддержание гармонии и братства народов вокруг Русской идеи, возвращения к Традиции по модели притчи о блудном сыне. Важнейшей задачей консерваторов должно стать формирование особых, условно говоря, квазиорденских структур, при этом не похожих на западные ордена и ложи, но глубоко русских по духу. В Русской цивилизации должны, наконец, возникнуть постоянные, не зависящие от конъюнктуры, братства и союзы носителей национального мифа и мифотворцев завтрашнего дня, которые могли бы протянуть нити преемственности в отдаленное будущее, осуществлять стратегическое планирование с учетом неожиданных перемен и не допустить скатывания Русской цивилизации в еще одно разрушительное Смутное время.

Часть вторая

В тупиках антинационализма

Яд и мед национализма[21]

У России нет внятной государственной политики в национальном вопросе

В последнее время в России получает распространение концепция, согласно которой «национализму ненависти» должен быть противопоставлен некий «национализм любви». С комментариями по этому поводу на страницах «Времени новостей» 7 июля 2006 г. выступил Александр Дугин. Надо сказать, что слово «национализм» в последние годы очень многие эксперты и общественные деятели начали употреблять практически как синоним «нацизма», включив его в круг понятий, отграничивающих зону запретного, табуированного политического смысла. Возникает даже чувство, что многие политики вынуждены были отметиться в своего рода антинационалистической кампании в знак лояльности некоему политкорректному курсу.

Не так давно к кампании этой подключился тот же г-н Дугин, считавшийся в 90-е годы идеологом, близким по эстетике и набору идей к германскому национал-социализму и итальянскому фашизму. Теперь г-н Дугин забежал даже впереди антинационалистической колонны, когда заявил: «Коричневая революция» в России гораздо более вероятна, нежели «оранжевая». Свой отказ от «национализма» Александр Дугин объяснял тем, что термин этот оказался слишком затаскан маргиналами – «шпаной и более взрослыми недоумками». При этом умалчивалось, что негативными коннотациями термин «национализм» нагрузили все-таки журналисты, публицисты и эксперты, участвующие в антинационалистической кампании.

Важно и другое: в кампании по борьбе с экстремистскими проявлениями за основу берется не всегда мотивированный поиск этнической розни во всех преступлениях, участниками которых являются иностранцы или нацменьшинства. При этом в разговоре стыдливо обходятся действительные корни экстремизма. Да и звучит это как-то неубедительно: отказываться от привычного значения тех или иных слов нашего языка из-за того, что эти слова употребляет «шпана».

На этот раз мы имеем дело с попыткой частичной реабилитации понятия «национализм», которая, видимо, санкционирована из Кремля. Но здесь важно разобраться, насколько проведенная разграничительная линия между «любовью» и «ненавистью» соответствует реалиям, действительно способствует верному объяснению причин межэтнической напряженности в российском обществе, построению взвешенной и гармонизирующей общество национальной политики.

Представляется, что дихотомия «любовь – ненависть» в данном случае не только неуместна, но способна и запутать многих. Скорее нужно говорить о национализме созидания и разрушения, ведь любовь – слишком высокая материя для политической сферы. В этой сфере апелляция к любви легко оборачивается паразитизмом, внешне облагороженным «пользованием» тем объектом, кому в любви лукаво признаются. Отношение клопа к теплому телу – это тоже разновидность «любви». «Любовь» насильника к малолетней жертве внешне может выглядеть даже пафоснее, чем, скажем, любовь уравновешенного педагога к своим ученикам. С другой стороны, любовь и ненависть в национализме вполне могут сочетаться, если они направлены на разные объекты, подобно тому, как любовь членов семьи друг к другу может еще сильнее сплачивать их на волне отрицания какой-либо внешней угрозы.

Думается, подлинное решение вопроса лежит не в том, национализм любви или национализм ненависти ставится кем-то на повестку дня, а в том, один у нас национализм или их много. Национализм в России должен быть один, что, кстати, соответствует и многовековой русской политической традиции. Если национализмов в стране много, то обязательно будет почва для ненависти. Если один, – то он солидаризует нацию (пусть и не на любви, но по крайней мере на строительстве и созидании). Когда национализм у нации будет один, то он опять же может основываться и на ненависти – если эта ненависть направлена вовне. Так в 1941–1945 годах без всенародной ненависти нельзя было обойтись. Тогда эта ненависть сплотила многие «национальности» в единый народ, заставила забыть о малых национализмах, которые тлели под пропагандистской интернационалистической шелухой.

Поиск верной формулы приемлемого для России национализма сегодня как никогда актуален. Многонационального России, заявленная, к сожалению, в нынешней Конституции, – термин для русской политической традиции вряд ли адекватный. Многонациональный в наших условиях значит фактически беспочвенный, безнациональный, никакой. В мысли о «многонациональном народе» содержится какая-то вражда к национальному началу вообще. В таких смысловых рамках единой нации и не может быть. Какая же мы нация, если мы многонациональны?

То, что концепция многонациональности пока не разрушила страну, признак все еще сохраняющихся за счет наших традиций высокой гражданской зрелости, мужества, терпимости коренных народов России. Никакой «россианизм», никакой федерализм, конечно, не помогут сохранить нам целостность России. Не для того они были придуманы. Как гласит восточная пословица, из одного и того же цветка змея делает яд, а пчела – мед. Пора понять, что из одного и того же явления враги извлекут яд вражды, тогда как друзья России сделают мед согласия и мира. Национализм может работать на страну, сплачивать ее народы и социальные группы. Но через национализм же можно страну и расколоть. Все зависит от того, кто использует этот инструмент, в чьих руках он оказался.

На сегодняшний день государственная политика в национальном вопросе остается противоречивой. Конфликты на почве нарушения традиционного этнокультурного баланса, вытеснения коренного населения из привычных сфер занятости, наконец, просто ухудшение криминогенной обстановки – все это не просто знаки спонтанно сложившейся ситуации, это диагноз порочной национальной и миграционной политики.

В последнее время власть заговорила о тревожных тенденциях в миграционной сфере. Есть надежда, что после инициатив помощника президента Виктора Иванова и недавнего выступления самого президента Путина на «Гражданской восьмерке-2006» политическая система повернется к коренным причинам роста межнациональной напряженности. Но если этого не произойдет, что тогда ждет Россию?

Наряду с некоторыми положительными сигналами со стороны власти заметно и другое: сегодня барьеры для иммиграции из СНГ в Россию продолжают устраняться, поток иммигрантов, в том числе культурно чуждых коренным народам России, не становится меньше. Страна, таким образом, превращается в антропологического вампира, вытягивающего трудоспособные ресурсы из сопредельных государств. По показателям иммиграции сегодня мы уступаем только США. Но у нас и население поменьше, чем в США, и нет такой укорененной традиции привлечения и абсорбции иммигрантов, как у американцев. Напротив, мы всегда были склонны к присоединению компактно проживающих этнических и религиозных групп вместе с территориями, которые они населяют, а не к приглашению всех желающих приезжать и жить на нашей территории.

В этой статье не место разбирать, насколько экономически и демографически обоснованна официальная миграционная политика. Остановимся на другом вопросе: почему Россия притягательна помимо чисто финансовых возможностей? Иными словами, любят ли сегодня иммигранты и нацменьшинства русских? (Этот вопрос уместен, раз уж мы заговорили о «национализме любви».) Давайте будем честны: не очень-то любят, скорее, стремятся воспользоваться слабостями, раз уж русские не проявляют своих сильных сторон. Как это ни парадоксально на первый взгляд, русских презирают как раз за их мягкотелость, за их податливость, в том числе и за то, что они позволили развалить СССР. Ведь в глазах нацменьшинств Союз действительно был русской империей, его действительно сплачивала «Великая Русь», как пелось в гимне. Не от хорошей жизни уезжают люди из родных мест и не от хорошей жизни терпят лишения на чужбине, многие мигранты зачастую просто вынуждены «отрабатывать» долги в преступных этнических кланах, становиться «гангстербайтерами», по выражению наших интернет-националистов.

Русских как главных носителей державного начала, которые проявили бы жесткость, по крайней мере, уважали бы. Вначале – уважение и уже на третьем-четвертом месте стояли бы признание русской отзывчивости, милосердия и дружелюбия. В результате, может быть, и любили бы, потому что ценили бы – за цивилизацию, за талант, за способность к строительству хозяйства, созданию передовой техники, могучего государства. Любовь к другим достигается в первую очередь через уважение, через высокую оценку, а иногда частично даже и через страх. (Не нужно этого бояться: там, где стремятся преступить человеческий и Божий закон – страх не худший сдерживающий стимул).

В чем же заключается модель объединительного, созидательного национализма? Ее отличие от «россианизма» ельцинской модели в том, что Россию должны воспринимать как единую нацию, видеть в своем племени члена большой семьи, а не повод для обособления в форме малого национализма. Россия сама по себе должна быть для ее граждан предметом служения, общего дела, а не этнического самоутверждения за счет других. Такой Россия создавалась, только такой она и может продолжать свое существование.

В коллективном труде «Русская доктрина» мы предложили формулу сверхнационализма: «Русские в союзе с русскими этническими меньшинствами – это и есть точная, честная формула исторической России. Более того, эта формула вовсе не означает „узкий национализм“. Совсем наоборот, она его исключает. Поскольку именно такая формула дает возможность мыслить Россию не как интернационал, но как добровольную сверхплеменную коалицию народов».

Мы всегда были склонны к присоединению компактно проживающих этнических и религиозных групп вместе с территориями, которые они населяют, а не к приглашению всех желающих приезжать и жить на нашей территории.

Итак, нужно говорить не о национализме ненависти или любви, но, с одной стороны, об одном национализме достоинства – то есть сверхнационализме всех граждан России, формирующим из них единую нацию, и, с другой стороны, о многих малых национализмах, которые, в конечном счете, ведут к сепаратизму, направлены на раскол страны и ее дискредитацию.

Пострусские грядут?[22]

Во многих случаях «антифашистских» высказываний и призывов мы слышим голос не борцов с ксенофобией, а представителей одной из её разновидностей – русофобии, иными словами, боязни пробуждения национального самосознания в России.

О демонстративном гневе и ложном стыде

Если анализировать, в чём видят корни экстремизма большинство современных политиков, то диву даёшься, насколько далеки они от действительности. Взять хотя бы Антифашистский пакт, подписанный многими партиями в начале 2006 года. Можно воспринимать этот текст как набор банальностей – в таком случае ясно, что подписавшие его в очередной раз высказались за всё хорошее и против всего плохого. Но можно попытаться вычленить в нём какую-то смысловую концепцию – и тогда мы увидим набор малограмотных заклинаний, довольно опасных для незрелого гражданского общества России.

В пакте этом нет умиротворяющего, гармонизирующего начала, нет настоящего государственного подхода, рецептов против болезни, в нём скорее сквозит замаскированная, но всё же легко уловимая тревога за устраивающий элиту порядок вещей, чувство опасности, обряженное в политкорректные ризы. Две фразы, которыми пакт начинается, выдают извращённую логику антинационализма: «Россия – многонациональное государство, в котором на протяжении веков сосуществовали различные культуры, национальности и конфессии. Именно поэтому для устойчивого развития страны необходимо общественное согласие».

Здесь всё перевёрнуто с ног на голову. Согласие необходимо вовсе не поэтому. Оно возможно на основе этого. И сохраняется оно в нашей повседневности только благодаря этому, а не исходя из благих пожеланий авторов и подписантов всевозможных пактов и обращений.

Вместо того чтобы заниматься антинационалистическими заклинаниями, лучше бы господа из общероссийских партий и Общественной палаты изучили, на чём именно базировалось в веках согласие племён и традиционных религий в России, когда-то бывшей «многонациональной страной» по всем практическим и научным меркам, а не только на бумаге. Лучше бы они задумались, как адаптировать эти устойчивые традиции согласия к современным реалиям. И вместо того чтобы загонять болезнь внутрь (требованиями ужесточить запретительную борьбу с экстремизмом, усиливая поиск и выявление малейших признаков обострённого национального самосознания), не лучше ли было бы честно признать, что в России постсоветского времени проводилась ненормальная национальная политика, недальновидная и во многом пагубная.

Экстремисты не возникают на пустом месте, тем более в такой стране, как наша, – нужно какое-то время создавать искусственные условия и готовить почву для роста как местных «малых» национализмов, так и вообще ксенофобских настроений. Вот о чём не стоило бы стыдливо молчать, когда так громко раздаются призывы о поражении в правах националистов.

До какого же состояния нужно было довести русскую провинцию, православную, имперскую по своему духу, столетиями терпимую к любым инородцам (даже бродягам, кочевникам, конокрадам и т. п.), чтобы сегодня из неё многими сотнями рекрутировалась молодёжь в группировки скинхедов?

В крупных же городах и промзонах путь в расистско-неоязыческую субкультуру становится выбором уже не одних только агрессивно-придурковатых подростков, а всё более и более широких слоёв молодёжи.

Может быть, львиная доля вины лежит именно на наших либеральнейших и просвещённейших борцах с экстремизмом, которые одной рукой демонстративно воюют со следствиями болезни, тем временем как другой усугубляют её причины?

Кто же недосмотрел?

Может быть, львиная доля вины лежит именно на наших либеральнейших и просвещённейших борцах с экстремизмом, которые одной рукой демонстративно воюют со следствиями болезни, тем временем как другой усугубляют её причины?

Подлинные корни экстремизма

Между тем причины роста реального экстремизма в средней полосе России лежат на поверхности – помимо некоторого упадка общей культуры в среде подростков (это вторичная причина) они отражают общественное недовольство нынешним способом решения национальных проблем. Меньше всего эта коренная причина роста ксенофобии связана с организованным какими-либо внутрироссийскими силами разжиганием розни, какой-либо целенаправленной неофашистской пропагандой. Речь можно вести, скорее, о точечной работе провокаторов, чем о широкой проповеди шовинизма, на самом деле почти не слышной. В условиях свободы печати общество получает доступ к любой литературе, в том числе и экстремистского характера, а издаётся её не так уж и много (гораздо меньше, чем любовных и фэнтезийных романов).

Действительные источники хаоса в межэтнических отношениях сводятся к двум обстоятельствам.

Во-первых, к разрушению после распада СССР многосложной системы разделения труда между бывшими «братскими» республиками, к гибели советской промышленной кооперации и соответствующей инфраструктуры, приведшей к массовым безработице и обнищанию на пространстве СНГ, волнам беженцев и вынужденных мигрантов.

Во-вторых, к складыванию противоестественной экономической модели – когда бизнес-элита и сращённое с ней чиновничество создали в России систему сверхэксплуатации производственных фондов и трудовых ресурсов, стремясь не к социальной гармонии, а лишь к получению любой ценой максимальной прибыли, к «выжиманию соков» из приватизированных предприятий, торговых площадей и т. п. Безнаказанность нашей элиты позволила ей за какие-то десять с небольшим лет нарушить формировавшийся столетиями этнокультурный баланс, построить на труде бесправных «иммигрантов» целые коммерческие империи, допустить расцвет на территории России опаснейших для межнационального мира этнократических анклавов.

Не проповедники ультраправого радикализма и не доморощенные читатели «Майн Кампф», а именно наша бизнес-элита и чиновничество нанесли болезненные удары по законопослушному и нравственно устойчивому большинству нации, её оседлому населению – не только не препятствуя, но даже способствуя вживлению в российские регионы обособленных и внутренне сплочённых сообществ, складывающихся по родоплеменному принципу, которые, подобно тромбам, закупоривают те или иные ниши рынка, создают искусственные посреднические барьеры за счёт монополизации торговли и некоторых услуг, накручивают цены, приводя к неоправданным финансовым потерям как у производителей, так и у потребителей.

Не секрет, что коренные жители регионов сегодня вытесняются не только с рынков труда и из бизнеса, но также из управленческих структур – этнократическая клановость в современной России подобна раковой опухоли, не может остановиться, пока не съест собственную среду обитания.

По самым скромным оценкам, в России существует около 2000 преступных этнических группировок (то есть группировок с преобладанием этнократических клановых отношений), из которых более 500 – в московском регионе.

Весь этот нездоровый климат создавался в России не из вредительских побуждений, а в основном из мотивов коммерческой выгоды и коррупционной наживы. Однако последствия вышли далеко за пределы перераспределения рыночных ниш, с сопутствующими налоговыми и экономическими преступлениями. «Национальный» криминалитет, существовавший ещё в советские времена в форме тюремных и лагерных «землячеств», легко воспользовался складывающимся климатом и создал свои собственные империи паразитического характера, осуществляющие в огромных масштабах торговлю людьми, проституцию, контрабанду и распространение наркотиков.

Пост-Россия для пострусских

Напрашивающийся диагноз порочной национальной политики, порочной миграционной политики до сих пор старательно обходили стороной, а вместо него нам предлагали прививать нашему населению терпимость (как будто культурная почва России не справлялась с таким «воспитанием» лучше любой другой). При этом складывается впечатление, что «толерантность» по западному образцу призывают воспитывать у неких абстрактных жителей абстрактной страны. Игнорируется тот факт, что именно русские культурные традиции сообщают стойкий иммунитет против любой ксенофобии.

Но, живя в извращённой логике антинационализма, те, кто обвиняет наше коренное население в природной склонности к «зоологическому национализму», сами пальцем не пошевелили для поддержания этих столь необходимых современной России культурных традиций, а зачастую даже попустительствовали русофобии на ТВ и в СМИ, позорили свою страну, объявляя её чуть ли не естественной породительницей «коричневой чумы».

Самая же главная их вина не в прямых нападках на русских – но в той проповеди беспочвенности, безнациональности, ущербности и отсталости России, которую мы слышим все 15 лет либерального промывания мозгов.

С другой стороны, кажется очевидным, что ситуация хаоса в миграционной сфере и межнациональных отношениях просто выгодна тем силам, которые замалчивают реальные корни болезни, громко крича о расизме и угрозе национал-изоляционизма, обвиняя отдельные политические партии и общественные движения, которые позволили себе возвысить голос против этого хаоса. (Оппозиционным же движениям, таким как «Родина» или ДПНИ, зачастую не хватает политической культуры и интеллектуального обеспечения для грамотной и взвешенной формулировки проблем – проявляли слишком много эмоций при минимуме государственного подхода.)

Но если признать, что миграционная и национальная политика современной России нормальна, тогда будьте добры признать нормой и её последствия. Ещё лет десять формирования подобного климата – и Россия мутирует до неузнаваемости.

Вернее сказать, это будет уже пост-Россия, остаточное пространство былой империи, населённое, с одной стороны, сотнями разрозненных постепенно забывающих русский язык этнических групп, умноженных новоиспечёнными иммигрантами (легальными или нелегальными – не суть), и, с другой стороны, деградирующее и сжимающееся как шагреневая кожа пострусское население, потомки некогда славного народа.

Пора высказать важную мысль, ускользающую от понимания антинационалистов: скинхеды и неофашисты с их гипертрофией «русскости» на самом деле уже никакие не русские люди. Они представляют собой симптомы начинающегося распада нации. Национальность их сродни национальности «эльфов» и «гоблинов», которыми назвал себя определённый процент граждан РФ во время переписи 1992 года.

Новые поколения пострусских будут сплошь радикализированными, агрессивными, склонными к расизму, этнической изоляции и ксенофобии. Они уже стучатся в двери – ведь убеждённых бритоголовых среди подростков становится всё больше и больше, родители же, как правило, устав от социального хаоса, не осуждают их за эти убеждения.

Если всё будет так продолжаться и дальше, мы скоро очутимся в стране, разрываемой этническими распрями. Где те силы, которые могли бы выдвинуть альтернативу такому сценарию?

Пострусские делятся на две категории – с одной стороны, истерических «подростков-нацистов», с другой – безалаберных и мягкотелых, спивающихся и разочарованных во всём «стариков». Иллюзорное неоязыческое «родноверие», которым хотят отменить православную традицию, равно как и преувеличенный этноцентризм сегодняшних скинхедов, – оборотная сторона бесхребетности и духовной опустошённости их родителей, позволивших развалить свою державу.

Волевых, уравновешенных русских, строителей и собирателей империи не видно вокруг. Нет мужей, нет зрелых созидателей, место которых заняли алчные лицемеры, которые прикрываются «антифашизмом» и борьбой с ксенофобией, дабы никто не посягнул на их шкурные интересы.

Национализм должен быть один

Суверенитет России, которого добились наши политики в начале 90-х, – это суверенитет поколения бесхребетников. Но где же сильные стороны нашего народа, куда они исчезли? В общем-то, никуда не исчезли, они лишь заслонены от нас хаосом и временем Смуты. Силы наши не исчерпаны, и не дай бог, чтобы тенденции хаоса и распада оказались необратимыми. Сегодня политику наведения порядка в межнациональных отношениях поддержали бы не только великороссы, но подавляющее большинство населения России и даже многие «нелегалы».

Мало кто проговаривает вслух, однако многие чувствуют, что при дерусификации (пострусификации) страны начнутся ещё более страшные беды. И только перед лицом этих бед и трагедий осколки России, населявшие её племена и группы, меньшинства и диаспоры смогут в полной мере оценить величие и глубину русской отзывчивости, милосердия, русской склонности к гармонии, к тому, чтобы уживаться без насилия племени над племенем. Насилия в отечественной истории совершалось немало, но над нацменьшинствами его почти не было.

Это уникальная черта России, если сравнивать её с другими империями. Только когда России не станет, а на её место придёт пост-Россия, иноплеменные жители нашей страны до конца прочувствуют её уникальность, поймут, что эта держава была не угнетателем их, а их матерью и защитницей.

«Русскость», «русский патриотизм» в отличие от «россианизма» ельцинской модели – это когда Россию любят как страну и нацию и видят в ней своё племя не в качестве повода для национализма, а в качестве члена единой коалиции племён, члена семьи.

Единые правила игры в национальной политике подразумевали бы, что нужно либо всем запретить этнический национализм, либо всем его разрешить. Но если разрешить его всем – то разбирательство будет недолгим, и коренные народы России будут вынуждены быстро прийти к традиционной естественной модели национальных отношений. В идеале к ней лучше перейти без эксцессов.

В чём эта модель заключается? России всегда был свойственен национализм не этнический, а тягловый, служивый. Кто способен и готов служить России – тот русский. Кто с оговорками, с оглядкой на своё племя, с желанием решительно отделить идею гражданской нации (подданства верховной власти) от ценностей своего маленького племени – тот неблагонадёжен и подлежит перевоспитанию с целью адаптации к большому имперскому миру.

Когда русские пошли за нацменьшинствами, когда им предложили самим отделиться от Союза, они поверили на какой-то миг, что получится «урвать» свою долю имперских благ. Естественно, ничего подобного не получилось. Потому что позиция «национал-независимцев» (термин Сталина) для русской политической традиции абсурдна. Это позиция тех, кто перестал быть русским, обезрусел. В короткий момент 1990–1991 годов многие русские люди выпали из пространства нашей истории, плоды чего теперь мы и пожинаем.

Режим одного национализма в России означает: никаких политических движений национальных и религиозных групп, никакого противопоставления интересов этих групп друг другу, а соответственно, и никакого общественного антинационализма также быть не должно.

России всегда был свойственен национализм не этнический, а тягловый, служивый. Кто способен и готов служить России – тот русский. Кто с оговорками, с оглядкой на своё племя – тот неблагонадёжен и подлежит перевоспитанию с целью адаптации к большому имперскому миру.

При этом нетерпима в обществе должна быть любая ксенофобия, а также нетерпима должна быть и проповедь розни по этническому или религиозному признаку. Система старого ленинского федерализма и цветения множества национализмов на местах для России самоубийственна – этнокультурная сложность и многоукладность нашей страны должны поддерживаться и скрепляться одним национализмом, оформляющим многоцветную русскую идентичность. Мы страна полиэтничная, но нация у нас одна, и она должна быть единой.

Между «нацшизой» и «демшизой»[23]

Вопрос о национализме и антинационализме может быть разрешен только в процессе обеспечения национальной безопасности России

Сегодня один из наиболее зияющих провалов между властью и элитой с одной стороны и народом с другой образовался именно в национальном вопросе. Это опасный провал. Антинационалистические кампании в СМИ и экспертном сообществе выдают в их режиссерах редкостную оторванность от той жизни, которой живут массы граждан России.

Спектакль антифашизма

Никто не смог убедительно опровергнуть известный тезис, что бытовая ксенофобия в России всегда была (в том числе и в советское время) явлением маргинальным. Причины же роста в последнее десятилетие шовинистических настроений и учащения случаев разжигания розни должно искать не в природе нашего населения и даже не в пропаганде национальной исключительности и целенаправленной неофашистской деятельности, а в объективных причинах: отсутствии внятной национальной и миграционной политики, разбалансировании этнокультурных пропорций, конфликтогенности этнократических диаспор, вживляемых в тело традиционного для данного региона законопослушного и нравственно устойчивого большинства.

Вызывает сомнение и то, насколько органичны для России сами идеи, концептуально важные для нашего антифашизма. Понятие «фашизм» в России до сих пор отзывается очень больно – слишком велики были потери нашей нации в последней мировой войне. Однако столь значимое для русского уха понятие используют, мягко говоря, не в самых благовидных целях. Ведь идеология антифашизма была не чем иным, как временной коалицией по существу несовместимых союзников. После войны она (идеология) нигде в мире так и не получила достойного творческого развития. Позднейшие попытки придать антифашистскому дискурсу новый импульс (например, итальянским писателем Умберто Эко в его эссе про ур-фашизм) оказались на удивление несостоятельны. На основе антифашизма – как платформы отрицательного консенсуса – было возможно только создание карательных, запретительных институтов (начиная от Нюрнберга и заканчивая современной политкорректностью). Это свойство проявляется и теперь, когда наши общественники видят лишь одно средство для умиротворения России: запрещать и не пущать. Все это ведет к результатам, скорее противоположным тем, которые декларируются.

Экстремисты работают под СМИ

Современная антинационалистическая волна в России неконструктивна, как всякая кампанейщина, наигранна, как и подобает затянувшемуся политическому спектаклю. Как и в 1990-е годы, сегодня политический антинационализм «демшизы», поддержанный, к сожалению, респектабельными политиками, страдает дефицитом идейной подлинности и не может вызвать в широких слоях общества ничего, кроме раздражения.

Чего, например, добиваются наши государственные мужи воззваниями типа Антифашистского пакта, подписанного многими партиями в начале 2006 года, или июльского Письма 13 губернаторов, в очередной раз заклеймившего экстремистов в лице Рогозина, Лимонова, Березовского? Если вынести за скобки эту «антирогозинскую» направленность, что останется? Останется набор заклинаний против русского национализма (без каких-либо оснований приравненного к нацизму), а также жгучее и беззастенчивое желание подтвердить свою лояльность и политкорректность. Но в этих и подобных им документах и инициативах совсем нет того, в чем так нуждается общество: во-первых, нет ясного понимания корней болезни, а, следовательно, и лекарств против нее, во-вторых, нет умиротворяющего государственного тона (настрой истеричный, не терпящий возражений), в-третьих, нет указания на те внутренние политические и духовные традиции, которые веками обеспечивали России беспрецедентную терпимость. Из последнего обстоятельства следует и то, что у нашего истеблишмента отсутствуют воля и желание поработать над восстановлением этих разрушенных традиций (не западной толерантности, а именно исконной русской терпимости, которая только и может эффективно блокировать экстремизм на нашей почве).

Чего добиваются СМИ, когда в освещении криминальных новостей за основу берут слабо мотивированный поиск этнической розни во всех конфликтах и преступлениях, участниками которых являются иностранцы или «нацменьшинства»? В этой бесконечной подозрительности против собственного народа сами по себе уже содержатся признаки разжигания розни. В последние месяцы стала появляться информация о неких таинственных «очень серьезных структурах», которые подыгрывают антинационалистам, реально способствуя организации ксенофобских акций. Большой резонанс вызвало дело организации «Русская воля», доказательно взявшей на себя ответственность за несколько десятков преступлений, до сих пор считавшихся стихийными выходками скинхедов Северной столицы. С какого-то момента экстремисты начали работать четко под СМИ, выдвинув идею «сверхновостей», поскольку журналисты и общественность поднимают «антифашистский» шум по поводу практически любого преступления против иностранцев. Отсюда демонстративные знаки и символы в преступлениях экстремистов (свастики на прикладах, приуроченность к определенным датам и т. п.).

Нужен пакт против русофобии

Один из основных организаторов Русского марша в Москве в ноябре 2005 года поделился своими впечатлениями от этой акции: «Когда мы после марша просматривали хронику, то видели, как к месту митинга подъезжают огромные сверкающие джипы, и как один, второй человек из этих „патриотических“ организаций подходит к машинам и о чем-то договаривается с теми, кто сидит за темными тонированными стеклами…»

Что это за таинственные силы, формирующие в общественном сознании образ неофашистской угрозы? Не являются ли эти силы оборотной стороной либерального курса, который до сих пор не изжит? Стоит ли сводить их действия к Березовскому, Невзлину и компании? Быть может, все еще серьезнее? И «русский фашизм» оказывается одной из разновидностей нелегальной деятельности НПО, подрывных сетей? В «Русской доктрине» мы изложили целую концепцию террор-технологий глобального «управления хаосом». Не является ли подогрев и организация экстремистских групп средством, которое будет использовано против России, когда понадобится запалить ее в наиболее нестабильных регионах? В таком случае подрывные силы должны будут работать параллельно, задействовав сразу несколько сторон конфликта – русских ксенофобов, исламских радикалов, экстремистов в национальных республиках и т. д. Поражает профессионализм, изобретательность и цинизм организаторов этих подрывных сетей.

Может быть, России пора начать, наконец, не борьбу с посконным домотканым «русским национализмом», а системное противодействие подрывным технологиям?

Пора уже действовать по меньшей мере на интеллектуальном уровне своих противников. Поэтому напрашивается необходимость не «антифашистских пактов», скорее подливающих масло в огонь, а лиги по борьбе с ксенофобией, в которой первым и главным пунктом стала бы борьба с русофобией в России и за ее пределами. «Русскость» должна рассматриваться как эпитет не этнического, а цивилизационного лица России. Русофобию же следует истолковывать в двух смыслах: как ненависть к русской нации, к русским как носителям культурного и исторического наследия, и, во-вторых, как ненависть к самой России (россиефобия), клевета на нее, ее дискредитация. В таком случае «подзуживание» мировых лидеров, международных организаций, правозащитников, подстрекательство этнических общин и диаспор к антинационалистическим выпадам оказывается связанным именно с подрывными технологиями против России: дескать, не расслабляйтесь, не забывайте, где враг; враг – в России, и это вовсе не скинхеды, а сама ненавистная система – русская историческая политическая традиция.

Как «нацшиза», так и «демшиза» несамостоятельны, они представляют собой средства разрушения государства. Для первых государство наше неприемлемо, поскольку традиционно оно воплощается в форме империи, а не узконационального образования, для вторых – потому что оно никак не может органично усвоить навязываемый шаблон «россиянства», «многонациональности», «толерантности» европейского типа. Однако эти претензии как тех, так и других, выдают их собственную неадекватность стране, в которой они живут. Вместо антифашистского пакта нашим политикам нужен пакт против всех, кто порочит Россию и ее политическую традицию. Такой пакт соответствовал бы столь необходимой нам высокой планке общегражданского национализма достоинства, который один способен положить конец как «нацшизе» с ее малыми национализмами ущербности, так и «демшизе» с ее русофобствующим антинационализмом.

Синдром страуса[24]

Отсутствие «взрослой» национальной политики порождает взрывоопасную ситуацию в стране

Факторы протеста

В 2007 году в начале июня произошли трагические события в Ставрополе, после которых состоялся несанкционированный митинг и шествие молодежи по городу, сопровождавшиеся несколькими агрессивными инцидентами. В результате порядка 40 участников шествия были задержаны ГУВД, а одному (руководителю местного отделения Русского общенационального союза) было предъявлено обвинение в разжигании розни.

Какие факторы подвигли ставропольцев к протестам? Первый – обилие слухов вокруг убийства русских студентов. Второй – недостаток официальной объективной информации, вместо которой звучит дезинформация или полу-дезинформация. В данной ситуации гораздо лучше было бы, если бы власти вообще не произнесли ни слова. Неуклюжие попытки умиротворить стороны и замазать дело успокоительными суждениями, когда это делается в отношении жестоких убийств с отрезанными головами – могут быть хуже молчания. Суровый и слегка «грозный» тон в устах полпреда Дмитрия Козака – тоже не выход. Если это суровость в адрес провокаторов – их этим не проймешь.

Из событий Кондопоги урок извлекли не столько власти, сколько националисты – они учатся и все более успешно научаются преодолевать информационную блокаду. Прорыв блокады создает общий дискурс с протестующими жителями Ставрополя – во время таких акций националисты по всей стране начинают синхронно переживать сходные чувства. Лозунги, звучащие на митинге и в ходе шествий («Русские, вперед!», «Свой самосуд!», «Чемодан-вокзал-Чечня!») свидетельствуют о накале страстей. Новая примета ставропольских событий – целенаправленно резкие выпады в адрес региональных властей, прокурорско-следственных органов и милицейского начальства, требования отставки губернатора Черногорова.

Вообще опыт «горячих точек» кондопожского типа свидетельствует, что гнев коренного населения обычно направлен в адрес иноэтничных диаспор. На этот раз от народного гнева перепало и властям, и перепало немало. На мой взгляд, эта тенденция скорее обнадеживающая. Почему – объясню ниже.

Либеральный «нейтралитет» изжил себя

За последние годы вышло много материалов, прошло множество конференций, где эксперты и политики подчеркивали, что это тонкое место в национальной безопасности – межэтнические взаимоотношения, межрелигиозные взаимоотношения, взаимоотношения, связанные с монополией этнократических кланов, которая складывается в отдельных секторах нашей экономики и даже административного аппарата. Но все это происходит на уровне обсуждения, дискуссий, неких воззваний к власти. Мы пока не слышим на сей счет внятного ответа – ни от правительства, ни от парламентариев. Почему нет ответа? Может быть, они размышляют, и мы его еще получим, но пока ответа нет.

Некоторой иллюзией ответа на вопрос стала новая политика по «наведению порядка на рынках». Но то, что делалось на рынках, – это другая тема. Важно понимать, что конфликты в Кондопоге и в Ставрополе, во многих других городах, где тоже происходили подобные вещи, но не попадали в поле зрения средств массовой информации в должной мере, непосредственного отношения к нелегальной иммиграции не имеют. Борьба с нелегальной иммиграцией – это красивая тема, красивый лозунг, который по-настоящему проблему межэтнической напряженности не ставит, а значит, не позволит и выработать настоящего ее решения.

Либеральная установка, согласно которой у преступности не бывает национального лица, а национальные отношения должны регулироваться сами собой, с помощью невидимой руки социального рынка, – не просто устарела. Сегодня должно становиться ясно, что эта установка вопиюще неадекватна. Официальные политики еще в 90-е годы ввели моду либо не комментировать тему гармонизации межэтнических отношений и мер, необходимых для этой гармонизации, либо говорить какие-то общие, ничего не значащие слова. И то, что эту моду поддерживают до сих пор, свидетельствует о том, что позиция власти в национальном вопросе до сих пор – «искусственно-нейтральная».

Вслед за политиками милицейское начальство повторяет штампы, твердят как попугаи, что «Россия – многонациональная страна», что этнической подоплеки под преступлениями, где жертвами стало коренное население, нет. Сегодня такие заявления уже не просто раздражают людей, но и становятся буквально взрывоопасными. Народ не приемлет чиновничьего «нейтралитета» – не приемлет принципиального отсутствия национальной политики в стране. С другой стороны, понятно, что конкретный администратор не может формировать национальную политику – в результате он становится заложником отсутствия таковой. Он становится вольным или невольным проводником «слабой» государственной политики. А когда «слабая» политика проводится с нажимом – это не может не вызвать протеста.

Кто будет «воспитателем»?

Единственной силой в этой ситуации, которая могла бы перевести эмоции толпы в конструктивное русло, являются патриотические организации. Однако этого тоже не происходит. Многие из подобных организаций занимают пассивную позицию, другие спекулируют на броских лозунгах, способствуют истерике. Учитывая, что большинство протестующих совсем молодые люди (в основном в возрасте до 20 лет), толпа воспламеняется очень легко и очень тяжело и медленно успокаивается. В ее поведении еще очень много от наивной детской непосредственности. К таким реакциям относится например вопль в адрес милиции во время шествия по городу: «Как вы можете нас задерживать, ведь вы тоже тут живете?!» Психологически подобная постановка вопроса говорит о подростковом, переходном, неустоявшемся сознании. В то же время это признак ущемленного чувства справедливости.

Итак, патриотическая среда не выдвинула или почти не выдвинула деятелей, способных дать обществу эффективную модель реализации своего гнева и протеста. Нет политиков, которые показали бы убедительный образец не распыления сил и бунта, а целенаправленного действия. Пока ситуация развивается по негативному сценарию – с каждым годом растет волна нигилистического национализма, отрицающего не только болезнь, но и сам больной организм, подвергающего сомнению всю историческую Россию с ее традицией жизни одной семьей с инородцами и иноверцами.

И в этом смысле то, что в Ставрополе протестующие все больше обращают свою критику в адрес властей – это хороший признак. Было бы гораздо хуже, если бы весь гнев и негатив вымещался на инородцах. Ведь, как правило, страдают не реальные виновники преступлений и беспорядков, а случайные жертвы. Критика же в адрес власти – это гнев не против симптомов болезни, а против нее самой. Это требование прекратить искусственный нейтралитет, искусственную безотцовщину, которую устроили для всей нации либеральные власти.

Если «дети» не под присмотром, если у них нет сурового отца и воспитателя, ими займутся чужие дяди, их приберет к рукам улица и криминал. В случае с протестным националистическим потенциалом российских городов роль уличного криминала возьмут на себя провокаторы, которые профессионально занимаются подрывными технологиями против России. Самое неприятное, что львиная доля работы провокаторов делается в России руками самих ее граждан.

Не «каркать», но и не прятать голову в песок

Сегодня общество не выработало зрелой позиции по отношению к запущенным социальным болезням России. Не имея организованных «взрослых» националистических сил, институтов, механизмов формирования национальной политики, все общество представляет собой подобие большого детского сада. В этих условиях любые провокации, любые неумные действия властей способны привести к разрушительным последствиям. Как верно отмечается в одной из публикаций по ставропольскому делу, «подлость межнационального конфликта в том, что для того, чтобы его разжечь, нужна всего пара человек, которые подстерегут на темной улице русского или чеченца и лягут на дно, как до сих пор не найденные убийцы Дмитрия Блохина. А потом под межнациональную марку можно решать любые проблемы: хоть кадровые, хоть политические».

Почему сегодня ситуация особо опасна? Ясно, что по мере вбрасывания новых финансовых ресурсов, в том числе из-за рубежа, в раскачивание предвыборной ситуации карта межэтнической розни может разыгрываться гораздо более активно, чем до сих пор. Мы можем получить цепную реакцию, когда во многих городах России произойдут подобные события. Отдельные случаи, которые спорадически, несколько раз в год, происходят в разных регионах России, – это еще не настоящий коллапс. Но если подобное произойдет в короткий временной период в нескольких регионах, это может привести к социальному взрыву.

Я бы не хотел уподобляться ворону, каркающему об угрозах дестабилизации. Тем более не собираюсь выступать и в роли разжигателя беды, своего рода националистического буревестника, которых у нас тоже хватает. Но я не собираюсь уподобляться и страусу, прячущему голову от очевидного. Судя по тому, как развивались события в Кондопоге, в Ставрополе, ситуация находится буквально на грани. И если представить, что в течение месяца в нескольких городах произойдет нечто подобное, – какие-то искусственные подрывные действия с пролитием крови – то ситуация может просто выйти из-под контроля. Мы можем получить бунт, причем ввести его в какие-то рамки приемлемыми способами будет уже невозможно. И это создаст такую предвыборную ситуацию, такой политический расклад в стране, которые нынешняя власть не видит даже в страшных снах.

Нужна «взрослая» национальная политика

Ясно, что невозможно полностью купировать экстремистские выходки – они бывают в любой стране и всегда. Поэтому реальным рычагом воздействия на ситуацию было бы не прямолинейное усиление ГУВД, что вряд ли реалистично, а проведение активной, «сильной» национальной политики. А такая политика не может быть либеральной. Власть должна взять инициативу в свои руки, чтобы риторика подрывных националистов, националистов-провокаторов потеряла свой зловещий шарм. Если народ увидит и почувствует, что власть эту тему взяла в свои руки, что она наметила определенную программу по гармонизации межнациональных отношений, действия провокаторов будут иметь гораздо меньший резонанс, и они будут в гораздо меньшей степени достигать какого-либо успеха.

«Взрослая» политика в национальном вопросе означает четкое представление о месте в семье старших и младших, о гармонии интересов коренных народов и подвижного мигрирующего населения. По отношению к иммигрантам и прибывающим в другой регион иноэтничным мигрантам «взрослая» национальная политика означает установку: если уж эти миграции естественны и полезны для страны, то прибывающих необходимо «усыновить», поддержать, отнестись к ним как к сиротам. Такое отношение к переселенцам быстро и легко транслируется всему обществу.

Прежний, либеральный путь, путь «невзрослой», «страусиной» политики, заключался в том, чтобы закрыть глаза на иммиграционный хаос, на смешение социальных пластов, отдать на откуп мигрантским кланам и диаспорам конкретный регион и конкретные сферы экономики и посредничества, негласно признав, что в России всякому мародеру есть место. Перефразируя покойного Ельцина, «слабая» политика провозглашает: откусывайте от России, от ее богатства, от ее жизненного пространства каждый сколько может. Пусть каждый унесет столько добра, сколько сможет.

Сильная политика, несомненно, делает ставку на коренное население, на «прописку», на привязку к созидательным проектам, а не на мифическую руку Адама Смита, которая дескать способна всех расставить по местам. Очевидно, что эта проблема может получить настоящее решение только в связи с объявлением мощных общенациональных созидательных проектов. Конструктивный национализм начинается не на улице и не в прессе – он начинается с постановки государственных задач[25].

В этом отношении в первую очередь нужно поработать со СМИ – сбалансировать количество оценок и комментариев на национальную тему и перестать раздражать большинство нации (ее коренные народы, а также всю консервативную часть общества) неумными антинационалистическими и антиимперскими кампаниями. Но главное, конечно, не в риторике и не в цензуре, а в реальной социально и культурно обоснованной национальной политике, а именно:

регулировании внутренней миграции;

преодолении этнократической клановости;

введении индекса демографически убывающих регионов с предложениями соответствующей поддержки населению;

программы по поддержке русского языка, традиционной русской культуры и ряда других мер.

Если бы партия «Единая Россия», которая вознамерилась в последнее время возглавить процессы формирования созидательного русского национализма, серьезно занялась такими вот конкретными вещами, то это стало бы демонстрацией ее действительной близости нации. Очевидно, что даже косвенные меры, которые затрагивают национальные взаимоотношения, даже небольшие шаги, которые предпринимаются в этом направлении, – если они предпринимаются системно и если это делается в рамках программы, согласно которой понятно, что эти меры будут доведены до логического конца, – станут достаточным основанием для формирования благоприятного нравственного и социального климата в стране.

По мере вбрасывания новых финансовых ресурсов, в том числе из-за рубежа, в раскачивание предвыборной ситуации карта межэтнической розни может разыгрываться гораздо более активно, чем до сих пор. Мы можем получить цепную реакцию, когда подобное Кондопоге произойдет в короткий временной период в нескольких регионах, и это может привести к социальному взрыву.

Стандарт «Нации» в XXI веке[26]

Вынесение в название нашей конференции понятия «европейская нация» обязывает к постановке вопроса о том, как изменяется само это понятие и сам стандарт «нации», «национального государства», политически организованных народов в новых условиях. Несомненно, важнейшим геополитическим событием в мире последних 10 лет (если вести отчет от Амстердамского договора) следует признать реальную европейскую интеграцию, формирование конфедеративного государства всех западных европейцев. Что происходит в этом контексте с «европейскими нациями», с теми государствами-народами, которые не только сами традиционно существовали в формате national state, но и предложили в XIX–XX веках всему миру этот формат как образец, как универсальный по своей ценности стандарт?

Неважно при этом, что большинство классических «национальных государств» наиболее легко складывались в странах – бывших колониях западноевропейских колониальных империй или в процессе распада империй (как, например, Австро-Венгрии). Легкость нациеобразования в постколониальных странах можно объяснить тем, что, освобождаясь от опеки метрополии, сами эти народы не имели опыта развитой государственности и были вынуждены заимствовать свой социально-политический формат.

Однако теперь, когда происходит формирование нового супергосударства Евросоюза, с гораздо большей остротой встает вопрос о том, насколько универсальным был этот путь – перехода из имперского состояния суверенитета в состояние суверенитетов национальных государств. Встает вопрос о многовековой традиции международного права, идущей от Вестфальского мира, о традиции глобальных институтов сотрудничества держав, таких как в XX веке Гаагский суд, Лига наций и ООН. Перемены последнего времени заставляют обратиться к историческим тенденциям гораздо большего масштаба, чем последние два-три века. Эти перемены предполагают ревизию многих аксиом, на которых базировалось международное право эпохи модерна и которые по инерции все еще звучат в риторике официальной европейской бюрократии в качестве привычных стереотипов.

Нация и цивилизация

Происходящую трансформацию можно увидеть в разных оптиках, но довольно трудно отрицать, что эта трансформация во многом разрешает давний спор между цивилизационной моделью истории и моделью формационной. Объединение Западной Европы, которая, несомненно, является самостоятельным цивилизационным миром, его, так сказать, корпускуляризация, приведение границ политического формата в соответствие с границами цивилизационными, границ хозяйственного макрорегиона Западной Европы с границами стандартов гражданственности и единой культуры – осязательно доказывает правоту цивилизационной модели.

И здесь я бы отметил первый парадокс. Европейская интеграция, будучи процессом однонаправленным с так называемой глобализацией, по существу, по содержанию, знаменует процесс начавшейся дезинтеграции, деглобализации мирового устройства. В 90-е годы многим это было еще не понятно. Иллюзия распространения демократических стандартов, переплетаясь с иллюзорностью глобализации в отдельных сферах технологий и быта, окрасило в розовые тона мироощущение многих экспертов 90-х годов. На время все забыли, что любой виток глобализации обязательно имеет свой «потолок», свои ограничители. Новая паутинка технологической глобализации, покрывшая мир в 90-е годы, представляет собой не что иное как тончайший надстроечный слой, опирающийся на толщу местной традиции, где-то более, а где-то менее органично прикрепленный к ней, но ни в коей мере не подменяющий его и не способный существовать вне него. Эта паутинка ни в коей мере не противоречит развитию самостоятельных цивилизационных миров, не преодолевает культурной, духовной пропасти между мирами, если таковые пропасти есть в действительности. Между тем, весь мир (развивающиеся и догоняющие страны) сравнительно быстро перенимает плоды все новых и новых технологических революций, порою опережая в их разработке и сам Запад (как, например, Россия), но в сущности не становится от этого ближе Западу. Внешнее объединение мира во многом оказывается не глобализацией взаимопонимания и родства, а глобализацией внутреннего разрыва между разными частями человечества.

Но что касается формата национального государства, культурного потенциала нации, то здесь сдвиг глобализации и евроинтеграции может привести к очень существенным переменам. Итак, различение единства первого порядка – цивилизационного и единства второго порядка – связанного с форматом «нации» – различение, которое долгие века европейской истории отступало на второй план, но сегодня стало чрезвычайно рельефным.

И здесь можно обратиться к другому парадоксу. Не всякие процессы глобализации являются столь поверхностными и условными. Совсем другое дело – имперский порядок с его трансляцией цивилизационных стандартов. Империя, даже если она существует в стиле soft power, от этого не перестает быть империей. Так вот, все что касается имперских или квазиимперских претензий 90-х годов, все, что касается распространения политического стандарта за пределами западноевропейского мира, всего этого демократического однообразия, единого формата ценностей, так называемого «цивилизаторства», можно уверенно сказать, потерпело полный провал.

Нация и глобализация

Достаточно удачный в Восточной Европе, процесс нациеобразования не был и не мог быть таковым в других цивилизационных ареалах. В Америке местные цивилизации были уничтожены. Но в Японии, Китае, Индии наложения на местные народы западноевропейского шаблона не может не носить поверхностный характер. Наиболее остро процессы насаждения стандарта национальной независимости протекали в исламском мире, где цивилизационную общность до сих пор не удается преодолеть и растворить посредством классического инструментария. В настоящее время евро-атлантическая элита предпринимает очередные титанические попытки, чтобы запустить еще один процесс растворения исламской идентичности. На примере исламского мира мы можем видеть, как формат национального суверенитета в качестве некоторой элементарной единицы мироустройства наполняется в разные моменты разным содержанием. При этом сами по себе национальные границы, разделяющие исламскую умму, ничего не решают – все решается в зависимости от того, какие конфликты проецируются на эти границы и в какой конфигурации это происходит (как развиваются противоречия между разными частями исламской цивилизации: шиитами и суннитами, арабами и иранцами, богатыми нефтяными шейхами и беднотой, проамерикански настроенными и более автохтонными, ваххабитами и умеренными и т. д.). Опыт истории показал, что для успешного нациестроительства в других цивилизационных мирах необходимо эти скрытые конфликты обнаруживать, извлекать и разжигать. В противном случае, сама по себе «национальная независимость» приводит лишь к переименованию старых цивилизационных форматов и к их новому воплощению в более современном, как правило, в более агрессивном виде.

Говоря о суверенитете не национальном, а цивилизационном, мы усматриваем в западноевропейском мышлении смену различных волн. На волне глобальной интеграции доминирует цивилизаторская логика, на волне же дезинтеграции свои позиции отвоевывает другая логика – цивилизационная, связанная с аутентичностью данной традиции, ее несводимостью к общечеловеческим категориям и даже отчасти с непереводимостью на другой язык.

Цивилизаторский подход, будучи ориентированным на отдельные сектора жизни, на закрепление «тонкой паутинки» новых технологий, в этом отношении лишен подлинной гуманитарности, он механистичен. Идеологам цивилизаторства ничего не остается, как выстраивать плоскостную, двухцветную модель мироустройства. Так действует известный идеолог американского неоконсерватизма Билл Кристол, который в диалоге с западными европейцами использует клише «тирании» и критикует европейский дух Хабермаса в пользу духа Арона, столь же европейского, по его мнению. «Патриотизм, смешивающий национальную принадлежность и Европейскую конституцию, может ли он привести к взятию гражданских обязательств, когда международные проблемы сгребаются в охапку, вместо того, чтобы попытаться их устранить? – пишет Кристол в одной из своих статей. – Свобода неотделима от смелости и от участия в делах мира. Нация, которая делает приоритетом внешней политики сопротивление режимам тиранов, имеет все шансы на то, чтобы быть в своей тарелке. Напротив, внутренний кризис усиливается при отказе идти на риск – выходить за свои границы, чтобы защищать дело свободы. Таков урок Арона: либеральная демократия в силе и добром здравии, когда она отваживается на борьбу с тиранией. Моя Европа – это Европа Раймона Арона, скорее чем Европа Юргена Хабермаса!»

Каков цивилизационный код современной Европы

Необходимо иногда абстрагироваться от привычных клише, которыми пользуется политическая евробюрократия, не говоря уже об американских идеологах – это необходимо иногда делать, чтобы сохранять честность мышления. И в таком случае мы увидим, что основной конфликт, в котором развивается нация не в ее стереотипном и в конечном счете манипулятивном значении, а в значении исконном (как государство своего народа) – это борьба за место в мировых политических и экономических отношениях. Если формат системы стандартизированных наций – принципиально международный, конструктивистский формат, то представление о нации как субъекте имеет гораздо более глубокую философию. Это представление об органической идентичности народа, о его внутреннем суверенитете.

За рубежом мало знают нашего отечественного мыслителя Николая Григорьевича Дебольского, который определял смысл существования нации следующим образом: «Историческое достоинство племени состоит в его силе для борьбы за свой духовный тип». Именно в борьбе за свой духовный тип, по Дебольскому, народ создает государство (как самый эффективный способ выражать и сохранять этот тип) и становится нацией. Дебольский противопоставляет западноевропейскому (либеральному и космополитическому) видению нации свое видение, которое можно назвать автохтонным и цивилизационным: «С точки зрения либеральной, будущее развитие народа должно согласоваться с некоторым предвзятым отвлеченным правилом; с точки зрения начала национальности это будущее развитие должно согласоваться с действительным ходом предыдущего развития». Таким образом сам национализм раздваивается в зависимости от того к какому типу мировоззрений он относится: единой общечеловеческой цивилизации или особых цивилизационных миров.

В России очень часто приходится слышать точку зрения, что у нас с Западной Европой единый духовно-культурный базис – христианство. На этом основании строятся далеко идущие выводы о наличии единой Европы как особого цивилизационного мира. Несомненно, нечто подобное существовало в первые века нашей эры, когда параллельно развивались Западная и Восточная Римские империи. Но уже в V–VII веках христианство начало приближаться к расколу, связанному с разнонаправленными цивилизационными проектами Запада и Востока христианской ойкумены.

Христианство не может быть узурпировано Западной Европой, но, что даже еще важнее, на Западе сегодня доминирует точка зрения дальнейшего освобождения от христианских корней. Идентификация себя с христианством сегодня в Западной Европе все менее актуальна и популярна.

В чем же состоит цивилизационный код Западной Европы? Приходится констатировать, что этот код существенно мутировал, что сегодня ЕС представляет собой качественно иной стандарт жизни, качественно иное представление о смысле и ценности человеческой жизни и смысле истории, чем во времена проекта Карла Великого, или «Священной римской империи Германской нации», или во времена «пятидержавия» великих государств в XIX веке.

Поэтому если в понятии «нации» западные европейцы какое-то время назад усматривали описание способа жить в небольшом уютном мирке собственной государственности, а затем стандарт подобного образа жизни, который можно насаждать в других цивилизациях для удобства международной системы, то мы, русские, в зеркале «нации» видим другое имя собственного цивилизационного мира, свое Царство, которое в русском языке звучит как аналог понятий «мир», «космос», «вселенная».

Мутация политической программы, которая, несомненно, связана с Великими революциями, в первую очередь, с Великой Французской революцией, в XX веке перешла глубже, в мутацию культурной программы Европы. Непредвзятый взгляд на эту мутацию позволяет вычленить новые черты европейского культурного стандарта, который вряд ли будет приемлем для других цивилизаций (китайской, исламской и российской).

Дело не просто в секуляризации как переформатировании европейской духовности. Дело в новейшей постмодерной перманентной революции, которая включает в себя богатый набор эмансипационных стандартов 1968 года и следующий за нею набор революций в духовно-гуманитарной сфере. Вместе с преодолением модерна и выходом из многовековой обреченности Европы на расколотость во множественности национальных государств, формируется и претендует на общезначимость новый постхристианский стандарт. Это уже не столько секулярный мир, мир высвобождения из средневековых моделей христианства, сколько мир другой духовной идентичности. Возникает опасение, что духовно-гуманитарный стандарт, который складывается сегодня в Европе, становится смесью мистических и оккультных традиций, которую можно будет использовать для «эзотерической перестройки человека». Вообще фундаментальная черта антихристианской идеологии (что проявилось в свое время и в марксизме) – стремление переделать человека, вывести новый тип человека. В противоположность этой идеологии ортодоксальная позиция состоит в том, чтобы оставаться человеком, не деградируя.

Христианское единство Запада и Востока – иллюзия

Предстоит и уже началась ревизия ортодоксального христианства не в классическом протестантском ключе, а в ключе возращения к древним гностическим ересям и эзотерическим традициям, в том числе и традиционному язычеству европейских племен. Для нашей темы особенно важным будет отметить, что новый цивилизационный стандарт Европы, связанный с преодолением локальных моделей отчуждения от создаваемой общеевропейской культуры, предполагает, в том числе, и формализацию и ослабление национальных скреп, девальвацию модели «нации». «Нация» в новом европейском стандарте станет чем-то вроде аналога местного самоуправления, «большого муниципалитета», но она не сможет строить сколько-нибудь эффективных барьеров против размывания локальных идентичностей, против удержания традиционных ценностей данного народа. Это с особенной озабоченностью приходится говорить на земле Греции, которая так дорожит своими тысячелетними духовными традициями и пока не намерена их уступать.

На днях глава Русской Православной Церкви Святейший Патриарх Алексий II, выступая в ПАСЕ (Парламентской Ассамблее Совета Европы), отметил: «Любой честный исследователь истории Европы засвидетельствует, что благодаря христианскому отношению к человеку было осуждено и уничтожено рабство, сформировалась процедура объективного суда, вызрели высокие социально-политические стандарты жизни, определилась изящная этика межличностных отношений, получили развитие наука и культура. Более того, сама концепция прав человека, важнейшая политическая идея Европы, возникла не без влияния христианского учения о достоинстве человека, его свободе и нравственной жизни. С самого своего зарождения права человека развивались на почве христианской нравственности (…) Однако сегодня происходит губительный для европейской цивилизации разрыв взаимосвязи прав человека и нравственности». Констатируя это, Предстоятель Русской Церкви далее дает понять, что складывающийся в Европе новый духовно-культурный стандарт вряд ли будет когда-либо принят в.

России, поскольку он не просто чужд для нас, но и крайне опасен. Цитирую: «Традиционные моральные принципы – это еще и основа для интеграции многокультурного общества (…) Именно на основе традиционной нравственности, уважения к социальным моделям и образу жизни друг друга сосуществовали различные религиозные традиции в России, не знавшей религиозных войн. И сейчас наша Церковь продолжает укреплять межрелигиозный мир, выстроив эффективный диалог и сотрудничество с иными традиционными религиозными общинами как России, так и других стран СНГ. (…) Мы убеждены, что ни одно мировоззрение, включая секулярное, не может настаивать на своей монополии ни в Европе, ни в мире. Вот почему мы считаем недопустимым изгнание религии из публичного пространства».

Опыт России последних 15 лет наглядно показывает, что новейшие европейские ценности внешней толерантности и политкорректности плохо работают в других цивилизационных условиях, что они не только далеки от универсальности, но еще и очень часто становятся безжизненными схематичными инструментами для подавления инакомыслия, разрушения складывавшихся веками иных моделей социального взаимодействия, моделей гармонизации разных культурных, религиозных и национальных укладов.

Разговоры о внутреннем родстве христианского мира несколько устарели. Но они вряд ли верны и по существу. Если бы мы были родственны друг другу внутренне, то фактор христианства сплотил бы нас в гораздо более плотное целое. Об этом в XIX веке грезили наши философы Чаадаев и Соловьев. Но даже благодаря христианству настоящего сплочения не происходило. Россия отторгает Запад, но – что гораздо ощутимее и в гораздо большей степени – Запад отторгает Россию. Если говорить о религиозной стороне дела, то Россия входит в другой большой мир – границы этого мира очерчиваются православной ойкуменой, а не абстрактным христианством. Россия не просто входит в православный мир, но с некоторых пор (с эпохи, которая начиналась изгнанием православных из Польши и первыми крестовыми походами, а завершилась взятием и осквернением Константинополя крестоносцами и «выбором» Александра Невского) реально держала его на своих плечах, будучи наследницей Греции, той старой великой Греции, Второго Рима, который с легкой руки западных европейцев сейчас чаще всего именуется «Византией».

Формат национального государства долгое время приводил к тому, что на одну плоскость ставились несопоставимые величины. Сегодня, когда Евросоюз уже состоялся, можно говорить в более сопоставимых категориях – «Запада» и «Востока».

Мы разные. При этом и преувеличивать дистанцию между цивилизациями не стоит. Взаимопонимание между цивилизациями, между мирами возможно. Но усилия России по гармонизации отношений с Западом, энергия, которая была потрачена на решение этой задачи – слишком большие жертвы. Так думают все больше и больше людей в России. Этого нельзя сказать об отдельных частях ЕС, в частности, Греции или Болгарии. С ними у России единый христианский фундамент. В этих странах также понимают, что единого религиозного фундамента с Западом у них нет. История показывает, что на границах больших цивилизационных ареалов возникают группировки сателлитов. Еще совсем недавно Болгария входила в число сателлитов России (так же, впрочем, как и Восточная Германия), сегодня она входит в ЕС. Возможно, что в XXI веке Россия предложит среднеевропейским нациям более гибкий, более терпимый в культурном и духовном отношении формат, чем тот, который складывается сейчас в Евросоюзе. История не закончилась.

Идентичность России: «Иудеохристианство» или «Хрислам»?[27]

В интересах нашей страны уклониться от участия в схватке цивилизаций

Пока антифашисты создают «ложную цель» для общественного гнева, реальные угрозы национальной безопасности России продолжают вызревать. Одна из таких угроз – эскалация религиозного противостояния – не получает всесторонней экспертной оценки. Должна ли Россия выбирать между навязываемыми ей псевдорелигиозными альтернативами?

В России всего опаснее русофобия

В современной России очень тяжело обстоит дело с чувством национального достоинства. И это не случайно. Наша властная элита регулярно проводит показательные кампании против националистических проявлений и не только не обуздывает, но и поощряет истерию либеральных СМИ по поводу ксенофобии и экстремизма. Большинство политиков, отметившихся в этих кампаниях, воспитанники советского времени – у них часто в голове не помещаются многие вещи, которые стали сами собой разумеющимися для приходящих в жизнь новых поколений, детей эпохи, когда были сломлены и попраны многовековые устои сосуществования этнокультурных традиций. Отсюда мифические объяснения и неадекватные предложения по исправлению ситуации.

Однако, там, где заперт путь для общегражданского национального достоинства, поднимают голову малые национализмы ущербности. Те, кто призван объяснять обществу происходящее и предлагать политикам творческие решения, как правило, бездумно участвуют в антинационалистической кампанейщине – деле простом и не требующем напряжения мозгов. Приведу один пример. Политолог Сергей Марков дошел до того, что заявил некоторое время назад: «В крупных городах России национализм имеет характер прежде всего русский. Именно он наиболее опасен для России. Именно против русского национализма должна быть сконцентрирована борьба, и не надо тут никакой политической корректности».

Подобные высказывания сами по себе содержат угрозу национальной безопасности. Ведь если подходить к этой проблеме всерьез, то нужно признать: экстремизм может сдетонировать в России, но сдетонирует не русское ядро, а регионы с большой долей пришлого населения, национальные окраины, религиозные анклавы. Другое дело, что «русские фашисты» могут сыграть роль того запала, который поможет поджигателям сработать четко и синхронно.

Антинационалистическая кампанейщина действует в том же направлении, в каком действовали наши доморощенные правозащитники во время первой Чеченской войны. «Общественники» и «антифашисты» закрывают глаза на экстремистов, представителей религиозных и этнических меньшинств, на межэтническую напряженность, связанную с ростом полукриминального и прямо криминального этнократического кланового строя в России. Однако при этом они раздувают подозрительность и негодование в адрес законопослушного большинства – коренных народов России, объявляя их главным источником экстремизма (как это подразумевается в приведенной цитате из Сергея Маркова) или даже средой, которой по природе свойствен «зоологический национализм». Дело усугубляется еще тем, что сам этот спектакль с его показным праведным гневом и скучными уроками толерантности в школах отдает какой-то непроходимой провинциальностью, что не может не вызывать раздражения в широких слоях общества.

Другой видный политический креативщик – Марат Гельман – на волне той же кампанейщины составил целый перечень или рейтинг «русских фашистов», нечто вроде виртуального проскрипционного списка – эдакий литературно-художественный эксперимент. Нужно понимать, что это далеко не теоретические суждения, не невинные игры свободных художников – они звучат на фоне странных информационных кампаний в СМИ, в ходе которых априорно, не только без решения суда, но и без каких-либо доказательств и добротных журналистских проверок (которые позднее, как правило, так никто и не предоставляет) нагнетается мысль о систематическом хулиганском и разбойном насилии коренного населения над иностранцами и приезжими. Случаи активной ксенофобии, конечно, бывают в России. Но поведение многих СМИ и некоторых диаспор, стремящихся увидеть в любом уголовном преступлении с участием иностранцев или нацменьшинств проявления «русского фашизма» – это совершенно нездоровая тенденция. Мотивы неприязни по этническому признаку у преступников из коренного населения России считаются естественными. Такая установка на априорность «русского фашизма» представляет собой не что иное как огульное разжигание розни.

Мотивы неприязни по этническому признаку у преступников из коренного населения России считаются естественными. Такая установка на априорность «русского фашизма» представляет собой не что иное как огульное разжигание розни.

На мой взгляд, существует лишь один гармоничный путь к достижению общественного согласия в противодействии ксенофобии, не абстрактной, не мифотворческой («антифашизм», борьба с экстремистами), а конкретной и практической. Это определение тех действий, которые объективно направлены на подрыв национальной безопасности. Преодолеть ксенофобию можно лишь выработкой системного ответа на угрозы безопасности России, связанные в первую очередь с эксплуатацией националистических, религиозных, сепаратистских факторов. И с культивированием чувств коллективной ущербности.

Каковы реальные угрозы безопасности

На протяжении последних лет усилиями наших «общественников» и либеральных СМИ формируется «ложная цель» для всеобщего гнева. В авангарде создания этой «ложной цели» идет Общественная палата во главе с вдохновителем запретительной борьбы с экстремизмом Валерием Тишковым, летом этого года дополнившим меру своей славы нелепым и юридически мракобесным требованием отменить суд присяжных в делах по мотивам национальной розни. Даже коллеги и единомышленники Тишкова признали, что здесь он явно перестарался. Так другой член палаты адвокат Генри Резник справедливо отметил: «Судить со стороны о доказанности обвинения крайне рискованно. Присяжным бывает виднее. Напоминаю, присяжные в Питере признали недоказанным обвинение в отношении одного из обвиняемых в убийстве таджикской девочки. А сейчас выясняется, что нападение было, возможно, совершено другими людьми».

Было бы гораздо важнее для дела обеспечения национальной безопасности, если бы Общественная палата поучаствовала в мониторинге и выявлении действительных угроз, которые способны привести к расколу страны. Такими угрозами и соответствующими им слабыми местами нашей безопасности являются:

– русофобия (которая существует на разных уровнях и, будучи отвратительной сама по себе, несомненно является вдобавок и дестабилизирующим обстановку в стране фактором, реально дающим в руки неонацистам сильные аргументы в деле вербовки неопытной молодежи);

– исламофобия (злонамеренно, а иногда и по неразумию разогреваемая многими силами подозрительность и неприязнь к представителям второй по величине религиозной общины, нечистоплотная манипуляция, построенная на отождествлении терроризма и ислама);

– ортодоксофобия (или менее благозвучно «православофобия», то есть вражда к Русской Православной Церкви, боязнь укрепления ее позиций в обществе, провокационные выступления с целью «стравить» верующих традиционных конфессий);

– сепаратистские и деструктивные течения (воинствующие ваххабиты, радикальные шовинисты в национальных республиках, тоталитарные секты и т. п.);

– неправительственные организации, в деятельности которых обнаруживаются признаки участия в международных антироссийских кампаниях, промышленном шпионаже, подрывной демографической деятельности (через медицинские и образовательные услуги, «планирование семьи», общественные пропагандистские акции и т. п.), лоббирования ученых и экспертов, ангажированная позиция которых способствует формированию необъективной картины и принятию за основу неверных научных данных и выводов у государственных чиновников и депутатов.

Что касается случаев частной ксенофобии, таких как неприязнь к чукчам, татарам, неграм или евреям, то здесь, в отличие от русофобии или исламофобии, речь идет о неких казусах, а не о системной угрозе национальной безопасности. В конце концов, государственные люди должны заботиться в первую очередь о государстве, а не перегружать свою голову патологическими страхами некоторых лиц, неумеренной обеспокоенностью представителей тех или иных диаспор, которым кажется, что их «не любят», «преследуют», «ущемляют» и т. д. Этот комплекс у нацменьшинств является не чем иным как разновидностью национализма ущербности, о котором говорилось выше.

Диаспорам этнических или религиозных меньшинств России необходимо быть мудрее, не поддаваться на провокации, и не стараться упрекнуть большинство в несоответствии «цивилизованным стандартам» толерантности. Пора покончить с этими досужими разговорами, поскольку в области межнациональных отношений Россия всегда была более цивилизованной, чем «самые цивилизованные» страны. Меньшинствам нужно одергивать своих соплеменников и единоверцев, которые не к месту вспоминают о делах давно минувших дней (как взятие Казани Иваном Грозным), а уж тем более о фашизме, холокосте, дискриминации негров, что вообще не имеет отношения к России, в XX веке освобождавшей узников нацистских лагерей и допекавшей Запад за его негрофобию.

Для начала все мы должны заботиться о формировании настоящего фундамента стабильности – о возрождении многовековых традиций России, о воспитании в этом духе подрастающего поколения (не через смехотворные трюки с намазыванием лица ваксой, а через привитие многовековых стандартов русской терпимости и открытости). А на базе такой стабильности можно уже будет подумать специально и о профилактике преступлений против негров.

Общественные возмутители спокойствия и СМИ сами являются фактором, который может использоваться врагами России в целях расшатывания ее безопасности. Террористы и экстремисты работают из расчета подобной реакции, которую можно уподобить взбалмошности нервной женщины, способной своими криками и демаршами не только испортить настроение, но и нанести реальный вред: перевернуть лодку, помешать водителю оперативно среагировать на дороге и т. п. (Вспомним, например, развязный безответственный тон многих СМИ во время катастрофы АПЛ «Курск» или взятия заложников террористами во время мюзикла «Норд-Ост».) Таких «нервных женщин» нужно держать подальше от рычагов формирования общественного мнения. Интересны детали, о которых пишет Петр Сидоров в статье «Бешеные псы Петербурга» («Московский комсомолец», 02.06.2006): с какого-то момента экстремисты из организации «Русская воля» начали работать под СМИ, выдвинув идею сверхновостей – фактически они использовали известные «слабости» журналистов и либеральных общественников, их склонность к истерике. «Расследование, – делает выводы Сидоров, – чревато серьезными потрясениями. Но уже сегодня можно говорить, что история с задержанием группировки – это, прежде всего, хороший урок. Прокуратура, милиция, журналисты, политики и все общество должны перестать подыгрывать тем, кто хочет пустить под откос нормальную жизнь в Петербурге и во всей нашей стране».

Ближневосточный лакмус

Последнее время, особенно в связи с новым обострением ближневосточного кризиса, в российском обществе громче чем обычно стали раздаваться призывы солидаризоваться в конфликте с одной из сторон – сделать «окончательный» выбор. Или Россия с «передовой» цивилизацией против международного терроризма и стоящей за ним цивилизации исламской или наоборот. Сам факт вписываемости России в «иудеохристианскую цивилизацию» у ее апологетов сомнений, похоже, не вызывает. Так же как их противники не сомневаются, что Россия – страна скорее христианско-исламская.

Козырь «иудеохристиан» отрицательный, их аргументация ищет оснований в исламофобии обывателя, мыслящего телевизионными образами, или же в концепции о неизбежной борьбе цивилизаций. В российских условиях этот козырь сводится к чеченской войне, терроризм которой, по уверениям «иудеохристиан», на одно лицо с терроризмом палестинским. И если палестинские арабы непосредственно с Россией не воюют, будучи поглощены своей ненавистью к Израилю, то это, дескать, случайность. При этом игнорируется немалый исторический масштаб взаимных симпатий Российского государства и ближневосточных арабов – эти симпатии не ограничиваются временами геополитических игр СССР, а уходят своими корнями в давнее прошлое.

Козырь исламофилов – положительный. Он сводится к многовековому сосуществованию и содружеству мусульман и немусульман в России. Они утверждают, что нужно видеть различие между традиционным исламом и джихадизмом, между миролюбивым созидательным религиозным настроем российской уммы и происками агрессивных сект и направлений. Любопытно и другое: иудеохристиане исходят из некоей несамостоятельности России, ее вторичности по отношению к «цивилизованному миру». исламофилы в данном случае настаивают на своеобразии России.

Разговор на эту тему невозможно вести исключительно в секулярных рамках, поскольку мотивация враждующих сторон преимущественно религиозная, более того, она эсхатологична. Обычно принято говорить о «фанатизме» иранского лидера Ахмадинежада, который исходит из приблизившегося конца света и верит в скорое пришествие Махди. Однако следует обратить внимание на протестантских фундаменталистов, которые сегодня претендуют на последнюю актуальную правду такого понятия как «иудеохристианская цивилизация». Американские харизматы и кликуши представляют собой идеальную питательную почву для политического доминирования неоконсервативных «ястребов», в частности, для их идеолога, близкого Бушу Билла Кристола. Это крыло американской элиты также ожидает скорого конца света и связывает его с агрессией антиизраильских сил, библейских «гогов и магогов», которые потерпят поражение от «народа Божия» при Армагеддоне. (Попутно заметим, что в глазах этих американских мистиков Россия попадает в число «магогов» вне зависимости от ее текущего поведения.)

Миссия русской цивилизации и русского духа в этой ситуации ясна: мы обязаны напомнить как христианскому, так и исламскому мирам истины, содержащиеся в священных книгах. Христос в Евангелии недвусмысленно подчеркивает: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только отец Мой один» (Матф. 24, 35). «Итак, бодрствуйте, ибо не знаете, в который час Господь ваш придет» (Матф., 24, 42). О том же говорит и Коран (сура «Исторгающие»): «Тебя спрашивают о часе, когда же он настанет? Но что ты можешь об этом знать? Только Господь твой ведает об этом» (79:42–44).

Никто не может доказать, что последние времена уже наступили и никто не обладает непогрешимостью в определении, откуда, из горнила какой цивилизации, явится Антихрист. Все еще может многократно перемениться – и в географическом, и в культурно-историческом плане. В этой связи уместно вспомнить изречение Дени де Ружемона: «Когда вы думаете, что вы, наконец, поймали дьявола, оказывается, что он сидит в вашем собственном кресле». Этот остроумный афоризм является сложным перифразом более традиционной пословицы; «Когда тебе кажется, что ты поймал Бога за бороду, она обязательно оказывается хвостом черта».

Иными словами, переходя с религиозного и аллегорического языка на язык мирской и буквальный, наша задача сохранять здравый смысл, ведь здесь, в России, элементы различных культурных и этнических традиций сочетаются в такой уникальной конфигурации, как больше нигде. Поэтому прямо переносить на Россию аналогии ближневосточного ли конфликта, американской ли войны с террором и даже некоторые процессы, происходящие на окраинах развалившегося СССР – неприемлемо.

Что касается политического смысла последних событий в Ливане, то необходимо осознавать, что стратегия на создание панарабского пояса, вынашиваемая Ираном и Сирией и реализуемая «Хезбаллой», резко отличается от стратегии «Аль-Каиды», этого детища американской разведки и жирных котов из нефтеносных аравийских регионов, интересы которых чужды многомиллионной арабской бедноте в странах Ближнего Востока. Поэтому проводить прямые параллели между Чечней и Палестиной, как это делают наши «иудеохристиане», по меньшей мере, некорректно.

Подноготная псевдоислама

Соседские и родственные отношения основного большинства граждан России со своими мусульманскими согражданами – это императив, подвергать сомнению который могут лишь разрушители нашей страны и противники нашей политической традиции. Однако голоса таких провокаторов раздаются все громче. В качестве пугающей альтернативы иудеохристианской интеграции России пытаются представить не традиционную русскую гармонию, а какое-то слияние и растворение друг в друге ислама и христианства, которое, дескать, грозит нашей «европейской» идентичности. При этом притягивают за уши информацию об экзотической секте «хрислама», смешивающей догматы двух мировых религий. Не исключено, что сведения об этой секте новостная «утка» (информацию о ней передало агентство ENI – «Международные новости экуменизма»), однако любопытно при этом, что сам термин «хрислам» происходит из западной художественной фантастики, антиутопических сочинений Гилберта Честертона и Артура Кларка. В 70-е годы в Испании существовала исламо-христианская исследовательская группа под названием «Хрислам», которая, правда, не претендовала на выведение религиозных гибридов. Попытки же современных публицистов высмеять императив союзных отношений мусульман и христиан в России, а также запугать обывателя будущим обращением в «хрислам» – это уже не «фантастика», а опасное для национального согласия вполне реалистическое паскудство.

России одинаково чужды как экзотические экуменические секты, так и полуатеистическое смешение иудейских и христианских «ценностей». Если же под мирской и атеистической оберткой нам подсовывают бредни воспаленных «пророков» из США, то воистину такое «иудеохристианство» оказывается ничуть не лучше «хрислама». Пожалуй, оно намного хуже, потому что этому влиянию, в отличие от безобидного в политическом плане «хрислама», оказывается подвержено правительство крупнейшей военной и ядерной державы. Вооруженное этим мистическим мироощущением, оно может мыслить окружающий мир не только в таких категориях как «империя зла», «ось зла», «страны-изгои», но и в таких как «Апокалипсический Зверь», «Антихрист» и т. п.

Исламская тема в современной российской политике и общественной мысли подается однобоко. Слабо слышны голоса тех немусульман, кто симпатизирует исламу, слабо слышны и голоса исламского большинства, вполне адекватного и патриотично настроенного к России. Однако громче всех выступают с одной стороны исламофобы, а с другой – их зеркальные антиподы, исламские радикалы. Псевдомусульманская ущербность проявляется, как правило, в виде русофобии, которая скрывается под видом проповеди религиозной обособленности. На самом деле эта псевдорелигиозность является маскировкой этносепаратизма, неотрывна от тенденций, направленных на подрыв территориальной целостности страны, на обоснование стремления местных элит отложиться от Москвы.

На фоне общей религиозной безграмотности большое влияние получили у нас немногочисленные, но сверхактивные исламские радикалы, которые рассматривают Россию как страну, обреченную вслед за СССР на распад, как своего рода «добычу» для воинствующего ислама, действующего поверх государственных границ.

В условиях отсутствия в России сколько-нибудь последовательной национальной и религиозной политики, мусульмане долгие годы были свободны в своем самоопределении и формулировали свою идентичность совершенно спонтанно. До чеченского конфликта и террористических актов их никто не одергивал. Впервые общество обратило внимание на эту угрозу, когда познакомилось с псевдоисламской риторикой дудаевских боевиков, с объявленным ими «джихадом» остальной России. В хор правозащитников органично вплелись призывы мусульман-нечеченцев предоставить Чечне независимость. Затем та же линия продолжилась инцидентами, связанными с террористами-воспитанниками медресе «Йолдыз», впоследствии закрытого. (Были закрыты по схожим причинам также еще несколько медресе, такие как ульяновское, бугурусланское и среднеелюзанское.) Радикалы протестовали, когда разразились скандалы с «благотворительными арабскими фондами», финансирующими одновременно экстремистов и официальные духовные управления российских мусульман, протестный потенциал проявился и в проекте перевода татарской письменности на латиницу и т. д. Наличие радикальных настроений в российской умме многие годы усугублялось крайне низким образовательным уровнем мусульман, связанным с катастрофическими последствиями советского безбожия – на фоне общей религиозной безграмотности большое влияние получили немногочисленные, но сверхактивные исламские радикалы, которые рассматривают Россию как страну, обреченную вслед за СССР на распад, как своего рода «добычу» для воинствующего ислама, действующего поверх государственных границ.

Аширов и Джемаль – главные «якобы-мусульмане»

Рассмотрим примеры наиболее ярких представителей этой линии в российской мусульманской общине.

Самый авторитетный из них – Нафигулла Аширов, глава Духовного управления мусульман Азиатской части России, сопредседатель одной из трех крупнейших исламских организаций страны – Совета муфтиев. В свое время Аширов учился в духовном университете имени Амира Абдель-Кадира (Алжир), славящемся тем, что среди его выпускников преобладают радикалы. Аширов известен как один из крупнейших проводников интересов и влияния зарубежных мусульманских структур, в частности, саудовских. Он неоднократно высказывался о том, что «необходимо поддержать чеченский народ в его стремлении к независимости». Среди сподвижников и приближенных шейха есть весьма колоритные личности. Например, Абдул-Вахед Ниязов, известный политический околоисламский авантюрист, доставивший немало хлопот и многим российским мусульманам, и представителями арабских государств, и партии «Единая Россия», в которой он какое-то время числился.

В 2001 году Нафигулла Аширов выступил в поддержку движения Талибан, представлявшего тогда несомненную угрозу для геополитических интересов России в Средней Азии. В недавнее время муфтий отметился наиболее резкими высказываниями по поводу российского герба, в котором его раздражает христианский крест и символ Георгия Победоносца. Последнее очень странно, ибо св. Георгий почитается как легендарный герой и в традиционном исламе. Аширов также протестовал против присутствия православной символики в государственных учреждениях, присвоения подразделениям вооруженных сил православных святых в качестве покровителей, строительства часовен и поклонных крестов в войсковых частях и т. п.

Спустя продолжительное время после того, как в нашей стране была запрещена террористическая организация «Хизб ут-Тахрир», в руки спецслужб попало официальное заключение Аширова, выполненное по заказу правозащитного общества «Мемориал». В этом заключении «Хизб ут-Тахрир» находила оправдание, в связи с чем Аширов получил официальное предупреждение от прокурорских органов. Еще более свежий пример – резкий протест Аширова против строительства православного храма в Беслане, что, по его мнению, ущемляет права жертв трагедии, не принадлежавших христианству (притом что местный, североосетинский муфтий такое строительство приветствует).

Если проанализировать идейную подоплеку всех этих заявлений Аширова, окажется, что он не столько защищал интересы ислама (пусть даже превратно понятые), сколько избрал своим политическим кредо отстаивание стандартов толерантности, трактуемых как равноудаленность религий от государства и общества, как дискриминация традиционных государственных символов и попрание устойчивых ценностей русского большинства. На мысль о патологической русофобии наводит то, что даже по недавним событиям в Кондопоге шейх Аширов не нашел ничего лучшего, как в беседе с агентством «Интерфакс» выискивать оправдания тем чеченцам, которые зарезали русских. Делал это муфтий весьма изящно, переводя разговор на тему о мотивах драки в ресторане «Чайка». «Здесь большое значение имеет то, что драка в ресторане, по сути, началась с замечания, сделанного управляющим этого заведения, азербайджанцем, группе молодежи, которые вели себя неадекватно и вызывающе, – рассуждает Аширов. – За него вступились другие посетители, в частности, чеченцы, и завязалась драка… Принцип мужчины и мусульманина – никогда не оставаться в стороне, когда происходит несправедливость». Понимаемый таким образом принцип «мужчины и мусульманина» – это не пустые слова для Аширова. Ведь известно, что в прошлом муфтий имел две судимости (за грабеж и хулиганство), что, несомненно, делает его присутствие в числе духовных лидеров России из ряда вон выходящим.

Другой видный деятель псевдоислама – соратник Аширова философ Гейдар Джемаль, председатель так называемого Исламского комитета, организации, не имеющей реального веса, однако, по выражению ее создателя, претендующей на роль «мозгового центра, интеллектуального штаба исламской уммы». Эта претензия на поверку не подтверждается никакими научными и богословскими достижениями и вводит в заблуждение только людей, мало сведущих в исламе. Джемаль прямо демонстрировал единомыслие с чеченскими боевиками, моральную поддержку радикальных ваххабитов в России. Он не постеснялся даже высказать свое одобрение Басаеву во время захвата роддома в Буденновске. В работах, созданных в последние годы, Джемаль подтверждает прежнюю позицию, повторяя свои старые тезисы: «Восстание на юге России выступает подспудно за восстановление СССР и советской интернациональной исторической миссии. Особую роль в классово-социальном измерении этой войны играет ваххабизм – инструмент модернизма и интернационализма, направленный против местных кланово-коррупционных номенклатур».

Тщательный анализ философии Джемаля показывает, что это не мусульманский теолог, а философ-гностик, гораздо легче вписывающийся в современную маргинальную философскую культуру Запада, чем в культуру реального ислама. Этот деятель не скрывает собственной русофобии, видя в ней один из главных источников своего вдохновения. Справедливости ради следует сказать, что Джемаль демонстрирует также неприятие и других мировых геополитических центров (США, Евросоюза), и при этом жестко критикует ближневосточные мусульманские режимы, так называемую исламскую цивилизацию, которая представляет собой, по его словам, «пирамидальную организацию общества, воспроизводящую языческие модели с мусульманской терминологией», государства «контрреволюционных попов» и т. п. Отсюда понятно, что себя как мыслителя пророческого склада Джемаль ставит выше многих авторитетов в самом средоточии исламского мира (арабских странах, Иране, Турции и т. д.), что освобождает его от нелегкой обязанности совершенствовать свой арабский язык и вступать в прямые интеллектуальные состязания с улемами на Востоке (впрочем, такие состязания без блестящего знания арабского просто невозможны). Вообще философия Джемаля свидетельствует о нем как о бунтаре и буревестнике разрушения, скорее, человеке Даджала (исламского Антихриста), чем защитнике традиционных ценностей.

Катастрофический сценарий для России Джемаль рисует густыми красками, не забывая вплести в этот сценарий и свои мечты о Движении новых политических джамаатов (ДНПД), которые сметут нынешние официальные структуры и муфтияты российских мусульман. Фактически Россия грезится ему плацдармом для великого дрейфа племен и народов, занимающих полупустые пространства и формирующих новую северную цивилизацию с революционной идеологией. Джемаль предвещал, что крушение нынешней политической системы РФ произойдет уже в 2005 году. (Этому пророчеству, которое на сегодняшний день явно не сбывается, посвящен текст 2003 года «Будущее России и мира в кратких тезисах»). Апеллируя к опыту Ленина и Троцкого, которые использовали «естественный кадровый ресурс большевизма в лице евреев», живших за чертой оседлости, Джемаль рассчитывает, что его будущая партия пополнится в основном выходцами из диаспор вайнахов и дагестанцев, проживающих сейчас в коренной России.

Аширов и Джемаль в 2002 году прямо высказались в поддержку использования шахидов-смертников в террористической войне на Ближнем Востоке, вместе же они стали и главными инициаторами спора о российском гербе. Джемаль с Ашировым не стесняются терроризировать и обвинять в предательстве даже старейшину Совета муфтиев России – верховного муфтия Равиля Гайнутдина, когда тот поступает в ущерб их линии. В лице проджемалевской организации «Российское исламское наследие» и других инициатив, в которые время от времени с помощью различных приманок вовлекаются то одни, то другие российские муфтии, идет систематическая работа по сталкиванию лбами Совета муфтиев России и его руководителя Гайнутдина со многими неисламскими частями общества. К числу таких провокаций можно отнести скандал по поводу празднования юбилея Куликовской битвы в 2001 году, в который оказался вовлечен Гайнутдин, скандалы, направленные на развал Межрелигиозного совета России и срыв Саммита религиозных лидеров в Москве в 2006 году. К счастью, эти подрывные усилия оказались безуспешными – Межрелигиозный совет удалось сохранить, а саммит прошел на очень достойном уровне. К последним демаршам псевдомусульман относятся выступления против нового праздника – Дня народного единства, против введения факультатива «Основы православной культуры» в общеобразовательных школах. Другие действия подобного рода были связаны с мнимым оскорблением религиозных чувств, вызванным монографией религиоведа Романа Силантьева «Новейшая история исламского сообщества России». Эта монография содержит в себе, в частности, много информации о разногласиях и дрязгах российских мусульман между собой, наносящих вред российскому исламу как таковому. При этом данная работа весьма полезна для служб, занимающихся обеспечением национальной безопасности. (Надо сказать, что Силантьев не выходил за рамки приличий и общепринятых этических норм и уж во всяком случае, не допускал никаких некорректных высказываний в отношении ислама как религии.)

Сивилла от исламофобии

Конечно, волну псевдоислама нельзя исчерпать очерком деятельности двух ее представителей. Однако, особенность этой волны – явная маргинальность основных активистов и осторожное, с оглядкой, участие в провокациях других муфтиев, которые, по всей видимости, не желают ассоциироваться с ашировско-джемалевским направлением, все отчетливее демонстрирующим инстинктивную ненависть к России и русским. По-видимому, мало кто уверен и в сценарии дальнейшего ослабления и распада страны, предполагающем постепенный подогрев русофобии и этносепаратизма и выжидание благоприятного момента для нападения со спины.

Псевдомусульмане вынуждены изображать воинственность, с вечным нагнетанием «праведной обиды» на русских и Россию, с вечным напряжением на устах и подспудным комплексом неполноценности. В этой тональности сквозит стремление компенсировать настоящую силу духа и слова, которой им не хватает, через напыщенную агрессивность и демонстрацию враждебности. Отсюда и стремление к преувеличению числа мусульман и к тому, чтобы выдать еще не состоявшиеся цифры будущей статистки за факт, с которым считаться необходимо уже сейчас (от мифической цифры в 20 миллионов псевдомусульмане переходят к прогнозам на среднесрочную перспективу, согласно которым мусульманское население России скоро превысит немусульманское).

Некоторые из аргументов псевдомусульман берут на вооружение и более умеренные муфтии, и рядовые деятели исламского возрождения. Как известно, дурной пример заразителен. Тем не менее, в скандальных акциях участвует ничтожное меньшинство духовных авторитетов российской уммы. Однако в силу особой популярности в СМИ Аширова, Джемаля, а также в силу повышенной активности их помощников (философа Вячеслава Али Полосина, какое-то время назад журналиста Максима Шевченко) и спонсоров (банкиров братьев Джабраиловых, Адалета Джабиева), эти провокации представляют определенную угрозу для национальной безопасности России. Провокаторы способны через резкие заявления и надрывные ноты как задеть за живое мусульман, так и растревожить исламофобов. Надо сказать, что определенную проблему представляет собой и неспособность здорового большинства мусульманской общины поставить на место нигилистов, прикрывающихся религиозной фразеологией.

В этой связи нельзя недооценивать фактор активизировавшихся исламофобов как людей, которые попались на удочку псевдомусульман. Один из ярчайших представителей – популярная писательница Елена Чудинова, автор романа «Мечеть Парижской Богоматери», в котором дан прогноз скорого падения под напором агрессивного «исламизма» толерантной и дряхлой Европы, утратившей христианские ценности. Этот роман стал своеобразным ответом на волну проджихадистской утопической литературы («Ярость» Юрия Никитина, «Русский прорыв» Дмитрия Ахтямова и т. п.). Хотя на словах Чудинова и отрицает расистский компонент в своем мироощущении, однако он явственно просматривается в ее книге. С прямыми миссионерскими выпадами перемежается почти физиологическое отвращение к персонажам-мусульманам, к их эстетике и образу жизни. Так, герой романа Слободан не может есть халяльного[28] мяса: «Слишком уж запомнилось ему с младенческих глаз, что с одинаковым они выражением лица режут горло барану и человеку».

Если российские псевдомусульмане воспроизводят психологию осажденного лагеря посреди мира неверных, то исламофобствующий писатель и публицист Чудинова живописует психологию острова («иудеохристианской культуры»), которому грозит затопление. Успех Чудиновой был связан с очень удачным моментом выхода романа – он предшествовал громким событиям в 2005 году, когда протест арабской молодежи выплеснулся на улицы французских городов в виде погромов и поджогов. В свете этих событий Чудинова стала героем многочисленных интервью, в которых она выступила как своего рода христианская сивилла-пророчица или даже как кассандра близящегося падения Европы. Автор, действительно, христианка, хотя и довольно странная, – не вполне православная, не вполне католичка, а скорее тот тип, который можно назвать «биритуалом», то есть человеком, свободно ходящим и на восточную литургию, и на латинскую мессу и равно их почитающим. Сама Чудинова называет себя последовательницей Марселя Лефевра, отлученного Римским Папой католического раскольника. Именно такой религиозный тип как нельзя лучше вписывается в формат «иудеохристианской цивилизации» в его российской трактовке. Угроза же исламского фундаментализма как будто только укрепляет Чудинову в ее позиции. «После разберемся с проблемами внутри христианства, – заявляет она – лишь бы отбиться миром от исламской экспансии». Такие заявления обнажают мизерный исторический горизонт писательницы, хотя, казалось бы, она и специалист по европейскому средневековью. Достаточно вспомнить, как «миром» боролись с исламской экспансией до XX века, как использовали западные державы мощь Османской империи, лишь бы не допустить усиления России, поддерживали исламский мир даже и тогда, когда шла речь о защите православных святынь на Ближнем Востоке.

Если российские псевдомусульмане воспроизводят психологию осажденного лагеря посреди мира неверных, то исламофобствующий писатель и публицист Чудинова живописует психологию острова («иудеохристианской культуры»), которому грозит затопление.

Чудинова выразила суть своего предвидения в хлестком афоризме: «Дура сейчас – наша христианская цивилизация… Ислам – кукушонок в европейском гнезде, он крепнет день ото дня». При том, что художественные достоинства «Мечети Парижской Богоматери» довольно сомнительны, я не хотел бы останавливаться на этой теме, ведь для понимания сути дела достаточно публицистики Чудиновой. Так, например, из авторского предисловия к роману становится очевидно, что писательница, мягко говоря, мало знакома с исламоведением. О культурной сущности ислама она черпает сведения в основном из газет и интернета, что же касается его религиозного смысла, то здесь главный источник «прозрений» Чудиновой… конечно же, Гейдар Джемаль.

Именно Джемалю отвечает Чудинова, когда говорит: «Наша единственная практическая надежда на выживание кроется в отставании цивилизации-антипода. Мы проиграем, если не признаем факта противостояния двух цивилизаций и двух религий». Что в результате? Концепт Хантингтона о войне цивилизаций плюс имитация ислама гностиком-троцкистом Джемалем дают вполне достаточный (наряду с новостями из масс-медиа) эмоциональный заряд для производства антиутопических романов. Приобретя большую известность на исламофобской волне, Чудинова вошла в число популярных экспертов, регулярно высказывающихся на актуальные политические темы. Когда же она говорит не об исламе и не о противостоянии севера и юга (своей больной теме), ее экспертные оценки часто выглядят вполне взвешенными.

Дух подлинного ислама

Исламофобская волна объединила носителей совершенно разных и даже противоположных взглядов. Либерал Андрей Пионтковский идет прямо вслед за Чудиновой, когда пророчествует: «Демографические и политические тенденции в Европе таковы, что если не на ближайших, то уже на следующих выборах в официальную церемонию инаугурации или, скорее, инициации французского президента будет включена обязательная процедура обрезания в прямом эфире в Мечети Парижской Богоматери». Пионтковский, расцвечивая свою аналитику подобными прогнозами, весьма озабочен агрессией по всему миру «исламо-фашизма». Этот термин предложил несколько лет назад Френсис Фукуяма, который после событий 11 сентября был явно огорчен, что история никак не хочет «заканчиваться». (Этот же термин «исламо-фашизм» совсем недавно начал употреблять Джордж Буш, которого «международный терроризм» как объяснительная схема, видимо, уже не устраивает).

Сергей Путилов, еще один «иудеохристианский» проповедник, призывающий к антиисламскому союзу с крупнейшей христианской державой мира (то есть США) как бы вторит Чудиновой в своей статье: «Поразительно, что хотя у РПЦ руки, к сожалению, не доходят до каждого россиянина, мы не даем работать, и фактически преследуем тех, кто довольно успешно несет людям Слово Божие – протестантских и католических миссионеров.

В условиях тотального наступления ислама и нашей удручающей постсоветской атеистической действительности, все христиане должны быть едины. Иначе пропадем по одиночке».

На другом полюсе исламофобии располагаются православные империалисты и клерикалы, давно специализирующиеся на критике ислама как такового (Юрий Максимов, священник Даниил Сысоев, Михаил Смолин). У них нет особых иллюзий по поводу «иудеохристианства», но это не мешает им солидаризоваться с исламофобами всех стран. Так, например, Михаил Смолин, много сделавший для возрождения консервативной мысли в России и возвращения к истокам русской самодержавной идеи, составил целый сборник статей «Православные богословы об исламе», вышедший в 2006 году. В сборник, естественно, попали только те богословы и публицисты, кто воспринимает ислам резко отрицательно. Между тем, даже среди современных православных миссионеров и ученых есть немало людей, глубоко знающих и понимающих ислам (назову всего несколько имен: митрополит Ташкентский и Среднеазиатский Владимир, священник Олег Стеняев, историк Владимир Махнач). Однако, голоса их и подобных им экспертов, которых в России немало, почему-то очень слабо слышны, когда намечается очередной информационный повод для выяснения отношений с исламским миром или требуется выверенный аналитический подход.

В одной из своих работ Михаил Смолин строит антиисламскую аргументацию на основе книг и высказываний дагестанского бандита Магомеда Тагаева, патологического русофоба. Такой подход к тонкой теме религиозного диалога и сосуществования поражает. Далее доводы Смолина строятся на анализе избранных мест из Корана, которые цитируются без учета какого-либо религиоведческого контекста. Вообще, среди отечественных критиков ислама это очень распространенное явление – цитировать Коран всегда в самом прямом смысле, желательно из наиболее буквалистских переводов, без учета исламской традиции истолкования. Это довольно странно для людей, считающих себя православными – ведь им как никому должна быть ясна роль Предания в понимании Священного Писания: без учета Предания, без устойчивых навыков истолкования, передающихся верующим от святых отцов, библейский текст превращается в довольно примитивную инструкцию, пригодную разве что для сектантов. То, как критикуют Коран многие из наших православных, напоминает именно иеговистские методы толкования Священного Писания.

Самым распространенным из доводов антиисламо-фашистов стало цитирование тех коранических мест, которые, якобы, содержат учение о военном насильственном экспорте ислама во всем мире и воспитывают крайнюю религиозную нетерпимость. Даже простое чтение Корана, не говоря уже об изучении традиции исламского истолкования священных текстов, приводит к совершенно другим результатам. Так Коран наставляет сражаться не со всеми подряд, а с теми из неверных, кто сам сражается с мусульманами. «Если же они удержатся, то… ведь Аллах – прощающий, милосердный!» (2:188) Тора и Евангелие, учит Мухаммед, ниспосланы Аллахом и среди людей Писания есть немало праведников.

Коран дает установки веротерпимости, пожалуй, более отчетливые, чем, скажем, Новый Завет. Так, в нем часто подчеркивается, что Аллах сотворил народы и веры разными, что «разукрасил каждому народу его дело». «Старайтесь же опередить друг друга в добрых делах! К Аллаху – возвращение вас всех, и Он сообщит вам то, в чем вы разногласили!» (5:52,53) Стихи Корана, которые на первый взгляд кажутся воинственными и отвращающими от немусульман, на самом деле могут быть верно поняты только в широком контексте (точно так же как и многие из стихов Евангелия). Например, в суре «Трапеза» читаем: «О вы, которые уверовали! Не берите иудеев и христиан друзьями: они – друзья один другому…» (56) Но далее читаем стих, поясняющий предыдущий: «О вы, которые уверовали! Не берите друзьями тех, которые вашу религию принимают как насмешку и забаву, из тех, кому до вас даровано писание, и неверных». (62) И, наконец, в той же суре есть стих, в котором все расставляется по местам: «Поистине те, которые уверовали и которые исповедуют иудейство, и сабии, и христиане – кто уверовал в Аллаха, и в последний день, и творил благое – нет страха над ними, и не будут они печальны!» (73)

Из исторических документов, относящихся к деятельности самого Мухаммеда, сохранился его личный свиток (фирман), сберегавшийся долгие годы в Синайском монастыре. Согласно этому распоряжению, имеющему статус высшего закона для всех мусульман, христианам и в особенности духовным лицам даруются важные права и преимущества, обязательные к исполнению в исламских государствах. К этим правам, в частности, относятся: свободное отправление и сохранение своей религии; сохранение и новая постройка церквей, молелен и мест поклонения; правосудие и защита; освобождение от обязанности ходить на войну; освобождение от всяких повинностей и др. Кроме того, Мухаммед запретил своим последователям входить с христианами в споры о превосходстве религии, а если христианке случится быть между мусульманами (вероятно, имеется в виду: сделавшись женою мусульманина), то приказывает дозволять ей молиться по своей вере; и «кто поступит против этого, тот есть бунтовщик против Аллаха и Его пророка». Известно, что в разных странах и местностях сложились неодинаковые обычаи (например, в османской Турции многие из провозглашенных в фирмане христианских прав не соблюдались). Однако, как свидетельствуют историки, в ряде других стран, а также в ранний период (период халифата) веротерпимость мусульман и расположение к христианам, проживающим на их территории, были беспримерными для своего времени.

Традиционная русская государственная политика была начисто лишена исламофобии, хотя Россия и вела постоянные войны с Турцией и Крымским ханством. В XVI веке ассимиляция этнических мусульман была мягкой – многие представители татарской элиты имели право исповедовать свою веру, хотя принятие православия и поощрялось. С конца XVIII века русские власти не просто терпимо относятся к этническому исламу, но и активно поддерживают его, способствуют образованию муфтиятов, строительству мечетей, подготовке мулл и муфтиев. В нашем государстве был накоплен уникальный потенциал мирного сотрудничества и совместного государственного строительства христиан и мусульман. Даже наиболее радикальные аспекты противостояния с мусульманами (крымско-татарский вопрос и чеченский вопрос) постепенно находили в империи свое верное разрешение. Как показал опыт, эти два вопроса не имеют прямого отношения к религиозным распрям и коренятся скорее в этнокультурной специфике.

Исламский фактор и раньше рассматривался, и теперь рассматривается подрывными силами как ключевой инструмент для дестабилизации России. Этот подход связан, в частности, с именем Бернарда Льюиса, известного своей концепцией «полумесяца нестабильности» на границах России (в бывших республика СССР). Поэтому неуправляемый изнутри поток исламского радикализма, проникший в Россию в 90-е годы, вряд ли следует считать чем-то случайным. Отсутствие же внятного государственного подхода в религиозной сфере, так или иначе, создает условия для провоцируемого извне коллапса России.

Когда в 1943 году Сталин принял решение о либерализации в отношении православия, это аналогичном образом отразилось и на духовных управлениях и училищах мусульман. В 60-е – 70-е годы ислам и христианство вновь подверглись гонениям. Последствия атеизма и богоборчества нанесли российской умме не меньшие, а во многом даже большие травмы, чем Русской Православной Церкви. Сегодня это означает, что традиционным религиям России следуют сообща подниматься из руин безбожия.

Не противодействовать друг другу в развитии проповеди, введении основ религиозного образования, а, напротив, помогать. Кроме того, особенность нашей эпохи делает настоятельно необходимым не просто религиозное образование по желанию учеников и студентов, но и обязательное образование, включающее в себя определенный набор знаний как о своей религии, так и о религиозных убеждениях сограждан. Помимо курса «Основ православной культуры», так яростно отрицаемого псевдомусульманами и либеральными критиками, сегодня как воздух всем гражданам России необходимы и знания о традиционном исламе. Не отсекать и минимизировать религиозное образование, а наращивать и восполнять его, пока оно не достигнет уровня нормы – вот единственно правильный путь. В противном случае, русофобия и исламофобия разовьются до крайне опасных размеров.

Не отсекать и минимизировать религиозное образование, а наращивать и восполнять его, пока оно не достигнет уровня нормы – вот единственно правильный путь. В противном случае, русофобия и исламофобия разовьются до крайне опасных размеров.

Антиисламская волна и ее родная сестра – волна агрессивного псевдоислама, пытающегося втянуть российских мусульман в противостояние со своими согражданами – представителями других религий – объективно способствуют размыванию нашей национально-государственной идентичности, обесцениванию ее традиционных преимуществ. Две эти волны представляют собой два политических вектора, навязывающих России позицию несамостоятельности, зависимости, узаконивают чувство слабости и необходимости «прислониться» к внешнему суверену. Национальные интересы России состоят в том, чтобы уклониться от участия в схватке цивилизаций и повести курс на закрепление цивилизационной уникальности России.

Ни ислам, ни православие не угрожают идентичности России, ей угрожают негативистские идеологии.

Возможен ли глобальный союз России и Исламского мира?[29]

Крепить оборону на Западе, а друзей искать на Востоке

Св. Александр Невский

Христианство и ислам: параметры диалога

В 2008 году ныне покойный Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II дал развернутый ответ на открытое письмо 138 мусульманских богословов, в котором был поставлен вопрос об актуальности христианско-исламского диалога в современную эпоху. В этом ответе, в частности, говорится:

«В современном глобализирующемся мире… христиане и мусульмане оказались перед одинаковыми вызовами, на которые невозможно ответить в одиночку. Мы вместе сталкиваемся с напором антирелигиозного мировоззрения, претендующего на универсальность и стремящегося подчинить себе все сферы общественной жизни. (…) К сожалению, приходится констатировать, что у наших религий есть недруги, которые, с одной стороны, хотели бы столкнуть христиан и мусульман между собой, а с другой – наоборот, привести последователей христианства и ислама к ложному „единству“ на основе религиозного и нравственного безразличия, отдающего приоритет чисто мирским интересам. Поэтому как религиозные лидеры мы нужны друг другу, дабы помочь нашим верующим остаться собой в меняющемся мире».

В задачи настоящей статьи не входит исследование вероисповедных сходств и аналогий в исламе и ортодоксальном христианстве. Мы ставим вопрос о тех рамочных условиях, которые могут послужить основанием для подобных исследований на самом серьезном уровне. Условия, о которых идет речь, должны быть цивилизационными, духовно-политическими, а не богословскими или культурологическими в собственном смысле – полноценное взаимопонимание на уровне духовных традиций будет возможным лишь в состоянии гармонии между цивилизациями.

Вопрос о границах и параметрах диалога двух религиозных традиций до сих пор остается теоретически неясным и спорным. Христианское Священное Писание не дает никаких оценок исламу, поскольку тот возник спустя несколько столетий после формирования соответствующего корпуса текстов. Священное Предание Православной Церкви (включая постановления семи Вселенских Соборов) также не дает таких оценок. Последний из Вселенских Соборов лишь косвенно отреагировал на возникновение магометанства, утвердив принципы иконопочитания.

Богословские мнения об исламе весьма различны. Никакой авторитет в православии не может подменять собой полноты Церкви, поэтому вопрос о сущности и значении ислама, о возможности диалога и сотрудничества с ним в принципе остается полем для творчества и решается по-разному в разных исторических и геополитических контекстах. Как правило, наиболее резкие антиисламские суждения христианских богословов мы встречаем в ситуациях, когда они были направлены на обеспечение сакральной санкции мирским политическим решениям (во время войн с мусульманскими государствами, политических конфликтов и т. д.). В сущности, то же самое можно утверждать и относительно использования учения о джихаде со стороны мусульман в их противостоянии с христианскими государствами. Антиисламский или антихристианский характер тех или иных действий и высказываний с обеих сторон был продиктован интересами, внеположными духовной сфере, в лучшем случае прикрывающимися религиозными мотивами (как, например, завоевание святых мест).

В отличие от православия католичество с его менее строгим пониманием Священного Предания вступило на путь «наслоений» и постоянно расширяло свое предание, дополняя его все новыми и новыми положениями, получающими вероучительный статус. Касалось это и проблемы взаимоотношений с исламом. Поэтому у католиков в их соборных постановлениях и в папских буллах можно встретить диаметрально противоположные суждения. Фактически, то разнообразие оценок, которое в православии мы встречаем в виде частных богословских мнений, в католицизме можно встретить в виде разных канонических решений, всякий раз, как выясняется в дальнейшем, исторически обусловленных и относительных. Касается это и II Ватиканского Собора, который признал в мусульманах равноценных партнеров. В будущем ничто не мешает католикам вновь изменить это постановление на менее благоприятное для исламской традиции[30].

В исламе оценки христианства и Евангелия являются неотъемлемой частью изначального откровения и поэтому гораздо более однозначны. Это преимущество, которое всегда есть у более поздней по происхождению религиозной традиции по отношению к более древней. Коран свидетельствует, что Аллах ниспослал Тору и Евангелие, но «люди писания» по злобе разошлись между собой. В то же время в Коране находим и объяснение этих расхождений: «Всякому из вас Мы устроили дорогу и путь. А если бы пожелал Аллах, то Он сделал бы вас единым народом, но [не сделал этого,] чтобы испытать вас в том, что Он даровал вам» (сура «Трапеза»). В том же контексте Коран дает еще более четкую формулу полифонии цивилизаций и этнокультурных традиций: «Так разукрасили мы всякому народу его дело» (сура «Скот»). По отношению к «обладателям книги» мусульманам заповедано не вступать в миссионерские или прозелитические споры согласно формуле: «Мы уверовали в то, что ниспослано нам и ниспослано вам. И наш Бог, и ваш Бог един, и мы Ему предаемся» (сура «Паук»).

Иными словами, в Коране мы видим явную склонность к утверждению многополярного мира, мира культурного разнообразия. Эта установка связана с исламской природой понимания монотеизма: Бог единственен и не имеет в мироздании никакого коррелята кроме периферии, тварного космоса, характеристикой которого является та или иная степень множественности. Метафизический полюс актуально отсутствует; он лишь подразумевается. Таким образом, исламское мировоззрение не просто избегает однополярности тварного мира, оно ее исключает.

В рамках утверждаемой многополярности христианство признается в Коране «самым близким»: «Ты, несомненно, найдешь что самые близкие по любви к мусульманам те, которые говорят: „Мы – христиане!“. Это – потому, что среди них есть священники и монахи, и что они не превозносятся» (сура «Трапеза»). В бытовом плане в России подобное отношение проявилось, например, в максиме, распространенной среди российских мусульман: «Встретишься с христианином, поклонись ему: это твой старший брат».

В миссионерской полемике между православными и мусульманами существует ложный «богословский» заход – игнорируя вышеуказанные моменты, делать упор на вероисповедных различиях, которые, несомненно, не могут не быть значительными в разных мировых религиях. Так, например, не замечая глубокого почитания в исламе Иисуса Христа, исповедания его мусульманами как величайшего из пророков, присвоение ему имени «Слова Божия» и т. д. – упор делают на непризнании одного из самых сложных, утонченных и мистически таинственных догматов христианства – о Сыновстве Божием. Поиск в исламе «арианского» следа – занятие бессмысленное, поскольку мусульмане не претендуют на членство в Христианской Церкви или на доминирование в ней, а поэтому не могут и рассматриваться как еретики. Вопрос о природе Христа не являлся (и не мог являться) центральным в исламской теологии – там естественным образом сложился совсем иной контекст интерпретации. Невозможно вести диалог с другой религией, навязывая ей ее деконструкцию, в частности, ставя под сомнение ее важнейшие догматы и фундаментальные формы выражения этих догматов.

Подобным образом со стороны мусульман поводом для некорректной полемики выступает христианское учение о троичности Бога. Наиболее глубокие из мусульманских богословов, погружавшихся в эту проблематику, признавали, что у христиан единобожие не нарушается. Однако в широком обиходе триединство Божества трактуется как уклон в многобожие. Суть различий хорошо выразил наш современник Митрополит Ташкентский и Среднеазиатский Владимир (Иким): «Предметом недопонимания среди мусульман служит догмат Троичности. Но этот догмат относится к внутренней жизни Единого Бога – области, которой Ислам просто не занимается, считая такое знание абсолютно недоступным; христиане же веруют, что это Откровение им даровано».

Веротерпимость в исламском Халифате и в Российской империи

Историческая Россия в ее имперской модели оказывается весьма созвучной исламу как не просто конструируемая, а реализованная и доказавшая свою эффективность держава воплощенной и узаконенной многополярности. В первую очередь это касалось интеграции в России мусульманских народов после распада Золотой Орды.

Но касается это также и включения в русскую цивилизацию буддистов (калмыки, буряты), язычников (финно-угорские и сибирские народы) и других этнокультурных меньшинств. Интеграция в Российскую империю мусульманских и иных неправославных регионов на принципах веротерпимости стала особой государственной традицией – традицией «Белого Царя», о котором на Востоке стали складывать легенды и пророчества.

Другим важным созвучием между исламом и Россией как цивилизационным миром является их эсхатологическая нацеленность. В России она была в течение многих веков выражена в официальной концепции «Москвы – Третьего Рима». Если для мусульман Мухаммед выступает как последний пророк, «закрывающий» цикл пророческих откровений, то Русь с XV века мыслит себя как последний Рим, поскольку «четвертому Риму – не быти». Россия-цивилизация «закрывает» собою цикл держав, выступающих как силы, сдерживающие мировое зло. Убеждение мусульман в том, что в конце времен Мухаммед и Иса будут вместе противостоять Антихристу, косвенно подтверждает пророчество о православной империи как третьем Риме, последнем воплощении Катехона.

Веротерпимость и поощрение инородцев в служении Российской империи во многом повторяла принципы государственного устройства в исламской империи в ранний период (период Халифата), в которой христианин мог достигать высших ступеней в госаппарате, к примеру, быть «визирем левой руки», министром, руководителем «Дома мудрости» (института аналогичного Академии наук). Христианские общины пользовались многими льготами и правами, делающими их жизнь и отправление религиозных обрядов комфортными. Такой подход основывался не только на цитировавшихся выше местах из Корана, но и на более подробно регламентированных постановлениях пророка Мухаммеда. Одним из таких документов является его личный свиток (фирман), хранившийся долгие годы в Синайском монастыре.

Несомненно, как православная Россия, так и исламский Халифат всячески способствовали обращению народов в свою веру, однако делали они это без нажима, а потому оставляли пространство для выбора и предусматривали в государственном строительстве структуру, отражающую многоголосие религий. К сожалению, эти чистые принципы справедливости и веротерпимости, уважения к носителям другого религиозного откровения в иные исторические эпохи и в иных странах замутнялись, что бросало тень в том числе на сами вероисповедания, включая христианство и ислам.

Различие между Халифатом первых веков и Российской империей как двумя моделями религиозного мира состоит в первую очередь в том, что, как уже говорилось, источник веротерпимости Халифат черпал в существенных принципах, заложенных в Коране и идущих от основателя веры; в России подобная установка была обусловлена духовно-политической необходимостью и не связывалась столь тесным образом с православным вероучением. Россия была империей, которая утверждает свою метафизическую правду поверх религиозных рамок не как частность («наша правда» против «вашей правды»), а в качестве универсалии (вселенская правда России как мировой гармонии, как модели такой гармонии под эгидой «Белого Царя»). Православие напрямую не санкционировало такой подход мирской власти, впрочем, и не отрицая его.

Каким образом Россия выработала этот подход? На наш взгляд, объяснение следует искать в той бесконфликтности между религиями, которая культивировалась и гарантировалась в Золотой Орде. Именно под верховной властью Золотой Орды зародилась Московская Русь. Вскоре после достижения господства над Русью Орда приняла ислам, но принципы веротерпимости, установленные Чингисханом, при этом не были отменены. Несомненно, в этот момент (1312 год, то есть более чем за полтора века до обретения Русью независимости от Орды) ислам сыграл свою позитивную роль в становлении России как цивилизации, зародыш которой сумел выжить и распрямиться под патронажем восточного суверена.

Эта гарантированная бесконфликтность, обеспеченная государственной мощью, стала определяющим свойством того духовного климата, в котором утвердилось своеобразие исторической России. Ключевым моментом становления этой модели следует признать политику св. Александра Невского. Россия никогда не смогла бы состояться в качестве цивилизации, если бы не возобладало парадоксальное в своем выборе решение этого владимирского князя, прямого предка великих московских князей и царей, который предпочел эгоцентричному католицизму веротерпимую Золотую Орду. При иной политической стратегии западные земли Руси, вероятно, вошли бы в католический европейский мир, восточные – отошли к степному ареалу, а восточнославянское население среднерусской возвышенности и прилегающих регионов постепенно исчезло в неславянских стихиях истории. Благодаря действительно редкому стечению обстоятельств русские как постнарод древнего «киевского» цикла и протонарод, носитель нашей нынешней более чем 600-летней цивилизации, не рассыпались, не расщепились, избежали участи растворения, которая в сходных обстоятельствах не обошла большинство народов мировой истории.

Именно в этом предельно драматическом опыте превращения «Древней Руси» в Россию следует искать причину особой метафизики державы, которая не совпадает до конца с вселенским православием, но и не противоречит ему. Согласно этой не проговариваемой вслух метафизике, само государственное строительство России представляет собой правду Божию. В таком понимании русская идея выступает как идея божественного присутствия, лишенная при этом доктринальных (религиозных, вероисповедных) ограничений. Если в каждой религии через какое-то время начинается разделение и разгораются яростные распри между ортодоксами и еретиками, то Россия как держава «Белого Царя» утверждает божественное присутствие непосредственно – через прямую связь между личностью царя и личностями его подданных, через связь их всех в Боге безотносительно религиозной принадлежности. Связь эта базируется на высшем сакральном статусе царя и на клятве верности царю, носящей не секулярный (лишенный религиозного измерения), а сверхрелигиозный характер (собор вер, сложение духовных потенциалов империи). В сегодняшней России восстановление тех же ценностей предполагает солидарное усилие представителей традиционных религий, призванных продолжить историческое созидание общей страны, единого нравственного пространства[31].

При этом первенство в таком созидании принадлежит двум крупнейшим в России традиционным религиям – православию и исламу, которые являют собой как бы два духовных столпа исторической России. Бескомпромиссно эту мысль обосновывает в своей книге «А друзей искать на Востоке» митрополит Ташкентский и Среднеазиатский Владимир:

«Это утверждение может показаться парадоксом, – но из всех мировых религий Православие и Ислам видятся наиболее близкими друг другу. Они идут как бы по параллельным путям: неподвижны в своих основаниях и не поддаются никаким „осовремениваниям“, веруя в незыблемость Божественных установлений. Их сближают и высокие нравственные требования, которые эти учения предъявляют к своим верующим. (…)

При ближайшем рассмотрении мусульмане оказываются несравненно лучшими христианами, чем бесчисленные псевдохристианские конфессии, которые, по выражению святителя Игнатия (Брянчанинова), „уже в Бога насилу веруют“. Сектанты измыслили собственное учение, противоречащее духу Нового Завета. Они не поклоняются святым Божиим, не веруют в непорочное зачатие Христа от Пречистой Его Матери, называют „мифами“ засвидетельствованные в Евангелии чудеса Господни, – то есть отвергают те истины христианства, в которые твердо верят и мусульмане».

Имперская модель как выражение «халкидонского принципа»

Вместе с тем, нельзя сказать, что данная метафизика России как сверхрелигиозной соборности не находит себе подтверждения в христианской догматике. Восприятие державы как воплощения божественного порядка, как своего рода носителя божественной энергии, вписывается в вероучение халкидонского догмата Церкви. Этот догмат, принятый на IV Вселенском Соборе в городе Халкидон (451 г.) учит об образе соединения в лице Иисуса Христа двух естеств. Суть догмата состоит в исповедании Христа как истинного Бога и истинного человека одновременно, единосущного Богу-Отцу по Божеству и в то же время единосущного людям по человечеству. Определение сочетания двух природ во Христе, которая и представляет собой форму халкидонского принципа, гласит, что Сын Божий Иисус Христос познается в двух своих природах «неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно; различие Его природ никогда не исчезает от их соединения, но свойства каждой из двух природ соединяются в одном лице и одной ипостаси так, что Он не рассекается и не разделяется на два лица, но Он один и тот же».

С помощью выявления халкидонского принципа Церковь прошла между двумя крайностями – ересью монофизитства (отрицавшей богочеловечество и настаивавшей на «чистом» Божестве Христа без примесей) и ересью несторианства (доводившей двойство до раздвоения и тем самым постулировавшей перевес во Христе человеческого начала). Формула «неслиянно, неизменно, нераздельно, неразлучно» (вариант перевода: «неслитно, непревращенно, неразделимо, неразлучимо»), применяемая в других, небогословских сферах познания мира, выявляет себя как проекция халкидонского принципа[32]. Именно такой проекцией выступает и метафизика державы-носительницы божественной правды и гармонии, в том числе и гармонии между различными религиями. В границах такой державы разные вероисповедания сосуществуют как «собор вер», неслиянно и нераздельно, солидарные в своем служении земному отечеству и солидарные в том, чтобы, не смешиваясь, не поглощая друг друга и не допуская диффузии между собой, славить Единого Бога (славить Истину, Добро, Красоту, Вечность). При этом тезис о «неразлучности» налагает внешние имперские скрепы, смиряя потенциал отталкивания и вытеснения, который неизбежно проявляют разные природы и естества.

Наглядным проявлением понимаемого таким образом халкидонского принципа является в русской архитектуре воплощение многоглавой полифонии – потрясающий воображение храм Василия Блаженного (храм Казанской иконы Божией Матери), построенный в честь покорения Иоанном Грозным Казани, органично вобравший в себя характерные черты и исламского зодчества. Исторический смысл этого покорения заключался в открытии для Московского государства просторов Нижней Волги, следом за ней Сибири и Средней Азии, а также в принятии в подданство Руси многочисленной общины мусульман – волжских татар. Храм Василия Блаженного являет мир культур и народов не таким, каким он представляется в абстракции, а таким, каким Его создал и раскрыл в истории Бог – это «мир миров», держава как «храм народов».

Халкидонский принцип и многоглавость восточнохристианской державы отражают и мистический опыт православного праздника Пятидесятницы, символическим выражением которого стали языки пламени, дающие дар говорить (или делающие понятной) истину на разных языках (Деяния 2, 1–12). Эти языки пламени были чудесным явлением Святого Духа, сошедшего на апостолов Христа через 50 дней после Его воскресения и через 10 дней после Его вознесения на небеса. Если в этом празднике и его символике отражен принцип многоязычия и полифонии в Православной Церкви, то в других отношениях он отражает также и халкидонский принцип нераздельного и неслиянного сосуществования разных народов в благодати Святого Духа.

Халкидонский принцип, таким образом, предоставляет нам как минимум два возможных извода своей проекции в историческую жизнь: во-первых, полифонию православных поместных церквей и, во-вторых, многоглавость иноверных народов и традиций, гармонично сосуществующих под покровительством Белого Царя, мудрого выразителя божественной правды. Метафизика веротерпимой державы соответствует как догматике христианства (халкидонский принцип в его проекции на политическую жизнь), так и вероучению ислама (с его установкой на милосердие к инаковерующим). Однако халкидонский принцип выражает эту метафизику более развернуто, в то время как Коран регламентирует отношение лишь к тем религиям, которые находились в поле зрения мусульман в актуальный момент зарождения ислама, таким образом, данные регламентации сами по себе не исчерпывают всего многообразия религиозной жизни в современном мире. Поэтому в нынешней исторической ситуации мусульмане, вступая на путь сложнейших истолкований и конструирования особой философии взаимоотношений с иными религиями, решают задачи вполне сопоставимые с христианской богословской проблематикой.

В реальности мы имеем многоосевую геометрию духовной жизни человечества, где не работают ни прямолинейные миссионерские схемы, ни поверхностные модели в стиле толерантности и политкорректности. При этом еще отчетливее выявляется правда халкидонского догмата, халкидонского строя мысли: природы могут сосуществовать, не поглощая друг друга; божественная природа не нивелирует человеческую, тварную природу, а позволяет ей пребывать с собою. Тема богочеловечества в халкидонском принципе предстает как тема гармонии не только различного, но и несопоставимого по естеству. Если в богочеловечестве Христа была явлена высшая гармония божественного и тварного, то в человеческой истории такая гармония, конечно же, недостижима. Как история державы Белого царя, покровителя разных традиций, так и история «симфонии» двух властей (имперской власти и теократии) – это, прежде всего, устремленность к гармонии, ее поиск и возможность обретения лишь в кульминационных точках развития.

Сказанное позволяет предположить, что рамочные условия для православно-мусульманского диалога не просто благоприятны, а настоятельно требуют активного включения в этот диалог всех заинтересованных и искренних творческих сил как в России, так и исламском мире. Этот диалог позволил бы поставить вопрос не только о границах религиозных расхождений и согласий, но и о принципах союза двух цивилизационных миров. Ценность России как сверхрелигиозного исторического проекта становится все более очевидной и значимой для мусульман за пределами самой России. Эта ценность оказывается гораздо выше амбиций тех, кто ставит под сомнение значение России, прикрываясь религиозной риторикой.

Ислам и православие внутри России, исламский мир и Россия как цивилизации представляют собой четыре контура того союза, который способен предложить миру совершенную модель мировой гармонии. Знаменательно, что именно через совпадение ряда принципов христианства и ислама, рассматриваемое конкретно-исторически, то есть через призму реальных цивилизационных условий существования, а не в отрыве от них, проясняется природа такой гармонии. Это гармония не секулярная, а сакральная, и в то же время она не является собственно религиозной, не ограничивается пределами одного вероучения, не относится к истинам, утверждаемым какой-либо одной духовной традицией в противовес другим или безотносительно других. Правда духовной гармонии должна рассматриваться не как произвольный случай, а как универсальная ценность, при этом, в отличие от новейших проектов «религиозного экуменизма», она является не какой-то внешней по отношению ко многим религиям и народам интеллектуальной конструкцией, а выстраданным опытом исторической России, доказавшим свою дееспособность форматом взаимоотношений ее народов и вер.

В заключение приведем слова Святейшего Патриарха Алексия II из его уже цитированного в начале статьи ответного письма 138 мусульманским теологам, которое можно считать завещанием Предстоятеля Русской Православной Церкви в вопросах христианско-исламского диалога:

Правда духовной гармонии должна рассматриваться не как произвольный случай, а как универсальная ценность, при этом, в отличие от новейших проектов «религиозного экуменизма», она является не какой-то внешней по отношению ко многим религиям и народам интеллектуальной конструкцией, а выстраданным опытом исторической России.

«На протяжении тысячи лет в нашей стране традиционные религии ее народов никогда не входили в прямые конфликты и столкновения, сохраняя свою самобытность.

Россия – это одно из тех редких многорелигиозных и многонациональных государств, в истории которых не было религиозных войн, хорошо известных в различных регионах мира».

С точки зрения русского империалиста

(Эфир на Русской службе новостей 13 октября 2013 г.)

Евгения Волгина: Сегодня у нас в гостях в программе «Умные парни» директор Института динамического консерватизма Виталий Аверьянов. Смотрим ленту новостей.

РИА Новости. Анатолий Якунин, начальник столичного управления МВД выехал в ОВД по южному округу, на территории которого в ночь на четверг произошло громкое убийство молодого человека, вызвавшее большой общественный резонанс. Якунин будет лично координировать работу по расследованию данного преступления. Кроме того, уже несколько дней продолжаются так называемые «народные сходы». Сегодня с митингующими беседовали полицейские, они обещали найти убийцу. Митингующие просят, чтобы разобрались с бирюлевской овощной базой, где образовалась настоящая клоака.

Вот интересно, смотрите Виталий, была Манежка несколько лет назад, власти обещали справиться с преступностью. Наказали тех, кто вышел на Манежную площадь, сказали: мы будем следить за всем, и в итоге будем жить мирно. Но после этого произошло много других происшествий. Зачистки, по сути, проходили только после того, как полицейского на Матвеевском рынке избили до полусмерти. Ну и сейчас, получается, ситуация не до конца под контролем. Возможна ли Манежка-2, по-вашему?

Виталий Аверьянов: Возможна. Я вам так скажу, вот эти сходы народные, митинги сами по себе – это неплохо. Даже если масштаб Манежки был в чем-то чрезмерный, но если бы этого не было, то получилось бы, что мы как народ представляем собой совсем уж бессловесное стадо. Которое никак не реагирует на то, что разрушен этнокультурный баланс, как мы это называем (я имею в виду экспертов Русской доктрины и Изборского клуба). Нарушение этнокультурного баланса – это когда в регионе есть явные изменения тех пропорций, которые позволяли ему традиционно существовать – пропорций этнических, социальных, связанных с занятием тех или иных профессиональных ниш и т. д. Я бы хотел напомнить, что к тем событиям, которые вы перечислили, можно добавить еще одно. Это то, что Следственный комитет РФ взял под особый контроль это бирюлевское дело. Да?

Волгина: Да, вы правы.

Аверьянов: Ну, вот на мой взгляд, всех этих перечисленных Вами инструментов явно недостаточно. Получается, что в режиме ручного управления пытаются бороться с очень сложной, закоренелой болезнью, а скорее даже с ее симптомами.

Волгина: Ну, есть ощущение, что действуют так точечно, а метастазы уже обширные…

Аверьянов: Тут возможны три подхода. Один подход такой традиционно либеральный: что все нормально, делать ничего не надо, это естественная такая ситуация…

Волгина: У нас нет межэтнической розни…

Аверьянов: Да, какие-то отдельные издержки. Зато у нас свободное движение капиталов, товаров, ресурсов трудовых и прочее. Ну, понятно, что этот подход сегодня никого не удовлетворяет, даже сами либералы уже стесняются это произносить в таком ключе. Другой подход – его можно назвать русский империализм. Собственно, я стою на этом подходе, и мы предлагали его в течение многих лет. У нас были изложены в Русской доктрине комплексные, системные предложения. Мне бы не хотелось сегодня в нашем разговоре пересказывать нашу доктрину, в конце концов, все, кто хотел, уже познакомились с этими предложениями.

Возникает вопрос, а что можно делать в нынешней ситуации с тем государством, которое сейчас есть, с той системой, которая сложилась? И вот третий подход, который мне представляется достаточно опасным, это так называемый «русский национализм». Я бы не стал его называть настоящим русским национализмом…

Волгина: Это те самые сходы?

Аверьянов: Нет, это не сходы. Сходы – это просто люди выходят возмущенные. Так же как и на Болотную площадь процентов 50 вышло просто возмущенных людей. Но было ядро, которое вышло неспроста. Так и здесь. Есть организаторы, есть застрельщики, есть националистические организации, которые фактически, в отличие от нас, русских империалистов, призывают нас смириться с тем, что произошло в 91 году: с распадом нашей империи, с крушением державы. Отталкиваться от этого момента, и на основе такого ложного смирения с исторической участью, которую мы сами себе не выбирали, строить совершенно новые отношения. Строить якобы чисто русское государство, национальное государство по-европейски и т. д. Вот этот третий подход мне представляется опасным и, более того, тупиковым…

Волгина: Имеется в виду закрыть границы и тому подобное.

Аверьянов: Не только закрыть границы. Этот подход вообще взвинчивает нервозность вместо того, чтобы предлагать реалистичные решения.

Волгина: Вы вначале сказали, что Манежка-2 возможна. При каких сценариях?

Аверьянов: Если все будет продолжаться как сейчас, в режиме ручного управления и отсутствия тех разумных мер, которые, скажем, я сегодня могу предложить. Вот прямо на этой передаче я могу озвучить ряд мер, которые, пока не поздно, нужно принять.

Волгина: Подождите, точечно…

Аверьянов: В противном случае новая Манежка обязательно произойдет.

Волгина: Вот интересно, точечно, – если бы Следственный комитет, если не дай Бог какая-то трагедия опять произойдет, не будет брать опять под свою ответственность, если начальник ГУВД Москвы не возьмет под свой контроль, если будут разгонять эти митинги, или что? Когда возможна? То есть здесь выходит пока 40 человек.

Аверьянов: Все, о чем вы сейчас говорите, это такое движение по поверхности. Оно не затрагивает сути проблемы. Еще раз повторю, при нынешнем государстве, при нынешней системе, – я не буду сейчас в какие-то утопии уходить, – что можно было бы сделать? Можно было бы создать специальный орган, не ФСБ это должно быть, не Следственный комитет, а специальных орган по профилактике сложных проблем в межэтнических отношениях. Что это такое?

Волгина: Да такие комитеты во всех институтах существуют.

Аверьянов: Это все не работает. Нужен такой орган, который собирал бы сигналы населения, анализировал и реагировал на них.

Волгина: А сейчас не слышно этих сигналов? Они поступают постоянно…

Аверьянов: Здесь ключевое слово «профилактика». Потому что сигналы поступают, но их не собирают, не анализируют их должным образом…

Волгина: Вспомните Капотню, многочисленное…

Аверьянов: Евгения, вы хотите, чтобы я изложил свой подход? Он не такой уж длинный, я сейчас изложу. Один из самых ярких примеров – это Пугачев. Но и в Пугачеве, и в Бирюлево сигналы поступали в пустоту. Ну, например, в случае с Бирюлево это были сигналы по овощной базе. Они поступали в местное отделение милиции, а что такое местное отделение милиции? Это система, которая связана с рынком. Они его так или иначе контролируют. А вы знаете, что такое контролировать, с точки зрения милиции. Это значит кормиться. Федеральный орган, который был бы призван рассматривать сигналы, замерять уровень межэтнической напряженности и нес бы ответственность за обострение этой напряженности, – это совсем другой механизм. Там должны работать, во-первых, опытные аналитики, а, во-вторых, люди, которые разбираются в межэтнических проблемах, и имеют полномочия на ситуацию кардинальным образом воздействовать.

Волгина: То есть, орган нужен новый.

Аверьянов: Я думаю, что у нас сейчас такая ситуация в стране, – для ее национальной безопасности такой орган необходим.

Волгина: Хорошо, чем он будет заниматься?

Аверьянов: Далеко не все…

Волгина: Допустим…

Аверьянов: Я еще хотел пару предложений внести, потому, что этого недостаточно.

Волгина: А у меня есть встречный вопрос. Чем этот орган будет отличаться, например, от Комитета по национальным взаимоотношениям, который есть в Госдуме, от многочисленных комитетов, которые есть при СПЧ?

Аверьянов: Комитет по национальным взаимоотношениям, прежде всего, разрабатывает законы, готовит материалы для изменения законодательства.

Волгина: На основе получения сигналов от общества.

Аверьянов: Совершенно верно. Но законы – это бумаги. Нам нужен орган, который вмешивался бы в ситуацию. Ну, например, если речь идет о неких работодателях, которые нарушают этот самый этнокультурный баланс, к примеру, тянут своих земляков и строят свой бизнес на земляках. Необходимо поставить их перед фактом, что это незаконно в России. При этом, конечно, и законодательство под этот орган нужно корректировать. Но орган соответствующий необходим.

Волгина: Они и сейчас прекрасно это знают.

Аверьянов: Нет, в значительной мере деятельность, ведущая к дисбалансу, сегодня еще законна. Нужно параллельно менять законы и создавать орган, имеющий достаточные полномочия, чтобы посягнуть не только на мелкого предпринимателя, но и на достаточно крупного, заставить его, чтобы у него работали местные жители, либо вообще отнимать лицензию и таким образом вытеснять с рынка.

Волгина: Смотрите, у нас есть полиция, у нас…

Аверьянов: Можно я закончу? И третий тезис. Я считаю, что назрела такая мера, опять же в нынешней сегодняшней ситуации – судимые люди, мигранты с судимостью не должны проживать на территории тех регионов, которые считаются взрывоопасными. Ну, например, таким регионом является, конечно же, Москва. Это у нас сейчас город многонациональный в прямом смысле слова – Город «тысячи языков». Я считаю что все, кто был осужден по уголовным статьям, не важно, там это произошло или здесь, не должны в Москве проживать. Если человек судимый сюда приехал, торговать ли, бизнесом заниматься, огромный штраф, как минимум, и выдворение отсюда. Жесткое наказание работодателям или чиновникам, допустившим его постоянное проживание. Вот такие меры.

Волгина: А если этот человек гражданин Российской Федерации, допустим, с Северного Кавказа?

Аверьянов: То же самое абсолютно. Я сейчас говорю о трудовой миграции, я не говорю о миграции как явлении международном. Речь идет о самом простом – о том, что трудовые ресурсы перемещаются. Гражданин РФ всегда может приехать в гости в Москву. Если он приехал «как бы работать», знаете – у нас своих уголовников хватает.

Волгина: Но смотрите, 517 недоумевает, зачем еще один главный комитет нужен. И, во-вторых, смотрите, все то, что вы перечислили, этим должна по определению заниматься полиция, должны заниматься чиновники, но никто этим не занимается, потому что…

Аверьянов: Ну насчет полиции я вам уже ответил. Это не решение. Поймите, эти метастазы проникли слишком глубоко, во все местные отношения.

Волгина: Тогда откуда вы знаете, что новый орган, с какими-то независимыми людьми, которых нужно взять с какой-то другой планеты…

Аверьянов: Новая метла всегда хорошо метет. Я еще раз говорю, в принципе позиция русского империализма другая: нам нужно, конечно, менять систему. Но я отвечаю на вопрос, что нужно делать в нынешней текущей ситуации, я даю совет нынешней власти, если хотите, что нужно изменить прямо сейчас. Хотя по-хорошему, конечно, менять нужно систему. В первую очередь систему, связанную с перемещением трудовых потоков.

Пример. Если иностранцы хотят работать в России или если наши окраинные жители не могут найти у себя работу и они хотят работать в принципе, то, пожалуйста, давайте! Давайте откроем большие стройки, давайте строить Сибирь, Дальний Восток. Зачем нам здесь эта безразмерная торговля? Кстати, Владимир Владимирович Путин уже додумался до этого. Он наконец-то не так давно заявил, что мигранты не должны заниматься торговлей. Это конечно не очень большая мера, но она что-то в этой ситуации поменяла бы к лучшему.

Волгина: Виталий, вы ведете к тому, что то, что происходит сейчас, то, что нападают на людей, что совершаются такие убийства, а потом народные сходы, – это от какой-то социальной неустроенности происходит? Ну, то есть, если бы была работа, не было бы такого?

Аверьянов: Здесь целый клубок факторов. Очевидно, что если бы у людей на Северном Кавказе или в Средней Азии была работа, я думаю, что поток мигрантов сюда был бы не на один, а на два порядка ниже.

Волгина: Так, хорошо, а что делать, например, с выходцами с Северного Кавказа? Наши вроде бы граждане, не запретить…

Аверьянов: Знаете ли, я не хотел вдаваться в нашу традиционную дилемму: иностранцы – не иностранцы. В данном случае это нас не должно интересовать. Этнокультурный…

Волгина: Это так и есть, Виталий, это так и есть!

Аверьянов: Этнокультурный баланс в России – это категория, которая не различает, граждане или не граждане. Этот баланс должен соблюдаться.

У нас несколько системных ошибок или даже намеренно вредных принципов было заложено в государственное устройство еще при большевиках, когда они только пришли к власти, при коминтерновских большевиках. Они, во-первых, зачем-то нам липовую демократию вменили, и мы ходили на выборы все эти 70 лет. Отсюда возникла иллюзия: нам нужна настоящая демократия с настоящим выбором. И вторая ошибка, скорее вредный принцип, чем ошибка: они нам навязали искусственный федерализм, совершенно в российских условиях не нужный. То есть, взрастили местные этнократические элиты, и в 91 году страна распалась прямо по этим границам пятнадцати республик. Это были совершенно вредные принципы, и они сегодня продолжают работать уже на уровне Российской Федерации. От этого надо будет отказаться, вопрос только когда.

Кстати, Изборский клуб недавно ездил в Якутию, недавно ездил в Дагестан, мы общались с местными элитами, с интеллигенцией, а также непосредственно с руководством, то есть с президентами: Абдулатиповым в Дагестане и Борисовым в Якутии. Вы знаете, у них ведь тоже меняется настроение. Еще некоторое время назад тот же Абдулатипов выступал как такой классический идеолог национальных отношений, близкий либеральной политкорректности, а в Якутии подогревался местный якутский этнонационализм. А сейчас они, слушая нас, Изборский клуб, говорят: да, вы знаете, России нужен имперский принцип; да, вы знаете, наверное, надо отказываться от этого либерального подхода к национальным отношениям; да, самочувствие русских определяет и нашу безопасность, и наше будущее. Даже они это сегодня начинают говорить. А если мы и у них найдем поддержку и начнем менять политику в этой сфере, то, я думаю, что за несколько лет можно оздоровить обстановку в стране.

Радиослушатель: Хотел бы выразить поддержку вашему гостю, замечательные слова говорит. И еще пару копеек добавлю, по-моему, давно настала пора просто менять нашу Конституцию, я имею в виду убрать статью о том, что государство не может иметь свою идеологию. С этого все и начинается. Ровно то, о чем говорит ваш сегодняшний гость, это все укладывается в эту программу. Мы не понимаем, какое государство мы строим. Целый народ идет в никуда, как в песне Гребенщикова: наш поезд едет в никуда, мы вместе с ним.

Аверьянов: Ну что я могу сказать, конечно, мы сторонники того, чтобы в России была, по крайней мере, национальная идеология. Ее не обязательно называть государственной, не обязательно менять Конституцию ради только одного этого пункта. Но национальная идеология должна быть. Сейчас к этому подвижки есть уже, слава Богу. Но в отношении темы миграции, которую мы сегодня затронули, существуют такие термины: замещающая и вытесняющая миграция. Замещающая, – это когда приезжают, чтобы заполнить какие-то пустые ниши, ну, люди не хотят работать дворниками, приезжают иностранцы и работают дворниками. А вытесняющая, – это когда создаются искусственные условия, за счет разницы в зарплате, в каких-то других моментах, когда местные жители, безработные, которые могли бы и хотели бы работать, по разным причинам не работают в данных профессиях. Либо потому что там очень низкая зарплата, либо потому, что их просто не берут. Так вот, дело в том, что многие наши либеральные специалисты по миграции часто эти понятия смешивали и подменяли одно другим. И очень часто у нас под видом замещающей происходит как раз вытесняющая миграция. Вот в чем проблема.

Волгина: Ну понимаете, Виталий, действительно, правильные вещи: новый госорган, менять систему (это уже набившее оскомину словосочетание). Но все-таки, может, действительно есть рецепт проще? Есть такое ощущение, что стоит напрячь полицию, стоит напрячь Следственный комитет, стоит тщательнее следить за диаспорами, которые не будут покрывать этих людей, которые совершают преступления, и тогда все наладится? И тогда не нужны будут народные сходы?

Аверьянов: Ваш вопрос лежит в плоскости сохранении нынешней системы отношений и нынешних институтов, понимаете? А вообще в России, чтобы решить какую-то острую проблему, нужен чрезвычайный институт. Это история показала.

Волгина: 921-й: забыли как поступил Сталин, когда чеченцы стали стрелять в спину красноармейцам? Выселив в Казахстан, он, кстати, спасал их от уничтожения эсесовцами. Влад пишет: а тогда зачем полиция, давайте и ее разгоним?

Аверьянов: Ну, по первому вопросу я примерно это и предлагаю, только без экстренных таких вот мер как спецвагоны. У нас все-таки война сейчас не идет. А я предлагаю направить трудовые потоки, если люди хотят трудиться, на благо страны, на ее развитие, а не на торговый обмен и паразитические какие-то занятия.

Волгина: А если люди не хотят трудиться, а они сюда едут?

Аверьянов: Тем более им тут нечего делать.

Волгина: Вот тогда кто за этим должен следить?

Аверьянов: Вся система должна следить, но милиция не может и не должна быть ключевым звеном.

Волгина: Радиослушатель пишет: через несколько месяцев новый орган прекратит свою работу – навалят ему денег в сумку и все кончится. Политика искоренения нищеты тотальной, вот что спасет. Как в Эмиратах, там одни гастарбайтеры работают, и никто пикнуть не может, либо его посадят лет на 300, либо вышлют. И неясно, что страшнее.

Аверьянов: Он имеет в виду, что эти работодатели крупные навалят денег. А я вот что хочу сказать, что ответственность в этом органе должна быть повышенная, если они получали сигналы, скажем, из Пугачева за месяц, за два, за полгода до горячих событий, – а они поступали, кстати говоря; или здесь в Бирюлево по поводу этой овощной базы, а потом это произошло, – ответственность должна быть не просто профессиональная, а гораздо круче.

Волгина: Этот орган должен физически сам этих людей устранять? Ну, подождите, вы говорите, у этого органа ответственность должна быть выше, а почему у полиции ответственность не должна быть больше?

Аверьянов: Ответственность и полномочия. Милиция в данном случае – исполнитель.

Волгина: Так им же и будет спускаться. И они будут правы.

Аверьянов: Когда офицер этой службы на уровне Москвы, или на уровне данного федерального округа приедет на место, вся милиция обязана будет ему подчиняться и содействовать, не важно, давали им взятки или не давали. Они обязаны будут содействовать. Если не будут содействовать, то полетят милицейские головы тоже.

Волгина: А что мешает делать так сейчас, чтобы милицейские головы летели в случае чего. Они почему-то летят, когда…

Аверьянов: Они иногда летят. Но еще раз говорю, эта система неэффективна, она в принципе повязана с этим крупным бизнесом и со средним бизнесом, криминальным, этнократическим. Эти диаспоры уже проросли в исполнительные органы. Во многих регионах России, вы знаете, уже в милиции этнократические кланы, о чем уж здесь говорить.

Волгина: В этом органе офицер должен приехать, вы говорите… То есть это люди должны быть в погонах?

Аверьянов: Там должно быть два основных вида профессионалов. Аналитики и офицеры, конечно.

Волгина: 806-й: есть полиция, есть УФМС, заставить их работать, а им уже все равно, когда и своим полицейским головы проламывают. Новую кормушку создавать не нужно.

Аверьянов: Еще раз говорю, это не кормушка. Но в нынешней системе можно профанировать все, что угодно. Можно профанировать и мое предложение. Кстати говоря, так часто и бывало, много чего наши коллеги предлагали и потом это негодным образом исполнялось. Но я-то говорю о том, что можно реально сделать, если бы достойные люди этим занялись.

Волгина: А кто интересно будет отбирать этих людей, кто достоин, кто нет?

Аверьянов: Я готов этим заняться.

Волгина: А у вас есть соответствующие полномочия для создания государственного органа?

Аверьянов: Пока нет. Изборский клуб готов, я как исполнительный секретарь заявляю, мы готовы, – если будет воля на то политическая, – взяться за эту тему.

Волгина: Буратино пишет: запрет на свободное перемещение граждан в собственной стране противоречит Конституции, а насильственное перемещение граждан, – это уже признак фашизма. Ну, имеются в виду жители Северного Кавказа, де-юре они здесь, у нас, граждане Российской Федерации.

Аверьянов: России нужна декриминализация взрывоопасных регионов, например, Москва таким является. Нужна декриминализация со специальной программой. Мы добьемся того, чтобы в Москву не приезжали не только на постоянное место жительства, но и на временное, люди с криминальным прошлым. Это необходимо – и все москвичи это поддержат. А Конституция пусть в данном случае подождет…

Волгина: То есть фраза была нашего слушателя: по Конституции человек, который отбыл наказание, уже полноправный гражданин. То есть, это не правильно?

Аверьянов: Он может приезжать в Москву в качестве гостя, никто не лишает его права покупать билеты и ездить по России. Мы сейчас говорим о том, что человек остается постоянно работать, вести бизнес и т. д.

Волгина: А может он приехал сюда и через месяц совершил преступление? Он не собирается здесь жить надолго.

Аверьянов: Давайте не будем произносить всевозможные «может быть». Всякое бывает, но если мы реализуем ту меру, которую я предлагаю, то уровень этой криминогености резко понизится.

Волгина: 276 Адам: скажите, срочно нужна ЧК?

Аверьянов: Я согласен. Это такой термин, достаточно подходящий…

Радиослушатель: Вы забываете, что там живут тоже русские люди в Узбекистане, Таджикистане и никто не знает, что с ними происходит, когда мы отсюда отправляем. Есть единственный способ – я просто знаю, что когда собирается толпа мужиков, там можно все, что хочешь сказать. А когда у них есть семья, они на это не пойдут…

Волгина: Кто они?

Радиослушатель: Узбеки, таджики, если у него будет жена и дети здесь, он не выйдет никого убивать. А если они приезжают 30 человек, они… и вот этого болтуна, который у вас тут сидит, они…

Волгина: Я прошу, корректней выражаться о тех людях, которые в эфире. Это правило. Крендель пишет: в Петербурге вся уличная торговля на 90 % принадлежит азербайджанской мафии, которая коррумпировала всех и вся. И что теперь нам в городе делать?

Аверьянов: Уже даже Путин предложил, чтобы мигранты, а азербайджанцы у нас как правило не граждане России, не занимались торговлей. И о чем мы говорим? Да, они приватизировали, оккупировали рынок, это абсолютный беспорядок и беспредел, и нарушение того самого баланса, о котором я говорил.

Волгина: Но органа пока нет. И что им делать? Терпеть, ждать, пока новый орган создастся?

Аверьянов: Я во всяком случае не стал бы их призывать устраивать силовые разборки и какие-то суды Линча на местах.

Волгина: И призывать полицию работать активнее тоже нет?

Аверьянов: Я призываю полицию соблюдать свои профессиональные обязанности, честными быть.

Волгина: Нобелевскую премию мира получила организация по защите от химического оружия, это вызвало у некоторых недоумение, некоторые говорят, что нет, это действительно справедливо, и, возможно, благодаря тому, что премия вручена данной организации, число стран, которые готовы присоединиться к конвенции по запрещению химического оружия, увеличится. Но интересно, что премию мира часто обвиняют в политизированности. Если уж говорить о Сирии, тогда именно Путин достоин этой премии, потому что не будь огромной работы нашей страны, этих переговоров, не было бы того, чем занимается организация по запрету химического оружия. И, как вы считаете, это была премия принципиально не Путину?

Аверьянов: Ну просто им жалко денег для Путина. Вот для Обамы не жалко, а для Путина жалко.

Волгина: В смысле, самой премии?

Аверьянов: Да. Денег жалко. Потому что не свой Путин, чужой. А так вообще, если посмотреть на Нобелевскую премию, она действительно очень политизирована. Премия мира самая политизированная, она такой всегда и была. Это, скажем так, некий консенсус западных элит по поводу того, что нужно поощрять. Но то, что это присуждено данной организации, которая мало что делает, между нами говоря, такая достаточно бюрократическая…

Волгина: Уничтожает вроде, выходит там, какие-то инспекции проводит.

Аверьянов: Мало что делает в том масштабе, чтобы вот так ее выдвигать в качестве организации номер один, и мало что делает в Сирии, практически не имеет к этим переговорам никакого отношения. Я думаю, что это некая кампанейщина такая, международная. И то, что не персоне дали, а организации, это говорит о том, что вообще на Западе сейчас дефицит личностей.

Волгина: Ну хорошо, на Западе. Наша страна предлагала личность – президента.

Аверьянов: Ну вот была одна личность, но не подошла.

Волгина: Не подошла почему?

Аверьянов: Потому что они не хотят поощрять с их точки зрения достаточно сомнительный поворот в сирийском сюжете. Потому что на Западе нет консенсуса по поводу того, что нужно делать с Сирией. Они были вынуждены проглотить этот вариант, эту инициативу, но у них весьма двойственное отношение, а у некоторых даже внутри все кипит.

Волгина: То есть, правильно ли я понимаю, теоретически идея о запрещении химического оружия, она в принципе была в Сирии, другое дело, к кому она относилась. Она относилась целиком к Асаду и из-за этого угрожала войной в Сирии. А тут появляется президент России, который тоже говорит о запрете химического оружия, но вступается за Асада и Асад его поддерживает.

Аверьянов: У Путина была сверхзадача не столько ликвидировать химоружие в Сирии, сколько не дать использовать этот повод для начала военной агрессии. А они делают акцент по-другому: неизвестно кто там виноват, скорее Асад виноват, как многие на Западе считают. Поэтому они лишний раз хотят подчеркнуть, что для них это вопрос принципиальный, надо уничтожать и надо наказывать. Кстати, при присуждении этой премии прошло такое сообщение, что обязательно нужно наказать виновных.

Волгина: Да, чтобы нашли, указали, кто.

Аверьянов: А этот виновный, с их точки зрения, конечно же, президент Асад.

Волгина: Хорошо, но вы говорите, кризис личностей. Но помните, Евросоюзу тоже вручали премию? Это тоже кризис? Может здесь речь идет уже о том, что личность уходит на второй план, а возникают объединения, которые возникли, в том числе, благодаря каким-то личностям?

Аверьянов: Это зависит от исторического момента. Если бы, скажем, премию вручали лет 60 с лишним назад, то тогда были в Европе такие личности, вроде генерала де Голля, Черчилля там. Ну, нашли бы личность…

Волгина: Обама даже был.

Аверьянов: Нет, Обамы тогда не было, конечно.

Волгина: Сейчас, я имею в виду.

Аверьянов: А сейчас, про Европу мы говорим, про Евросоюз, действительно, очень у них бледная линейка функционеров, некому вручать.

Волгина: А почему мы берем только Европу, ведь вспомните, несколько лет назад даже президент Эритреи получил премию мира?

Аверьянов: Ну была очень яркая личность. Не знаю, какую премию можно было бы ему предложить… Муаммар Каддафи, знаете? Но у него другая судьба. А все больше на смену приходят люди-исполнители, которые сами из себя как креативные субъекты ничего не представляют. Евросоюз это демонстрирует. Они принципиально такие личности не пускают наверх, заметьте.

Волгина: Какой сигнал обществу подает Нобелевский комитет, который выбрал организацию по защите от химического оружия лауреатом?

Аверьянов: Это определенный шаг в сложной игре. Это лишний раз показывает, что у западного сообщества есть консенсус по поводу того, что надо везде, где можно, уничтожить химическое оружие, но, прежде всего, нужно интенсифицировать процесс в Сирии и в том числе педалировать там наказание виновных.

Радиослушатель: Санкт-Петербург, государственный университет, декан юридического факультета, заслуженный юрист России, доктор юридических наук, профессор, Коротаев Олег Гурьевич. Путин, конечно, замечательно решил вопрос, связанный с Сирией. И я думаю, что еще более замечательно он бы стал решать и предыдущий вопрос, и настоящий вопрос, если бы решил одну кадровую маленькую замену. Заменил бы Асланбека Асланбековича Дудаева, который почему-то себя называет Владиславом Юрьевичем Сурковым…

Волгина: Так, к премии мира это никоим образом не относится… Уже не успеваем, к сожалению осветить следующий вопрос. Виталий Аверьянов, директор Института динамического консерватизма был «умным парнем» на радио Русская служба новостей. Приходите еще. Спасибо.

Часть третья

Цивилизация против цивилизаторов

Кастрация гермафродита – конец постмодерна?[33]

Сегодня, когда «великий стиль» всесмешения умирает на руках скорбящей Америки, мы можем ретроспективно прочесть «Символический обмен и смерть» Жана Бодрийара как комментарий к происходящему.

«Почему здание World Trade Center в Нью-Йорке – из двух башен? – вопрошал Бодрийар в этой книге, вышедшей в 1976 году. – Все небоскребы на Манхэттене довольствовались тем, что противостояли друг другу в вертикальной конкуренции, образуя архитектурную панораму по образу и подобию капиталистической системы – картину пирамидальных джунглей, где сражаются между собой небоскребы… Две башни WTC, правильные параллелепипеды высотой 400 метров на квадратном основании, представляют собой безупречно уравновешенные и слепые сообщающиеся сосуды; сам факт наличия этих двух идентичных башен означает конец всякой конкуренции… Парадоксально, но если бы башня была только одна, монополия не воплощалась бы в ней, так как мы видели, что она стабилизируется в двоичной форме. Чтобы знак обрел чистоту, он должен продублировать себя… Две башни WТС являют зримый знак того, что система замкнулась в головокружительном самоудвоении… Они не обращают внимания на остальные небоскребы, они – другой расы… их одинаковая высота уже не обладает смыслом превосходства – она просто означает, что стратегия моделей и подстановок отныне исторически возобладала в самом сердце системы (а Нью-Йорк действительно ее сердце) над традиционной системой конкуренции… Остается только серия, замкнутая на цифре 2, как будто архитектура, как и вся система, выводится теперь из неизменного генетического кода, из раз навсегда установленной модели».

Еще тогда, 25 лет назад, Бодрийар начертал основные линии, по которым мир распрощается с постмодерном. Это служит косвенным подтверждением того, что источник конца эпохи заключается не в террористической сети, но в самой западной культуре. Как конкретно организовывается «конец постмодерна» и какова роль в этом «случайных факторов» – скорее всего, мы узнаем только спустя многие годы и десятилетия.

Центр мирового торга – символическая гибель

Итальянский министр Антонио Марцано отметил 12 сентября 2001 г., что «15 европейских стран без труда смогут профинансировать» проект восстановления разрушенного накануне World Trade Center (здесь и далее его название переводится как «Центр Мирового Торга»). По мнению министра, один из будущих небоскребов должен быть назван «Башней Европы», а второй – «Башней США», что призвано символизировать «братство» между европейцами и американцами.

Но даже если «близнецы» будут в точности восстановлены, символически их уже ничто не восстановит и постмодерн конца тысячелетия никогда больше не вернется.

События в Америке положили начало цепи будущих, еще неизвестных нам событий. Это поспешили предсказать многие аналитики. Для меня же эти события стали поводом обратиться к книге Бодрийара – единственной его книге, в которой он сделал невероятные интеллектуальные усилия, чтобы отыскать исторический и метафизический предел постмодерну как «великому стилю» современности. В этой книге Бодрийар ближе всего стоит к традиционалистам – он проводит фундаментальную ревизию современности и образа жизни цивилизации «золотого миллиарда» пред лицом первобытных представлений о жизни и смерти.

Поэтому важными понятиями его философии «символического обмена» становятся каннибализм и жертвоприношение (в том числе жертвенность камикадзе). Камикадзе-каннибал – имя героя, открывающего новую эпоху, причем неважно, является ли этот герой зомби под психотропным воздействием, религиозным фанатиком или вообще агентом потусторонних сил, воплотившимся на время «духом» или «двойником» человека.

Какую бы версию идентификации современных провокаторов конца мы не приняли (действие могущественной секты, заговор арабских террористов, более глубинный мировой заговор в недрах самого Запада с целью изменения финансово-политического и геополитического расклада сил) – все эти версии будут лишь аранжировкой провиденциальности событий. Слишком серьезна символическая нагрузка, слишком безошибочны и отточены движения этой руки, чтобы не признать в ней руки Провидения.

Пентагон низведен до квартогона

Подрыв «Центра Мирового Торга» традиционным методом потребовал бы огромного заряда в тротиловом эквиваленте – кроме того, это предприятие было бы крайне затруднено из-за наличия отлаженной системы безопасности здания. Здесь размещалась главная финансовая биржа мира – символ и камертон спекуляции и инфляции, того, что Бодрийар назвал «операциональной симуляцией» и «свистопляской денежных знаков».

Другим важным символическим актом этой атаки явилось разрушение части Пентагона, причем были парализованы средства внутренней коммуникации военного ведомства США. Таким образом, удары были нанесены не только и не столько по символам современной «алхимии финансов», сколько по символам современного управления и контроля как таковым.

Опять же с символической точки зрения, интровертная звезда Пентагона была лишена своей пятигранной структуры, низведена на более «низкий» (более фундаментальный) уровень: к четырехугольнику, четырехконечному знаку – то есть кресту либо «черному кубу».

Однако от символических аспектов происходящего в их статике нужно подойти к буквальному смыслу событий, прочтению неизбежных последствий – иными словами подойти к историческим реалиям, к символам динамическим. Что позволяет говорить о конце эпохи постмодерна? Признаков этого конца слишком много. Остановимся лишь на самых существенных.

1) Децентрация закончена. Ликвидирован «отсутствующий центр» системы, в которой не было центров. Отныне мировая власть фиксируется в точке, откуда насылают кару, между тем как цель карательных ударов является эфемерным, блуждающим «антицентром». Жертвы-жрецы (камикадзе) показали, что центр есть, уничтожив иллюзию его отсутствия. Сами же они явно ускользают из-под удара (и потому, что ушли в мир иной, и потому, что их база в этом мире все-таки неизвестна).

2) Покончено с мифом о плюрализме и полилоге культур, эпох и цивилизаций, покончено с мифом о глобальной историко-культурной «ризоме» информационного общества. Отныне культуры и эпохи смотрят друг в друга через зияющие провалы друг в друге – цивилизации одновременно резко обозначаются и в то же время сливаются друг с другом. Скоро умами завладеет миф о пожирающих друг друга культурах.

3) На передний план перемещаются теории, которые постмодерн считал «маргинальными». На первый взгляд, это возврат к прошлому, но это только видимость. Теория заговора становится генеральным языком нового времени. Шизоидные объяснения реальности сменяются паранойяльными. Волюнтаристская методология вытесняет утопию тотального программного менеджмента. Ценности родовой интеграции будут превалировать над принципом «абъекции». Идеи номадизма, согласно которым мир предстает как объект для реального и виртуального «туризма», ликвидируются перед идеей джихада (отныне все воспримут мир как поле великой космической брани). Эпоха карнавала сект и племен («новый трайболизм») сменяется «старым трайболизмом», когда племена делают свой выбор на великой войне.

4) Деконструктивисты говорили, что Америка, не знающая классовой борьбы, своей двухсотлетней «демократической историей» делегитимировала сам принцип конфликта – теперь же эта Америка порождает «типовые тексты»: «кто не с нами, тот против нас», «один за всех, и все за одного» и т. п. «Всякая нация должна сейчас принять решение. Или вы с нами или вы с террористами… Это не только война Америки и ставкой в ней является не только американская свобода. Это мировая битва всех тех, кто верит в прогресс, плюрализм, терпимость и свободу», – эти высказывания Буша-младшего являются первыми звоночками, за которыми следуют сами акции возмездия. И это конец эпохи деконструкции.

5) Конец «общества спектакля», огромного мирового Диснейленда – сценарий постмодерна перешел в метасценарий другого стиля. Принципы шоу-бизнеса, которые идеально срабатывали во время «Бури в пустыне» и с некоторыми сбоями во время атак на Косово, отныне повернулись против самой Америки и уничтожили сами себя.

Ритуальное заклятие блудницы

В Бодрийаре меня больше всего впечатляет его «метафизика эквивалента». По существу она звучит у него как метафизика о смерти – эквивалент он рассматривает как главное средство современной цивилизации, служащее ее руководителям, чтобы овладевать и управлять смертью.

В метафизике эквивалентов рабочий и служащий продают свою смерть, которая сама выступает как «всеобщий эквивалент». Капитал обуздывает смерть, пользуется ее «отсрочкой» для встраивания живых существ в свою экономику.

У Бодрийара находит свое масштабное выражение та древняя интуиция, что деньги представляют собой стихию смерти. Действительно, стремление «просчитать» ценность живых явлений означает в своем пределе стремление разъять живое на части, расчленить его, представить как сумму неких элементарных компонентов, каждый из которых должен быть соотнесен с идеальным эталоном. Тотальная интенция финансового царства должна устранить все, что не поддается такому «подсчету» – духовные проявления жизни, экзистенциальные решения, образы человеческой памяти. Эти, самые коренные «ценности» человеческого бытия, как раз и не могут быть «оценены». Следовательно, они должны быть устранены. Перегонка человеческой жизни, «свободного времени», страдания и томления духа в количественный эквивалент – это и есть расчленение человека.

Перегонка человеческой жизни, «свободного времени», страдания и томления духа в количественный эквивалент – это и есть расчленение человека.

Бодрийар видит в этом тенденцию к тотальному управлению обществом. Поэтому он прочитывал свою метафизику эквивалента на языке биологического кода: «В биохимии гипостазируется идеал общественного строя, управляемого чем-то вроде генетического кода или макромолекулярного исчисления, PPBS (Система бюджетного планирования и программирования), чьими операциональными контурами пронизано все тело общества». Такая система должна была преследовать своей целью «социальный контроль через предвидение, симуляцию, опережающее программирование, не детерминированную, а регулируемую кодом мутацию». В конце 70-х было модно говорить о построении нового типа общества – общества глобального моделирования и программирования. Затем разговоры стихли – и это означало, что проект перешел в фазу реального незаметного исполнения.

Эквиваленту-смерти в метафизике Бодрийара противопоставлено понятие «символического обмена», который есть жизнь. «Символический обмен» поразительно соответствует терактам нового типа. В основе его лежит жертва как героическое вмешательство в естественный ход событий, стремление разрушить «монополию на смерть», которой завладела Система. В захвате заложников террорист и жертва сливаются воедино – перспектива смерти выводит их за предел тотального контроля Системы, ибо она бессильна против героического самопожертвования. По Бодрийару, такой ход событий (терроризм без всяких условий, смерть и гибель ради смерти и гибели) означает конец самой Системы, ее «капитуляцию». С одной стороны «анафема» современному миру – с другой стороны, неспособность современного мира к адекватному ответу.

Кончился ли постмодерн?

Первое что приходит в связи с этим в голову – постмодерн кончился, мы вступили в эпоху между великих стилей, в которой постепенно будут формироваться черты нового мира, мира нового века. Второе, что приходит в голову – возможно, «гештальт» постмодерна жизнеспособнее, чем кажется. В таком случае, следует различать три его фазы. Первая фаза постмодерна была в большей мере теоретической (лево-анархистский постмодерн) – эпоха 60-х – 70-х годов, когда на Западе он набирал силу и являлся знаменем новейших неолиберальных революций. Вторая фаза – технологическая глобализация и плюрализация (80-е – 90-е годы), иллюзия универсального буржуазного постмодерна как слияния всех исторических потоков, выполнение тактических планов глобального программирования.

Теперь может наступить третья фаза постмодерна, которую можно пытаться угадать – в ней будет нечто абсолютно порывающее с духом карнавала и безответственности, чем был пронизан теоретический постмодерн. Как знать, может быть здесь и откроется его настоящее лицо. Ведь в 68 году война шла между внуками-студентами и их добрыми «дедушками», в 91 году война шла между оболваненными массами «советского населения» и растерянными консерваторами от КПСС. Тогда козлами отпущения, «изгоями» становились ГКЧП, Саддам Хусейн и разные мелкие диктаторы. Отныне козлами отпущения становятся все: полицейский больше не опустит пистолет ради сохранения жизни заложника. Постмодерн может вступить в тоталитарную фазу, «политкорректность» может перейти в «политическую коррекцию». В таком случае постмодерн скрывал свою определяющую возможность – построения неоиерархии, нового кастового порядка, полного и всеобъемлющего контроля над индивидуальностью, совершенного социального моделирования. О предполагаемых чертах такого нового корпоративного порядка я уже писал во 2 и 3 номерах «Философской газеты».

Во всяком случае, постмодерн как «царство амбивалентности», «царство гермафродита» кончился. Символом этого «царства» как раз и была архитектура «Центра Мирового Торга». Произошедшее выглядит как ритуальное заклинание – никак иначе не объяснишь этих в общем-то бессмысленных жертв. Реальные выгоды от этих акций самих по себе для биржевых игроков, для лобби доллара в противовес лобби евро вряд ли будут значительны. Уязвимость американской (а значит и мировой) системы безопасности перед новым стилем террора продемонстрирована столь наглядно и столь провокационно, что вряд ли заказчиком терактов следует считать какое-либо из «цивилизованных» государств. Другое дело, что последствия событий могут существенно изменять всю картину мира, и тогда уязвленное самолюбие можно рассматривать как расчетливую жертву со стороны носителей духа западной цивилизации (не обязательно государственности, но обязательно цивилизации). В этом случае план творцов ритуала будет и дальше разворачиваться в не менее символическом ключе.

В 68 году война шла между внуками-студентами и их добрыми «дедушками», в 91 году война шла между оболваненными массами «советского населения» и растерянными консерваторами от КПСС. Тогда козлами отпущения, «„изгоями“ становились ГКЧП, Саддам Хусейн и разные мелкие диктаторы. Отныне козлами отпущения становятся все: полицейский больше не опустит пистолет ради сохранения жизни заложника.»

Гермафродитическая Блудница кастрирована, и ее пол в ближайшем будущем определится. Либо это будет звериный оскал постмодерна в его третьей незнакомой нам фазе, либо мир перейдет в новую великую эпоху, в которой возобладают совсем иные фундаментальные принципы и выявятся иные центры глобального управления.

О сумерках Запада[34]

Книга англо-американского специалиста по международным отношениям Кристофера Коукера впервые вышла на английском языке в Нью-Йорке в 1996 году. (Перевод на русский: Коукер К. Сумерки Запада. – М.: Московская школа политических исследований, 2000.) «Сумерки Запада» (Twilight of the West) стоят в ряду «предупреждающей» политологической литературы. Сам автор ассоциирует ее помимо «Заката Европы» Шпенглера еще и с работами Р. Арона, а в сфере практической политики – с позицией такого известного американского идеолога как Г. Киссинджер. В пользу своего сходства с Киссинджером и в отличие от Шпенглера и Арона Коукер выступает в спокойно-академическом стиле и стремится быть невозмутимым и прагматичным. Крах атлантизма как новейшей политической доктрины, восходящей к Черчиллю и Рузвельту, означает для него, во-первых, переориентацию США на тихоокеанское «внутреннее море», на арене которого остатки атлантистского мира смогут выступать как сильнейший субъект и, во-вторых, убыль жизни и значения Западной Европы. Уже сейчас, отмечает автор, страны тихоокеанского кольца производят половину мирового валового продукта. Западный мир должен готовить себя к принципиально новой исторической ситуации. «Сумерки – это время размышления перед тем, как мы войдем в новый этап истории, когда западным странам придется дискутировать уже не между собой, а совсем с иными собеседниками».

Главная тема книги – формирование и гибель новейшего «атлантизма», новейшей доктрины Запада как единой цивилизационной личности. «Я взял бы на себя смелость утверждать, – заявляет Коукер, – что Запад скорее всего истощил свои творческие возможности. Создается впечатление, что он живет за счет своей интеллектуальной ренты и как идеологическая концепция, по-видимому, метафизически обескровлен». Вслед за Шпенглером Коукер утверждает, что Европа вступила в свою «зимнюю пору».

Сильной стороной книги Коукера является анализ политического состояния современной Западной Европы, слабыми местами – то, как он характеризует современную идеологическую ситуацию в США и в России. Когда читаешь главы об Америке или России, кажется, что это другая книга. Впрочем, во многом так оно и есть – Коукер взял на себя роль описателя «сумерек» именно Западной Европы, тогда как тихоокеанский регион и континентальная Евразия представляются ему цивилизационно активными и преисполненными жизненной энергии лицами исторической драмы.

Если в разговоре о современных настроениях во Франции, Германии и даже Японии Коукер привлекает богатый литературный, историософский и метафизический материал, то Северная Америка в его описании выглядит как огромная арена этнографических сдвигов, иммиграции, ассимиляции. Все это бурление выражается в активности тысяч мелких сект и фракций и скрепляется такими убогими проектами как псевдомессианский идеал «американского образа жизни» и явно устаревший (это признает сам Коукер) просветительский проект Американской революции. Как будто в Новом Свете происходит не интеллектуальная и не духовная история, но только вторжение миллионов из третьего мира, которые превращают сами Соединенные Штаты в иной многокультурный мир, в котором скоро не останется ничего от отцов-основателей. Даже вливание в американскую науку эмигрирующих из фашисткой Европы германоязычных интеллектуалов выглядит в изложении Коукера как некая случайная проекция на американскую жизнь чуждых сил. Главка о России наводит на мысль, что Коукер недостаточно знаком с предметом, в частности, с русской философией и нашей духовной традицией, хотя и начитан в русской поэзии.

Коукер практически не сомневается, что Западный союз (вместе с атлантической доктриной единой цивилизации) обречен на развал, поскольку США и Европа после окончания холодной войны лишаются единого культурного фундамента. Собственно новейший «атлантизм» возник в начале 40-х годов XX века, когда Франция была оккупирована нацисткой Германией и весь Запад оказался под рукой континентальной силы Третьего Рейха. Это был атлантизм «островов» – Британии и большого «острова» США (действительно острова по отношению к Старой Европе как историко-культурной метрополии). Атлантизм был временным союзом и единством, иллюзией «общей судьбы» Запада пред лицом угроз и вызовов континентального тоталитаризма (сначала фашистского, затем советского). Теперь же «атлантические державы… обнаружили, что у современности нет атлантического ядра. Все современные общества должны учиться у других. Именно это означает современность: связь между культурами…»

Анализируя настроения элит современной Европы, Коукер ясно проводит водораздел между тенденцией американского «глобализма» и побеждающей ее в Европе тенденцией «европейского локализма». Идея «нового мирового порядка» Буша на деле повела к расколу Запада, идея «содействия свободной торговле» как цивилизационный вектор эпохи Клинтона натолкнулась на мощную контридею местной европейской системы экономических барьеров и ограничений. Коукер смотрит на происходящее в 90-е годы в Средиземноморье и Германии глазами атлантиста: он связывает такие процессы как утрату смысла исторического деяния, инстинктивный антиглобализм европейцев, их возрождающийся национализм и экстремизм, их тотальную постмодерную иронию, их «деконструкцию», то есть метод не решения, а разрушения существующих ныне проблем. Коукер рассматривает все это как симптомы «исторической усталости» западного мира, его страха перед самим собой. Несмотря на жесткие действия НАТО в нескольких болевых точках мира, сами европейцы – участники НАТО находятся в глубокой растерянности и не понимают смысла происходящего.

Всю книгу пронизывает идея необходимости реинтерпретации культурной традиции, постоянного переосмысления своего места в мире как условие цивилизационного развития. Понимание традиции у Коукера неотрывно от идеи диалогичности культур, и в этом смысле он наследует подходам Гадамера в Европе и Шилза в Америке. Характерным, по мнению автора, является опыт японцев, которые после 1946 года стали «одним из первых народов, признавших в традиции источник обновления». Отсутствие такого отношения к своему прошлому – главная проблема русской культуры, которая, говорит Коукер, «остается, как и прежде, центральной проблемой для безопасности Запада. Если из-за чрезмерного и наивного энтузиазма по поводу модернизации русские откажутся от того, что делает их культуру столь отличной, – это будет не в интересах Запада».

Nетократия – духовный театр войны[35]

Авторы «Nетократии»[36] Бард и Зодерквист – два шведских писателя и куратора интернет– и художественных проектов – по сути предложили свой конспект идейной истории западной цивилизации и вытекающий из него сценарий дальнейшего ее развития. Бард и Зодерквист не вполне лишены «пророческого» тона, хотя особенностью их прогноза является намеренный, я бы даже сказал, показной объективизм.

Вместе с тем, объективистская откровенность еще не означает предельной внутренней открытости. Объективизм не исключает лукавства и умолчаний. Структура нетократического пространства – лабиринт с быстро меняющейся конфигурацией. В этом смысле прозрачность сети – химера. Главная ценность нетократии – не сама информация, а способность избегать ненужной информации. Умение и возможность получать такую информацию, которая действительно нужна, – свойство сетей высокого уровня. И здесь необходимо сразу добавить один важный штрих: для сетей высокого уровня должно быть характерно также умение вуалировать эту эксклюзивную информацию и пути ее обнаружения, не облегчать доступ к ней, а сопровождать и обустраивать этот доступ сложной системой ритуалов и условностей.

Эксклюзивная информация – капитал будущей мировой нетократии, источник ее могущества и главное орудие ее успеха. Стратегия исключительного, по существу «эзотерического» доступа, оберегания коллективной тайны (отстранение от культивации общедоступности найденного и открытого) должна создать и уже создает, по мнению авторов книги, ситуацию, в которой решающую роль играют не деньги, а связи (принадлежность к избранным). Средством платежа в клубных отношениях между нетократами выступают собственные эксклюзивные знания, контакты.

В этом коренное отличие нетократического объективизма от академического, связанного с университетской традицией Запада (традицией в значительной степени христианской). Хотя Бард и Зодерквист утверждают, что рекрутирование новых талантливых кадров в нетократическую элиту будет открытым и свободным, тем не менее, им не удается заретушировать тот факт, что построенная ими модель наследует традиции эзотерических сообществ (древних жреческих коллегий, масонства и т. п.). Согласуется с этой традицией и принцип нетократического руководства обществом «непосвященных», «профанов», и констатация «двойной нравственности», включающей деморализацию чужих при этическом релятивизме внутри.

Загадка «Nетократии» как раз состоит в том, что она описывает вечную традицию «тайных обществ» как модель официальной власти будущей эпохи. Эзотерический слой в человеческой культуре существовал всегда, хотя в эпоху глобализации несколько меняется одно из главных условий его воспроизводства – привязка к определенным культурным ареалам, смена которой всегда составляет болезненную проблему и длительный процесс. Для нетократии как идеологии смена культурного ареала и среды обитания, смена генерального языка – это уже совсем не проблема. Можно строить громоздкие конспирологические концепции и долго спорить о степени влияния «эзотерических организаций и структур» на реальную политику и воспитание обществ в прошлом – однако появление концепций, подобных концепции Барда и Зодерквиста, само по себе является «признаком конца», признаком того, что «тайна беззакония» уже довольно плотно присутствует в повседневности современного глобалистского мира и уютно устроилась рядом с европейским обывателем и его культурой.

Появление концепций, подобных нетократии, само по себе является «признаком конца», признаком того, что «тайна беззакония» уже довольно плотно присутствует в повседневности современного глобалистского мира и уютно устроилась рядом с европейским обывателем и его культурой.

«Nетократия» как метод описания реальности строится во многом по аналогии с марксизмом, который, по-видимому, представляется авторам классическим прогнозом-пророчеством, направленным не только на описание, но и на изменение мира. По существу, перед нами неоформационный подход к истории и неоклассовый подход к общественным отношениям. Авторы наследуют мифологии фукианских «парадигм» – так парадигма Бога и соответствующая ей идея монархии связаны с «феодальной» формацией, тогда как «богом капиталистической эры» в социальной плоскости оказывается государство, а на месте самой «почившей идеи Бога» стал «человек, личность». Мифы-победители – христианство для феодализма, гуманизм для капиталистической парадигмы – к концу XX века отживают свое и уходят в бессознательные глубинные фундаменты общественного сознания.

С точки зрения пророков «нетократии», вместе с буржуазной парадигмой в прошлое уходят идеалы «демократии» и «национального государства»: «Новый гегемон информационной эры бесцеремонно оперирует святынями буржуазии: неприкосновенностью личности, выборной демократией, социальной ответственностью, системой права, банковской системой, фондовыми рынками и т. д.» Информационное общество строится на других основаниях – субкультурах и племенной общности, тогда как национальный флаг становится признаком отсталости и дурного вкуса.

На место демократии встает «плюрархия» – система, при которой каждый участник сети принимает решение за себя, но не имеет возможности принимать его за других. В силу закрытости сети произойдет размывание границы между легальным и криминальным. В таком обществе все значимые решения принимаются внутри «эксклюзивных» групп, куда нет доступа посторонним (типа неконтролируемых извне ЗАО, фактически тайных обществ, сосуществующих друг с другом как ячейки мировой сети). Впрочем, с точки зрения «нетократов», они оберегают не столько сами тайны, во многом неприступные для внешних, сколько свою классовую этику, новоявленную «породистость» избранного слоя. Что касается талантов нетократического человека, то он не станет бояться плагиата, ведь «способности создавать связи и охватывать большие объемы информации не могут быть скопированы или украдены». Мысль верная в отношении личных качеств сетевой элиты, однако вряд ли верная в отношении сети как системы, сетевых пирамид как социальных корпораций.

Метафизическая основа мировоззрения Барда и Зодерквиста коренится в ревизии понятия «индивидуум», ревизии, восходящей к Ницше и Делезу. Субъект в контексте нетократической мысли оказывается феноменом резонанса, а не устойчивым ego (при условии, что существует бесконечное ницшевское становление, «этерналии», множество источников «большого взрыва», наложение которых друг на друга дают «петлю обратной связи», которую собственно и представляет собой человек).

Общество нетократии делится на два основных класса: собственно сетевую элиту, избранный интеллектуальный слой и консьюмтариат (потребительский пролетариат, наследник нынешнего среднего класса). Если нетократы управляют собственными желаниями, то консьюмеры на это не способны. Класс потребителей буквально «предназначен для потребления» и обречен не на рост уровня жизни, а на постоянное изменение моделей потребления. В эпоху торжества нетократии произойдет окончательное угасание ориентации на светлое будущее, разрыв между моделями потребления внутри одного поколения будет достаточно большим, чтобы тема линейного роста, прогресса ушла в тень. Фактически в режиме нетократии может постепенно и незаметно происходить не рост, а деградация потребления – консьюмеры просто не смогут этого заметить ввиду отсутствия необходимых критериев. Произойдет диснейфикация, сказочное заколдовывание жизни этого класса через поп-культуру для обеспечения его спокойствия и здорового сна. Система подсказывает консьюмтариату потребности и их уровень через рекламу. Потребительский класс формирует на месте старых общностей «телевизионные нации» – название несколько условное, но яркое (в последнем фазисе политика должна стать «развекаловом», политическая информация будет строиться как чистый спектакль). Между тем, нетократия будет жить поверх всех границ и пределов, не связывая себя локальными формами, но создавая сами эти формы через «сетевой ящик» и «генную инженерию».

В отличие от консьюмеров нетократы становятся мастерами и эстетами «жизнерадостности». Само потребление для них будет побочным способом проявления своего статуса. Демонстрация избыточных ресурсов, излишественного и утонченного сверхпотребления, трансрационального и «безумного» в глазах нынешней буржуазии – станет одним из главных ритуалов нетократической элиты. Закон и порядок нового общества воплотится в сетикете, особой сетевой этике, нарушение которой приведет к своего рода изгнанию субъекта из престижных клубов и его девальвацию внутри социальной иерархии.

Несколько презрительное отношении «нетократов» к буржуазным ценностям и демократии, их глумление над потребительским обществом не могут не вызвать возмущения у большинства современных критиков. Так, например, Дмитрий Андреев на сайте «Интеллектуальная Россия» не удержался от того, чтобы в своей рецензии на книгу Барда и Зодерквиста упрекнуть их в проектировании «нового нетократического фашизма». Это довольно забавное обвинение, если учесть, что фашизм практически всегда ассоциируется с доминацией национальных интересов над интересами чужих народов и культур. Между тем, «нетократы» являются принципиальными и даже отъявленными космополитами. Одно из сущностных имен их идеологии – глобальный электронный космополитизм. «Если великая цель капитализма – повысить прибыли с тем, чтобы, выйдя в отставку, заниматься личной жизнью, то великая цель нетократов – улучшать и развивать взаимные коммуникации, включая странные опыты и жизненные стили, которые становятся возможными благодаря новым технологиям. Нетократы стремятся познать все универсальное на глобальной арене, потому они хотят предложить универсальный язык, с помощью которого смогут испытать всевозможные экзотические ощущения, по которым они тоскуют».

Тем не менее, несмотря на красивые пожелания, высказанные в приведенной цитате, слабым местом «Nетократии» остается ее культурологический и историософский европоцентризм. Анализ же неевропейского духовного опыта, как это часто бывает в западной философии, грешит многочисленными аберрациями и нечуткостью, а зачастую попросту игнорируется. Это не означает, что нетократы невосприимчивы к иным культурным кодам и языкам (такая невосприимчивость сделала бы абсурдным само выдвижение их идеологии). Речь идет о том, что они не учитывают вес и значение неевропейских культур в формировании мировой цивилизации, по всей видимости, ослепленные собственной методологией и совершенно уверенные в неотразимости «информационной революции», которую Запад несет остальному миру.

Между тем классические цивилизации (Китай, Индия, исламский Ближний Восток, наконец, Россия) могут асимметрично отвечать на приход новой генерации виртуальной мощи, электронных капиталов и электронной же власти. Системы патентов и авторских прав, столь важные краеугольные камни постиндустриальной цивилизации, на уровне новой войны будут давать сбои и попросту не работать. Своего рода «беззаконие» нетократов может повернуться против них самих как претендентов на власть в глобальном мире. Если сетевая политика станет инструментом какой-либо одной могущественной корпорации или империи, то это приведет не к стабилизации мировой системы, а к перестройке самой структуры войн: страны-изгои и корпорации-конкуренты станут выстраивать технологии для борьбы с сетевой структурой, ориентированной на специфические убеждения духовного характера, все больше вести борьбу на духовном театре войны.

Нетократы не учитывают вес и значение неевропейских культур, по всей видимости, ослепленные собственной методологией и совершенно уверенные в неотразимости «информационной революции», которую Запад несет остальному миру.

Столь наивная и безграничная вера в силу технологии, какую проявили авторы «Nетократии» – грабли, на которые европейские интеллектуалы наступают постоянно.

Между тем, весь мир (развивающиеся и догоняющие страны) сравнительно быстро перенимает плоды все новых и новых технологических революций, порою опережая в их разработке и сам Запад (как, например, Россия), но в сущности не становится от этого ближе Западу. Внешнее объединение мира во многом оказывается не глобализацией взаимопонимания и родства, а глобализацией разрыва и внутренней пропасти между разными частями человечества.

Геополитика больших скреп[37]

России требуется новый взгляд на геополитические реалии, поскольку в мире задействованы сверхновые технологии управления хаосом. Чтобы оказать сопротивление, нужно перейти с локального уровня моделирования на уровень глобальный.

Победа в холодной войне не принесла Западу столь однозначного успеха, на какой, казалось бы, можно было рассчитывать. Западная цивилизация с технической стороны достаточно мощна, чтобы претендовать на роль мировой империи. Однако со стороны человеческих возможностей это цивилизация износилась. Политический инстинкт западного человека выродился, поскольку он слабо согласуется с необходимостью идти ради власти (своей и своего общества) на определенные, иногда очень большие, жертвы. Ценности «комфорта», «потребления» и политической «анальгии» парализуют действительную волю к власти – эти ценности на Западе выплеснулись далеко за пределы традиционно сибаритствующей прослойки, захлестнули общество.

Мир оказался слишком велик и сложен для субъекта глобализации, и драма последнего десятилетия может быть описана следующим образом: США и его союзники давятся от несообразно большого объема власти, который они пытаются заглотать. С другой стороны, субъект глобализации и интернационализации испытывает потребность в дальнейшем наращивании потребления, равно как и в ослаблении векторов конкуренции, направленных из других цивилизационных центров. Все явственней ощущается приближение эпохи ресурсного голода, но это только подстегивает западную элиту к наращиванию своей потребительской экспансии. Они очень спешат. Они хотят успеть заглотнуть больше власти и контроля. Успеть, пока издержки не слишком велики, пока жертвы не чрезмерны… Чего же они опасаются, что может нарушить их триумфальную экспансию, кроме естественных ограничений природной среды? Может быть, они опасаются, что проснется грозный медведь?

1. Вызов террор-глобализма (TG)

Кровью, кровью своей за все заплатят. Как грохнет в Берлине, как аукнется в Лондоне, как начнут из дворца-то парижского таскать и не перетаскивать, сразу свежий ветер над Европой повеет. (…) Вот так повернуть бы… чтобы последнему дураку стало ясно, что идеологическое сверхоружие – палка о двух концах. И уже трижды, пятежды подумали бы перед его новым применением. Газы во Второй мировой войне никто не применял на фронте. Знали: себе дороже.

Д. Галковский

Неготовность идти на существенные жертвы не отменяет нужды Запада в установлении максимально возможного контроля над участками нестабильности. Поэтому единственно возможным путем для Запада в данной ситуации остается путь достижения стратегических целей через цепочку бесконечно малых тактических сдвигов, осуществляемых по возможности чужими руками. Эта опосредованная, косвенная тактика Запада нашла свое выражение в новых проявлениях международной политики, которые можно обозначить как активность эпохи позднего (зрелого) постмодерна.

Однако с другой стороны происходит усиление своеобразных «антител» порядка. Эти «антитела» создают каждое на своем месте хаос с тем, чтобы малые хаосы, будучи направленными и контролируемыми из Большого Центра, способствовали постепенному укреплению всеобщего порядка и снижению градуса хаотичности Системы в целом. В таком понимании вездесущий терроризм оказывается не только симптомом мировой глобализации, не только своеобразной антисетью, очерчивающей победоносное шествие этой самой глобализации, но принятым и узаконенным самой Системой, фактически приемлемым для нее протестом. Терроризм означает выплеск хаоса, своего рода срыв в бессилие перед тотальностью нового диктата, – а значит и утверждение невозможности системного противостояния. Как бы ни нагнетались ужасы терроризма, Система его легитимировала, поскольку через него она выпускает тот негативный пар, который, вне террористического выхлопа, нагнетался бы в форме системных сил и вел бы не к симуляционным, а к настоящим войнам. Система, если перефразировать Станислава Белковского, творит «благо» из терроризма. Настоящие же войны, как было отмечено выше, для современного западного мира крайне нежелательны. Издержки традиционных войн и необходимость большой крови в прямом лобовом противостоянии – невыносимы для дряхлой и морально увядшей цивилизации. В традиционной войне террор осуществляет одна нация по отношению к другой, или одна цивилизация по отношению к другой. Поэтому традиционная война подрывала бы почву под сетевыми принципами постиндустриального общества.

Я бы предложил назвать новую систему управления хаосом террор-глобализмом. Это единый комплекс различных технологий глобализации, который стал инструментарием в руках западной элиты, не способной к действительно масштабной имперской политике в ее классическом понимании и вынужденной прибегать к косвенным методам давления и устрашения. В моем предложении – объединить эти разнообразные технологии в рамках одного термина – нет никакой паранойи и стремления свести суть дела к «теории заговора». Дело не в заговоре, а в системе двойных стандартов, при которой одна сторона политики (риторическая) афишируется, тогда как вторая сторона (реальная мотивация) редко придается огласке и, соответственно, достраивается конспирологами и аналитиками.

Итак, можно назвать по крайней мере три разновидности террор-глобализма:

1) собственно теракты и теракции;

2) сговор с элитами, подкуп элит (как прямой, так и опосредованный), осуществляемый втайне от низов обществ мировой периферии;

3) формирование подрывных (направленных на смену элит) общественных движений нового, «полуспонтанного» типа, или, иными словами, «оранжевый фактор» в политике.

Издержки традиционных войн и необходимость большой крови в прямом лобовом противостоянии – невыносимы для дряхлой и морально увядшей цивилизации. Собственно террористические акции осуществляются теперь для расшатывания местных режимов через устрашение слабых и давление на общество с атрофированным политическим инстинктом.

Не буду останавливаться на очень большом числе мелких приемов, которые сопровождают и аранжируют эту комплексную политику террор-глобализма (TG). TG-технологи не гнушаются прямой дезинформацией и клеветой (вспомним румынский вариант революции со свержением и устранением Чаушеску или более свежий вариант военного свержения Саддама Хусейна по ложному поводу). Все три основные технологии неотрывны от изощренных и масштабных кампаний по информационному сопровождению, которое осуществляется всегда не только на Западе, но и внутри подрываемых режимов. Важным условием для использования TG-технологий становится создание в странах периферии целых подконтрольных СМИ, либо финансирование отдельных агентов, занимающих ключевые точки местной коммуникации (например, важные посты в информагентствах) – поэтому принципы «свободы информации» создают питательную почву для террор-глобализма.

Собственно террористические акции осуществляются всегда для расшатывания местных режимов через устрашение слабых и давление на общество с атрофированным политическим инстинктом. В обществах с сильным политическим инстинктом террор-технологии бессмысленны; в таких обществах, во-первых, СМИ не тиражируют необходимые TG-технологам картинку и сюжет, тем более прямую дезинформацию и срежиссированные инсценировки событий; во-вторых, власть не идет на встречу террористам и манифестантам и скорее пожертвует невинными, чем уступит негодяям и подстрекателям; наконец, в-третьих, в таких обществах довольно трудно создать показуху массового протеста, поскольку наемникам и добровольцам массовок (завозимым, как правило, в строго организованном порядке из строго определенных мест) будет противостоять реальная местная толпа и вполне самоуверенная милиция. Когда технологи мягких, «бархатных революций» не видят возможности расшатать ситуацию через подобные методики, когда они не могут рассчитывать на фактический СМИ-инструментарий – они бессильны. Напротив, даже при грамотной и слаженной работе силовых структур и лояльном общественном мнении локальному режиму очень трудно противостоять хорошо спланированным и щедро профинансированным массовым политическим акциям, изощренной дезинформации и кровавым терактам, которые «раздуваются» несколькими национальными СМИ.

Что же касается подкупа элит, то данная технология стала одним из главных средств современной американской войны. В иракской кампании 2003 года решающим фактором оказались не военные успехи американцев, но деньги, направленные на обезглавливание иракского военного командования. Подкуп элит тщательно готовится, и плоды его реализуются только в моменты радикального перехода (в иракском случае – момент наступления на Багдад). В остальных случаях «скупка» осуществляется чаще всего в соответствии со своего рода неофеодальной технологией: представители элит получают право на «кормление» от территорий и доходных промыслов, зачастую тех же самых, что и раньше были в их ведении. Только теперь элиты контролируют их исходя из подчинения иному суверену. Как и в предыдущем случае, система новейших интервенций и революций осуществляется благодаря атрофии инстинкта власти у правящих элит периферии. Новые триумфы постмодерна создают режимы превращенных суверенитетов, неофеодальные режимы, возглавляемые перебежчиками к иному суверену, центру панамериканистского мира.

Но что все-таки может произойти, если русский медведь проснется и применит свою природную смекалку? Во-первых, он быстро осознает, что TG-технологи – это могильщики собственной цивилизации, поскольку рано или поздно террористическая волна возвращается бумерангом в инициировавшее ее общество. А между тем именно западное общество менее всего приспособлено к реальной мобилизации и противостоянию террористической войне. Изгнать страх из потребительского общества можно только одним путем: через констатацию неизбежности самопожертвования, через еще больший страх, осознание ужаса жизни и необходимости идти на смертельные риски ради настоящей власти и настоящего достоинства.

Чтобы противостоять серьезной войне, нужно сжечь чучело потребительского общества – и выдвинуть в противовес ему идею общества мобилизации.

Если между цивилизациями (скажем, китайской и американской или российской и европейской) началась бы масштабная террористическая война, то при относительно низкой себестоимости терроризма эта война могла бы стать бесконечной и неисчерпаемой в средствах и решениях. Она сделала бы жизнь обывателей в городах буквально невыносимой. В ЕС и Америке применять террор-технологии проще чем где бы то ни было. В силу прилива в ЕС арабской и турецкой иммиграции, в силу многолетней этнокультурной пестроты США – можно наводнить их города профессиональными евразийскими разведчиками и террористами и повести против них хорошо слаженную лютую террористическую войну. Такая постановка дела очень скоро привела бы к необходимости заключения мира и прекращения подрывной террористической деятельности друг против друга. Так было бы надолго покончено с «международным терроризмом».

Попытка локального блокирования хаоса

Кодированные сходства и несходства – так выглядит кибернетизированный общественный обмен. Практически и исторически это означает замену социального контроля через цель (а вместе с ним и более или менее диалектического провидения, которое заботится о достижении этой цели) социальным контролем через предвидение, симуляцию, опережающее программирование, не детерминированную, а регулируемую кодом мутацию. (…) В революции проявлялась победа родовой человеческой референции, первичного человеческого потенциала. Но что же делать, если капитал стирает с карты самого человека как родовое существо…

Ж. Бодрийар

Решение проблемы терроризма – в устранении почвы для терроризма. Полагать, что такой почвой являются, условно говоря, «неприсоединившиеся» страны – наивный миф. Современный терроризм – инструмент больших игроков в большой игре, а не развлечение «беспризорной» международной мафии.

Против терроризма есть два лекарства: первое состоит в том, что развязывается большая несимуляционная война, формируется большой и серьезный самодовлеющий хаос, который делегитимирует все возможные малые хаосы, этих «бармалеев» периода стабильности и постмодерного угара. Малый хаос террора превращается во время большой войны в ее второстепенные составляющие, а именно: в акты диверсионной деятельности.

Второе лекарство, как уже было отмечено – овладение языком террора государственными субъектами, которые поднимаются до ответа на вызов TG-технологов. Террор направляется в таком случае не против исполнителей, а против заказчиков террор-технологий – в лице их цивилизации. Вычислить заказчиков этой деятельности не составляет особого труда при современном уровне развития секретных служб в больших цивилизациях.

В TG-технологиях между объектом воздействия и собственно элитой выстраивается длинная цепь посредствующих орудий. В идеале это армия роботов, управляемая компьютерами и воюющая по принципу моделируемых игр. Таким образом, идеология «алхимии финансов» дает свои побеги и в других сферах жизни и фактически претендует на тотальность.

Тайна глобализирующего мирового центра в том, что он мертв. Смерть уже проникла в сердцевину социальной иерархии. Малые хаосы призваны атомизировать, расчеловечить и демифологизировать живые цивилизационные миры, разложить остатки традиционных укладов с их государственными институтами. Для начала достаточно заставить элиты сменить суверенитет, затем в течение нескольких десятилетий будет происходить эластичное, эволюционное встраивание этих лояльных режимов в новую систему глобального порядка. От полутрадиционных обществ не требуют отказаться от идентичности сразу и полностью – главное отказаться от попыток пересматривать вопрос о суверене. Суверен глобализации один и его кандидатура не обсуждается. В этом пункте западный постмодерн уже преодолел сам себя, но есть пункты, в которых он остается еще актуальным.

Малые хаосы – враги любого цивилизационного порядка, любой живой органической культуры. Но они не враги порядка Мертвой Цивилизации, они ее слуги. Оставаясь постмодерными по существу, малые хаосы встроены уже в непостмодерную Большую Систему. Поэтому в международной политике глобализации так легко и беззастенчиво соединяются атеизм с фанатизмом, толерантность во внутренней политике с ярой нетерпимостью во внешней, либерализм с расизмом. (Ведь разделение обществ на передовые и отсталые хорошо прочитывается как новая форма расизма.)

Попытка блокировать TG-технологии, в том числе «международный терроризм» или «оранжевые революции», с помощью локальных средств – стратегия заведомо проигрышная. Создание контрпроектов типа «Наших», ведущих уличную пропаганду и отвечающих митингами на митинги – это попытки виртуозно разрешить задачу, негодным образом поставленную. Но если искусственно ограничить себя локальными возможностями, то для недопущения расшатывания режима потребуется в первую очередь переформатирование сферы информации.

Принцип суверенитета и безопасности должен быть поднят в условиях революционной ситуации (вернее даже несколько ранее возникновения такой ситуации) выше принципа свободы информации, неприкосновенность которого таким образом будет подвергнута ревизии. TG-технологии должны быть лишены внутри России информационной почвы (в отношении терактов типа бесланского эту истину уже начинают осознавать, но в отношении других TG-технологий к такому осознанию никто даже и не подступился). Информация о терактах и уличных манифестациях должна быть закрытой – полностью закрытой во время их проведения, и частично закрытой после него. Нарушители этого закона, направленного на сохранение государственного суверенитета, должны нести уголовную ответственность. Редактора газет, подпитывающих TG-технологии и фактически обеспечивающих их действенность, должны сесть в тюрьмы, а в ряде случаев (доказанности финансовой связи с «подрывными» фондами) подвергаться публичному остракизму, конфискации имущества и запрету на профессиональную (информационную, издательскую) деятельность. Иностранные корреспонденты, нарушающие этот же закон, также должны преследоваться.

Что касается профилактики «скупки нашей элиты», то здесь, конечно же, ситуация близка к безнадежной. В 3 номере журнала «Политический класс» я указал на единственный реалистичный путь нормализации положения нашей элиты – путь репрессий (статья «О неизбежности репрессий»).

Еще одним методом сопротивления, более эффективным, чем искусственное создание «черных сотен», «опричников» и «добровольных народных дружин», являлся бы новый курс во внутренней политике, направленный на дальнейшую унитаризацию государства, выстраивание новой системы вертикальных связей в опоре на органическую сетевую структуру региональных сообществ. Имеет смысл обсуждать вопрос о реформе территориального устройства России как профилактике революционных поползновений, тем более что подобные проекты, выполненные более или менее здраво, уже бывали озвучены.

3. Русский ключ к СНГ и миру

Путин приезжает на встречу к Бушу, и Буш ему говорит: «Господин Президент, вы европеец, вам незачем бояться НАТО – в Европе нету врагов». Что ж, Милошевич тоже считал себя европейцем. Почему нам нельзя спокойно ответить: «Господин Буш, вы представитель богатой и процветающей страны, где живут сытые и довольные люди, мы же полунищая и умирающая страна, и вы принимаете меня только по одной причине: что я в принципе мог бы убить вас и уничтожить ваши народы».

В. Цымбурский

Даже при условии самостоятельной и амбициозной внешней политики замкнутость внешнеполитического дискурса на проблемах СНГ не привела бы к полезным результатам. Ближнее прирубежье России начнет устраиваться в соответствии с нашими интересами, только когда будут определены стратегические внешнеполитические цели и когда Россия сформирует новую, адекватную современным условиям международную иерархию.

В набивших оскомину разговорах о «прагматизме» во внешней политике завуалирован секрет полишинеля, который состоит в том, что внешняя политика России формируется стихийно, а не сознательно, строится как система ответов, а не превентивных шагов. На фоне кризиса ООН, агрессии НАТО и сверхагрессии США наш истеблишмент замыкает свои горизонты обсуждением таких проблем как вступление в ВТО, возврат долгов Парижскому клубу, прощение долгов Ираку и другим странам, изменение порядкового номера России в «инвестиционных рейтингах» и т. п.

Ключ к решению проблемы русского «прирубежья» имеет два разъема, более очевидный и менее очевидный: нужно признать так называемые непризнанные государства и включить их в круг сателлитов России (разъем очевидный), нужно заключить полномасштабные стратегические союзы по безопасности и хозяйственной кооперации с Индией, Китаем и Ираном и сделать этот союз открытым для других участников (в том числе и не евразийских). Такая «альтер-глобализация» вокруг и через Россию явится сама по себе возвращением миссии России. Но важно еще и то, что такая стратегия станет не просто фоном проблемы СНГ, а ее радикальным решением. СНГ как «враждебное прирубежье» быстро растворится, от него вскоре не останется и следа при одном непременном условии: если заработает геополитика больших скреп.

«Альтер-глобализация» вокруг и через Россию явится сама по себе возвращением миссии России. Но важно еще и то, что такая стратегия станет не просто фоном проблемы СНГ, а ее радикальным решением. СНГ как «враждебное прирубежье» быстро растворится, от него вскоре не останется и следа при одном непременном условии: если заработает геополитика больших скреп.

На долгий срок нужно отрезать обе западные цивилизации от давления на Россию и ее союзников в сфере правовых и политических ценностей. Запад с его цивилизаторскими претензиями должен быть игнорируем (сотрудничество с ним может осуществляться только на уровне прагматизма, только на выгоде, что, кстати, хорошо поймет тамошний бизнес, особенно европейский). Вторым негативным аспектом этой геополитической концепции стала бы изоляция агрессивных частей «великого лимитрофа» – пусть они попробуют обойтись без России. Грузия, Украина и подобные им «новорожденные нации» могут, сколько им заблагорассудится, вариться в собственном соку. Иногда можно пойти на резкий и демонстративный разрыв: обрубить поставки сырьевых ресурсов, разорвать договора. Прежде чем вести какие-либо переговоры, они должны будут закрыть свои долги перед Россией. Более того, можно вообще прекратить поставки – и ни за какие деньги их не возобновлять, пока наши недоброжелатели не извинятся за безобразия, не гарантируют прав русскоязычных меньшинств, не обеспечат нормальное состояние наших военных баз и т. д., и т. д. Во всяком случае, у русской дипломатии в таком контексте появляется значительное поле для маневра.

Но положительной сутью геополитики «больших скреп» должен стать полномасштабный военный (+экономический) союз, типа Варшавского договора – с Китаем, Индией, Ираном, Сирией, Северной Кореей и, вероятно, Монголией (ибо последней некуда будет деваться). К этому союзу могут подключиться и другие государства: арабские, индокитайские, а также государства других континентальных зон (Африки, Латинской Америки). После фиксации и реализации геополитики «больших скреп», после осуществления на ее основе полномасштабного евразийского и трансконтинентального сотрудничества в области экономики и культуры (последнее очень и очень важно) можно будет обратиться уже и к задачам разложения агрессивных очагов «великого лимитрофа». Разумеется, любые шаги как на уровне кооперации цивилизаций, так и в прирубежье России должны быть не одинокими и случайными, но подготовленными и системными.

Только Евразийский Союз в хозяйственной и культурной сфере, подкрепляемый союзом коллективной безопасности (не только военного, но и полицейско-административного характера) поможет России встать на действительно эффективный путь обустройства сибирских и дальневосточных территорий России, которые сейчас стремительно пустеют. Необходимо привлекать в эти регионы инвестиции Китая и (очень важно!) Японии, чтобы Китай не чувствовал себя монополистом на Амуре. Китайскому «просачиванию» и полулегальному «окитаиванию» рынка Сибири невозможно противопоставить жесткий государственный контроль (таможня и органы внутренних дел чрезвычайно слабы перед давлением юаня), здесь опять же помогли бы только репрессивные меры и жесткая ротация элит.

Но есть более мудрый путь: официальные полномасштабные межгосударственные отношения, которые охватили бы собой задачи взаимовыгодного сотрудничества. Решение проблем – четкий контроль за рынком труда и механизмами разделения труда. Правила игры должны устанавливаться государствами, союзными органами, а не криминальными и коррумпированными структурами. Только тогда дефицит рабочей силы на Дальнем Востоке сможет органично насыщаться за счет привлечения временных трудовых мигрантов в соответствии с жесткими и четкими межгосударственными программами. Тот же Китай весьма заинтересован в рынке труда и в ресурсах России – и китайская власть прекрасно поняла бы нашу власть в том, что касается легализации и контроля за миграционными процессами, которые сейчас разворачиваются стихийно. Только тогда можно будет вести речь не об опасном для идентичности России «просачивании», не о захвате рынка китайскими посредниками, но о целенаправленной циркуляции созидательных трудовых ресурсов: рабочих, строителей, специалистов, занятых на производстве.

На сегодняшний день хозяйственное сотрудничество России со странами Евразии носит почти микроскопический характер – оно несопоставимо с теми оборотами, которые происходят на товарных рынках между Азией и Западом. Потенциал роста и развития на этом направлении очень и очень велик. Геополитика «больших скреп» должна проходить под лозунгом «нового евразийского братства». Это должен быть союз древних духовных и культурных традиций, основанный на взаимном уважении к культурному достоянию другу друга, восхищению друг другом. Эти мотивы должны полностью затопить все информационное поле нашего взаимодействия. Как ни странно, именно здесь можно с пользой задействовать фактор «демократизма», поскольку в основном на уровне народных масс симпатии евразийских народов друг к другу достаточно естественны и глубоки. При этом нужно культивировать в русских симпатии к «узкоглазым» собратьям, как их принято называть в нашем простонародье. Симпатией ответить на симпатию – это соответствует гармоническом складу нашей культуры.

Подобный союз в идеологическом плане не может быть одномерным и унифицирующим – не стоит задача (как это было в советское время) выращивать в братских народах элиты, копирующие российскую. Однако создать наш общий духовно-культурный стандарт ценностей, достаточно широкий и гибкий, но в то же время определенный, необходимо. «Самая сложная задача, – говорит по этому поводу В. Цымбурский, – могла бы состоять в том, чтобы обеспечить некую предустановленную гармонию между трансцендентными ценностями и их экзотерической рационализацией, подачей на массы. Иными словами, возможна ли такая идеология, которая исповедовала бы трансцендентные стремления – и в то же время в своей непосредственной подаче эти стремления никак не эксплицировала и не преподносила?» Такая идеология не только возможна, но и абсолютно необходима. И в последнее время многие аналитики в России озадачились этим.

Россия представляет собой уникальный опыт мирного сосуществования традиций и выполняет миссию демиурга гармонии. При формировании новых наднациональных и межцивилизационных структур неизбежны некоторые коллизии, однако, в целом русский миропроект означает стабильность для тех, кто принимает цивилизационный покров России. Для начала достаточно осознания негативного консенсуса, то есть осознания Запада как демиурга разрушения, не способного осуществлять экспансию без подрыва традиции и традиционных ценностей в других культурах, создающего по сути пародию на традицию в виде глобализма.

России нужно сделать ставку на то, что у нас всегда получалось лучше, чем у других. Ведь мы цивилизация воинов, мы можем и должны опереться на традицию славных побед русского оружия. ВПК нужно возрождать исходя не только из интересов национальной безопасности, но обязательно исходя из предстоящих масштабных проектов коллективной безопасности. Квалифицированные военные кадры нужно восстанавливать исходя из тех же задач. В цивилизации воинов несомненно органичное место занимает мощная интеллектуальная прослойка, поскольку для обеспечения опережающего развития необходимых военных технологий нужны и первоклассная фундаментальная наука, и гуманитарное сопровождение, тем более, такое гуманитарное сопровождение становится ключевым при поддержании долгосрочных международных коалиций. В этих двух аспектах – способности к развитию фундаментальной науки и инициативе в сфере духовной культуры – Россия тоже пока еще не потеряла свой статус. Восстановление былого величия этих форм знания еще возможно.

Территория России и ее недра – это необычайное богатство – не будут до скончания века принадлежать нам просто так, за здорово живешь, благодаря несказанной милости Божией, и без всяких усилий по его удержанию. Нам нужно воссоздать элитарную армию с элитарным кадровым ресурсом – армию, которая стала бы центральным гарантом коллективной безопасности нового блока. В глазах наших азиатских братьев (и не только их) мы будем контролировать свое достояние как страна с лучшей и сильнейшей армией и наиболее совершенной военной техникой. Россия должна стать мозгом и хребтом новой коалиции, заняв в ней по существу ключевые позиции, невосполнимые в случае какого-либо ущерба России.

Коллективный военный блок мог бы не только обороняться, но и решать определенные задачи наступательного характера. К таким задачам относилось бы, например, недопущение военного вмешательства иных стран и организаций в политическую жизнь третьих (внеблоковых) государств без согласия нашего блока. Причем это недопущение могло бы распространяться не только на Евразию, но на Африку и Америку. Таким образом, блок смог бы стать новым, гораздо более эффективным, чем ООН, механизмом обеспечения гармонии в мире.

В каком-то смысле подобная геополитическая концепция представляет собой возрождение сталинской международной политики. Это сталинизм в том отношении, что в ответ на двойные стандарты Запада Восток выстраивает нечто вроде своего второго стандарта. Частями такой политики стали бы управление антиглобализмом, управление терроризмом и контртерроризмом, игра на противоречиях между западными странами, раскол и смута на головы наших цивилизационных конкурентов. И это необходимо не потому, что мы испытываем какое-то чувство мести по отношению к цивилизации, способствовавшей краху СССР – это необходимо потому, что они не остановятся. Они будут использовать те же самые технологии, тот же самый TG-комплекс до тех пор, пока не получат достойного ответа.

Фильм «300» как арт-подготовка[38]

Пока военные и светские власти США спорят, голливудская пропаганда открывает антииранский фронт

Кинокритики лукавят

Как образчик жанра исторического кино новый голливудский фильм «300» (в русском прокате – «300 спартанцев») не представляет интереса. В этом отношении он уступает фильму Рудольфа Мате 1962-го года, не говоря уже о шедеврах старого американского исторического кинематографа.

Фильм Зака Снайдера любопытен другим:

• во-первых, своим происхождением (его сценарий создан на основе культового комикса Фрэнка Миллера и унаследовал от него жанровую специфику);

• во-вторых, своей почти беспрецедентной зрелищностью, которая ставит его в ряд новейших кинопрорывов – эффект достигается мощным слоем компьютерной графики, более чем 1500 монтажных склеек, обилием спецэффектов и фантазий художников-оформителей;

• в-третьих, небывалой для игрового, комиксового и фактически полусказочного киносюжета привязкой к соцзаказу и политическому моменту.

Сосредоточимся на третьем пункте, поскольку именно этому соцзаказу и злобе дня служит в фильме все остальное – и его технология, и его необычный жанр. Кинокритики лукавят, когда пытаются подменить причину следствием, выдвинуть на передний план именно технологию и жанр.

– Ну причем здесь Иран и Ахмадинежад? – говорят нам кинокритики. – Не портите впечатление, наслаждайтесь зрелищем! Это главное.

Или:

– Ну чего можно требовать от комикса? Ведь это условность массовой культуры, к которой нельзя подходить строго!

Так вот, повторю еще раз: кинокритики лукавят. Именно потому, что жанр чрезвычайно условен – он позволяет так легко и убедительно выполнять соцзаказ любой степени скользкости. Именно оттого, что фильм весьма зрелищный, насыщенный кровью и членовредительством (на родине ему присужден рейтинг «R» за обилие сцен секса и жестокости), начиненный графикой, похожий на современную компьютерную игру – его убойная пропагандистская сила и привлекательность только возрастает.

Иран протестует

Западная культура все больше проседает в своем формате «быдло-элитарности»[39]. Уровень американского и европейского обывателя как потребителя шоу становится с каждым десятилетием все ниже концептуально и все выше технически. Рост зрелищности, технологичности и комиксности кино обратно пропорционален его исторической или политической достоверности, идеологической утонченности, просто смысловой нагрузке. Кстати, американские кинокритики упрекают Снайдера именно в этом – концептуальной пустоте фильма, отсутствии «мессиджа» в адрес читателей.

Лукавят, как уже было сказано. Мессидж, напротив, слишком выпуклый, и не заметит его только полный кретин.

В этом смысле иранские кинокритики, вынужденные выполнять противоположный соцзаказ, так или иначе, оказываются недалеки от истины. По мнению обозревателей одной из иранских газет, фильм Снайдера целенаправленно создает извращенный образ персов. Официальные лица Ирана, а также общественные деятели ряда других исламских государств высказываются даже более резко. Так, например, крупный иранский чиновник Голям-хоссейн Эльхам заявил, что фильм оскорбляет иранский народ, являясь пропагандой против культуры иранцев. Советник иранского президента по вопросам искусства Джавад Шамкадри (Javad Shamqadri) подчеркнул, что фильм «300» является частью хорошо продуманной психологической войны, которую США ведут против Ирана: «После исламской революции Голливуд и американские чиновники от культуры предприняли целую серию исследований по возможной дискредитации иранской культуры», – добавил он.

Развернувшаяся по этому поводу дискуссия на страницах американской прессы выявила другую сторону темы: оказывается, идеологи американского масскульта рассматривают фильм «300» не как отдельный случай, а как очередной ход в войне карикатурных плевков и гротескных обобщений. Так, газета New York Times привела в качестве примера антиамериканской и антиизраильской пропаганды целый ряд фильмов, выпущенных на иранских киностудиях. У иранцев, пишет американский обозреватель, в их агитационных лентах израильтяне коллекционируют детские глаза, статуя Свободы в Нью-Йорке представляется в образе Сатаны, а президент Буш показан как новое воплощение Гитлера.

Античность американизуется

С точки зрения эстетики фильм «300» является еще одним шагом в американизации образа Древнего мира, точнее говоря, его омасскультуривании в соответствии с американскими стандартами. Греции в этом отношении отводится особая роль – поскольку в современной официальной мифологии США именно Древняя Греция явилась колыбелью демократии и прототипом американцев XX века с их ценностями и их мировой миссией.

Фильм «Троя» в свое время достаточно прозрачным эзоповым языком, как считают эксперты, указывал на конфликт США с Ираком и Саддамом Хусейном. Что же касается иранской темы, то ее разработка в ключе древнегреческой (новейшей панамериканской) миссии готовилась еще с фильма «Александр», в котором великий полководец македонцев прямо заявляет цель своего похода против персов – освобождение их от диктатора Дария. Однако, в самой Греции «Троя» и «Александр» вызвали жесткую критику, поскольку они существенно искажали историю. Надо признать, что в этом пункте фильм «300» оказывается опять же выходящим из ряда вон. Как сообщили информагентства, греки приняли на ура его жанровую условность, восходящую к «графическому роману» Миллера и, несмотря на сомнительные качества греков-неспартанцев, показанных в фильме, а также бесшабашную отсебятину режиссера, художника по костюмам и дизайнеров, высоко оценили органику кинокартины. Надо признать, что в отличие от «Трои» и «Александра» картина Снайдера и впрямь оказалась более органичной в своей схематичности и простоте.

Кто бывал в Греции, вряд ли не отметил для себя, что современные ее обитатели лишились пассионарности своих предков и далеко оставили позади героизм спартанцев с его принципом «Со щитом или на щите». Тем не менее, условность и незатейливость фильма Снайдера не могла не польстить национальному чувству среднего грека, тогда как пороки и недостатки греческих персонажей было легко не принимать на свой счет, списав на язык актуальных аллегорий (рядовой зритель если не до конца формулирует, то во всяком случае чувствует, что царь Леонид – это лакированный Джордж Буш, а жрецы-эфоры и политикан Ферон – карикатура на верхушку американских «демократов», аркадийцы же – ненадежные союзники Буша по НАТО и т. д.).

Я очень удивился, не услышав в «300» выражений типа «Ты в порядке?» или «Увидимся!». Однако их отсутствие было компенсировано не менее хлесткими американизмами. Так, совершенно по-ковбойски звучит ответ царя Леонида персидскому послу: «Это безумие? Нет, это Спарта!» – после чего царь отправляет посла в смертельный нокаут (в бездонный облицованный камнем колодец). Фраза царя в Фермопильском ущелье: «Спартанцы, готовьте завтрак, наедайтесь, сегодня вечером мы ужинаем в аду!» – на первый взгляд, показалась дурным переводом. Оказывается, переводчики не виноваты. Это Фрэнк Миллер со своей чисто американской непосредственностью пересказал выражение Леонида: следующая трапеза ожидает всех нас уже в Аиде. Наконец, вершиной американского кинокомикса стали диалоги царя Леонида и его царицы о свободе и суверенитете в постели во время соития, а затем призывы царя погибнуть в борьбе за демократию и его пророчество о наступающей «эре свободы» по всему миру (sic!).

Боевые машины демократии против террористов

С другой стороны, невозможно отрицать и того, что аллегория спартанцев как воинственного крыла современной «империи добра» весьма и весьма поверхностна. Сам царь Леонид и его боевая дружина предстают как классические голливудские супермены. Это аллегоризм на уровне видеоклипов и рекламных роликов (Зак Снайдер профессионал именно в этом жанре, тогда как в игровом кино «300» – это всего лишь вторая его работа).

Касается эта беспочвенность и комиксность не только персов, но и самих греков. Например, афиняне, выдержавшие на деле основную тяжесть греко-персидских войн, предстают в фильме второстепенными, конъюнктурными и небоеспособными; царь Леонид высмеивает их дилетантизм в военном ремесле и называет их племенем «философов и любителей мальчиков» (эксперты уже неоднократно отмечали, что в последнем пункте спартанцы афинянам отнюдь не уступали). Другие примеры: пифия, предсказывающая поражение Леониду, предстает как игрушка в руках коррупционеров, а эфоры (верховная власть Спарты) без каких-либо оснований выданы за прокаженных и похотливых сребролюбцев, ставящих суверенитет своей страны чрезвычайно низко. Остается непонятным, как в стране с такой властью могли воспитываться столь доблестные полководцы, офицеры и солдаты (а также их матери).

Возможно, этот мотив объясняется своего рода антиаристократической направленностью эстетики Миллера и Снайдера – царь Леонид грубоват и демократичен, он олицетворяет собой воинское братство и военно-племенную демократию. Эфоры, члены совета (сенаторы), политики – это гнилая аристократия, избегающая прямых и эффективных решений. Точно так же у персов их аристократия – гвардия Ксеркса – предстает почти точной копией орков из «Властелина колец», скрывающих свои лица под отполированными до блеска масками.

Спартанцы олицетворяют собой совершенные боевые машины, что подчеркивается их одеждой – все они в пурпурных плащах-пеплумах, плотных шлемах и без доспехов – под плащами на них надето нечто вроде спортивных плавок. Персы представляют собой пестроту империи. Как объяснил художник по костюмам Майкл Уилкинсон, «пока Ксеркс со своей армией направлялся в Грецию, на пути он мог встретить людей самых разных рас. Поэтому одежда каждого персидского отряда разрабатывалась под влиянием культурных традиций самых разных стран…»

Уилкинсон не договаривает, что, несмотря на все это разнообразие, обилие мутантов, гигантов и орков – отряды персов по дизайну одежды и боевому снаряжению подозрительно напоминают эстетику исламистов, террористов-шахидов, арабских боевиков. Здесь представлен скорее собирательный образ – не только иранской составляющей оси зла, но и иракских, афганских и палестинских, и даже африканских (ливийских?) врагов демократии.

Что касается африканцев, то в фильме неожиданно большой удельный вес получают чернокожие актеры и мулаты, которых оказывается немало в армии Ксеркса, негром является даже посол персов в Спарту.

Восток и Запад меняются местами

Но верхом гротеска становится сам образ Ксеркса, который, по свидетельству Геродота, был физически совершенным и блистательным вождем своей империи. У Снайдера Ксеркс подан как безбородый с гладко выбритым черепом мулат трехметрового роста, напоминающий по выражению критика из New York Post «раскрашенного трансвестита». Его жеманные жесты и мимика кокаиниста вступают в явный диссонанс со всеми историческими сведениями. Ксеркс передвигается на огромных золотых тронах и колесницах, запряженных рабами.

Нельзя отрицать очевидного: сегодня именно США, этот форпост наступающего Запада, движется по странам Востока как колесница Джаггернаута, демократического идола, а в культурном плане США предстает как великий Вавилон с блудницами и покрытыми золотом тронами. Сегодня именно демократическая империя осуществляет нашествие, а страны Востока – защищаются. Согласно лидийскому историку Ксанфу, Ксеркс объявил себя спасителем народов от зла и смут, устанавливающим в мире новый порядок. Честно говоря, трудно найти столь же четкую историческую метафору для иллюстрации миссионерских иллюзий современных США.

В графическом романе Миллера и фильме Снайдера Ксеркс пытается соблазнить греков плодами великой восточной культуры, фактически на тот момент мировой культуры. Однако, сегодня именно Буш, а не Ахмадинежад, выступает с доктриной демократии и свободы как цивилизационных благ.

Нельзя отрицать очевидного: сегодня именно США, этот форпост наступающего Запада, движется по странам Востока как колесница Джаггернаута, демократического идола, а в культурном плане США предстают как великий Вавилон с блудницами и покрытыми золотом тронами. Сегодня именно демократическая империя осуществляет нашествие, а страны Востока – защищаются.

Иранцы вынуждены отвечать на это, выдвигая в противовес показной свободе и мнимой универсальности американцев самобытность и суверенность своего исторического мира как высшую ценность. Таким образом, мир ценностей и принципов поменялся местами с миром культурных благ. Мир аскетов и героев поменялся местами с миром искусителей и соблазнителей. Схема Запада и Востока по отношению к эпохе Фермопильской битвы зеркально перевернулась.

Впрочем, последнее обстоятельство не должно приходить в голову массовому зрителю. Именно на такой установке, по всей видимости, и держится современная голливудская пропаганда.

В заключении, на время притворившись массовым зрителем, и оценив картину как абстрактное, чисто эстетическое явление, не могу не отметить, что для новейших американских фильмов в жанре «пеплума» характерна определенная психологическая ходульность. Как в фильме «Александр» (2004) наибольшее сострадание у зрителей вызвала гибель боевого царского коня Буцефала, так и в фильме «300» лично у меня наибольшее сожаление вызвали компьютерные боевые слоны Ксеркса, падающие в пропасть.

Спор за хребет Ломоносова[40]

Экспедиция «Арктика-2007» стала сильным аргументом в конкуренции за обладание Ледовитым океаном

Открытие новой «эпохи полярников»

Активность России в районе Северного полюса, вызвавшая бурную реакцию на Западе, является далеко не спонтанной. Еще в мае президент Путин по итогам совместного заседания Государственного совета и Морской коллегии, дал правительству поручение развить деловую активность в Арктике. Экспедиция «Арктика-2007», план которой замысливался уже давно, пришлась в этой связи как нельзя кстати. Эта экспедиция проходит в рамках международного Полярного года и имеет не просто исследовательский, но и повышенный политический статус. Возглавлял ее вице-спикер Госдумы Артур Чилингаров, доверенное лицо президента в Арктике. В организации экспедиции приняли живое участие функционеры партии «Единая Россия».

Кульминация экспедиции пришлась на пик полярного лета – июль, когда льды максимально отступают на север, а солнце круглосуточно вращается в зените. Погружение в океан в точке, где проходит ось земли – событие, в котором есть нечто мистическое. И несомненно это событие, произошедшее 2 августа, войдет в историю.

Два экипажа батискафов «Мир-1» и «Мир-2» совершили погружение на глубину более четырех километров и впервые достигли полярного дна. Для этой цели к полюсу выдвинулись атомоход «Россия» и следующее за ним дизель-электрическое судно «Академик Федоров», флагман исследовательского флота. В воздухе экспедицию сопровождали 8 вертолетов. Батискафы «Мир» представляют собой совершеннейшую исследовательскую технику, построенную советскими инженерами 20 лет назад. Они рассчитаны на глубину до 6000 метров. После завершения полярной части экспедиции батискафы (на Западе их называют мини-субмаринами) будут задействованы в работах по обследованию дна Баренцева моря в месте гибели атомной подводной лодки «Курск».

По беспрецедентности, сложности и риску выполненной задачи «Арктика-2007» заслуживает самой высокой оценки. Если бы нечто подобное, с поправкой на особенности эпохи, происходило в 30-е годы, эпоху Папанина и Отто Шмидта, Чкалова и Водопьянова, «Арктика-2007» сопровождалась бы гораздо более громкой государственной кампанией в СМИ, а полярников вся нация воспринимала бы как своих героев. Правда, и масштаб тогдашней арктической программы – с ее дрейфующими станциями и открытием Северного морского пути – был более впечатляющим.

Доступ к кладовым Севера: претензии датчан и норвежцев

Стратегический смысл экспедиции 2007 года – собрать новые данные и материалы (включая пробы грунта со дна) в обоснование права России на расширение своей «экономической зоны» в Ледовитом океане. Речь идет об огромном секторе Арктики, очерчиваемом по линиям Мурманск – Чукотка – Северный полюс. В 1926 году СССР определял границы своих полярных владений как треть Арктики общей площадью 5,842 млн. кв. км. Однако в международном праве эти претензии, так же как аналогичные претензии Канады и США, не признавались. Только в 1982 году ООН приняла Конвенцию по морскому праву, установившею понятные общие правила игры. Именно по этим правилам действует Россия, направившая в 2001 году свою заявку на признание российской зоной данного треугольника (сектора) полностью. Это означало бы закрепление за Россией северной части этого сектора площадью 1,2 млн. кв. км (южная его часть де юре уже принадлежит России).

Согласно российским документам, проходящий под вечными льдами Северного полюса подводный хребет Ломоносова является продолжением сибирской материковой платформы. То же касается и хребта Менделеева, расположенного восточнее. Юридически это означает, что запрашиваемые территории находятся в области «континентального шельфа», принадлежащего России. Конвенция 1982 года устанавливает право на 200-мильную зону от подводного края той части материка, на которой расположена та или иная страна.

По оценке Геологической службы США (US Geological Survey), в Заполярье находится до 25 % мировых запасов нефти. Многие эксперты утверждают, что в грунте океанского дна находятся месторождения угля и газа, а также алмазов, золота, платины, олова, марганца, никеля, свинца. Разработка этих месторождений – дело неблизкого будущего, однако, рано или поздно человек будет вынужден обратиться к кладовым Севера, скрытым под вечными льдами.

5 лет назад комиссия ООН потребовала дополнительных исследований и доказательств. После экспертиз добытого 2 августа грунта, которые будут произведены в Институте океанологии РАН, Россия оформит свою заявку повторно. В 2004 году министерство науки Дании выступило с заявлением, что хребет Ломоносова является продолжением Гренландии, а в 2006 году Норвегия выступила с обращением в ООН, в котором утверждается, что хребет Ломоносова начинается на норвежской территории. В ближайшее время шведско-датская экспедиция LOMROG займется изучением Арктики и документальным подтверждением того, что хребет Ломоносова относится к шельфу Гренландии.

Флаг на полюсе: трюк или знак?

Особое, хотя и не вполне понятное, возмущение на Западе вызвала символическая акция русских полярников – водружение на полярном дне титанового флага России. Собственно, данная акция является вполне закономерной – ведь достижение экспедиции беспрецедентно и сопоставимо не только с первым покорением полюса, но и с первой высадкой на Луну.

Эту значимость признают и на Западе. В частности, сравнение нынешней экспедиции с высадкой в 1969 году американцев на Луне признает справедливым британская «The Independent», однако в той же статье автор не преминул добавить, что «российский флаг на дне под Северным полюсом скорее напоминает эффектный трюк».

Гораздо более резкая реакция последовала со стороны официальных лиц Канады и США. Глава МИД Канады Питер Маккей обозвал «Арктику-2007» «организованным Россией шоу». «Сейчас не XV век. Нельзя просто идти по миру, расставлять флаги и говорить „это – наша территория“», – заявил он в эфире телеканала CTV. В насмешливом тоне были выдержаны и комментарии представителя госдепартамента США Тома Кейси: «Я не уверен, что именно они водрузили – металлический флаг, резиновый флаг или пластину на дне океана, но чем бы это ни было, это не имеет никакого легального значения или эффекта для этой заявки… Даже если русские нарисуют распыленной краской флаг России на этих хребтах, это не будет иметь абсолютно никакого значения для технической оценки».

Министр иностранных дел России Сергей Лавров незамедлительно ответил на реплики из-за океана: «Меня очень удивило заявление о том, что кто-то разбрасывается флагами. Никто ими не разбрасывается, так делали все первооткрыватели. А цель этой экспедиции не застолбить какие-то права России, а доказать, что наш шельф простирается к Северному полюсу». Такие исследования, подчеркнул Лавров, необходимы в связи с обоснованием нами наших претензий на выход нашего шельфа за 200-мильную зону.

Канадский взгляд

Канадская пресса в целом поддержала своих официальных лиц, в то же время она и не скрывала уязвимости канадской позиции. «Создалось такое впечатление, – пишет Ottawa Citizen, – что Маккей и сам не вполне уверен в том, каков юридический статус Северного полюса… Канадские эксперты говорят, что легкость, с которой россияне добрались до Северного полюса и осуществили погружение, ясно показывает, насколько серьезно отстала от России Канада в своих возможностях предъявить собственные претензии на Арктику, ведь у Канады нет даже ледокола, способного в любое время года добраться до полюса».

Этот факт вряд ли может быть компенсирован недавним заявлением правительства Канады о выделении 7,5 млрд. долларов на строительство восьми арктических патрульных кораблей для защиты канадского суверенитета на Севере. Надо признать, что именно в Канаде, более чем в какой-либо другой северной стране, обеспокоены нестабильностью и неурегулированностью арктической проблемы. Этой темы касается в своем комментарии германская газета Handelsblatt. В статье под названием «Борьба за сокровища под Северным полюсом» ее авторы Томас Виде и Герд Брауне отмечают: «Если в результате климатических изменений арктические льды действительно растают, то Северо-западный проход через канадские острова станет представлять интерес с точки зрения международного морского сообщения. Сегодня корабли, идущие через Панамский канал из Европы в Азию, должны проходить 23 тыс. км, тогда как через Северо-западный проход путь сократится до 16 тыс. км. Канадские военные опасаются, что морской путь через Арктику к 2015 году будет настолько освобожден ото льда, что на севере страны может открыться незащищенный фланг. (…) Ни у одной страны нет такой длинной береговой линии, как у Канады. Малонаселенная территория – в провинции Нунавут площадью 2 млн квадратных км, к которой относятся острова Северо-западного прохода, живут только 30 тыс. человек – может стать убежищем для нелегальных мигрантов, а также преступников, занимающихся контрабандой наркотиков и оружия». В этой публикации приводится мнение профессора Байэрса, который утверждает: «Суверенитет над Арктикой – это не национальный вопрос, а вопрос защиты окружающей среды и безопасности».

Канада, действительно, не располагает достаточными силами для должного контроля над своей акваторией в случае таяния прибрежных льдов. Ей будет трудно справиться с потоком рыбаков, в том числе браконьеров, которые устремятся в новые районы промысла.

Профессор Чикагского университета Эрик Познер в статье в The Wall Street Journal расставляет точки над i: «Способность России контролировать зону, на которую она претендует, сомнений не вызывает; к Канаде, однако, это не относится. Она не в состоянии помешать судам других стран использовать Северо-западный проход (…) Вашингтон не желает, чтобы Канада в одиночку получала все преимущества от контроля над проходом, но этот спор имеет второстепенное значение. Реальная угроза исходит от русского „медведя“, а не от канадского „барсука“.

На каком-то этапе Россия, США и другие страны все равно поделят Арктику на эксклюзивные экономические зоны. И сейчас Москва создает предпосылки, чтобы львиная доля этой территории досталась ей. В „битве за Арктику“ она обладает рядом преимуществ по сравнению с Канадой и США. Контроль над морскими территориями определяется двумя факторами: военной мощью и географической близостью. Россия обладает и тем, и другим. США имеют необходимую военно-морскую мощь, но от большей части региона их отделяет значительное расстояние. Канада граничит с Арктикой, но лишена соответствующего военного потенциала. Пока Вашингтон и Оттава конфликтуют из-за Северо-западного прохода, им трудно будет помешать притязаниям России в других районах Арктики». В своей статье профессор Познер предлагает США и Канаде задуматься о новом формате взаимоотношений в Арктике: «Если США поддержат заявку Канады на Северозападный проход в обмен на некие гарантии доступа в эту зону американских военных кораблей и гражданских судов, это укрепит позиции обеих стран в споре с Россией».

Американский взгляд

Пока американцы еще не дозрели до предложений Познера. То, что они демонстрируют сейчас – это крайняя обеспокоенность и стремление форсировать процесс своего присоединения к Конвенции ООН по морскому праву. Без этого присоединения США лишены правовых рычагов воздействия на процесс раздела Арктики, в том числе места в Комиссии ООН по шельфу.

В мае американский сенатор Ричард Лугар, выступая в Конгрессе, заявил, что притязания России на северную зону, богатую углеводородным сырьем, противоречат интересам США. Лугар призвал к скорейшему присоединению США к Конвенции. Даже если американцы не сумеют помешать России отстоять свои права, ратифицировав Конвенцию, они смогут, по крайней мере, заявить о континентальном шельфе США у побережья Аляски, и закреплении за собой соответствующей экономической зоны.

В этой связи американский Time незадолго до прибытия российской экспедиции на полюс вспоминает и о других арктических спорах, в частности об акватории Берингова моря: «Эта территория была передана США в 1990 г., в соответствии с советско-американским Соглашением о линии разграничения морских пространств, подписанным госсекретарем Джеймсом Бейкером и министром иностранных дел СССР Эдуардом Шеварднадзе. (…) В последние недели контролируемые Кремлем СМИ всячески принижают значение этого документа, называя его актом предательства со стороны Шеварднадзе (позднее, став президентом Грузии, он проводил пронатовский курс). Одновременно ведущие прокремлевские законодатели публично требуют пересмотра соглашения, чтобы вернуть стране утраченные ресурсы».

Позиция по недопущению экспансии России в принципе имеет небольшой багаж приличных аргументов, которые можно было бы предъявить в ходе дипломатических споров. Тем не менее, значительная часть американской элиты настроена на отстаивание именно такой позиции. Как пишет Daily Telegraph в статье «Полярный империализм»: «Свободный мир должен получить свою долю энергетических ресурсов, если таковые имеются под Арктикой. Ресурсов в России так много, что проблема с ними возникает лишь из-за своенравного режима, порой прибегающего к шантажу. Необходимо срочно искать дипломатическое решение, и достаточно жесткое, которое не позволит России диктовать свои условия в той манере, которую она нередко использует в многосторонних переговорах».

Из приличных аргументов приводятся доводы экологов, в частности деятелей из Greenpeace, которые утверждают, что «страна, рвущаяся к нефти в эпоху глобального потепления, ведет себя крайне безответственно. Страны, стремящиеся захватить как можно больше органического топлива, могут погубить нетронутую окружающую среду Арктики. Вместо этого им бы стоило бороться за возобновляемые источники топлива». Звучат и голоса в пользу разрешения арктической проблемы по образцу Договора об Антарктике 1959, согласно которому над Южным полюсом действует юрисдикция «международного управления».

Русский взгляд

Закрепление за Россией нефтяных и газовых месторождений Арктики означало бы значительное увеличение запаса прочности российской экономики. Но главное в другом. Открытие арктического направления означает «пробуждение от спячки» как в плане геополитическом, так и в научно-техническом, и отраслевом (нефтегазовом). Ведь все крупные месторождения, которыми мы располагаем, были разведаны еще в советские времена.

Вместе с тем для реального, а не только юридического продвижения на Север предстоит создать отрасль и индустрии принципиально нового качества. К примеру, у России сегодня отсутствуют буровые суда, необходимые для разработки подводных месторождений. Заморожена геологоразведочная деятельность, которую при положительном сценарии нужно будет развивать бешеными темпами, чтобы опять же соответствовать новым задачам.

В интервью «Российской газете» глава экспедиции Артур Чилингаров рассказал, что при погружении на дно экипажи батискафов столкнулись с серьезными трудностями. Установить российский флаг в точке «ноль» Северного Ледовитого океана (то есть строго на полюсе) удалось только «благодаря упорству и настойчивости профессора-океанолога Анатолия Сагалевича». Первые трудности были связаны с большим количеством донного осадка, который подняли батискафы. Тем не менее, через иллюминаторы удалось разглядеть пейзаж, очень похожий на лунную поверхность, а также рыбок очень маленьких размеров. Гораздо большие трудности ждали экипажи при подъеме на поверхность. Это связано с тем, что лед отражает радиосигналы и поэтому они искажаются. Чтобы отыскать полынью размером примерно 150 на 100 метров первый экипаж плутал подо льдом на глубине примерно 400 метров 30 минут, а второй – 1 час 20 минут.

У второго батискафа под огромным давлением даже промяло люк. Полынью при всплытии батискафов приходилось расчищать, поскольку она очень быстро заполнялась льдом.

Открытие арктического направления означает «пробуждение от спячки» как в плане геополитическом, так и в научно-техническом, и отраслевом (нефтегазовом). Ведь все крупные месторождения, которыми мы располагаем, были разведаны еще в советские времена.

Несмотря на все эти трудности и риски, экспедиция вышла из испытаний с честью. Как еще один ее итог, в ближайшее время Россия создает новую дрейфующую исследовательскую станцию «Северный полюс-35». Такое развитие арктической программы уже прямо отсылает к традиции 30-х годов. В XXI веке аналогом старого проекта Севморпути может стать проект геологоразведки и открытия добычи природных ресурсов под вечными льдами. Но для этого предстоит перво-наперво отразить возражения со стороны геополитических конкурентов.

Диалог субконтинентов к сближению Индии и России[41]

Новый всплеск в военном и энергетическом сотрудничестве России и Индии пока не получил достойного подтверждения в гуманитарной сфере

Визит на фоне растущего сотрудничества

Праздничный характер визита Путина в Дели 2526 января объясняется не только торжествами по случаю 60-летия национальной независимости Индии, но и кардинально возросшим объемом двустороннего сотрудничества. Фактически руководство России и Индии отмечало подписание целого пакета контрактов и соглашений, подготовленных за сравнительно короткое время.

На первом месте стоит сотрудничество в сфере ВТС – на долю Индии приходится почти 40 % российского военного экспорта. В свою очередь вооруженные силы Индии оснащены российским оружием на 80 % – это объясняется тем, что сотрудничество между двумя державами в этой области является традиционным. И сейчас, после того как в 90-е годы Россия теряла значительную часть индийского рынка, мы все больше возвращаемся к этой традиции. Данное направление сотрудничества, вопреки прогнозам некоторых экспертов, в перспективе не теряет своего значения, поскольку в период до 2011 года Дели собирается закупать военной техники на сумму порядка 30 млрд. долларов, а в последующие годы – еще больше.

На острие момента – не просто закупки современных вооружений, но развитие совместного производства. Индусы делают ставку на создание перспективного комплекса фронтовой авиации, своего транспортного самолета. Для России важно, что Индия, в отличие от других покупателей нашей техники, ориентирует отечественного производителя на решение сложнейших конструкторских и инженерных задач – не повтор достижений советского времени, а совершенствование техники и новые изобретения. Как верно отмечается в опубликованном на сайте RP-Monitor материале Л. Гусева, в котором даны конкретные выкладки по научно-техническому сотрудничеству двух стран, участие Индии в развитии российского авиапрома становится залогом создания новейшего российского истребителя пятого поколения. Столь же значимы и совместные разработки в ракетостроении (совместное предприятие «Брамос Аэроскэйп») – название ракет «Брамос» сложилось из названий двух рек: Брахмапутры и Москвы.

Значительны масштабы сотрудничества и в поставках наземной техники: так, например, в ходе нынешнего визита президента России в Индию достигнута договоренность о заключении еще одного контракта на поставку 347 новых танков Т-90C на сумму свыше 1 млрд. долларов.

Возрастает сотрудничество между Россией и Индией в области энергетики. Долевое участие Индии в проекте «Сахалин-1» – это самый крупный инвестиционный вклад страны за рубежом. Советский Союз в свое время оказал Индии значительную помощь в геологической разведке и строительстве нефтеперерабатывающих мощностей. В будущем Индия могла бы покрывать немалую часть собственных нужд в нефти и газе за счет своих месторождений. Однако в ближайшие десятилетия зависимость от импорта нефти будет составлять не менее 70 % потребностей страны.

Российскую нефть Индия получала всегда в основном морским путем (наиболее действенной рабочей схемой были взаимозачеты, по которым СССР направлял в Индию часть поступавшей на советский счет иракской нефти, – эта схема была перечеркнута после «Бури в пустыне» в 1991 году). Индия крайне заинтересована в прямых (трубопроводных) нитках поставки нефти и газа. В двусторонних переговорах сегодня обсуждаются разные варианты строительства таких ниток: газопровода из Ирана через Пакистан, а также продления российского нефтепровода из Китая в Индию.

Наконец, Индия ориентируется на Россию и в развитии мирного атома. После успешного завершения строительства АЭС Куданкулам, индусы решили заказать у России строительство еще четырех реакторов. После завершения переговоров с Группой ядерных поставщиков Дели намерен реализовать в этой сфере самые амбициозные планы. Председатель национальной комиссии по атомной энергии Индии Анил Какодар заявил недавно, что в ближайшие 50 лет Индия хотела бы построить не менее 300 реакторов на быстрых нейтронах (аналогичных тому, что работает в России на Белоярской АЭС).

Торжества в Дели

За несколько дней до официального визита Путина Hindustan Times опубликовало статью Викрама Суда, бывшего руководителя аналитического отдела внешней разведки Индии. В этой статье отмечалось: «К сожалению, сегодня не существует российского эквивалента CNN, Билла Гейтса, Силиконовой долины, Диснейленда, Пятой авеню или Макдоналдса, на который мог бы обратить свое внимание молодой индиец. Кроме того, Америка может предложить свой „билет в рай“ – зеленую карту. Но не существует и равноценного эквивалента испытанной и проверенной временем дружбы с Россией, которая никогда не вводила санкции против Индии, не расторгала с ней соглашений в одностороннем порядке и не вооружала регулярно Пакистан, зная, что это оружие будет использовано против Индии».

Здесь можно добавить, что русские, в отличие от англосаксов, всегда олицетворяли для Индии другое лицо Севера, не колониалистское, а мирное и гармоничное. В свою очередь Индия все 60 лет своей национальной независимости поддерживала Россию, в том числе и во время чеченских войн. Русские по приезде в Индию всегда чувствуют на себе неподдельную силу эмоциональной комплиментарности – русских здесь и любят, и уважают, и ценят за ту помощь, которая была оказана в XX веке полунищей постколониальной стране, с трудом поднимавшейся на ноги.

В этой связи удручает мизерный торговый баланс и достаточно скромный масштаб туристического обмена между Россией и Индией. В следующем месяце в Индии ждут торговую делегацию из России, которая попытается исправить положение и создать условия для выполнения задания, поставленного президентом Путиным: роста торгового оборота не менее чем на 30 % в год. Что же касается туризма, то на сегодня порядка 85 % отдыхающих из России отправляются на пляжные курорты Гоа на западе Индии (бывшая португальская колония). Между тем, потенциально огромный интерес в России может представлять культурно-ориентированный туризм в Индии, поскольку трудно найти страну с таким обилием и разнообразием исторических памятников и культурных ценностей. Есть еще одно недооцененное направление взаимодействия: индийские студенты высоко ценят возможности российского высшего образования, привлекательность которого с советских времен все еще не утрачена.

26 января, после того как накануне были завершены основные деловые переговоры, наступил день торжеств. Его кульминацией стал парад на улице Раджпат, главным гостем на котором стал президент Путин. К трибунам два президента – Владимир Путин и Абдул Калам – подъехали на одном автомобиле в сопровождении кавалерийского эскорта.

С легкой руки журналиста Колесникова, по российским СМИ прошел очевидно неверный штрих: дескать, президент скучал на делийском параде. Однако, этот парад – редкое по зрелищности действо, на котором заскучать было бы мудрено. В тот же день на торжественном приеме в посольстве России Владимир Путин отметил, что ему очень понравился парад в честь Дня Республики и добавил, что он впервые присутствует на подобном мероприятии.

Важным элементом парада было участие в нем российской военной техники. Боевые вертолеты Ми-17, открывая торжества, осыпали зрителей цветочным дождем, закрывали же парад самолеты Су-30 МКИ. В ходе демонстрации по Раджпату последовательно прошли российские танки, БМП, крылатые ракеты «Брамос». Эстетика российских вооружений была обрамлена красочной индийской эстетикой: кавалерией на верблюдах, нарядными слонами, элитными воинскими частями, одетыми в чрезвычайно пеструю форму. Мероприятие в Дели напоминало и советские демонстрации трудящихся: по Раджпату прошли платформы от каждого индийского штата, иллюстрирующие достижения индийской экономики, культуры, образования, социального развития.

Научно-гуманитарный диалог

26 января Владимир Путин вручил государственные награды – ордена Дружбы – индийским общественным и политическим деятелям. Он также участвовал в награждении международной премией Андрея Первозванного Джагдиша Капура, сопредседателя форума «Диалог цивилизаций».

В этой связи следует отметить, что форум «Диалог цивилизаций», проводящий уже несколько лет международные конференции и научно-общественные мозговые штурмы на разных площадках, выдвинул в качестве основной задачи формирование обновленной глобальной инфраструктуры подготовки и выработки решений, в которой возросло бы значение стран, не входящих в «Большую восьмерку». Одним из основных мероприятий, призванных сопровождать визит Путина в гуманитарной сфере, стала конференция, организованная форумом «Диалог цивилизаций» и делийским Университетом им. Джевахарлала Неру и проходившая 24–25 января.

К повестке дня конференции «Национальное развитие в условиях глобальной интеграции», российская сторона предложила концепцию «трансевразийских коридоров развития» как формирования нового техно-промышленного уклада. Акцент при этом делается на цивилизационном аспекте взаимодействия, поскольку при создании «коридоров развития» с реальной научно-образовательной и инновационно-промышленной инфраструктурой от диалога субконтинентов необходимо будет перейти к определенному выравниванию уровня развития институтов, формирующих эту инфраструктуру. В противном случае система стран-участников не сможет полноценно сложиться и коридоры развития не состоятся. По мысли авторов концепции, Россия как преемник СССР имеет опыт «институционального трансферта» – переноса в неосвоенные регионы институтов науки, образования, промышленности. Поэтому, не говоря даже о геополитическом и географическом положении, России отводится ключевая роль в инициировании «коридоров развития», которые соединили бы между собой Север и Юг Евразии, а также Западную Европу с дальневосточными центрами развития.

Среди выступавших деятелей индийского академического сообщества было много представителей коммунистических и социалистических идей, которые пользуются большой популярностью в индийском обществе. В одном из наиболее ярких выступлений проф. Бамбри содержался риторический вопрос: «Где та Россия, которая вдохновляла многие нации и государства на борьбу за равенство людей, за социальную справедливость? Мы не видим этой России».

Другим лейтмотивом в выступлениях индийских экспертов был дисбаланс в развитии евразийского сотрудничества крупных держав: в частности, явный перекос в торговых и энергетических связях России в пользу Китая и в ущерб Индии. Говорилось также и о том, что Россия призвана провозгласить собственную международную идеологию, альтернативную той, что предлагается либеральными мыслителями и политиками Запада. Так или иначе, как левые, так и консервативно ориентированные выступающие с индийской стороны сошлись на том, что после крушения советской социалистической идеи на международном уровне образовался вакуум, который пока остается незаполненным. Внятного ответа на этот запрос с российской стороны не прозвучало.

Отчасти искупая этот дефицит идеологии, президент Форума «Диалог цивилизаций» и руководитель ОАО «Российские железные дороги» Владимир Якунин в своем выступлении на конференции отметил: «Своей целью мы ставим задачу воспрепятствовать эксплуатации духовно-культурного фактора в неблагородных целях. Мы стремимся сохранить пристальное и чуткое внимание к живым духовным традициям представителей разных цивилизаций, найти связь между абстрактным и конкретным, между метафизикой и социальной практикой». Отвечая на вопрос из зала одного из индийских гостей конференции, Якунин подчеркнул, что усилия по расширению взаимодействия России с Индией пока явно недостаточны, к тому же они наталкиваются на серьезные препятствия внутри российской элиты. Тем не менее, сдвиг в нужном направлении, отвечающем интересам обеих держав, происходит.

Цивилизация против «цивилизаторов»[42]

Россия и Индия должны стать центрами гармонизации Евразии

1857–2007: Индия отмечает юбилей освободительного восстания

В мае 2007 года в Индии широко отмечалось 150-летие так называемого «восстания сипаев». В российской прессе, в том числе и в изданиях, традиционно уделяющих внимание истории и культуре Индии, этот юбилей прошел практически незамеченным. Между тем для индусов события 1857–1859 гг. по значимости приближаются к завоеванию независимости, юбилей которого отмечался в январе этого года.

«Восстание сипаев» было действительно очень важной вехой для становления всеиндийского национального самосознания. В середине XIX века Индия обрела уже тот геополитический вид, который она имела в дальнейшем и имеет до сих пор. К этому времени англичане господствовали практически на всем полуострове, активно прокладывая железные дороги, внедряя пароходы, телеграфы, английский язык. Сипаи, будучи основным военным и бюрократическим сословием, служащим опорой колониального режима, были в то же время и ведущим классом, в котором формировалось новейшее антиколониальное национальное самосознание. В результате ряда ошибок британской администрации и неблагоприятной внутриполитической конъюнктуры в мае 1857 года вспыхнуло небывалое по своей мощи восстание, охватившее почти все регионы центральной Индии. Европейцы избивались и уничтожались, их форты и дома сжигались, властителем был объявлен старый Великий Могол. Правда, не все регионы Индии примкнули к восставшим (верность англичанам сохранили Пенджаб, Мадрас, Бомбей, Хайдерабад). Практически сразу к мятежным солдатам стала присоединяться городская беднота, а также крестьяне, вооруженные самодельными мечами талварами и пиками. Вместе с бумагами администрации сжигались и налоговые документы – что символизировало освобождение индусов от колониального тягла. Впервые в истории Индии мусульмане и индуисты объединились для борьбы с общим врагом. Однако жестокость, с которой подавлялось восстание сипаев, превзошла в несколько раз жестокость мятежников. Военно-полевые суды англичан работали бесперебойно, повстанцев отправляли на смерть посредством жестокого расстрела – привязывая их к дулам пушек.

Результатом событий 1857–1858 гг. стал конец деятельности Ост-Индской компании и переход Индии под непосредственное управление королевы. Генерал-губернатор получил титул вице-короля, управляющего страной вместе с советом (пять членов). Индусов стали допускать к участию в управлении. Эти реформы знаменовали первый шаг к национальной независимости и первый символический акт консолидации индусов как нации (до этого можно было говорить об отдельных племенах, общинах и региональных группах, но не о единой нации).

То, насколько значимо сейчас для граждан Индии история восстания сипаев, говорит небывалый всплеск национальной гордости, связанный с показом в 2005 году фильма Амир Хана «Мангал Пандей», посвященного одному из легендарных героев сипайского восстания. История борьбы за национальную независимость в сознании индусов неотрывна от истории становления Индии как самостоятельного субъекта в глобальном мире. В этом смысле важно, что индусы в XX веке воспринимали Россию (СССР) как братский народ и дружественную цивилизацию, несущую, в отличие от англосаксов, альтернативную идею глобального мира. Именно этой теме и был посвящен мой доклад «Формирование новой сбалансированной трансрегиональной системы: цивилизационный подход против цивилизаторского» на конференции «Национальное развитие в условиях глобальной интеграции» (Дели, 2007), текст которого публикуется ниже.

Доктрина цивилизационного суверенитета

История международных отношений, в особенности международных экономических отношений, представляет собой смену волн интеграции и дезинтеграции. И сегодняшний день не является исключением из этого правила. Разговоры о победоносном шествии глобализации по инерции все еще не стихают, однако, сама глобализация на каждом историческом этапе имеет потолок своих возможностей. И потолок глобализации на данном этапе в большинстве регионов мира уже достигнут.

В ближайшее десятилетие должны обозначиться сферы влияния мощных макрорегиональных экономик с самодостаточными стратегиями активности, с собственными эмиссионными центрами, с самобытными культурными программами, укорененными в представлении о незыблемом цивилизационном суверенитете. К такому выводу пришли авторы «Русской доктрины», коллективного труда ученых и экспертов, предложивших свое видение развития страны, свою программу консервативных преобразований.

Говоря о суверенитете не национальном, а цивилизационном, мы несомненно разделяем известный подход к цивилизации как самостоятельному историко-культурному миру. На волне глобальной интеграции доминирует цивилизаторская логика, на волне же дезинтеграции свои позиции отвоевывает другая логика – цивилизационная, связанная с аутентичностью данной традиции, ее несводимостью к общечеловеческим категориям и даже отчасти с непереводимостью на другой язык. Для подлинного проникновения в иной историко-культурный мир к нему нужно подойти не как цивилизатор, идущий к дикарям и варварам, а как человек, признающий в другом мире самостоятельную цивилизацию, а также как носитель своего языка, признающий самобытный источник и собственную парадигматику иного языка. Этот иной язык нужно изучить, этот культурный мир постичь изнутри – обратиться на время как бы в иноземца, почувствовать себя в его языковой, культурной, этической «шкуре», чтобы действительно сметь делать о нем какие-то обоснованные суждения.

Цивилизационный подход приводит к пониманию культур как антропоморфных, человекоподобных сущностей. По очень многим своим параметрам историко-культурные миры действительно представляют собой целостности, подобные личностям. Поэтому цивилизации невозможно изучать без гуманитарных наук (не генерализующих, а индивидуализирующих, видящих в изучаемом объекте не случайный набор признаков, а целостное лицо, признаки которого связаны органически). Цивилизации невозможно полноценно изучать без форм знания, ориентированных на постижении неповторимых, персональных единиц жизни. Цивилизаторский подход в этом отношении лишен подлинной гуманитарности, он механистичен. Процессы же глобализации, понятой как цивилизаторство, связаны и с атомизацией породившего цивилизаторский подход общества, и с расщеплением идентичности отдельного человека. Не видя в мире одухотворенных, человекоподобных макроструктур, цивилизатор утрачивает и в себе полноценную духовность и гуманитарность. Обесчеловечивая макрокосм, он лишает души и микрокосм.

Интуиции Розанова и Карла Шмитта

Русский мыслитель начала XX века В.В. Розанов в одной из своих статей, посвященной юбилею войны 1812 года и победы России над Наполеоном, выразил надежду, что люди нового века вернутся к углубленному взгляду на окружающий мир, прекратят одностороннее разложение на элементы всего наличного бытия, включая естество самого человека, но осуществят новое «очеловечивание» природы: «Началом переворота было бы представление физико-химического мира под веяниями антропоморфизма, прозрение, что везде в природе уже предносится человек, что до известной степени природа пропахла человеком раньше, чем он родился». Следует признать, что эта розановская философская позиция и позиция, против которой он выступал, продолжают борьбу до сих пор. В нашей ситуации это борьба цивилизационного и цивилизаторского подходов. На уровне теории она отражает борьбу двух мировых тенденций: монополярной глобализации и многоголосой глобальной человечности, поборниками которой традиционно выступают Россия и Индия.

Говоря о Наполеоне, как одном из первых политических глобализаторов, объединителей Запада, Розанов подчеркивает, что в результате войны русские, пройдя по Европе и познакомившись с ее культурой и бытом, усвоили многие элементы западного образа жизни. Однако Россия не увидела и не могла увидеть в побежденном Западе того «историзма», который отвечал бы ее размаху. Вместо насущного пути от атомов к человеку и далее к космосу русские заразились совершенно не нужным нам нигилизмом, духовным вирусом разложения космоса и атомизации самого человека, – заразились этим вирусом от побежденных носителей не высшей, а просто-напросто старейшей культуры (поэтому Розанов сравнивает Европу с Персией Дария, а Россию с Элладой Александра): «Случилось то, что позднее случилось с Эллинами при Александре Македонском: победитель заразился от побежденного началами его духа и цивилизации. Мальчик бросился жадно и любопытно на старческие сладости и пороки, на старческую мудрость, на старческую расслабленность и изнеженность».

Идею о человекоподобии природы, в том числе природы социальной, столь ярко представленную Розановым, убедительно развивал спустя несколько десятилетий (уже учитывая опыт двух мировых войн) немецкий мыслитель Карл Шмитт, в работе которого «Новый номос земли» было предложено точное и глубокое моделирование нынешней мировой ситуации, ситуации XXI века. Шмитт набросал три сценария будущего: называя их современными терминами, это, во-первых, тотальный глобализм, во-вторых, альтер-глобализм при доминировании атлантистских сил, наконец, многополярный номос земли (о котором громко заговорили «на Востоке» в эпоху Горбачева и Дэн Сяопина): «Первой и по-видимости самой простой возможностью, – говорит Шмитт, – было бы то, что один из обоих партнеров сегодняшней всемирной противоположности победит другого. Сегодняшний дуализм Востока и Запада был бы тогда только последней стадией перехода к окончательному, закрытому единству мира. (…) Вторая возможность состояла бы в том, что делается попытка удержать структуру равновесия прежнего номоса… Это означало бы, что известное из истории морское владычество Англии усилилось бы до соединения морского и воздушного господства. Здесь, правда, следует говорить не о маленькой островной Англии, а нужно учитывать только Соединенные Штаты Америки. Они являются, так сказать, самым большим островом… Третья возможность основана также на идее равновесия. Но не того равновесия, которое держится и контролируется комбинацией глобального морского и воздушного господства, осуществляющей мировую гегемонию. Может быть так, что образуются многие самостоятельные большие пространства или блоки, которые осуществят между собой равновесие и тем самым установят новый порядок Земли», – говорит Шмитт.

Проблема эпохи глобального противостояния двух супердержав и двух блоков состояла в том, что миру предлагались не две половины правды, а две полуправды.

Шмитт и Розанов по-разному оценивают смысл наполеоновских войн. Для Шмитта большое значение имела надежда Гете, «что благодаря власти и мудрости Наполеона Англия будет побеждена и твердая суша опять вступит во все свои права». Для Розанова понятно, что Россия, вовлеченная во внутриевропейский кризис и европейскую жажду переопределения «номоса земли», несет в себе залог совсем другого переопределения и потому идет по Европе и по западной душе, как бы скользя, не открывая ей свою заветную мысль, оставаясь «вещью в себе». «Русские духа не принимают, – писал Розанов в статье „Возле русской идеи“. – Чужие, соединяясь с нами, принимают именно дух. Хотя на словах мы и увлекаемся будто бы „идейным миром“ Европы… Это только так кажется.»

Россия: миссия сдерживания

В XX веке социализм и коммунизм стали для России естественным результатом цикла поверхностной вестернизации ее образованных элит, стали повторением соблазна, еще одним кругом усвоения системных слабостей западноевропейской цивилизации. В советский период линия цивилизаторская и цивилизационная сложно переплелись и породили на русской почве противоречивый сплав западничества и самобытности. Советское время было обострением вопроса о правдах интеграции и дезинтеграции. В ответе на этот вопрос русский дух, облеченный в одежды марксизма, оставался непоследовательным, лишенным необходимой для полномасштабного формулирования своей миссии духовной составляющей.

Тогда Россия осознала и предъявила себя миру как один из двух полюсов мирового развития. Проблема эпохи глобального противостояния двух супердержав и двух блоков состояла в том, что миру предлагались не две половины правды, а две полуправды. Иными словами, за доминирование боролись две неполноты, фактически два вида лжи. Один из этих миров, источник цивилизаторства и глобализации, временно примерил на себя маску поборника свободы для всех культур и народов, был вынужден согласиться на деколонизацию «третьего мира». Второй из этих миров, носящий на себе личину социалистической глобализации, осуществляющий опеку «старшего брата», тем самым частично извратил принцип цивилизационный, принцип самостоятельности культурно-исторических миров. Тем не менее, именно Россия в формате СССР подталкивала Запад к освобождению колоний, выводу Индии, Африки, Азии из-под контроля колонизаторов, из логики развития, навязанной цивилизаторами. Как Запад, так и Россия под влиянием друг друга исказили собственные исторические миссии. Цивилизаторы Запада были вынуждены изображать лояльность цивилизационному подходу. Носители цивилизационного духа Востока, дабы донести свою полуправду до других стран, изображали из себя цивилизаторов, пытались внедрить во всех странах и народах коммунистический стандарт и стереотип.

Однако реальная миссия России как самостоятельной цивилизации и мировой державы состояла вовсе не в распространении идеалов интернационализма и философии социальной революции. Это было лишь ограниченным эпохальным выражением другой, более глубинной миссии. Проявившаяся в истории невольная миссия России – снимать западноевропейские (начиная с папских), а если присмотреться, то и восточноазиатские (монголы, османы) претензии на мировое господство, сдерживать тех, кто жаждет такого господства. Это миссия хотя и «негативная», «отражающая», но по своему архетипу самая высокая (миссия Хранителя гармонии, Спасителя мирового лада).

В своем ярком выступлении на нашей конференции профессор Бамбри задался вопросом и адресовал его нам: «Где та Россия, которая вела за собою значительную часть всего человечества?» Мы можем уверенно ответить профессору: Россия никуда не делась, она ищет свои пути в XXI веке, ищет пути для самой себя.

Вместе с утратой своей идеологической миссии, как мы надеемся, временной утратой, Россия лишилась и миссии геополитической. Как следствие, вокруг России образовался вакуум СНГ, пояс пустоты, затягивающий в себя ресурсы, направленные на разрушение традиционных имперских укладов России и союзных ей народов. Между тем, Россия всегда формировала на своем имперском пространстве многочисленные острова взаимопонимания и стабильности. Она не выталкивала хаос на периферию, как это свойственно цивилизаторской культуре, а создавала параллельно нескольких центров излучения гармонии. Россия всегда воспроизводила архетип цивилизационный – архетип многополярной гармонии, признания существования нескольких самобытных культурных миров, признания их права на развитие и взаимодополнение.

Геополитика больших скреп

В «Русской доктрине» мы предложили концепцию «геополитики больших скреп». Будучи направленной на наиболее крупных партнеров России в Евразии, эта концепция предусматривает достаточно эффективное решение проблемы интересов России в странах СНГ. При выстраивании такой «геополитики больших скреп», то есть стратегических партнерских союзов с Китаем, Японией, Индией, исламским миром, пустота вокруг России «рассосется» сама собой, поскольку будет лишена подпитывающих ее объективных ресурсов и источников существования.

Сейчас, когда мир, и в первую очередь страны Евразии, входят вновь в этап дезинтеграции и макрорегионализации, все большее значение и опасность для наших культур будут представлять уже не столько западные стандарты, сколько крайности исламизации и китаизации. Перед русской Культурой в XXI веке стоит задача выстроить максимально ровный полумесяц взаимодействия с цивилизациями Старого Света. Нельзя допустить ни односторонней китаизации русского сверхмодерна, идущего на смену постмодерну, ни его чрезмерной исламизации.

В этой связи представляется, что Россия пока имеет шанс предложить своим партнерам определенные решения, определенную роль, которая сделала бы ее уникальным и незаменимым элементом новой мировой системы. В отношении восточных и южных соседей это передовые технологии, связанные с оборонной индустрией и новейшими военными технологиями, с безопасностью в непосредственном смысле, а также в более широком смысле – то есть национальной безопасностью государств-партнеров и даже континентальной безопасностью в целом. Военный и военно-технический аспект построения нового евро-азиатского баланса для России крайне важен, хотя это именно аспект, а не самодовлеющая ценность. За безопасностью вытягивается целая цепочка других необходимых факторов сотрудничества. Сохраняются и передовые возможности России по интеллектуальному обеспечению глобальной системы безопасности, в том числе и гуманитарному обеспечению большой коалиции держав на Востоке.

Говоря о культурной, интеллектуальной составляющей взаимодействия, нужно учитывать также, что традиционно на Востоке по отношению к России присутствует значительный невостребованный потенциал комплиментарности. Он недостаточно задействован в нашем информационном, в нашем культурном взаимодействии. Существует необъятный нереализованный потенциал этого взаимодействия многих держав Евразии между собой.

Вокруг России образовался вакуум СНГ, пояс пустоты, затягивающий в себя ресурсы, направленные на разрушение традиционных имперских укладов России и союзных ей народов. Между тем, Россия всегда формировала на своем имперском пространстве многочисленные острова взаимопонимания и стабильности. Она не выталкивала хаос на периферию, как это свойственно цивилизаторской культуре, а создавала параллельно нескольких центров излучения гармонии.

До последнего времени российское экспертное сообщество над этой темой практически не работало, оставляя это поле деятельности народной дипломатии, общественным энтузиастам. И в этом смысле наблюдается явный регресс по отношению к восточной политике Российской империи и СССР. Это особенно важно отметить на данной конференции, поскольку Индия и Россия – это центры гармонизации в Евразии, излучающие энергию равновесия, два мощных центра гуманитарных технологий и проявления воли к континентальному согласию.

Часть четвертая

Вокруг русской доктрины

Обращение к «решительному меньшинству»[43]

31 мая в ходе Консервативной Генеральной Ассамблеи было объявлено об инициативе Центра динамического консерватизма по созданию Русской доктрины (Сергиевский проект). На вопросы АПН.ru отвечает Виталий Аверьянов, руководитель Центра динамического консерватизма.

– Какие цели преследует Сергиевский проект?

– Ближайшей нашей целью является создание Русской доктрины, которая будет содержать масштабную программу консервативных преобразований с достаточно глубокой степенью конкретизации. В сентябре-октябре текущего года мы планируем опубликовать и представить доктрину в информационном пространстве, в среде экспертного сообщества, среди предпринимателей, представителей государственной власти, влиятельных корпораций. Мы надеемся, что осенью читатели смогут ознакомиться с нестандартным исследованием, имеющим практическое значение.

Уже сейчас нам удалось привлечь к участию в разработке Русской доктрины более полусотни высококлассных экспертов в разных областях: доктрина будет содержать и мощный духовно-гуманитарный блок, и не менее подробную и конкретную программу политических преобразований, и неожиданную для многих социально-экономическую платформу (ведь обычно консервативно-патриотическую интеллигенцию упрекают именно в слабости экономической части их программ). В рамках доктрины мы описываем и свое видение того, как России перейти к предлагаемым преобразованиям, во многом отказываясь при этом от негативной инерции реформаторства, в том числе и последних лет.

– Что для вас консерватизм, почему вы собираетесь основывать Русскую доктрину на его идейной основе?

– Организация, которая разрабатывает Сергиевский проект, называется Центр динамического консерватизма. Не всякий консерватизм для нас приемлем, что и подчеркивается в названии. Мы ценим в консерватизме способность аккумулировать опыт прошлого, находить верные, иногда очень тонкие и не поверхностные, связи, которые протягиваются от многовековых традиций в будущее. Так, например, мы не полагаем, что в прошлом России существовала модель, которая во всех отношениях удовлетворяла бы современной попытке воплотить Традицию в России. Настоящий образец лежит не в прошлом, а в вечности, и поэтому каждое поколение способно привнести в консерватизм свое уникальное содержание. Поэтому-то Традиция, не уступая своего существенного, интимного наполнения, не отдавая на поругание свои святыни, будет оснащена всеми видами орудий, всеми навыками и техниками, необходимыми для выживания в современном мире, для работы с ним и, в конечном счете, победы над ним. Ведь своей задачей мы видим не подлаживание России под сложившуюся мировую ситуацию, но скорее отвоевывание культурного и жизненного времени и пространства для нашей Традиции и Цивилизации. При этом важно не столько отрицать пороки современного мироустройства, сколько убедить всех, что правильно то, за что мы выступаем. Поэтому ценность Русской доктрины, обращенной в первую очередь к самой России, смогут осознать и представители других культур.

Разработчики Русской доктрины видят традицию не только в очевидно преемственных формах, но и в парадоксальных превращениях прошлого. Например, мы видим, как многочисленные ростки национальной, духовной, цивилизационной идентичности пробивались сквозь утрамбованные камни советской системы. И здесь важно отметить, что либеральные критики советского строя постарались отринуть в нем в основном то, что, с нашей точки зрения, представляется наиболее ценным. Ведь в социалистической системе был свой мощный потенциал созидания. Напротив, действительно вредные для нашей идентичности явления XX века новейшие реформаторы не только не устранили, но и подхватили, подняв эстафету из рук радикалов-разрушителей.

– Что за здоровые силы должны взять доктрину на вооружение?

– Я бы выделил три основных разновидности читателей, для которых создается доктрина.

По языку и степени доступности доктрина будет продуктом для широкого читателя (сельского учителя, священника, офицера среднего звена, предпринимателя). При этом адресной аудиторией являются не десятки миллионов читателей, а активная часть потенциальной аудитории, если употребить термин военных аналитиков, «решительное меньшинство». Однако в то же время разработчики ориентируются на образцы хорошего литературного стиля, что сделает доктрину привлекательной и для академической среды, и для гуманитарной интеллигенции, студенчества, экспертного сообщества. Наконец, уже сейчас мы чувствуем интерес со стороны политиков и государственных деятелей, ведь такого рода документы могут быть востребованы и при создании партийных программ, и при подготовке законов.

При определенных симпатиях к социалистической идее, доктрина ориентирована на здоровые предпринимательские круги. Мы выступаем за осознание того, что пороки нынешней социально-экономической системы России связаны не с коренными недостатками предпринимательского класса, а с его вынужденной ролью «экономического животного», которое просто следует предложенным ему чиновниками условиям. Необходима новая общественная коалиция, союз реально консервативных людей, домостроителей, а не потребителей, людей не бедных, зажиточных, но и вооруженных высшими духовными способностями. Такой, а не построенной по подобию западного культа homo economicus, нам видится будущая Россия.

Стать зависимыми от будущего России[44]

30 ноября 2005 года на консервативной генеральной Ассамблее была представлена «Русская доктрина» (Сергиевский проект). На следующий день 1 декабря Сергиевский проект обсуждали уже в Союзе писателей, председатель которого В.Н. Ганичев назвал Доктрину сочинением «необычайно важным и знаковым». Митрополит Кирилл (Гундяев) охарактеризовал Доктрину как основу для «общенационального дебата о ценностях» и подчеркнул, что это новое, эпохальное событие в общественной мысли России: «Это не просто „Вехи“, это не „Из глубины“, это не „Из-под глыб“. Это именно „Русская доктрина“», – сказал он. Корреспондент АПН обратился к соруководителю и соавтору РД Виталию Аверьянову, который в свое время анонсировал начало работы над этим проектом.

– Расскажите, пожалуйста, что такое «Русская доктрина»?

– Самое краткое определение нашего труда – новое «оружие сознания». Русская доктрина, как она видится нам, в своем дальнейшем развитии должна защищать национальный менталитет от разрушительных воздействий. Достигается этот эффект несколькими средствами. Во-первых, Русская доктрина задает смысловой вектор: «Россия, какой она может и должна быть». Это само по себе сообщает определенную суверенность сознания, если хотите, уверенность в себе, которой так не хватает русской нации в последние десятилетия. Во-вторых, Русская доктрина содержит в себе масштабную, разветвленную и местами даже подробно прописанную программу консервативных преобразований – в этом важное ее отличие от многих проектов описания «национальной идеи». В-третьих, наша Доктрина нацелена на формирование русского глобального проекта. Исторически наша цивилизация вырабатывает в себе самобытный нравственный мир, несет в себе идеал совместного противостояния злу и варварству, противостояния мародерству (к чему сводится антисоциальная этика новейших транснациональных сетевых сообществ и корпораций, извлекающих прибыль и политический капитал из хаоса). Образ России будущего для всего мира – это образ воинствующей цивилизации справедливости и милосердия. В связи с этим встает задача создать русский стандарт многополярной глобализации, одной из главных составляющих которого должна стать новая концепция качества жизни, принципиально не совпадающая с аналогичными индексами ООН.

Главное же свойство Сергиевского проекта, на мой взгляд, в том, что он предлагает платформу для широкой коалиции общественных патриотических сил, не предвыборной, не политтехнологической, а нацеленной на долгосрочное сотрудничество и содружество людей независимых от режиссеров политического спектакля. В этом смысле мы впадаем в иную зависимость – зависимость от будущего России. Зависимость от этого будущего, сознание такой зависимости способно сделать людей ответственными и сплотить нацию вопреки тем силам, которые мыслят себя как свободные и независимые от России.

Уже сейчас на Доктрину и ее идеи поступают отклики читателей и критиков. Из публикаций на эту тему я бы отметил очерки Владимира Хомякова и Сергея Фролова.

Несколько глав из Доктрины опубликованы в журнале Виталия Третьякова «Политический класс», а в готовящемся к печати выпуске «Главной темы» Михаила Леонтьева можно будет ознакомиться с подробными тезисами Русской доктрины.

– Почему вы решили делать этот проект?

– Русская доктрина помогла собрать команду экспертов и соавторов (более 70 авторов, ученых, аналитиков). Все мы, каждый по-своему, шли к Русской доктрине давно. В начале 2005 года, когда принималось решение о создании Сергиевского проекта, многие из приглашенных экспертов почувствовали, что нас объединяет не только идейная близость, но и ощущение близкого «великого перелома» в обществе. Русская доктрина пронизана этим чувством переломности исторического момента.

В организационном плане Сергиевский проект можно свести к трем главным составляющим. Во-первых, это Фонд «Русский предприниматель», благодаря которому стала возможной столь интенсивная работа (за полгода был собран коллектив, создан труд, объем и квалификация которого в обычных условиях требуют нескольких лет и усилий целого научного института). Во-вторых, сам круг соавторов, экспертов и консультантов, сотрудничавших по сетевому принципу – большинство из них принимали участие в семинарах, предоставляли материалы по кругу вопросов своей компетенции. В-третьих, в этой среде сформировалось концептуальное и организационное ядро из 10 человек – так возник Центр динамического консерватизма.

– Авторы РД предлагают, по сути дела, глобальную программу экономических и политических реформ России. В чем кардинальное отличие предлагаемого вами политического строя от ныне существующего?

– Поскольку эту тему невозможно исчерпать в интервью, очерчу ее несколькими тезисами:

Наши сверхценности, политические идеалы – это идеал духовной суверенности и идеал социальной правды.

Нынешней хаосократии необходимо противопоставить смыслократию. Смыслократы (ученые, предприниматели, общественные деятели) должны стянуться в сети, завязать в них новые узлы, сшить разорванные куски русского духовного и смыслового пространства.

Русская «гражданская нация» мыслится нами как сверхнационально-русский союз, в котором переплетаются и дополняют друг друга две идентичности: малая родина сочетается с родиной большой, семья и предки – с духовными и историческими родоначальниками великой нации. Русский сверхнационализм нацелен на сочетание принципиально различных, устойчивых в себе, духовных, культурных, этнических миров. При этом все они объединяются в единый имеющий свое уникальное лицо большой мир России, не федералистский, не распадающийся на этнократические анклавы, не беззащитный перед волнами нового «великого переселения».

Без ложной стыдливости перед абстрактными защитниками политкорректности мы рассматриваем православие как основной прообраз русской цивилизации. При этом, что особенно важно, православие выступает для нас как знамя для национально-культурной идентичности. Знамя, хоругвь – в этом нет никакого принижения веры. Это своего рода минимум религиозной традиции.

– Чем ваша экономическая программа отличается от программы нынешней власти?

– Экономический суверенитет России должен быть восстановлен, приоритетом должна стать антикризисная программа, направленная на наращивание экономической массы, воспроизводство населения и повышение его качественных характеристик. Ни о каком глобальном рынке, контролируемом западной элитой, не может быть и речи; место глобальной интеграции заняла региональная интеграция. По мнению экономических экспертов Доктрины, продолжение неолиберальной деградации резко увеличит шансы экономической абсорбции России Китаем.

Перед русской цивилизацией стоит задача выстроить новые отношения на евразийском континенте: уравновесить растущий Китай через создание новой мировой конструкции – интеграции в единую систему безопасности помимо Китая Японии, Индии, исламского мира. Пути экономического развития России во многом связаны с осознанием ее места в активно растущем евро-азиатском макрорегионе. С этим связана нужда в переориентации с идеалов потребительского общества на идеалы «человека меры». Русская доктрина считает ключевой идеей экономической философии XXI века «домостроительство» – не сверхпотребление, а преуспеяние и служение, достаток для семьи.

Русская доктрина объявляет ключевой общественно-политической задачей нации выстраивание триады Бизнес – Общество – Власть. Эта неклассовая коалиция «своих», патриотических сил позволит быстрее сплотиться вокруг программы консервативных преобразований, вытащить страну из тупика. Для реализации этих амбициозных целей нам нужен «атакующий класс», предпринимательский и управленческий (иерархически-сетевой) «мотор» нового пути развития. Сегодня «чужой» бизнес на территории России заинтересован в создании конфликтов между местными и мигрантами, между представителями коренных народов и иноэтничных диаспор, между православными и мусульманами, культивирует «классовую нетерпимость» в обществе (раскол на «своих» бедных и «чужих» богатых). Раскалывая общество, этот враждебный национальным интересам России паразитический слой стремится отсрочить перспективу объединения снизу патриотической волны с национально ориентированным бизнесом. Между тем, сегодняшние условия фактически благоприятствуют иностранным производителям и международному финансово-торговому капиталу, способствуют их конкурентной победе над отечественным предпринимателем и посредником.

– Намерены ли вы развивать свой проект? Какие видите перспективы для него?

– Русская доктрина сразу после выхода предварительного тиража прошла обкатку на больших форумах. Во-первых, в начале октября прошла «Русская неделя на Корфу», в ходе которой проект был представлен прессе и экспертному сообществу. Во-вторых, Русскую доктрину тепло встретили в Екатеринбурге, на форуме «Школа и будущее России». В последние дни мы представили проект на консервативной Ассамблее и в Союзе писателей, скоро посетим с такой же целью и Петербург.

Исторически наша цивилизация вырабатывает в себе самобытный нравственный мир, несет в себе идеал совместного противостояния злу и варварству, противостояния мародерству, к которому сводится антисоциальная этика новейших транснациональных сетевых сообществ и корпораций, извлекающих прибыль и политический капитал из хаоса.

Мы рассчитываем, что Доктрина положит начало интенсивному диалогу патриотических сил. Сегодня в России как никогда ощущается всеобщая потребность в протягивании рук навстречу друг другу всех национально мыслящих сил, национально ориентированных деятелей, просто граждан. Нашей задачей было задать интеллектуальное, языковое поле для формирование новейшей смыслократии. Следующей задачей станет создание первых структур, институтов, форм взаимодействия самой этой смыслократии как ведущего общественного слоя.

Между царством и диктатурой

Сравнивая «Проект Россия» и Русскую доктрину

В России идет поиск оптимального пути восстановления державности

Новая волна патриотических проектов

В этой статье речь пойдет о проектах восстановления традиционной политической и идеологической идентичности России, которые складываются в последние годы. Эти проекты представляют собой новую волну, новое поколение патриотической общественной мысли. Одними из наиболее ярких начинаний этого рода можно признать «Проект Россия» и Русскую доктрину. На примере двух этих инициатив и книг, вышедших почти одновременно (осенью 2005 года), в сопоставлении как самих предложенных текстов, так и содержащихся в них между строк посылов, мы и рассмотрим то новое качество нашего интеллектуального поля, которое формируется в 20052007 годах. Не будет преувеличением сказать, что эти несколько лет стали годами напряженного идейного творчества. Если накануне (до 2005 года) в России не было развернутой и убедительной альтернативы либерально-консервативной идеологии, которой вооружилась команда президента Путина, то теперь такая альтернатива уже точно есть. И она весома.

Несомненно, дело не сводится к двум вышеназванным трудам и стоящим за ними группам. Существует большое число клубов, где обсуждается и оттачивается общее мировоззрение обновленного патриотизма, патриотизма после Смутного времени 90-х годов. Среди долгосрочных общественных инициатив, которые в последние годы наполняются тем же содержанием – то есть оснащаются проектным мышлением и формулируют свои программные и идеологические предложения для общества и власти – есть такие авторитетные как Всемирный Русский Народный Собор, ежегодно проходящий под председательством Святейшего Патриарха. В 2006–2007 годах Собор стал одним из флагманов новой мировоззренческой общности. Параллельно развиваются такие проекты как литературно-публицистическая «Пятая империя», действующий в рамках редакции газеты «Завтра», фонд «Единство нации», выступающий в связке с сетевым движением «Народный собор» и многие другие.

Надо сказать, что для интеграции есть немало оснований. Во-первых, практически все эти инициативы являются не частными, а коллективными. Так за «Проектом Россия» стоит влиятельная лоббистская группа, действующая в основном в кругах высшего политического истеблишмента нашей страны, но не препятствующая и широкому распространению своей книги и своих идей. Русская доктрина, которая также в первые месяцы после своего выхода в свет распространялась в очень узком кругу, объединила вокруг себя целый ряд предпринимателей и чиновников, вобрав опыт и усилия более 70 экспертов и соавторов, высококлассных специалистов различных отраслей знания и общественной практики. За различными плодами деятельности «Единства нации» (книгами, аналитикой, клубными и общественными собраниями) также стоит коллектив людей, в связи с этой деятельностью сплачивается круг известных политиков и общественных деятелей, не говоря уже об ассоциации «Народный собор», объединяющей целый ряд общественных организаций.

Ведущие авторы и организаторы перечисленных проектов не живут изолированной жизнью. Так, например, Владимир Кучеренко (Максим Калашников) является одновременно признанным лидером «Пятой империи» и одним из основных учредителей Русской доктрины. Владимир Хомяков, главный идеолог «Единства нации» и «Народного собора» также эксперт Русской доктрины. Подобных примеров можно привести немало. Не говоря уже о том, что все основные инициаторы перечисляемых проектов участвуют в деятельности Всемирного Русского Народного Собора. Ведущие коллективы новой патриотической волны образуют некую многоголосую среду общественной мысли и деятельности, в котором формируется несколько центров притяжения, но при этом вырабатывается единая повестка дня, единая система сигналов, с помощью которых отличают своих от чужих. Параллельно схожие процессы идут в российских регионах – представители новой генерации патриотизма все чаще узнают друг в друге своих, охотнее и быстрее, чем это было в 90-е годы внутри национал-патриотического лагеря, прислушиваются к мнению коллег.

Целый ряд идей, озвученных этой новой волной, принимается властью, публичными политиками и государственными деятелями. Правду новой волны вынуждены признавать все, но власть не может делать это органично и полноценно, потому что лицо власти уже давно сформировалось. Ее слова расходятся с делами, власть не сможет повернуться к идеям прорывного развития быстро и не найдет в себе духа для решительного выстраивания нового символического ряда.

Переход от партийно-клановой системы к сетевой грозит стать своеобразной тихой революцией, ведущей от либеральной симуляции гражданского общества к реальной солидарности сограждан, – сети постлиберальной, национал-консервативной и державной. В отличие от прежней системы политического взаимодействия, новая будет опираться в критический момент не на структуры PR-технологов, консультантов и прочей политологической дворни – а на противоположную ей по принципам формирования и жизненной стратегии сеть смыслократии. Градус творчества в новой системе будет значительно выше. Созидательный потенциал, направленность на строительство России, на реальное вовлечение человеческих масс в общую работу – больше. Бюрократия, которая в старой системе была отпущена на волю и занималась прикрытием собственного потребления государственных благ, в новой системе, чтобы поучаствовать в ее жизни, будет вынуждена пройти жесткую идеологическую и творческую ротацию.

Монархический заговор?

«Проект Россия» на сегодняшний день больше всего напугал оппонентов новой патриотической волны и заставил говорить о «монархическом заговоре в Кремле». Наиболее развернутую концепцию заговора предложил Александр Гольдфарб, тот самый Гольдфарб, душеприказчик отравленного Литвененко, который зачитывал обвинительную в адрес Путина предсмертную речь умершего. Надо сказать, что инициаторы и распространители «Проекта Россия» дали ряд поводов для подозрений. Во-первых, они придерживаются строгой анонимности (но это реальные люди – в узких кругах товарищей по новой патриотической среде имена их известны). Во-вторых, книга вышла небольшим тиражом без выходных данных и в течение нескольких дней была адресно распространена в высших эшелонах российской власти и экономической элиты. Была также допущена утечка информации о том, что в основе книги лежит курс лекций, прочитанный в 2004 году в одной из высших школ российских спецслужб. Тем не менее, эта последняя информация живет лишь на уроне слухов. Издательство «Олма-Пресс», переиздавшее на свой страх и риск анонимную книгу в 2006 году, объявило, что в случае появления автора выплатит ему солидный гонорар.

Догадки о заговоре связаны еще с одним обстоятельством. Выход «Проекта Россия» в свет совпал с моментом все более разогревающейся дискуссии о «проблеме 2008», уходе Путина, возможности его «третьего срока», «преемниках» и прочем. В этом отношении «Проект Россия» предложил радикально антидемократическое решение, которое могло показаться кому-то зондированием общественного мнения со стороны президента или его окружения. «Проект Россия» прозрачно намекает на то, что «третий срок» потенциально содержит в себе «бессрочное правление», нечто вроде древнеримского принципата. В тех пассажах «Проекта Россия», которые посвящены текущей ситуации, такие нотки весьма заметны: «Временный правитель окончательно понимает, что ничего изменить нельзя. Если, на беду, этот правитель считает демократию оптимальной моделью, однажды он приходит к мысли, что бардак в стране есть нормальное положение вещей (…) Вооружившись таким самооправданием, правитель отворачивается от объективной действительности, становится циничным и готовится к достойному уходу от власти». «До тех пор пока в стране не будет хозяина, никакие серьезные начинания дальше фиксирования благих намерений на бумаге и разворовывания (освоения) выделенных на это средств не пойдут». «Нынешние два срока по четыре года есть диверсия с целью разрушения российской государственности».

В заключении работы автор подчеркивает, что перед ее изданием она давалась на прочтение многим критикам, в том числе нелицеприятным – однако никто из них так и не смог оспорить представленного разоблачения иллюзий демократии, мифов выборной системы, на которых строится вся современная политика.

Нормализация как обновление России

Между Русской доктриной и «Проектом Россия» много общего. Оба проекта не вполне закончены, хотя это и целостные произведения. Доктрина в настоящее время переходит на второй этап – ее коллектив создает программы по ряду конкретных тем, получивших в большом тексте недостаточное освещение. «Проект Россия», как объявили его авторы, скоро получит продолжение еще в двух книгах, в которых будут развиты поставленные в первой книге вопросы.

Несмотря на серьезную разницу в самих жанрах и задачах, которые ставили перед собой авторы, несмотря на не вполне совпадающую аудиторию читателей, в обоих трудах были затронуты несколько узловых тем, связанных с самыми острыми и болезненными процессами нашего времени. Одной из таких узловых тем стала тема «маленького человека» во власти, тема «обывателя» и «потребителя», неспособного к государственной работе, игнорирующего сам масштаб государственной задачи. «Сказать, что о России им некогда думать, – читаем в „Проекте Россия“, – будет неправдой. Они просто не могут думать в таком масштабе».

Предельно ясно поставлены вопросы о природе деградирующей современной цивилизации. В обоих трудах подчеркивается, что так называемый прогресс представляет собой разрушение человека, делает человека несчастным, при этом он разлагает и баланс мировых отношений, лишая различные цивилизации их лица, расчеловечивает культуру. «Можно констатировать, – утверждается в Русской доктрине, – что западные социальные системы дезориентированы и лишены мудрого государственного управления: возможности „экономической эффективности“, „благосостояния“ и сверхпотребления не уравновешиваются достижением эмоционально-духовного благополучия и осмысленности человеческой жизни». Лишенный духовных скреп, лишенный традиционных религиозных институтов, Запад запутался «в своих моделях ценностей и потребительских идеалах». Все пирамиды-цивилизации пожирает одна мега-пирамида, система, лишившаяся «тормозов», образно пишут авторы «Проекта Россия».

Что еще объединяет два проекта – это пафос нормализации. Задачи, которые формулируются в обоих трудах, не являются запредельными, несбыточными. Речь идет о восстановлении внутренней нормы русской жизни, русской традиции. Не той «нормальности» цивилизованных стран, о которой говорят либералы, а нашей собственной нормы. Отсюда оптимистическое звучание обоих трудов. «В России назрела потребность в выдвижении органической мировоззренческой платформы, консолидирующей нацию и отодвигающей в прошлое неадекватные идеологии, которые, по сути, являлись не чем иным, как препятствиями для осознания природы нашей страны и провозглашения ее цивилизационной миссии. Речь идет о восстановлении нормальной России после острейшего кризиса последнего Смутного времени» (Русская доктрина). «В России имеется не только много проблем. В России есть и силы для их решения. И это не преувеличение. Есть кому восстанавливать и армию, и науку, и промышленность и образование и т. д. Люди всех возрастов, и старая гвардия, и совсем молодые, ждут одного – когда их позовут» («Проект Россия»).

Как в «Проекте Россия», так и в Русской доктрине глубоко осознается неспособность властей вырабатывать верную стратегию исходя из узких рамок одной эпохи, одной человеческой жизни. «Индивид живет часами и сутками, общество – веками и тысячелетиями. (…) Его цели всегда определяет ситуативно-сиюминутное мышление. Во взрослом мире так мыслят дети» («Проект Россия»). Необходимость элиты, отказывающейся от «детского» сознания и способной к «взрослому» управлению, долгосрочному стратегическому мышлению, означает два главных требования. В «Проекте Россия» – это требования обеспечения преемственности власти, в пределе монархической. В Русской доктрине – это выработка нового правящего слоя: компетентной в плане оперативно-тактического управления новой аристократии, а также неподверженной партийно-конъюнктурным колебаниям смыслократии:

Необходимость элиты, отказывающейся от «детского» сознания и способной к «взрослому» управлению, долгосрочному стратегическому мышлению, означает два главных требования. В «Проекте Россия» – это требования обеспечения преемственности власти, в пределе монархической. В Русской доктрине – это выработка нового правящего слоя: компетентной в плане оперативно-тактического управления новой аристократии, а также неподверженной партийно-конъюнктурным колебаниям смыслократии.

«Должны быть и структуры, занимающиеся исследованием, прогнозированием перемен и даже отчасти их управлением, а также инновациями, формированием стратегий, подбором и воспитанием кадров высочайшего класса».

Насколько тесно связаны два этих требования – покажет будущее. Связь между ними может оказаться настолько тесной, что это не осознается сегодня самими создателями двух концепций.

О месте России в мире

Обозрение сходств между двумя трудами – Русской доктриной и «Проектом Россия» – можно продолжать до бесконечности. Остановимся на более тонкой и трудной теме: несходствах, несовпадениях и несогласиях между двумя подходами. Из обзора таковых может стать понятно, насколько современные консервативные проекты способны дополнять друг друга, противоречат ли они друг другу, или создают общее смысловое поле.

К примеру, если мы возьмем вопрос о месте и роли России в современном мире, мы увидим, что детали двух рассматриваемых книг действительно создают общий контекст. По мысли авторов «Проекта Россия», уникальность нашей страны связана с ее способностью объединять самые разные народы и культуры, не теряя при этом генерального курса: «Всегда получается не противоречивая толпа, а гармоничная структура, медленно, но неуклонно продвигающаяся к цели». «Терпимость делает Россию самой потенциально опасной страной. Россия может вокруг себя собрать мир, тогда как Китай, Индия или любая страна Европы и Америки не способна на такое. Поэтому упор сделан на как можно более активное разрушение нашей страны».

Совсем с другого конца заходят авторы Русской доктрины: «Нужно заключить полномасштабные стратегические союзы по безопасности и хозяйственной кооперации с Индией, Китаем и Ираном и сделать этот союз открытым для других участников (в том числе и не евразийских). Такая „альтер-глобализация“ – создание своего рода „больших скреп“ в Евразии вокруг и через Россию – явится сама по себе возвращением миссии России».

Есть нюансы также и в оценке советского периода отечественной истории. В оптике «Проекта Россия» большевики «спасли Россию от нового вторжения мамоны. Сегодня мамона опять стоит на пороге. И снова мы видим предпосылки, позволяющие утверждать, что в России скоро возникнет новая сила. Совместив в себе все лучшее от СССР и монархии, эта сила в очередной раз сможет дать отпор своему кровному врагу – мамоне». В Русской доктрине советский период рассматривается во всей его сложности: показаны и варварство, разрыв с историей, высвобождение на поверхность русофобских тенденций в идеологии «революционной интеллигенции», наконец, тотальный антицерковный, антихристианский террор, – на уровне «надстройки». И в то же время показан «базис» – новый национальный проект для России: «Если и можно было говорить о „рабстве“, то это было рабство предков потомкам, прошлого будущему. Нация шла на огромные жертвы, материальные и людские, недоедала, недополучала, главное – не доживала, понимая свои жертвы как фундамент для великого будущего, величественные символы которого представлялись ей в настоящем». «Оклеветанная и расхищенная Советская Цивилизация продолжает и теперь, спустя полтора десятилетия, питать нас своими соками. Пока еще живы люди, встроенные в структуру советской цивилизации, пока они не утратили своих знаний и опыта, возможно и возобновление, и развитие цивилизационной традиции, которую попытались насильственно прервать». Отсюда вытекает императив создать новейший «смыслократический проект», который не просто примирит разные цивилизации, но и позволит России выйти в мировые моральные и интеллектуальные лидеры.

О демократии и монархии

В оценках современной российской «псевдоэлиты» оба труда очень близки. В «Проекте Россия» они названы слоем «мелко думающих людей», не способных подняться до социальной ответственности. Поэтому политическая элита рассматривает доставшуюся ей власть как «„халявный“ ресурс, позволяющий решить вопросы материального и амбициозного характера». Русская доктрина обосновывает свою концепцию острой нужды в масштабнейшей ротации элит следующим образом: «Чиновники в нынешней общественной атмосфере настраиваются не на сберегающе-упорядочивающую работу – они воспроизводят скорее настрой потребителей. Служба рассматривается ими как потребление, а государство – как объект потребления». Экономическая и административная элита «осуществляет юридическое и бухгалтерское прикрытие своего потребления, не способствующего восстановлению реальной экономики России и оздоровлению ее социальной инфраструктуры. Эти номенклатурные „мутанты“ сегодня служат главным тормозом на пути преодоления последствий Смутного времени».

В обоих трудах содержится критика демократии. «Проект Россия», анализируя антропологические предпосылки вырождения современной глобальной цивилизации, приходит к выводу, что это вырождение неразрывно связано с демократией: «Сегодняшняя Европа напоминает человека, у которого кости (элита) растворилась в мясе (массе). Некогда гармоничный организм становится кожаным шевелящимся мешком мяса, не имеющим ни цели, ни смысла». Народ всегда был и будет подобием детей, которые нуждаются в опеке родителей. Поэтому демократические принципы в корне лицемерны: «Масса охотнее принимает не то, что истинно – в этом она разобраться не может, – а то, что соответствует ее желаниям в чувственной сфере».

По-другому ставит вопрос о демократии Русская доктрина: «К русской модели демократии, адекватной нашей цивилизационной специфике, мы пока еще не подступились. (…) Дело в том, что современная наша демократия не вызвана процессами внутренней глубинной политической эволюции русских социальных структур». Русская доктрина предлагает развернутую концепцию трех принципов государственного устройства, согласно которой национальная власть России должна строиться как сочетание демократии, компетентной аристократии и единоначалия в их конкретных политических формах. Профанация этих принципов – узурпация единоличной власти, «демократическая» демагогия или формирование олигархических кланов – наносит ущерб согласованному национальному порядку. Таким образом, Доктрина указывает «демократии» положенное ей естественное место: «Мы не считаем, что Россия должна полностью отказаться от демократии, тем более что сам принцип демократической процедуры, определенная справедливость, заложенная в этом принципе, всегда были на Руси признаваемы. Мы считаем, что русская нация должна отказаться от того, чтобы рассматривать демократию в качестве сверхценности политического устройства России».

Переходя к ключевой задаче своего изложения, «Проект Россия» провозглашает: «Мы предлагаем новую государственную систему – Царство, базовый принцип – совмещение элементов наследственности и выборности. Лучшие качества монархии соединяются с лучшими качествами советской системы». Из дальнейшего изложения становится ясно, что в выборах монарха сможет участвовать только элита, сформировавшаяся за время служения России.

Много страниц «Проекта Россия» посвящены обоснованию идеи монархии, в этом смысле он продолжает традицию видных русских мыслителей начала XX века (Л. Тихомирова, В. Розанова, И. Солоневича и др.). Одним из главных аргументов этого ряда является тезис о том, что «монархия выводит высшую власть за границы борьбы». Царство рассматривается как «живое продолжение народного организма», система со строгими правилами, которые не позволено нарушить в том числе монарху.

Русская доктрина, напротив, крайне осторожна и немногословна в отношении идеалов монархии. В ней широко представлены концепции «духовной суверенности» и «национального самодержавия». Но под последним понимается не монархический режим правления (узкая трактовка понятия), а самостояние, самостоятельность нации, высший политический идеал цивилизационной самодостаточности, в том числе обладание собственной религиозной идентичностью, своими принципами устроения государства и общества, конститутивная защищенность верховной власти как выразителя общенациональной воли от стремлений того или иного класса или социальной силы к перехватыванию политической инициативы.

Что касается проекта восстановления монархии как такового, то во всей почти тысячестраничной Русской доктрине этому уделено всего несколько абзацев. В частности, говорится: «Монархия могла бы увенчать государственное устройство как ее зрелый цвет. Но на пути к восстановлению монархических институтов России, возможно, придется пройти и через диктатуру, и через авторитарное правление, другие автократические формы. Для „монархистов“ это не должно представлять большой проблемы – поскольку оформление политического режима в любом случае является лишь относительным приближением к государственному идеалу. Приход к монархии после длительного периода удаления правящих династий от власти не может произойти легко и безболезненно. Одним из наиболее вероятных путей учреждения вновь монархии в России было бы сознательное решение правящих сил, институтов, согласное с народным общественным мнением. Проект восстановления монархии может разрабатываться на конкурсной основе. Мы предвидим, что основной спор может разгореться между тремя проектами: 1) восстановления старой правящей династии (Романовых) (…); 2) прямого избрания монарха на Земском соборе из нескольких кандидатов (…); 3) воспитания монарха с детских лет – под опекой и контролем правящего слоя; в последнем случае может быть создано нечто вроде школы для нескольких сот мальчиков, набираемых со всей России. Один из этих мальчиков, достигнув полного совершеннолетия, будет избран будущим монархом путем согласия педагогов, государственных мужей и духовных авторитетов между собой (…)».

Об элите

Если «Проект Россия» больше сосредотачивается на критике демократии и превознесении монархического типа государственного устройства, то Русская доктрина настаивает на равновесной триаде государственного устройства. В этом смысле особое значение приобретает третий по отношению к демократии и автократии принцип – принцип аристократии, особой ветви власти компетентных и заслуженных лиц. При этом в Доктрине подчеркивается: «Не имеет решающего значения, какая конкретно форма сочетания политических начал восторжествовала в данный момент, – ведь эта форма находится в зависимости от правящего слоя. При наличии здорового правящего слоя никакая диктатура не способна представить угрозу для национально-государственной традиции. Если же правящий слой болен, то политические формы сами по себе не послужат ему лекарством».

Что касается аристократического слоя, «Проект Россия» указывает, что одним из важнейших механизмов его формирования, поддержания и воспроизводства будет механизм религиозной традиции: «Что такое элита? Это люди, цели которых лежат за рамками земного мира. Сильные понимают свои таланты не как возможность обижать слабых, а как возможность защищать и помогать слабым. Как отец и старшие братья в семье. Элита понимает смысл жизни как спасение своей души через устроение общества, где каждый имеет шанс спасти душу. Для этого она стремится исполнить заповеди Божии».

В «Проекте Россия» подлинная элита как взрослые противопоставляется основной массе народа как детям, нуждающимся в руководстве и защите. Для подлинных аристократов, служащих нации и монарху, определяющими являются не инстинкт самосохранения и не собственная самооценка, а духовная ипостась, через которую происходит реализация человечности. «Проект Россия» в своем видении элиты будущего приближается к орденской идее – это должен быть сплоченный религиозный, одухотворенный слой самоотверженно служащих своим идеалам людей. «Власть, построенная на принципе веры, бесконечно прочнее системы, построенной на знании».

Русская доктрина стремится нащупать конкретные параметры рекрутирования правящего слоя, как через призыв сверху (идеологическая ротация) так и выстраивание сетевого сообщества по принципу «дорогу наиболее способным» (профессиональная и творческая ротация). Эта тема излагается в доктрине достаточно подробно. В число принципов рекрутирования новой аристократии войдут новая система критериев стажа и ранга, открытость фактов служебной и политической биографии, публичность деклараций о доходах и собственности, введение нового ценза компетентности, специальных методов проверки чиновника на лояльность и неучастие в прошлом в схемах хищений и др. При этом особую роль в этом слое будет играть смыслократия, особое, качественно своеобразное сообщество, заинтересованное в добросовестной конкуренции и выявлении новых талантов, требующее от своих участников постоянного подтверждения завоеванного авторитета. Таким образом, в контексте Русской доктрины знание не противопоставляется вере, а вера не служит тем последним аргументом, который вступает в силу, когда не хватает сведений и недостает четкого представления о требующей решения социальной проблеме.

Два плана действий

План действий «Проекта Россия» можно обозначить как собирание единомышленников, накопление сил и консолидация вокруг единого представления о враге русских и русской цивилизации: «Первое, что необходимо сделать, – обозначить врага. Сама по себе фиксация укрупняет проблему до уровня свой – чужой. Этим упрощается ситуация, что позволяет огромному количеству людей понять ее. В итоге мы уходим от мелочных дрязг, к обсуждению которых нас сегодня так активно толкают демократические „швондеры“. Когда враг становится понятен, исчезают полутона. Проблемы, ранее казавшиеся неразрешимыми, решаются сами собой». «Сначала нужно сплотиться против врага, а потом уже разбираться, что будет вместо демократии – возрождение СССР, восстановление монархии, введение диктатуры или разработка новой государственной модели».

Здесь пролегает еще одно существенное отличие между двумя трудами. Русская доктрина шире по замыслу. Ее программа преобразований подробна и всеобъемлюща, авторы не побоялись предложить конкретные меры и решения, вплоть до концепций тех или иных законов, переустройства государственных органов, общественных институтов. Местами мы даже углубились в область конкретных сценариев и отдельных проектов. Сделано это было, в том числе, для наглядности.

В то же время Русская доктрина шире по идеологическом охвату. По ее меркам «Проект Россия» представляет собой достаточно точное и весьма талантливое изложение мировоззрение той силы, которую Русская доктрина предлагает назвать будущей партией «державников». Это должна быть одна из двух главных партий в России будущего наряду с партией «народников» (названия партий условные). Стоит подчеркнуть, что партия в данном случае понимается не в классическом смысле – речь идет не о борьбе за власть, а о двух крыльях в системе политического представительства, двух полюсах Земского собора, которые не соперничают друг с другом, но держат сообща крепления единой государственной конструкции.

Что касается конкретных сценариев ближайшего будущего, то Русская доктрина рассматривает не один такой сценарий, а три. Соответственно и план действий в Доктрине носит более разветвленный характер. Так или иначе, вектор развития лежит через построение более централизованной, чем нынешняя, государственной системы с усилением верховной власти и существенной переборкой государственной машины. Для выработки здорового правящего слоя России предстоит пройти через авторитаризм, возможно даже, через период национальной диктатуры, и маловероятно, что такая выработка может состояться в режиме замещения аристократического и автократического начала власти безбрежно разлившейся и все затопившей «демократией».

Русская доктрина – это собирающий, а не разделяющий, документ

Всемирный Русский Народный Собор на слушаниях 20 августа обсуждает Русскую доктрину – коллективный документ группы экспертов, предлагающий пути модернизации России на базе духовно-нравственных ценностей, традиционных принципов русской цивилизации, в духе идеологии «динамического консерватизма». Основной разработчик и соредактор Русской доктрины, зампред правления фонда «Русский предприниматель» Виталий Аверьянов в интервью порталу «Интерфакс-Религия» (20 августа 2007 года) дал оценку полутора годам существования проекта и рассказал о новой роли интеллектуального класса в процессе государственного строительства современной России.

– Как зародилась сама идея Русской доктрины, и как она создавалась?

– Доктрина была фактически создана за полгода – она разрабатывалась с весны по осень 2005 года. По масштабу, охвату тем, качеству экспертных материалов, объему работы, связанной с их изучением, подобные труды в такие сроки никогда никем не осуществлялись. Дело, конечно, не в наших чрезмерных талантах – просто большая часть экспертной команды была внутренне готова к такому предложению, ждала, что ее позовут делать что-то настолько масштабное. На семинарах, которые мы устраивали в начале разработки документа, по мере осознания замысла наши коллеги говорили: «Наконец-то!»

Сама идея Русской доктрины не была рождена в одной голове. Фонд «Русский предприниматель» вынашивал замысел некоей масштабной программы национального развития, однако формулировка ее в начале 2005 года была еще довольно расплывчатой. Основными соучредители нашего аналитического центра выступили со стороны фонда его руководители Олег Костин и Сергей Писарев, а со стороны творческого коллектива – главный редактор журнала «Русский предприниматель» Андрей Кобяков, его заместитель Владимир Кучеренко (более известный как Максим Калашников) и Ваш покорный слуга. Тогда мы сообща начали нащупывать идею такой программы. Вскоре к нам присоединились другие люди, и эта идея стал приобретать все более реальные очертания. Таким образом, Русская доктрина с самого начала была работой по-настоящему соборной. Слово «соборность», на наш взгляд, в данном случае не проходное. И не случайно поэтому начинающееся сейчас более тесное сотрудничество разработчиков документа со Всемирным Русским Народным Собором.

Название, кстати, также не пришло в голову кому-то одному – оно было вычленено среди многих других обсуждаемых вариантов и понравилось всем. Слово «Русская», впрочем, поначалу вызывало много споров – нам говорили, что мы очень рискуем, поскольку это слово в названии труда может вогнать нас в какой-то радикальный ассоциативный ряд – с нацизмом, фашизмом и так далее. Однако мы все-таки тогда настояли именно на таком варианте и не жалеем об этом – название получилось достаточно адекватным и содержанию задач, которые стояли перед нами, и самому духу доктрины.

– А почему именно «доктрина»? Не программа, стратегия, проект?

– Это более сложный вопрос. Выбранное нами слово «доктрина» употребляется в не совсем обычном значении. Доктрина, как правило, ассоциируется с документами не очень большого жанра, являясь чем-то сжатым, обобщающим, к примеру, такова «доктрина Монро». Здесь же речь шла о том, что мы создаем новый жанр. Действительно, какие бы параллели мы ни проводили, скажем, со сборниками русской интеллигенции начала XX века, типа «Из глубины», или «Вехи», или выходившими уже в 1990-е годы сборниками, посвященными национальной идее, все это был привычный классический жанр. Существует и другая тенденция – авторские, монографические работы, типа «Как нам обустроить Россию» Солженицына.

Но Русская доктрина – это не сборник статей, не смотр интеллектуальных сил и не авторский труд. Это первая попытка создать общее стратегическое видение, при котором точки зрения различных экспертов и мыслителей не до конца совпадают, но перетекают друг в друга, переплавляются в общем горниле. Более близкие аналоги, казалось бы, можно найти за рубежом, имея в виду тамошние «фабрики мысли», «мыслящие корпорации». Там создавали такие работы, как «Япония в XXI веке» или «Новый американский век» в США. По жанру это несколько ближе, но также отнюдь не идентично Русской доктрине. Прецедентов в принципе не было, это действительно новый жанр.

– Тем не менее, у вас перед глазами были удачные образцы «обкатки» таких интеллектуальных продуктов в стратегической политике отдельных государств?

– Приведенные мной примеры действительно на тот момент стали формулировкой национальной идеи для своих государств. В Америке ведь вообще существует целый ряд центров, занятых постоянным созданием подобных продуктов. «Новый американский век» был в некотором смысле победителем конкурса. У нас же долгое время речи не заходило не то что о конкурсе, но даже о попытках запустить первую ласточку в этом направлении. Говорили на словах о плюрализме, но фактически либералы долгое время держали монополию на идеологическое пространство. Лишь в 2005 году что-то стало меняться: начали появляться какие-то масштабные альтернативные системы мировоззрения, имеющие практическое значение.

Одновременно с Русской доктриной появился проект «Россия». Он не претендовал на то, чтобы быть объемлющей масштабной идеологией, но был, по крайней мере, попыткой дать государствообразующую идею, во многом воспроизводящую старую монархическую. Как направление этот проект нам близок, мы знакомы с его авторами, хотя они и не ставят свои имена на обложку. Однако если у них была задача несколько стронуть с места залежавшиеся стереотипы общественного сознания, которые сложились в советское время, то нашей задачей было дать весомую, масштабную и системную альтернативу, развернуть перспективу консервативных преобразований, видение того, как можно за пять-десять лет привести страну в более-менее нормальное состояние.

Именно с 2005 года значительная часть нашей элиты задумывается о том, что в государственной работе больший вес должен все-таки принадлежать единоначалию, автократическому началу. В доктрине мы тоже пишем о том, что, помимо демократического начала, считающегося сейчас единственно достойным и центрирующим в политической системе, автократическое и аристократическое начала должны быть не менее значимыми. Это истина, о которой необходимо говорить. Любое государство, развивающееся на большом историческом отрезке, обязательно постоянно воспроизводит все три начала – демократическое, автократического и аристократическое – и приводит их в равновесную модель. Иначе полноценного государственного развития просто не может быть, демократия сама по себе не способна обеспечить формирование и возобновление достойного правящего слоя в стране. И в так называемых «новых демократиях» это хорошо заметно.

Однако мы дерзнули на то, чтобы, помимо этих трех начал, описать еще и четвертое, «смыслократическое», которое также имеет прямое отношение к власти – власти над умами, над смыслами. Эта власть стратегическая, ее задача – построение долгоиграющих моделей развития, прогнозирование будущего и даже отчасти управление им. Должно возникнуть новое смыслократическое поле, не ограниченное партийной дискуссией в парламенте и публицистической полемикой в СМИ. Смыслократия – это люди, которые создают смысл на перспективу, формулируют новые идеи и слова, старые смыслы ставя в новый ракурс. Это необходимо для того, чтобы нация могла гибко приспосабливаться к новым историческим условиям и реагировать на вызовы и угрозы, которые появляются в новом веке. Поэтому рождение подобных интеллектуальных концепций в принципе должно вселять оптимизм, такие «смыслократические» структуры обязательно должны быть созданы в нашей русской цивилизации. Наша задача – их создать, иначе мы будем проигрывать тем, у кого такие структуры есть. А они есть сегодня у Запада, Китая, у исламского мира.

– Философы как самое привилегированное сословие – «стражи» порядка в идеальном государстве у Платона…

– У нас не только философы – у нас есть экономисты, политологи, представители точных наук, эксперты в области управленческой практики, специалисты по созданию правовых механизмов и так далее.

– Русская доктрина как интеллектуальный проект живет уже около двух лет. Как Вы оцениваете для себя это время? Многого ли удалось уже добиться в свете задач, которые вы ставили для себя изначально, и какие были проигрыши?

– Это оценивать очень трудно. У любого творческого человека, мыслителя всегда есть завышенные ожидания от того, как отзовутся его идеи. С другой стороны, если смотреть правде в глаза, за эти два года очень многое произошло. Во-первых, страна изменилась. Очень многое поменялось в риторике власти – взять хотя бы два последних ежегодных послания президента Федеральному Собранию.

– Вы усматриваете в этих переменах какую-то вашу непосредственную заслугу?

– Мы не то что усматриваем – мы знаем, что доктрину используют при выработке разных документов, в том числе и президентских посланий. Мы находимся в контакте с властью, ведущими политическими партиями и достаточно адекватно представляем себе путь доктрины «наверху». Мы видим, что идеи документа за это время глубоко проросли, они уже влияют на политическую практику. Есть прецеденты, когда нас поднимают на щит новоявленные политические партии.

Не менее адекватно мы представляем себе путь нашего труда среди широкого читателя. В апреле этого года вышел массовый тираж «Русской доктрины», в пять тысяч экземпляров, в издательстве «Яуза-Пресс». Книга поступила во все крупные магазины Москвы, Питера и некоторых других городов России. Сейчас этот тираж уже практически разошелся, и в сентябре издатель планирует его повторить. Также уже почти год существует сайт с полным текстом «Русской доктрины». К нам приходит много писем, на форуме сайта идет довольно ожесточенная полемика между читателями.

– Какие задачи вы ставили перед собой на начальном этапе – максимальной раскрутки доктрины? Чтобы о ней начали говорить, обсуждать, рефлексировать по этому поводу?

– Конечно, такие задачи мы ставили, хотя, говоря откровенно, разветвленной стратегии продвижения доктрины у нас не было. Тем не менее, этот процесс развивается. За это время вышло немало публикаций о доктрине, мы были с ней на телевидении, радиостанциях. В день послания президента 2006 года нас пригласили на передачу «Национальный интерес» телеканала «Россия», и ведущий программы отметил тогда, что послание главы государства и доктрина идут в каком-то смысле «ноздря в ноздрю». А ведь тогда прошло всего полгода со времени выхода в свет нашего документа. Сейчас подобные сигналы становятся еще более существенными.

– И в целом Вы довольны вниманием, которое оказывается вам сейчас со стороны государства, властных структур?

– Знаете, может быть, это не совсем правильная постановка вопроса – ведь никто никому не обязан. Мы будем продвигаться дальше. Наша амбициозная задача на сегодня – это разработка нового документа, Русской доктрины-2. Это будет уже не просто стратегический труд, но программа среднесрочных преобразований России на перспективу пять-восемь лет. Это будет очень прагматический, легко применимый документ, который может стать рабочим инструментом в руках президента, правительства, правящей партии. Для программы среднесрочных преобразований первая Русская доктрина выступает как своеобразный фундамент. Русская доктрина-2 будет интересна, в первую очередь, людям, занимающимся политической и административной практикой, тогда как Русская доктрина-1, на наш взгляд, интересна всем людям, которые неравнодушны к судьбе России. Нельзя сказать, чтобы она была далека от практики, – она тоже практический и даже политический документ. Не в том смысле, что он конституирует какие-то новые политические силы, а в том, что он создает новую политическую и, в первую очередь, идеологическую повестку дня.

Русскую доктрину-2, ее первую часть, мы надеемся представить примерно через год, и хотелось бы надеяться, что именно данный документ получит должную поддержку и внимание со стороны тех, к кому она обращена.

– Предполагает ли Русская доктрина возможность корректировки, внесения изменений? К примеру, в ходе предстоящих летних слушаний Всемирного Русского Народного Собора?

– Важно оговорить, что мы не догматически мыслящие люди. Мы открыты к диалогу и всевозможным поправкам, уточнениям, даже серьезным коррективам. Русская доктрина – это не какой-то застывший документ, на каждом положении которого мы настаиваем. После написания документа мы получили отзывы от многих представителей нашей экспертно-интеллектуальной среды.

Для нас само обсуждение доктрины на слушаниях ВРНС не является знаком того, что Собор на сто процентов разделяет наши убеждения, подписывается под каждой запятой документа. Скорее, можно говорить о том, что Всемирный Русский Народный Собор, слава Богу, поддержал эту инициативу в целом, тем самым давая понять, что выработка национальной стратегии, динамически-традиционного взгляда в будущее, мировоззрения динамического консерватизма созвучна соборным идеям. Ведь если посмотреть на Соборы последних лет и те идеи, с которыми выступают на них митрополит Кирилл и многие ведущие деятели Собора, будет очевидно, что мы движемся в одном направлении. Поэтому важно в дальнейшем совместно разрабатывать это русло, привлекать новых экспертов и делать эту работу соборной уже не только по принципу ее организации, но и по ее общенациональному масштабу.

– Но наверняка ведь вам приходится встречать и немало критических откликов на ваш труд – со стороны, скажем, скептиков, которые отказываются верить, что Русская доктрина – это не «умозрительная утопия», как вы заявляете в документе.

– Вы знаете, таких критиков не так уж и много. Поделюсь наблюдением. Мы представляли доктрину на очень многих площадках, и, как правило, с подобными высказываниями выступали те, кто документ не читал. Те же, кто с ним знакомился, в основном задумывались о том, что действительно удалось создать альтернативу – и либеральной, и социал-демократической, и радикально-националистической идейным платформам. На сегодня в общественном сознании граждан России очень прочно присутствуют несколько этих перечисленных выше идеологий, но они являются во многом привнесенными в русский цивилизационный мир. Они порождены не в России, вне русских условий. Даже радикальный национализм – это не русское явление.

А Русская доктрина некоторым образом расчищает это пространство от духовных отходов других цивилизаций, которые отравляют нас. По крайней мере, мы очищаемся на том участке, на котором работает доктрина, в головах тех людей, кто ее принимает. Может быть, само по себе это – самая важная задача, которую удалось решить. Доктрина в этом смысле важна как обращение к самому себе. Может быть, именно поэтому наши оппоненты и не так часто выступают с упреками в утопичности – потому что видят, что за нашим мировоззрением стоит государственная традиция, тысячелетний опыт. У нас есть очень сильные аргументы, которых нет у идеологов других направлений, – мы действительно отстаиваем национально-цивилизационную идентичность России. И, хотя у нас есть мощная патриотическая традиция в публицистике, в общественной мысли, тем не менее, столь всеобъемлющего и системного взгляда на Россию и ее будущее до нас не представил никто.

Наиболее резкими критиками доктрины оказываются люди, которые боятся, что она прочно войдет в поле общественного сознания, займет в нем авторитетное место. Это люди, которые занимаются проповедью насильственной интеграции России в то, что они называют «цивилизованным миром». Это те, кто отказывает России в праве называться самостоятельной цивилизацией и пытается навязать нам как нации комплекс вины за какие-то исторические трагедии. А также комплекс толерантности, не нашей исконной терпимости, которая в России всегда была высоких образцов и позволила собрать такое государство, а какой-то неведомой нам новой толерантности, которая якобы в других государствах достигла лучших, чем у нас, исторических результатов. Естественно, для таких людей Русская доктрина – это очень серьезная опасность, угроза их возможностям и впредь безнаказанно культивировать в России дух ущербности и самоотрицания.

Поэтому, думаю, критика будет нарастать. Пока наши оппоненты рассматривают доктрину как теоретический документ, своего рода интеллектуальные штудии. Но по мере того, как мы будем расти, а наши смыслы – входить в политическую жизнь, эта критика будет обостряться.

– Вы не почувствовали, что реакция на доктрину ранжируется в зависимости от идеологических взглядов читателя? То есть человек либеральных взглядов заведомо объявляет проигрышными перспективы документа, а ориентированный консервативно читатель ее принимает.

– Сложный вопрос. Я перебираю в памяти выступления различных людей и вижу, что жизнь гораздо богаче, чем рамки идеологий. Люди всех идейных толков и направлений реагируют очень по-разному. На наш взгляд, и это подтверждает общение с людьми в течение этих лет, доктрина обладает достаточно редким интеграционным потенциалом. На почве доктрины и в период ее разработки, и после, люди разных оттенков, в частности, патриотического направления, находят в ней себя. Они видят в ней повод для того, чтобы не столько спорить, сколько помогать друг другу. А поскольку сейчас патриотами себя называют и либералы, и коммунисты, и националисты, получается, что доктрина оказывается той платформой, на которой наиболее вменяемые представители этих течений даже могут помириться. Не исключено, что многие оставят свои не вполне, на наш взгляд, зрелые идеологические увлечения 1990-х годов и помирятся именно на почве возможности такого продуктивного синтеза идей ради России, ее будущего. Поскольку доктрина сегодня рассматривается скорее как смыслократический документ, как разговор о базовых ценностях, представители практически всех ведущих российских партий не отказываются с нами сотрудничать. В этом смысле это не разъединяющий, а собирающий документ.

– Кстати, по поводу предстоящих парламентских выборов. «Великая Россия» официально объявила Русскую доктрину основой своей идеологии. Вы не опасаетесь, что вас теперь начнут ассоциировать исключительно с представителями этого политического движения?

– В своем выступлении на учредительном съезде «Великой России» я откровенно и честно им сказал, что шансов на регистрацию у них очень мало. В то же время я отметил, что среди членов партии есть наши соавторы, поэтому мы рады приветствовать ее создание, и подчеркнул, что доктрина писалась не под какую-то конкретную политическую структуру или фигуру, а под Россию в целом. Я надеюсь, что они это поняли. Приватизировать нас не получится ни у кого из политических сил, даже если это будет правящая партия. Это наша принципиальная установка – мы действительно считаем партийную систему несколько устаревшей. Партии сегодня не самодостаточны, они представляют собой служебные инструменты в политической борьбе. Это своего рода «протезы». Поэтому делать ставку только на одну партию было бы близоруким для современных серьезных идеологов.

– Если все-таки вернуться к уже затронутой Вами теме – названию документа… Определенным кругам оно и в самом деле может показаться проблемным и получить какую угодно трактовку. Часто ли вам приходится выслушивать упреки в шовинизме, национализме и так далее?

– Такие обвинения опять же раздаются со стороны тех, кто не знаком с доктриной. Все, кто ее читал, в том числе представители коренных народов России, этнических меньшинств, выражают в этом смысле полное ее приятие. В ней изложена концепция сверхнациональной нации, русскости как служения России. Эта концепция очень смела, где-то она, может быть, забегает вперед, туда, куда общество еще не успело прийти, где-то же отсылает к нашим старым ценностям, потому что за годы советской власти нас отучили воспринимать слово «русскость» так, как его воспринимали раньше. Вследствие специальной, на наш взгляд, терминологической диверсии слово «русский» начали употреблять как синоним понятия «великоросс» – навязали ему чисто этническое, заужающее значение. Для нас же понятие «русскость» – это, прежде всего, цивилизационная характеристика, связанная с великой культурой, великим государством, огромным историческим пространством. Все, что принадлежит этому пространству, что вошло в плоть и кровь нашей цивилизации, вросло в ритм жизни нации и страны, это все русское. В этом смысле мы ближе к имперской идее, чем к идее этнического национализма, западноевропейской и модернистской по своему происхождению.

– Какова была реакция на Русскую доктрину религиозных кругов?

– На частном уровне мы слышали очень много отзывов со стороны архиереев, священников Русской Православной Церкви и мирян. Хотя были и официальные отзывы, например, от Московской Духовной академии. В основном выражалось удовлетворение тем, что у православных мирян появился документ, позволяющий им, не афишируя свою религиозную принадлежность, выйти в мир с гражданским, развернутым, широко представленным самосознанием. И с большой радостью могу сообщить, что подобные отзывы мы, пока в частном порядке, встречаем и от многих мусульман. Правда, нельзя сказать, что доктрина в достаточной мере учла религиозную тематику и представила ее пропорционально тому звучанию, которое она должна иметь в нашей общественно-политической практике. В Русской доктрине-2 мы постараемся обязательно это компенсировать, поднять эту тему на большую высоту, найти творческие решения, чтобы межрелигиозное согласие в стране получило бы новые перспективы своего развития и укрепления, чтобы государству удалось купировать угрозы нашей безопасности, связанные с религиозным и этническим факторами.

Звучали отдельные резкие высказывания вроде критики на интернет-сайте нижегородских мусульман. Однако было заметно, что автор этого критического выступления попросту не читал доктрину – иначе он высказался бы в совсем ином тоне. Кто-то, вероятно, указал ему отдельные цитаты из доктрины, и автор поспешил выступить с обличением.

– Какие результаты сотрудничества разработчиков Русской доктрины и Всемирного Русского Народного Собора стали бы для вас наиболее успешными?

– Мы надеемся, что доктрина станет одним из важных документов, формирующих повестку дня XII Всемирного Русского Народного Собора, который пройдет в феврале 2008 года. В наши планы также входит разработка небольшой по объему доктрины молодежи, которую надо будет обсудить на предстоящем XII ВРНС. Этот молодежный документ, возможно, станет позитивным вектором для создания при Соборе Ассоциации общественных молодежных организаций – воспитательных, образовательных, духовно-патриотических. Мы заметили, что Русская доктрина получает большой резонанс именно у молодого поколения. Несмотря на достаточно непростой текст, рассчитанный все-таки на образованных людей, с интересом читают доктрину и старшие школьники, и студенты. На их сердце и ум новые идеи и замыслы ложатся как-то легче, чем на сознание взрослых, уже сложившихся людей.

У нас есть очень сильные аргументы, которых нет у идеологов других направлений, – мы действительно отстаиваем национально-цивилизационную идентичность России.

После соборных слушаний оппоненты забеспокоились

(Из беседы на «Народном радио» 4.08.2007)

– Сегодня у нас в гостях Виталий Владимирович Аверьянов, философ, зампредседателя фонда «Русский предприниматель» и соредактор Русской доктрины. Несколько недель назад мы проводили передачу с Виталием Владимировичем, на которой было заявлено, что 20 августа в Даниловом монастыре состоятся слушания по РД. Мы обещали, что вернемся к теме Доктрины после этого собрания. И вот сегодня мы выполняем обещанное. Давайте начнем с итогов этих слушаний, каковы их результаты и как они проходили?

– Мы полагаем, что соборные слушания прошли очень успешно. Основная цель, которую ставил перед ними Всемирный Русский Народный Собор, достигнута. Мы услышали многие комментарии к Доктрине, многие пожелания по корректировкам ее содержания, а также пожелания поучаствовать в дальнейшей разработке. Но главное, что мы услышали от руководства Собора подтверждение того, что мы становимся партнерами, что мы движемся в одном русле. И на XII ВРНС, который пройдет в феврале 2008 года, мы представим Доктрину уже и как плод совместных усилий. В частности, это будет такой новый документ как Доктрина российской молодежи, поскольку XII Собор будет посвящен именно теме молодежи и соберет впервые большое число юных делегатов.

Мы рассчитываем, что Собор поможет привлечь новых экспертов, поможет уточнить какие-то моменты, которые сейчас вызывают много сомнений. И, таким образом, работа станет соборной в полноценном смысле. А для нас это очень важно, потому что по порядку организации, по механизмам собирания интеллектуальных сил, приглашения авторов, учету разных точек зрения мы изначально старались соответствовать принципам соборности. Но тогда, в 2005 году, это было осуществлено на более узком экспертном уровне, а сейчас у нас появляется шанс реализовать этот же принцип соборности уже на общенациональном уровне. Это очень важно.

– Какие темы были затронуты и какова реакция Русской Православной Церкви, которую на слушаниях представлял владыка Кирилл?

– Митрополит Кирилл как заместитель Главы Собора вел эти слушания и его выступление, которое было наиболее ярким, получило наибольшую огласку. Он говорил о том, что Доктрина сложна, многомерна, очень богата содержанием, и не во всех деталях с ней можно согласиться, но в ней есть главное – это то, что предложена большая масштабная концепция, в которой основой развития России видятся традиционные базовые ценности русского народа и коренных народов России. Митрополит Кирилл подчеркнул, что в период выборов важно ни при каких обстоятельствах не оставлять этих ценностей, держаться их. И такое твердое следование основополагающим традициям поможет нам уберечь общество от рискованных потрясений.

В итоговом документе слушаний было отмечено, что Доктрину Собор предлагает положить в основу широкой общественной дискуссии, но не изолированно от других подобных разработок и инициатив. То есть Доктрина становится неким поводом для того, чтобы возникло здоровое соревнование между центрами концептуального творчества, между интеллектуальными командами, в том числе и разных идеологических ориентаций. А за соревнованием, даст Бог, последует и сотрудничество, и объединение сил. Здесь опять же мы весьма удовлетворены, поскольку изначально рассматривали свое детище не как попытку захватить какую-то монополию в общественной мысли, а как одну из первых ласточек новой эпохи идейного творчества, которое сейчас России остро необходимо.

– Каково отношение к вашей Доктрине со стороны патриотического блока нашего общества?

– Для того чтобы ответить на этот вопрос, нужно подчеркнуть, что ядро авторского коллектива Доктрины составляют люди, которые принадлежат к очень богатой патриотической и государственнической традиции общественной мысли. То есть в духе этой традиции труд и писался. Не государственники, если кто и приходил к нам, в процессе работы над Доктриной отсеялись. Мы не видим себя в качестве первооткрывателей, ведь направление мысли, к которому мы принадлежим, имеет свою многовековую историю. Мы стремились переключить нашу патриотическую традицию из состояния долгих споров, монографий и сборников в состояние соборной работы, выработки национальной программы, в состояние, как сейчас модно говорить, «мыслящей корпорации».

Другое дело, что, конечно же, эта традиция очень многообразна, в ней есть очень многие оттенки. И, несомненно, мы слышали упреки со стороны наших партнеров, коллег и единомышленников, которые считают, что некоторые моменты в таком документе нужно было бы прописать гораздо глубже и ярче. Например, нас упрекали в том, что мы мало пишем о монархии и монархизме, упрекали также в том, что надо было более классично прописать взаимоотношения Церкви и государства, идею симфонии властей. На что мы отвечали: вы конечно правы по-своему, но надо понимать, что документ этот пишется не только для наших единомышленников, он пишется для всей нации, он пишется, в том числе, и для тех людей, для которых тема симфонии властей, тема монархизма не близки, может быть, пока не близки. Необходимо, чтобы сознание нации дозревало до тех истин, которые вы уже усвоили, – так мы отвечали нашим друзьям на их упреки. Кого-то это удовлетворило, кого-то нет, это на самом деле тоже повод для дискуссии.

Но, тем не менее, мы сознательно прописали Доктрину в этих моментах крайне осторожно, для того чтобы не превратить создаваемый документ в знамя для небольшой группы последовательных, однозначных, полностью проявивших свое лицо и некий свой конфронтационный потенциал патриотов. Как раз конфронтационный потенциал мы постарались снизить, для того, чтобы стать стержнем для объединения разных вменяемых общественных сил. Мы стремились создать такой документ, который можно было бы выдвинуть в центр внимания всего общества, в том числе заставить и даже нынешнюю правящую политическую элиту обратить на него внимание.

И в этой связи я бы хотел затронуть еще одну тему, которая приобрела особую актуальность после Соборных слушаний и особенно после многочисленных комментариев в прессе. В этих комментариях журналисты, как это обычно бывает, многое перепутали – кто-то по недоразумению, а кто-то и с умыслом. Ведь сейчас в моде миф о «клерикализации» России, миф, который с легкой руки нескольких академиков силы либеральные, антитрадиционные всячески раздувают. Поэтому в связи со слушаниями важно отметить, насколько Русская доктрина все-таки церковный документ. У многих комментаторов, во многих СМИ проходит эта нить, что это Церковь в лице Доктрины предложила свой документ, что Церковь накануне выборов пошла в политику, пытается навязать свой консервативный взгляд обществу, власти. Мы как разработчики были бы не против ассоциаций с Русской Православной Церковью. Однако, не будем лукавить и отходить от правды. А правда состоит в том, что на сегодняшний день Русская доктрина была обсуждена не Русской Православной Церковью, а Всемирным Русским Народным Собором. Это общественная организация, общественный форум, в котором Церковь играет ключевую роль, но, тем не менее, это не Архиерейский собор, и не Поместный собор, и не структура Церкви. Напомню, что в Собор входят и представители других традиционных для России религий.

Но даже и Собор принимает Доктрину не безоговорочно, не как руководство к действию. Скорее речь идет о том, что Собор поддерживает само русло, в котором ведется мировоззренческий поиск, саму установку, согласно которой общество должно в своем развитии опираться на традиционные ценности. Что же касается Церкви, то мы можем быть благодарны ей в том числе и за то, что именно при ее участии в последние годы в России созрели такие условия, которые сделали возможным создание подобного документа, собирание таких экспертных команд, которые на очень высоком профессиональном уровне могут свои предложения сформулировать.

Вместе с тем, в Русской доктрине содержатся довольно радикальные политические предложения, и если бы Церковь полностью отождествляла себя с нашим мировоззрением, это могло бы послужить предлогом для обвинений. (И, как мы видим, благодаря нарочитой «простоте» и недобросовестности многих комментаторов, это уже ведет к первым обвинениям, попыткам внести раскол в Священноначалие Церкви.)

– А что это за радикальные политические предложения?

– Ну, например, мы подвергаем очень серьезной ревизии ценности демократии. Мы полагаем, что в России демократия не должна быть титульной формулировкой нашего политического строя, как сейчас это пока еще есть. Она должна быть одним из трех основных политических начал: автократического, аристократического и демократического, которые сообща организуют общество.

– Мне кажется, что это прямо мысль президента России сейчас, он боится, конечно, говорить об этом вслух, но периодически у него прямо-таки срывается…

– В ваших словах есть доля истины, потому что, наверное, у многих представителей власти и у Русской Православной Церкви мысли о ревизии навязанных России политических догм есть, но высказывать эти мысли официально пока они еще не готовы. А мы как представители общества можем это себе позволить.

– С одной стороны мы обсудили домыслы, связанные с Церковью. Но также, с другой стороны, поговаривают, что в какой-то степени за Доктриной стоит Кремль…

– Эти разговоры еще дальше от действительности. Ведь в тех слухах и догадках об инспирации Доктрины Церковью еще можно усмотреть какое-то правдоподобие. Поясню. Многие наши соавторы и эксперты люди православные. Наш Фонд «Русский предприниматель» также имеет определенные связи с Православной Церковью, например, в этом году он организовывал приезд в Россию мощей свт. Спиридона Тримифунтского. Но что касается наших связей в Кремле, могу сказать только одно: основные наши контакты и с Администрацией Президента, и с правительственными структурами произошли именно благодаря тому, что мы выступили с этой инициативой, что мы создали этот труд. А не наоборот.

– То есть они заинтересовались. С другой стороны, если бы вы там присутствовали, ведь наверняка ваши идеи продвигались бы гораздо продуктивнее.

– Несомненно. И совсем другие ресурсы были бы задействованы, в том числе и для продвижения Доктрины. О Доктрине гораздо чаще говорили бы по телевизору, и наши радиовыступления не ограничивались бы «Народным радио» и «Радонежем».

– А как относится к вам либеральное политическое крыло? Ведь Ваше продвижение должно их беспокоить, насколько я понимаю?

– Да, беспокоит. Причем после Соборных слушаний наши либеральные оппоненты забеспокоились гораздо сильнее. Раньше они воспринимали Доктрину как чисто мировоззренческую разработку, как некие теоретические штудии. Сейчас они начинают понимать, что это действительно угроза, притом угроза может быть даже не столько в плане передела сфер влияния, сколько в качестве появления впервые масштабной и действенной альтернативы либеральному мировоззрению. Здесь важно, что наше патриотическое мировоззрение было до сих пор очень слабо институционализировано, и не было представлено в виде всеохватной программы национального развития.

– То есть, вы не огульно критикуете, а предлагаете реальную альтернативу?

– В первую очередь, предлагаем, а потом уже, если необходимо, мы какую-то критику представляем. Как сказано в первых страницах нашего документа, «критика не самоцель и даже не цель Русской доктрины. Если мы затрагиваем власть и так называемую „элиту“, так это попутно, ради более полного раскрытия основных тем».

– А вот КПРФ, красный сектор общества, как они реагируют?

– Красный сектор тоже очень сложный. Если говорить о самой КПРФ как организации, то они довольно негативно на Доктрину отреагировали и, похоже, видят в ней некую конкуренцию. Ведь они уже много лет говорят о национал-патриотическом объединении, о широкой коалиции. У них это не очень последние годы получается, но они продолжают об этом говорить. И когда они видят другой проект, с несколько другими акцентами, прежде всего духовными акцентами, другими чем у них, видимо, это вызывает определенную ревность.

Если же говорить вообще о «левых» направлениях, в кавычках «левых», то есть деятелей, которые выдвигают в качестве главной ценности России социальную справедливость, то с этими людьми у нас очень много общего. Одной из наших главных ценностей объявлена социальная правда – только это не социальная справедливость, а именно социальная правда. Это понятие несколько более широкое и, на наш взгляд более точное. Оно включает в себя создание гармонии между разными сословиями и классами общества, защиту беднейших и слабейших, но оно также включает в себя и рекрутирование здорового правящего слоя, отбор достойнейших. Оно заключает в себе связь с другой высшей ценностью: сильной суверенной властью. Потому что только могущественная единоличная власть может представительствовать перед лицом всего общества, от имени всех его страт и не попадать под влияние какой-то одной его группы, скажем, олигархов или какой-то конкретной партии. Только сильная власть способна противодействовать растаскиванию национального пирога и разжижению государственной воли. Для некоторых сторонников социальной справедливости в узком смысле слова желательно, чтобы такой сильной власти не было.

– То есть вы завуалировано говорите о монархии… Я понимаю, что нельзя экстраполировать в современный мир какие-то этапы прошлого России. И, тем не менее, какой исторический период вам и вашим коллегам наиболее близок?

– Вопрос этот достаточно заковыристый. И вокруг этого вопроса о том, что действительно является идеальным фундаментом, золотым веком нашей истории, многие русские мыслители вели споры и ломали пики. Мы вообще не причисляем себя к фундаменталистам, то есть мы не считаем, что в прошлом России существовал некий «золотой век», который заслуживает слепого поклонения и к которому необходимо вернуться. Скорее мы пытаемся реконструировать Россию такой, какой она могла бы быть, если бы ей не помешали разворачивать ее национально-государственную традицию. А ей несколько раз мешали, несколько раз переламывался этот хребет, связующий века русской истории.

Поэтому даже трудно представить себе, какой бы она бы была сейчас, если бы не помехи. Но, тем не менее, наша задача как раз реконструировать нормальную Россию, нормальное будущее России. В этом смысле мы ориентируемся и на те архетипы, которые были заложены в Московской Руси, и на те достижения, ценности, которые были выработаны в XIX веке, в частности нашим консервативным течением в обществе, нашим народом в его низах, нашей фольклорной культурой, которую мы очень высоко ценим. И XX век, несмотря на то, что это был век переломов, он также реализовал существенные ценности, что-то воспроизводя, а что-то строя и заново. И эти ценности XX века тоже нельзя огульно отрицать. Иными словами, мы стараемся в русской истории увидеть те нити, которые связывают ее вопреки всем переломам, вопреки смутным временам и революциям, и эти нити протянуть в сегодняшний день.

Вопрос радиослушателя:

– Как трактует Русская доктрина вопрос о возрождении монархии?

– Я должен отметить, что о монархии мы в Доктрине намеренно писали очень мало. Там на эту тему есть всего несколько абзацев. Важно понимать, что на пути к восстановлению монархии, если этому суждено когда-то произойти, могут быть востребованы историей разные формы государственного устройства: это может быть и республика, это может быть и авторитарное устройство, это может быть на каком-то этапе и национальная диктатура. Не надо этого бояться, потому что для решения определенных социальных, политических задач, для того, чтобы создать условия к дозреванию общества до нормы, из которой мы выпали очень далеко, вероятно, что шаблонное демократическое устройство совершенно не годится. Сразу перескочить к желательной форме, о которой романтически мечтают многие из наших патриотов, тоже невозможно. Мы во многом исходили еще и из того, что, скорее всего, возвращение к монархии в России произойдет, что называется, в модусе чуда. Там будет элемент чего-то сверхъестественного, потому что трудно себе представить, чтобы наше общество, после всех этих многочисленных переломов и травм само нашло в себе силы и волю восстановить дореволюционное состояние. И здесь действительно нужно какое-то вмешательство высших сил.

Мы пытаемся реконструировать Россию такой, какой она могла бы быть, если бы ей не помешали разворачивать ее национально-государственную традицию. А ей несколько раз мешали, несколько раз переламывался этот хребет, связующий века русской истории.

О молодежной доктрине

В канун открытия XII Всемирного Русского Народного Собора, целиком посвященного молодежной тематике, руководитель авторского коллектива доктрины «Молодое поколение России», зампред правления фонда «Русский предприниматель» Виталий Аверьянов в интервью порталу «Интерфакс-Религия» (19.02.2008) рассказал о сути и значении этого документа.

– На XII Всемирном Русском Народном Соборе (ВРНС) будет обсуждаться новая молодежная доктрина. Специально к Собору выпущен ее первый презентационный тираж. Как родился замысел этого документа?

– Замысел создания Доктрины, так же как и замысел самого Собора детей и молодежи, сложился около года назад. Одним из инициаторов этой идеи – созвать такой необычный Собор – выступил наш фонд «Русский предприниматель», генеральный партнер XII Собора. Тогда мы проводили активные консультации с руководством ВРНС по поводу широкого обсуждения Русской доктрины. Результатом стали Соборные слушания по Доктрине, прошедшие в 2007 году, и в ходе этих консультаций естественно возник вопрос: а не создать ли к XII Собору новый документ, обращенный к нуждам, острым вопросам и рискам, связанным с юным поколением?

Это было очень органичное решение для команды разработчиков Русской доктрины, поскольку в ней мы недостаточно осветили проблематику молодежи, взаимоотношений между поколениями. Таким образом, для нас работа над доктриной «Молодое поколение России» явилась естественным продолжением и развитием начатого.

Хочу обратить внимание, что новый документ в прессе называют неправильно. Он носит название «Молодое поколение России» (проект доктрины), а не «Молодежная доктрина» и не «Молодежь России», как первоначально предполагалось. Принятое название концептуально – это словосочетание, с церковнославянской основой слова «поколение», точно соответствует содержанию работы. В отличие от него, понятия «молодежь», «молодежный» – собирательные, и в них есть оттенок обезличивания, когда всех молодых людей стригут под одну гребенку. В то же время в слове «молодежь» есть и интегрирующий потенциал, но он работает, только когда мы говорим о сплоченной группе, монолитном сообществе, в котором «все как один». А в сегодняшнем обществе, разнообразном и даже разрозненном, формула «российская молодежь» выражает внешний, отстраненный взгляд на очень пестрое и противоречивое явление.

– Новый документ является прямым продолжением Русской доктрины?

– Не прямым. Доктрина «Молодое поколение России» связана с Русской доктриной. Их разработчиком выступил фонд «Русский предприниматель», мне довелось быть одним из основных соредакторов, руководителей авторских коллективов в обоих проектах. 14 из 40 членов авторского коллектива нового документа приняли участие в разработке Русской доктрины, причем это 14 человек, внесших очень существенный вклад. В то же время «Молодое поколение России» имеет самостоятельное значение. Это уже результат сотрудничества организаторов, авторов и экспертов в рамках ВРНС. Документ специально готовился к Собору и для Собора. Члены бюро Собора оказали нам большую поддержку, помогли собрать новый пул специалистов, которые систематически занимаются всем кругом вопросов, касающихся подрастающего поколения.

Что касается духа документа, то он близок Русской доктрине и в чем-то – например, в теме базисных ценностей России – развивает и уточняет ее. Надо сказать, что эту тему в последние годы поднимают на ВРНС, и мы как команда обратили на нее столь пристальное снимание благодаря нашему сплочению с Собором. В новой доктрине есть шестая глава, она называется «Программа-максимум» – в этой главе мы подготовили предложения, которые можно рассматривать как прямую проекцию большой Русской доктрины на молодежную проблематику (то есть как стратегический сценарий государственной молодежной политики, как она видится в оптимальном ключе – в свете прорывного наступательного развития). Суть дела в том, что прорывное развитие диктуется не столько чьими-то амбициями, сколько крайне опасными угрозами в адрес молодых, которые не могут не вызвать опасений со стороны здоровой части старшего поколения.

– Не могли бы Вы подробнее обрисовать, в чем состоят эти угрозы?

– Выход доктрины и проведение молодежного Собора имеют своим фоном весьма неблагоприятную социальную ситуацию, целый пласт рисков, которые нависают над юным поколением. Одним из главных минусов, слабых мест нашей страны является то, что молодое поколение следующего десятилетия будет самым малочисленным за всю обозримую историю и чрезвычайно малочисленным на фоне бурно растущих демографически стран третьего мира.

Однако дело не только в малом числе, но и в ослаблении навыков и умений нашего народа. Сегодня мы сталкиваемся с заметными проявлениями оскудения человеческого потенциала страны. Это угрозы, связанные с истощением профессионального ресурса в целом ряде отраслей экономики и секторов нашей жизни, необходимых для обеспечения национальной безопасности. Так, к примеру, на многих промышленных предприятиях России производство не сокращается только потому, что там продолжают работать специалисты пенсионного возраста. Если эту тенденцию не переломить, скоро некому будет развивать экономику страны.

Катастрофическая ситуация может сложиться уже в перспективе пять-семь лет и в связи с небывалом ростом числа той части молодежи, которая сейчас в детском и подростковом возрасте существует в условиях «социального дна», в криминогенной среде, в среде, способствующей развитию ранней наркомании, алкоголизма, преступности. По подсчетам экспертов, в такой среде растет от четверти до трети будущих взрослых граждан России. Своего рода узлом всех главных угроз и рисков является глубочайший кризис семьи. Несмотря на разговоры о выходе из демографического коллапса, Россия до сих пор все глубже погружается в пучину деградации семейных устоев, обусловленную распадом традиционных моделей ценностей. Темпы вымирания народа несколько замедлились, но само вымирание продолжается.

Поэтому доктрина «Молодое поколение России» крайне актуальна. Когда мы садились за работу, мы даже не осознавали до конца всей важности этой темы, но вскоре выяснилось, что без разработки этой темы невозможно говорить всерьез ни о продвижении и реализации большой Русской доктрины, ни вообще о каком-либо оздоровлении политического, социального и нравственного климата в стране. Юное поколение – это не столько даже объект, сколько главным образом субъект, проводник и олицетворение любой сильного политического решения, любой сильной политики. А России необходима сейчас сильная внутренняя политика. Для ее проведения потребен союз, собор молодежи и здоровой части старшего поколения, не цепляющейся за свои предрассудки и узкие эгоистические интересы. Собор поколений – такая формула нашла себе подтверждение и поддержку и среди организаторов собора, и среди авторов доктрины.

– В прессе звучали первые отклики на еще не вышедший документ, критиковали его в том смысле, что он написан на нарочито «молодежном» языке.

– Это не соответствует действительности. Доктрина писалась в основном в расчете на взрослую аудиторию. Мы не стремились ставить перед собой неразрешимых задач. Главным для нас было дать живой, адекватный времени, профессионально крепкий концептуальный текст. Его будущие читатели – это представители экспертного сообщества, деятели в области образования, воспитания, социализации, создания общественных инициатив. Несомненно, интерес доктрина должна вызвать и у молодежных лидеров и активистов, практиков, которые уже погружены в процесс собирания своего поколения вокруг единых ценностей. Язык документа публицистический, литературно яркий и в то же время достаточно сложный.

Кроме доктрины на Соборе получат распространение и другие документы. Некоторые из них будут изложены на языке, доступном для самой широкой публики, в том числе и для юных делегатов Собора. Проект Соборного слова, который сейчас готовится, также будет отличаться от обычных соборных резолюций. Он будет художественным, экспрессивным и если не «молодежным» по стилю речи, то во всяком случае понятным и близким и для старшего, и для младшего поколений.

Доктрина не риторический текст и в то же время не сухой академический или бюрократический жанр. Мы отходим здесь от шаблона «государственной доктрины». Это жанр доктрины общественной, соборной, нацеленной на то, чтобы будить мысль и привлекать неравнодушных людей. При этом мы ставим фундаментальные задачи и вопросы. Одной из таких задач было формулирование той самой модели базисных духовных и нравственных ценностей, которая должна быть поставлена в основу консолидации детских и молодежных патриотических организаций, структур, союзов и клубов. Главное, что в перспективе эта модель должна стать фундаментом для всей системы воспитания подрастающего поколения.

– Можно кратко обрисовать, в чем состоит эта модель ценностей?

– Здесь важно подчеркнуть, что это модель не только для молодых, но и для старших поколений (потому что национальные ценности не могут быть собраны, усвоены и реализованы каким-то одним поколением, в отдельности от других). Прилагая огромные усилия для выработки противоядий от экстремизма, государственные мужи и общественные деятели зачастую не хотят понять простой вещи: главным экстремизмом в сегодняшней России являются не выплески молодежных протестных настроений, а неприятие и неготовность воспринять традиционные базисные ценности нашего общества, подмена их двусмысленными позаимствованными установками, такими как «толерантность», «успех», абстрактно понимаемая «свобода» (свобода «от», а не свобода как «способность оставаться собой»). В доктрине мы показываем, что есть способ повернуть общество от хаоса ценностей обратно к стройной модели, в основании которой находится человек, а на вершине которой располагается высший идеал (Бог, Истина, Любовь). В такой стройной модели четко обозначается и область высших национальных ценностей, и область социальных, и область персональных ценностей. Этот способ реконструкции подлинных ценностей в обществе мы назвали консолидирующим воспитанием (соответствующая концепция изложена в качестве программы-минимум доктрины)[45].

Смысл и молодежного Собора, и нашей доктрины, как нам видится, состоит в том, чтобы вернуть в поле общего внимания эти выстраданные ценности, без которых молодое поколение теряется в хаосе субкультур и разнонаправленных информационных и духовных воздействий.

Главным экстремизмом в сегодняшней России являются не выплески молодежных протестных настроений, а неприятие и неготовность воспринять традиционные базисные ценности нашего общества, подмена их двусмысленными позаимствованными установками, такими как «толерантность», «успех», абстрактно понимаемая «свобода».

Необходим стратегический союз государственных институтов с институтом семьи, общественными движениями, традиционными религиозными и культурными общинами. Работа с юным поколением, его воспитание и приобщение к большим национальным задачам – это та сфера, где ничего нельзя по существу решить без активного участия общества.

Тезисы Русской Доктрины[46]

I. Что такое наша доктрина?

1. Русская доктрина не является:

• предвыборной и партийной программой;

• политтехнологическим инструментом;

• умозрительной утопией;

• очередной теорией «национальной идеи»;

• законченной в себе идеологией;

• монологическим сценарием будущего, о котором мы пророчествуем и который навязываем;

• Доктрина принципиально несводима к привычным для современного общества идеологическим системам: социал-демократии, радикальному либерализму, радикальному национализму, либеральному консерватизму.

2. Русская доктрина по своему замыслу стремится стать:

• платформой для широкой коалиции общественных патриотических сил;

• саморазвивающимся, самосовершенствующимся организмом;

• интеллектуальным продуктом, который, решая предельные по сложности задачи, может быть адаптирован для любой аудитории и разъяснен всей нации;

• «оружием сознания», способным защищать национальный менталитет от разрушительных воздействий;

• совокупностью различных сценариев, каждый из которых призван не только описать один из вариантов будущего, но и предостеречь от таящихся в нем опасностей (создание карты угроз);

• комплексом стратегических разработок, очерчивающих образ желанной России – России, какой она может и должна быть;

• началом соборной работы смыслократического слоя современной России, началом становления смыслократии как самосознающей идейно-политической силы, сетевой и одновременно иерархической России XXI века;

• проектом не только экспертным и книжным, но и реально объединяющим всех неравнодушных к судьбам России людей, – Сергиевским проектом, названным так в честь «игумена Земли Русской» преподобного Сергия Радонежского.

3. Наиболее мудрые люди во всех концах земли понимают, что если Россия как держава выпадет из напряженной архитектуры мира, вся эта архитектура начнет расползаться, лишенная скрепляющей опоры. Более того, первые последствия ослабления нашей страны уже всем видны. Россия – это система стропил, поддерживающих свод над всеми народами мира, дарующая мировому целому равновесие и стабильность. Россия, даже когда она не претендует на то, чтобы быть центром мира, во всяком случае, остается центром равновесия (центром тяжести). Поэтому Русская доктрина, обращенная к России, через Россию обращена и ко всему миру.

4. Доктрина выдвигает непременным условием выживания и развития нации – духовную суверенность, не просто «суверенитет» и формальную «независимость» (охраняемые границы и таможенные посты), но самостоятельность духа и воли. Возрождение и новое восхождение Русской цивилизации не начнется без «возвращения к себе». Необходимо искать свое, органичное. Именно в нашей инаковости, непохожести на других, то есть в нашей цивилизационной самостоятельности – залог наших возможных приобретений и успеха на путях Истории. Если бы глобальному торжеству либеральной парадигмы и либерального миропорядка суждено было стать реальностью, если бы миф о «конце истории» сбылся, то это обернулось бы буквальным Концом Истории, ибо означало бы качественную деградацию человечества. Истинный механизм Истории, механизм развития заключается в разнообразии цивилизационных кодов, в том числе политических систем, своеобразных культур и даже в разнообразии различных видов рыночных экономик, в их конкуренции и – одновременно – творческом взаимодействии. На смену циклам глобализации и всемирной интеграции обязательно приходят циклы дезинтеграции и восстановления нового баланса наций и цивилизаций.

5. Глобальных проектов, равно как и мощных самобытных цивилизационных миров, не может быть много. Претендентов, реальных и потенциальных, на роль таких игроков в мире – пять-шесть. И в число этих немногих полноправно входит Россия. Осознав свою духовную суверенность, на базе традиции и с учетом вызовов времени творчески переосмыслив свою цивилизационную программу, мы можем (и перед лицом Истории – обязаны) сформулировать свой Русский глобальный проект.

Кризис «англосаксонского» проекта ставит вопрос о новом мировом лидере. Интеграционный потенциал русской цивилизации вновь востребован Историей. Опыт наших предков, сумевших в схожих исторических условиях сделать из вчерашних «варваров» своих партнеров по государственному строительству, становится необычайно актуальным.

6. Русская доктрина содержит в себе масштабную, разветвленную и местами даже подробно прописанную программу консервативных преобразований. В самом этом словосочетании некоторые могут усмотреть логическое противоречие. Отличительной особенностью Русской доктрины от других платформ, создававшихся в обозримом прошлом и создаваемых в настоящее время, является следование своеобразной и, осмелимся сказать, передовой идейной платформе – динамическому консерватизму. В отличие от классического консерватизма – это стремление к активному формированию самих условий политического и духовного существования нации, общества и человека. В отличие от либерального консерватизма, идеологии «устойчивого развития» и т. п. – это осознанное овладение новыми историческими технологиями ради защиты и раскрытия Традиции. В отличие от революционного консерватизма – это отказ от иллюзий, что можно переучредить государство, создав заново некогда разрушенные радикалами традиционные институты. Целью становится не снос нынешнего хаосократического государства, а его смыслократическое преобразование.

7. Создавая Доктрину, мы исходили из трех сценариев нашего будущего:

1) Развал России, распад ее на части, провозглашение местных суверенитетов. Авторы Русской доктрины в полном соответствии с нынешней Конституцией считают в таких условиях единственно верным решением объявление режима национального самовосстановления, вплоть до партизанской войны.

2) Стагнация, сохранение неустойчивого равновесия в условиях близких нынешним; Доктрина в случае такого – инерционного – сценария предполагает создание параллельного нынешнему государству сетевого сообщества – протогосударства, основанного на идеологии национального возрождения, обладающего собственными системами жизнеобеспечения, бизнесом и пр. «Врастая» в официальное государство, оно постепенно заменит его как исторически более эффективное.

3) Власть – путем скачка – обратится к идеологии, отвечающей традиционным, проверенным веками принципам русской цивилизации. Нельзя исключить, что такой переход станет вынужденным, произойдет в результате глубочайшего кризиса, граничащего с катаклизмом. При таком сценарии Доктрина может стать официальной платформой национального развития. Есть и вероятность более эволюционного перехода к идеологическим основаниям близким Доктрине – однако, как показывает опыт истории, именно кризисы и угрозы подталкивают к решительным переломам на пути такого рода естественной эволюции власти по направлению к национально-государственной традиции.

II. ДУХОВНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ НАЦИЯ

1. Россия – зрелая цивилизация. Эта зрелость проявляется, в частности, в том, что даже после пережитого разгрома она сознательно воссоздает живую традиционную ткань. Для начала же нам необходимо восстановить точное представление о себе как нации, исходя не из абстрактного общечеловеческого понимания, а из собственной истории – именно на основе опыта «русской нации» мы сможем верно, по-своему, по-настоящему глубоко осмыслить и что есть «нация вообще». Русская доктрина предлагает свое видение национальной истории и считает необходимым принять непротиворечивую официальную концепцию истории Отечества, без чего невозможно уверенно двигаться в будущее.

2. Нация представляет собой силовое поле истории, которое удерживает в себе различные этнические и социальные группы, сообщая им единство и не позволяя рассыпаться. Нация первоначально, в момент зарождения, – племя, наделенное свойствами и качествами, позволяющими сплачивать другие племена и группы, образуя на основе этого сплочения иерархические структуры, исторически устойчивую государственность; затем, на следующем этапе своего становления, нация, уже обладающая своим государством, предстает как ядро расширяющейся культуры и государственности, развивающийся круг сплоченности, в который включаются все новые и новые части, ранее к данной общности не относившиеся.

Таким образом, нация предстает как самовозрастающий, способный к сверхплеменной солидарности социальный организм.

3. Идеи «национализма», «национального государства» в последние столетия нередко работали как подрывные, работают в этом качестве и до сих пор (так называемые «цветные революции»). Национализм рассматривают как повод для обособления и разложения сложившихся государственных порядков, старых цивилизаций. Для исторической России такой национализм не характерен. Наш национализм совсем другого рода: ценна не «нация» сама по себе, а национальная традиция в ней; нужно позаботиться о том, чтобы нация, даже изменяясь и развиваясь во времени, не изменяла самой себе. В истории России государство-нация выступает не как отдельное племя, а как сиротский приют, усыновляющий племена. Многие иноплеменники по мере осознания ими своего подданства Русскому государству стали называть себя «русскими».

4. Согласно русской пословице, кто Богу не грешен, царю не виноват. В этом изречении заложен глубочайший инстинкт русской нации – инстинкт духовно-политического единства. Россия явила долгожданный в истории синтез духовно-политической империи и интерконфессионального сверхгосударства, то есть «римской» и «греческой» форм Катехона – «Удерживающего» (термин апостола Павла во 2-м Послании к Фессалоникийцам). России удалось добиться небывалого в истории гармонического синтеза культур и племен, мирной христианизации и ассимиляции, создания сверхнациональных и сверконфессиональных коалиций и союзов. Эти уникальные свойства России – Третьего Рима – становятся вдохновляющим примером в свете предстоящего противостояния ценностей высокой культуры и цивилизации, традиционных ценностей «новому язычеству» Запада и «новому варварству» Юга.

5. Россия как тип своеобразной «правильной» империи представляет собой исключительное государство, она является историческим шедевром, которым мы как нация можем гордиться. «Всечеловечность» и «пластичность» русской цивилизации соединилась с принципиальной независимостью, «неотмирностью» и «миродержавием» русских как духовно-политической нации. То, что можно понять на уровне индивида (благородный рыцарь, святой воин и т. п.), представляется совершенно невероятным на уровне больших историко-культурных миров. И тем не менее это так. Россия вела в основном оборонительные войны, ее экспансия носила характер защиты от набегов и от агрессии. Наконец, Россия постоянно проводила «политику принципов» и шла навстречу тем, кто уповал на ее помощь исходя из духовных и нравственных представлений. Политика принципов проявила себя и в царствования последних Романовых, и в советский период, когда поддержка многих иностранных государств была нередко не менее бескорыстной – на этот раз она обосновывалась «интернациональной солидарностью» и «дружбой народов».

6. Русские как нация обладают целым рядом сильнейших и устойчивых позитивных черт, на фоне которых очень заметны отсутствие этнической солидарности, разобщенность, беззащитность перед чужаками, восприимчивость и увлекаемость чужой культурой, что приводит к смене естественного патриотизма на нечто противоположное: презрение к Отечеству и соотечественникам, психоз самоненависти, «смердяковщину».

К своеобразным чертам русского народа относятся: государственный характер нации, индивидуализм, стремление к самостоятельности, нешаблонности мышления, сочетающиеся со способностью к хоровой согласованной работе и творчеству, не столько коллективизм, сколько тяготение к слабым, не стесняющим личность формам кооперации, терпимый, но достаточно упорный национализм, преимущественно духовно-политический, а не расовый, сила умиления, сила покаяния, сердечная терпимость, великодушие и сострадательность, широта, размашистость, щедрость, артистизм и пластичность.

По мнению соавторов Русской доктрины, нынешнее ослабление чувства национального достоинства связано у русских с безбожием и атеизмом, распространившимся в течение последнего столетия. Восстановление страны невозможно без преодоления русскими комплексов исторической самоненависти и самоотрицания. Для этого в первую очередь необходимое единое и последовательное восприятие отечественной истории.

7. Русские в сверхнациональном союзе с этническими меньшинствами – это и есть точная формула исторической России, которая воплощает в себе парадокс сверхнациональной нации. Более того, эта формула русской сверхнации вовсе не означает «узкий национализм», но совсем наоборот, она его исключает. Поскольку именно такая формула дает возможность мыслить Россию не как интернационал, но как добровольную сверхплеменную коалицию народов. Отсюда возникает своеобразная формула «терпимости» – не «толерантности» всесмешения, проповедуемой просветительским проектом Запада, а «терпимости» нераздельного и неслиянного порядка, «терпимости» как динамичной гармонии разных и самостоятельных личностей и обществ.

III. РУССКИЙ ДУХ

1. Сегодня Православная Церковь является единственной нерасчлененной традиционной структурой на всем пространстве исторической России и предпринимает огромные усилия по сохранению этого единства. По оценкам экспертов, с русским православием отождествляют себя около 120–125 млн. жителей России (порядка 85 % населения) и десятки миллионов соотечественников за рубежом.

Русская доктрина провозглашает несомненным условием будущего возрождения и усиления России союз государства с Церковью и, с другой стороны, теснейший союз Церкви с обществом. Последнее даже еще важнее, поскольку православие сможет решать социальные, политические и культурные задачи, опираясь на корпус верующих, который мы предлагаем назвать «мирским фронтом». «Мирской фронт» может и должен стать движущей силой культурной и информационной контрреформации России. Деятельность «мирского фронта» может только частично опираться на официальные церковные структуры. Важно, чтобы эта общественная сила действовала и самостоятельно. Основной задачей этого движения станет проведение общенациональной кампании, которая сделала бы распространенными представления о России как стране традиции, как «соборе племен и вер», о православии как источнике высочайшего потенциала всей нации, включала бы защиту прав и интересов граждан России с позиций традиционных, а не абстрактных гуманитарных ценностей.

2. Государство должно подхватить инициативу Церкви, поддержать курс на духовную, моральную и политическую консолидацию народа. Само же православие нужно рассматривать не как сегмент общественной жизни, но как силу, тождественную всей национально-государственной традиции России. Иными словами, требуется сделать Традицию тем, чем ей быть естественно: полем общенационального политического консенсуса.

Православная традиция – вопреки расхожему интеллигентскому мнению – постоянно давала примеры и социально-экономической, и политической, и культурной модернизации – без нарушения догматической стороны своего вероучения. Русская вера всегда включала в себя задачи построения земной, посюсторонней социальной системы, не бегства от мира, но его преображения и, как результат, миродержавия (созидание духовно-политической цитадели против разрушительных сил).

Православие не сводится только к мистической, таинственной составляющей, но и выполняет функцию поддержания национальной идентичности. Для нас как нации, испытывающей явный кризис идентичности, сейчас этот аспект православия важен как никогда. Необходимо восстановление символики идентичности, а «верность православию» сегодня можно расценивать как знак верности самой нации. Церковь как социальный институт должна не отгораживаться от поисков современным человеком его идентичности, а, напротив, замыкать их на себя и приводить к общему знаменателю – знаменателю духовно-политической нации.

3. Государство и народ вправе самостоятельно определять приоритеты в религиозной сфере на основе своей исторической традиции, а не абстрактных представлений о прогрессивности или толерантности. Русская доктрина считает необходимым законодательно закрепить право русской нации на изменение главенствующих принципов вероисповедной политики: в частности, предусмотреть возможность перехода из режима светского государства в режим государства конфессионального (по примеру Израиля, Таиланда, Мавритании, Иордании и др.). В нынешних своих границах Россия не может считаться многоконфессиональной страной по общепринятым меркам (к религиозным меньшинствам, включая атеистов, относятся немногим более 10 % населения).

В настоящий момент следует признать целесообразным режим светского государства, высшее руководство которого принадлежит первенствующей религии – православию. При этом не допускается слияние религиозных организаций в России с государственными институтами, хотя ведущая религиозная организация может участвовать во внутригосударственной деятельности. Признанным религиозным организациям, представляющим три традиции – православное христианство, ислам и буддизм, должен быть придан особый статус (корпораций публичного права). Именно они должны стать приоритетными партнерами государства. В обязательные программы государственных и муниципальных школ должны быть введены предметы, позволяющие изучать религию не со скептической точки зрения. Желательно изменение сетки официальных праздников в России с учетом православного календаря.

4. Русская доктрина предлагает не идеологизацию образования, а более фундаментальное выстраивание его национальной и культурной идентичности. В центр национальной педагогической системы должна быть помещена качественная сильная школа, то есть интеллектуальноориентированная школа, дающая начальное научное образование, руководимая научной средой. По всем регионам России необходимо выстроить сеть сильных, элитарных школ для детей, проявляющих повышенный интерес к более серьезному образованию.

В России предстоит построить образовательную систему воспитания и обучения на принципах динамического консерватизма, увидеть в школах не питомники «населения», а центры подготовки здоровой элиты, заботливо посаженные зерна возрастания нации. Школа призвана сформировать носителя национального и культурного самосознания. Сегодня планомерно проводимые правительством реформы плавно переводят нашу школу к американским стандартам обучения, между тем выпускник колледжа в Штатах находится сейчас на интеллектуальном уровне 5–6 класса самой заурядной нашей школы. Американизация, по сути, тождественна дебилизации – и это не паническое преувеличение, а результат трезвого профессионального анализа. Самым опасным требованием к средней и высшей школе является ее соответствие нуждам рыночной экономики. Образование не может и не должно являться производной функцией экономики. Идеология образования – дело государственное и оно не может отдаваться на откуп рыночной стихии или каких-то случайных факторов. Что касается системы высшего образования, то пока еще, несмотря на годы реформ, она сохраняет свои стратегические преимущества, заложенные в советское время.

5. Неспособность нашего общества найти свое решение, свой ключ к созиданию Большой Культуры – это одна из главных наших бед. Русская доктрина предлагает ввести разделение понятий: культура со строчной буквы (остаток «надстройки» общества, декоративный придаток к хозяйству), и Культура с заглавной буквы. Последняя – это духовная жизнь нации, проявляющая себя в самых разнообразных формах, определяя в том числе существенные политические и экономические черты данной цивилизации. Государственная политика в этой области должна исходить из понимания единства Культуры, а не ее «остаточности», программировать через культурные механизмы всю национальную жизнь.

Русская доктрина видит в ближайшем будущем следующие перспективы исправления ситуации: формирование нового большого стиля России, преодолевающего тенденции культурного расслоения – между поколениями, направлениями и ветвями, субкультурными «мирками», элитарными (эксклюзивными) и массовыми (стереотипными) формами; переориентация России с Запада на Восток, выстраивание максимально ровного полумесяца взаимодействия с исламским миром, Индией, Китаем и Японией. Большая Культура России должна гармонично соединить в себе малые культурные стили: православно-конфуцианской экономики, офицерско-самурайской чести и доблести, христианско-исламского эсхатологизма, русско-индийского гуманитарного самосознания. Конвергенция с традициями наших континентальных соседей даст новое прочтение русской сверхнациональной миссии.

6. Движущей силой культурной контрреформации станет сохранившийся в России консервативный интеллектуальный класс, обладающий иммунитетом против культурного разложения. Оборотной стороной подъема интеллектуалов к Большой сверхнационально-русской Культуре станет и переход народа от массовой к универсальной национальной Культуре. Ведущий слой интеллектуального класса, который мы предложили называть «смыслократией», будет сплачиваться и активизироваться в форме сетевой иерархии.

Сетевые структуры более гибкие, чем иерархические. В них под общую идею или задачу объединяются люди, формально не подчиняющиеся друг другу. В сетях применяется так называемое конфигуративное лидерство: во главе проекта становится не назначенный функционер, а наиболее эффективный на данный момент лидер. Он не обладает бюрократическим правом распоряжаться «ячейками сети». Сеть сама исторгает из себя лишние элементы, постепенно формирует внутри себя «виртуальные корпорации», органы, оптимальным образом приспособленные для решения тех или иных социальных задач.

России необходима сеть, которая будет существовать параллельно с органами государственной власти, подстраховывая их и восполняя их недостатки. В таком варианте сетевые структуры работают в связке с иерархическими. Смыслократические сети, а не мертворожденное и искусственное «гражданское общество», позволят реальному обществу организоваться и донести свой голос до государства. В этих сетях будут храниться и творчески переоткрываться смыслы нашей цивилизации, вырабатываться молниеносная реакция на внешние вызовы, строиться прогнозы и модели предвидения таких вызовов и угроз, отрабатываться инновации. Сетевая самоорганизация подлинной элиты России не политический процесс, она гораздо шире: это процесс воссоздания Культуры с заглавной буквы.

7. Россия должна не угодить всему миру, не подладиться под сложившуюся мировую ситуацию, но использовать ее для воссоздания гармоничного порядка, для отвоевывания культурного и жизненного времени и пространства для нашей Традиции-Цивилизации. В первую очередь мы нуждаемся в отвоевывании пространства для «внутреннего самодержавия» в сфере информации, оттеснении медиатирании и медиатерроризма на обочину информационного потока.

Средства массовой информации нигде в мире не доказали, что могут обходиться без цензуры, не скатываясь в информационное насилие и нравственную беспринципность. Свобода слова не должна автоматически считаться правом на общедоступность к выражению своего частного мнения перед массовой аудиторией. СМИ и массовая культура в целом должны соотноситься не с развлекательной функцией, которая сама по себе не имеет ценности, но трем своим главным миссиям: беспристрастного информирования (прямая миссия), участия в воспитании граждан и формировании национально ориентированного общественного мнения (политико-идеологическая миссия), образовании и распространении высших культурных образцов (образовательно-просветительская миссия). Даже развлекательная программа и продукция должна соответствовать какой-то из названных миссий, иначе она бесполезна для нации. В новом Законе все СМИ должны быть разделены на три категории с разным статусом и разными обязанностями: государственные, общественные и частные (только последняя категория СМИ может относиться к коммерческим).

Русская доктрина предлагает принятие законов «О русском языке и языках коренных народов России», «О защите нравственности и общественной морали», «О творческих союзах», а также конкретные концепции развития телевидения, радио, интернета, «индустрии развлечений», рекламы в России будущего.

8. Культурные ценности мирового значения всегда имеют национальный характер и создаются на национальной почве, на базе национальной традиции. Дело воспитания чувства национального достоинства, самоуважения не может быть пущено на самотек в виду его чрезвычайной важности для нашего будущего. Русские дети должны расти уверенными в себе как носители национального начала, осознавая себя представителями великой цивилизации, исторической семьи, принадлежность к которой – великая честь.

Государство должно вернуться к формированию активной культурной политики, не безлико-рыночной, а национальной и стратегически выстроенной. Хотя бы один центральный телеканал, хотя бы одна мощная киностудия, хотя бы несколько десятков издательств должен финансироваться исчерпывающим образом, а не «частично» – ради того, чтобы они реализовали государственную политику. Необходимо принять программы по защите и поддержке национальной культуры (в сравнении с зарубежной, которая должна ограничиваться квотами), по защите русского языка, по госзаказу и госзакупке новых образцов культурного творчества, по отлаживанию системы поощрений, по регулированию в области шоу-бизнеса, в деятельности коммерческих продюсеров. Что касается классических видов искусства, то здесь определяющим принципом должен быть следующий: везде, где только существует национальная школа, государственная власть должна поддерживать ее. При этом консервативный поворот в культуре не должен упускать «модных» жанров (телесериал, реклама, видеоклипы, рок и поп-музыка, реалити-шоу), напротив, именно это место в массовой культуре должно стать направлением главного удара. В сфере новейших технологий, в мультимедиа, компьютерных играх нужно позаботиться о формировании национально ориентированной эстетики, поощрять создание футурологического образа России, могущественной и справедливой «русской цивилизации будущего».

IV. РУССКОЕ ГОСУДАРСТВО

1. Россия как государство переживает глубокий кризис целей. Корень этого кризиса в отказе от единственного целеполагания, которое может и обязано иметь государство, от единственной очевидной для него политической цели – служения интересам нации. В современной РФ стратегической целью объявляется «укрепление демократии», но, вне зависимости от пользы или вреда демократии как формы правления, подобная цель является абсурдной. Демократия есть определенная процедура принятия решений в государстве. Совершенствование этой процедуры не может быть стратегической целью государства, напротив, эта процедура, демократическая или какая-то еще, должна служить поставленным государством стратегическим целям. Иначе демократия воспринимается не как инструмент, имеющий технический смысл и носящий служебный характер, но как квазирелигиозная ценность, как ритуал. На поверку оказалось, что эта «политическая религия» явилась ничем иным как прикрытием для элиты «временщиков», позволяющим им микшировать конкурентное политическое поле и сводить к минимуму любые попытки провозглашения более содержательных, подлинных политических ценностей, которые отвечали бы традиционному духу русской государственности. Такие попытки априори объявлялись не соответствующими «демократии» – на самом же деле они помешали бы «временщикам» усугублять выгодную для них «свободно-рыночную» стагнацию как в политической сфере, так и в хозяйстве.

Не отметая «демократию», соавторы Русской доктрины признают ее как важный инструмент, который должен применяться в государстве разумно и избирательно.

2. Другими ключевыми идеями официальной политики объявляются «экономическую эффективность» и «рост благосостояния граждан». Смысл государства при таком порядке разжижается до предела. Сегодня провозглашаемая «экономическая эффективность» оказывается почему-то равной прибылям крупнейших компаний, а рост благосостояния – сверхобогащением тоненького паразитического слоя, не имеющего внутри России долгосрочных интересов. Цель некоррумпированного государства и национальной власти состояла бы не в обеспечении гражданам успеха и «благосостояния», а в сохранении суверенитета, самостоятельности, народной свободы, на основе которых только и может быть осуществлен личный успех отдельного человека или сообщества людей.

У нас есть другие сверхценности, другие идеалы: это идеал духовной суверенности и идеал социальной правды. В будущей России эти идеалы могут стать символическими центрами формирования партий – державников и народников – отвечающих духу соборной политической работы, а не распрям враждебных сил (подлинное государство – это не арена вражды, а поле сотрудничества общественных сил). Регулярно нация выбирала бы не между полярными идеологиями существования страны или между различными финансово-бюрократическими кланами, а между дополняющими друг друга стратегиями развития. В институциональном плане идеология «державности» должна была бы способствовать новому возвышению идеалов гражданской чести и дисциплины (в первую очередь, самодисциплины, как индивидуального выражения «духовной суверенности»). «Социальная правда» должна быть истолкована не в классическом социал-демократическом духе, как бесконечная реализация все новых и новых прав трудящихся, бесконечное их наступление на государство и капитал, но как «социальная ответственность». Ответственность должна быть усвоена всеми полюсами общества и должна быть пропорционально распределена между всеми его слоями; ответственность включает в себя и создание институтов социальных защитников (нечто вроде народных трибунов) – которые должны отстаивать интересы более слабого перед лицом более сильного от имени государства, от имени всей нации как целого.

3. Русская доктрина трактует понятие национальное самодержавие не в чисто монархическом ключе, как это часто делают, а в ключе «духовной суверенности» России, то есть, с одной стороны суверенитета, независимости ее от других государств и внешних сил, с другой же стороны, способности к сосредоточению огромной государственной мощи в институтах верховной власти – принцип державности, империи.

Для формирования полноценной государственности необходимо сочетание демократии с автократическим и аристократическим началами. На деле, не имеет решающего значения, какая конкретно форма сочетания политических начал восторжествовала в данный момент – ведь эта форма находится в зависимости от правящего слоя и от механизмов формирования и обновления этого слоя. При наличии здорового правящего слоя никакая диктатура не способна представить угрозу для национально-государственной традиции. Если же правящий слой болен, то политические формы сами по себе не послужат ему лекарством. Мы считаем, что спор о конкретной форме государственного устройства является тактическим и вторичным по отношению к вопросу о путях смены и обновления правящего слоя России. Если механизм такого обновления будет построен, то правящий слой под руководством автократической власти и при участии всей нации, вовлеченной в «демократические процедуры», сам осознает необходимость перетекания государственной системы из одного режима в другой. Современная политическая элита России – трусливая и наглая, она по существу своего положения и происхождения не может и не желает исполнять функции правящего слоя суверенной державы. Необходимы железная воля и разумное смирение, чтобы сообщить нашей государственной системе новую сложность.

4. Система представительства вместе с принципом разделения властей надстраивает над исходным демократическим суверенитетом квазиаристократию (политический класс) и квазимонархию (президентское правление там, где оно существует и где президент понимается как «представитель нации»). При этом подлинный суверенитет размывается – он не принадлежит народу, поскольку представительное правление основано на постулате о несвязанности представителя прямой волей тех, кто его выбрал. Однако не принадлежит суверенитет и самим представителям. Фактически подлинными центрами власти в рамках такой системы являются формальные и неформальные политические объединения – либо партии, либо политические клики, олигархические группы, негосударственные, а то и тайные организации – то есть структуры, находящиеся вне какой-либо политической ответственности. Итак, национальной властью России должна стать совокупность трех государственных начал в их конкретных политических формах – прямой демократии (система советов, плебисциты, институт народных защитников, наконец, Земский Собор, не разрабатывающий, как нынешнее Федеральное собрание, а принимающий законы), компетентной аристократии (сенат, высшие корпоративные и сословные советы и представительства, органы, разрабатывающие проекты законов и норм, лидеры сетевой смыслократии) и единоначалия (Глава Государства). Что касается местного самоуправления, то оно должно сопрягаться с органами государственной власти, служить их продолжением, а не противопоставлять им себя.

5. Россия – плод систематической работы, тысячелетнего накопления сил и собирания народов. Россия всегда была делом, общим делом, а не национальностью. На протяжении ряда последних десятилетий в политике властей на пространстве России господствовала деструктивная антигосударственная установка: «Реализация русских интересов не должна происходить в ущерб интересам других национальностей». Российское государство обязано вернуться к правильной расстановке приоритетов: реализация прав и интересов народностей России не должна умалять права и интересы русского большинства. При этом непринадлежность великороссам и славянам не делает граждан России нерусскими – нерусскими их может сделать лишь сознательная конфронтация с Россией, с русским миром. Проект России будущего должен втянуть в себя всех носителей такого русского объединительного начала, не обращая внимания на искусственные границы 1991 года.

Имя «Русского» должно вновь, как и встарь, стать дарованной гражданам России привилегией: на социальную правду и порядок, на награды за верное служение Отечеству, на процветание вместе с нацией и защищенность жизни, здоровья и гражданских прав, на честь принадлежности к великой культуре. Вместе с тем, наполнение «гражданской нации», выдвижение в качестве политической формулы сверхнационально-русского союза не должно переходить в конструирование русских как денационализированных «общечеловеков». В сердце каждого малая родина сочетается с родиной большой, семья и предки – с духовными и историческими родоначальниками великой нации. Две эти идентичности органически переплетаются и дополняют друг друга, образуя нацию граждан. Русский сверхнационализм нацелен на сочетание принципиально различных, устойчивых в себе, духовных, культурных, этнических миров. При этом все они объединяются в единый большой мир России, имеющий свое уникальное лицо.

6. Великороссов в России более 80 %, славян – более 85 %. По официальной методике ООН, это мононациональное государство, в котором есть национальные меньшинства (полиэтничность). Необходимо пресекать развитие нездоровых форм этнического и этнократического обособления каких-либо частей нации, в частности: предотвращать формирование этнократических кланов в системе государственной власти и отдельных секторах общероссийской, региональной и местной экономики; резко ужесточить контроль за иммиграцией нелегальной или происходящей с нарушением законодательных и административных норм, создать систему регулярного контроля за временными трудовыми мигрантами, включая организацию их компактного проживания (общежития, содержащиеся за счет коммерческих структур, нанимающих иностранцев); провести планомерный мониторинг «диаспорных» кланов в российской экономике и разработать адресные меры по антимонопольному (по сути, антидиаспорному) регулированию этих сфер; необходимо понять, что подобные клановые отношения опрокидывают Россию в архаичные формы социальной активности и являются средой для процветания различных форм преступности и недобросовестной хозяйственной конкуренции; пресекать все виды провокационного раздувания этнической вражды, в первую очередь в СМИ.

Необходимо признать доказанный в науке факт, что этнический федерализм (на котором построена РФ) весьма недолговечен и опасен для государственной целостности и суверенитета. Искусственное, порожденное Лениным, пестование «национальных государств в государстве» несправедливо и неоправданно в стране, где одно племя составляет свыше 80 % населения а в так называемых «республиках» является наиболее многочисленным (исключения из этого правила представляют лишь 6 субъектов РФ). Исторические условия сложились так, что Россия может самоопределяться только целиком. Если начинают самоопределяться ее отдельные части, наступает разруха и война. Русская доктрина стоит на принципах однородности деления и равноправия территориальных субъектов России при полном отказе от этнических факторов территориального деления.

7. США сознательно делают ставку на искусственное поддержание нестабильности в мировых процессах и открыто декларируют приоритет своих национальных интересов и «американских ценностей» над международным правом. Система международного права девальвирована, на волю выпущены демоны нестабильности. Внешнеполитическая миссия России – содействие формированию устойчивого многополярного мира, разоблачение технологий дестабилизации и «управляемого хаоса», предложение иной глобализации и новой схемы интеграции.

России предстоит инициировать геополитический проект «больших скреп» в Евразии: альянс Москва-Пекин-Дели-Тегеран, открытый для других участников, должен базироваться на договоре о коллективной безопасности и масштабном (на несколько порядков более активном, чем теперь) экономическом и культурном сотрудничестве. Такой альянс может и должен стать трансконтинентальным. Это качественно изменит геополитическую роль России, вернет ей статус мировой державы. Одним из косвенных следствий геополитики «больших скреп» станет смена центробежных тенденций в СНГ на центростремительные (политика «малых скреп»). В результате вырисовывается образ будущего для России как ключевого звена нового альянса – северная коалиция во главе с цивилизацией воинов, ученых, разведчиков, выковывающих самые совершенные технологии и воссоздающих образцовую армию, гарант коллективной безопасности.

Наиболее динамичным и продуктивным источником формирования новых полюсов мирового устройства становятся так называемые «новые индустриальные страны», в первую очередь КНР и государства Юго-Восточной Азии. Россия должна рассматривать развитие отношений с этими государствами как приоритетное. Кроме того, России предстоит добиваться развития отношений стратегического партнерства с исламским миром, сверхзадачей которых являются создание «защитного барьера» в Центральной Азии и взаимовыгодное повышение субъектности исламского сообщества в системе международной политики. Россия заинтересована в повышении роли развивающихся стран в мировом процессе. Членство в международных организациях не должно ущемлять суверенитет России – формат этого участия подлежит ревизии на предмет соответствия национальным интересам.

8. Под национальной безопасностью Российского государства понимается отсутствие угроз традиционным ценностям исторической России. Национальная безопасность обеспечивается в трех пространствах: физическом (включая территорию, экономический и демографический потенциал), ментальном (включая политическое, информационное и психологическое пространство) и духовном. Русская доктрина предлагает несколько карт угроз для России в зависимости от рассматриваемого сценария будущего. Одними из самых серьезных угроз являются: управленческий дефолт, превращение государства в корпорацию из чиновников, сырьевиков и силовиков, оторванную от нации и живущую ради себя самой; попытки внешних сил разгромить будущих конкурентов, используя старую «элиту» РФ.

Существуют два источника формирования корпуса новой русской элиты: зрелые компетентные люди из старого управленческого аппарата и вне его, коим не по душе нынешний порядок и замашки пресловутой «элиты»; входящая в жизнь молодежь, которой в существующем порядке мало что светит. Дело отбора и подготовки здоровой элиты падает на плечи общественных объединений патриотически ориентированных предпринимателей, бизнесменов и интеллектуалов. При этом Русская доктрина предлагает и свое видение реорганизации институтов государственной безопасности в случае развития событий по оптимистическому сценарию.

9. Характерными чертами современной войны являются: глобальность, тотальность, сетевой характер и широкое использование невооруженных средств. Философия нового мира изменит облик армии. Уйдет ненужная избыточность. Боевые действия превратятся в сетевые операции, где на первый план выходят инициатива младших и средних командиров, их умение действовать самостоятельно, а целью станет поражение прежде всего вражеского сознания, паралич его воли. Мы должны перейти от устаревшей трехвидовой структуры Вооруженных сил (отвечающей интересам борьбы в небе, на суше и на море) к четырехвидовой (небо, суша, море и «бестелесное» информационно-ментальное пространство) Таковы требования современной, всеохватно-тотальной войны.

В ближайшие годы все боеспособные сухопутные части должны быть сведены в несколько аэромобильных дивизий. В самые сжатые сроки они будут перебрасываться в любой район вероятных военных действий. Россия должна перейти к модульному принципу создания боевых группировок. Каждая должна создаваться под конкретную выполняемую задачу.

В настоящее время практически все основные критерии военной опасности появляются в отношении России комплексно, в полном объеме, синхронно, интенсивно, что требует концентрации всех национальных сил на обеспечение обороны и выработку эффективной стратегии сопротивления агрессии. Наиболее вероятные противники России – США и блок НАТО, Китай, агрессивные сетевые организации исламских экстремистов, сетевые международные преступно-коммерческие сообщества и транснациональные корпорации. С известной долей вероятности противниками страны могут выступить Турция, Япония, а также некоторые постсоветские государства (Украина, Грузия). РВСН сыграют особую роль в психологическом давлении на высокоразвитых возможных агрессоров (США и Китай). В условиях подавляющего превосходства вероятного врага в высокоточном ракетном оружии и ВВС (Америка) и сухопутных силах (Китай) ядерное оружие становится для нас важнейшим «уравнителем сил».

10. Анализ последних реформ (административной, монетизации льгот), проведенный экспертами Русской доктрины, показывает, что политическая элита продолжает вести себя в духе «бюрократического мессианизма», навязывая «отсталой стране» все новые и новые иллюзии повышения эффективности, при том что фактически все туже затягивается петли коррупции, изобретаются новые способы получать ренту на беспорядок, формируются новые центры генерации сверхприбыли для близких чиновникам предпринимательских структур. Наша бюрократия до сих пор занимается преимущественно тем, что осуществляет юридическое и бухгалтерское прикрытие своего потребления. Класс управленцев в России застоялся фактически со сталинских времен. Но откладывать дальше обновление административных кадров, значит ставить под угрозу существование России как суверенного государства. Необходимы масштабная ротация элит и масштабные репрессии. Когда мы говорим о репрессиях, мы имеем в виду не столь жесткие меры, которые использовались Сталиным или Иоанном Грозным. На этот раз они должны носить скорее идейно-политический характер и ограничиваться лишением статуса и (в ряде случаев) конфискацией имущества. Рекрутирование же новой элиты, новых человеческих ресурсов должно пойти не столько через выборы снизу, сколько через призыв сверху (идеологическая ротация) и выстраивание сетевого сообщества по принципу «дорогу наиболее способным» (творческая ротация).

Перед Россией стоит сложнейшая задача заменить постимперскую бюрократию на административный корпус нового русского империализма, воссоздать органическую систему власти, которая встала бы на службу традиционным духовно-политическим ценностям России. Сетевая организация нового корпуса суперменеджеров будет встраиваться в государственную иерархию, меняя ее внутренние правила. Сети и государственная иерархия взаимно погасят недостатки друг друга.

V. РУССКОЕ ХОЗЯЙСТВО

1. Русская доктрина исходит из того, что доминирующие типы экономик в ходе истории постоянно меняются. В настоящий момент неолиберальная хозяйственная система доживает последние годы. Ставка на неолиберальную модель нынешней российской элиты говорит о ее отставании и косности в идейном плане, при этом многих представителей хозяйственной элиты придерживаться старой модели побуждают не столько убеждения, сколько корысть. Что же касается реального процесса, то данная модель «максимальной либерализации движения товаров и услуг» фактически означает становление не экономики развития, которая действительно необходима сейчас России, но экономики перераспределения активов и концентрации капитала. Неолиберальная модель не согласуется ни с христианским, ни с мусульманским, ни с буддистским цивилизационными кодами, а «транснациональная лояльность» означает войну «глобальной элиты» со старыми традиционными элитами. По существу неолиберальная модель представляет собой модель застоя, хорошо приспособленную не для роста производства, а для сильных эгоистических сообществ, которые стремятся к захвату чужой собственности.

2. Вместе с неолиберальной моделью уходит в прошлое и тенденция на глобализацию. Первый цикл «интеграция – дезинтеграция» приходился примерно на 18601970 годы, второй начался около 1980 г. В настоящее время мировая экономика вновь вошла в фазу дезинтеграции. Возникает несколько самостоятельных эмиссионных центров со стойким валютным суверенитетом (помимо доллара появился евро, готовится третий валютный суверенитет мирового масштаба – китайский юань). Нет никаких оснований для продолжения адаптации экономики России к процессу хозяйственной глобализации. Ни о каком глобальном рынке, контролируемом западной элитой, не может быть и речи; место глобальной интеграции заняла региональная интеграция, происходит быстрый рост суверенитета региональных экономических модулей. Продолжение неолиберальной деградации резко увеличит шансы экономической абсорбции России Китаем. Экономический суверенитет России должен быть восстановлен, приоритетом должна стать антикризисная программа, направленная на наращивание экономической массы, воспроизводство населения и повышение его качественных характеристик.

3. Неолиберальная модель была сконструирована в США и Англии в 70-е годы и введена в действие в десятках стран. Она позволила выстроить взаимоотношения между ядром мировой рыночной экономики (США и ЕС) и ее периферией по образцу отношений Британской метрополии и ее колоний. Запад, навязав странам со слабыми рыночными экономиками данную модель, загнал их в своего рода экономическую ловушку, заставил играть по правилам, которые выгодны ему как цивилизации и выросшим на его почве транснациональным корпорациям. Однако сегодня ситуация кардинально изменилась: в новые лидеры выбивается ряд стран, который избрал своей моделью не неолиберальную теорию, но «экономику развития». Исторические примеры такой модели – Франция или Италия в 60-е – 70-е годы, Южная Корея и Тайвань в 80-е годы, КНР в последнее десятилетие. По прогнозам экспертов Русской доктрины, к 2020 году Китай по объему промышленного производства превзойдет развитые страны вместе взятые в 1,5–2 раза. Уже сейчас промышленное производство КНР превышает промышленное производство США минимум в два раза. Вероятнее всего, около 2010 года, а может быть и раньше, западные державы откажутся от курса на глобализацию ввиду неспособности конкурировать с Китаем.

4. Неолиберальные экономики генерируют новые технологии и основные экспортные финансовые ресурсы, а смешанные – основную часть прироста мировой экономической массы. Однако «постиндустриальная экономика» – это всего лишь производный, «надстроечный» сектор. Утрачивая позиции в мировом промышленном производстве, Запад не сможет долго удерживать за собой технологическое доминирование. Технологический разрыв Запада и Китая неуклонно сокращается. Страны Юго-восточной Азии теснят США и ЕС также и на рынке экспорта производственного капитала. Постиндустриализм – это всего лишь модный бренд, символ надежд на сверхобогащение путем использование компьютеров и построенных на их основе информационных систем. Данная тенденция может иметь серьезный смысл только в приложении сферы НИОКР (научных исследований и опытно-конструкторских разработок) – но как раз для развития данного сектора экономики России в период реформ у нас ничего не делалось.

5. В середине 80-х годов XX века Россия (СССР) была одним из наиболее индустриально развитых регионов мира. Промышленное производство России составляло около 50 % от уровня США, а в расчете на душу населения – около 75 %. СССР-Россия 80-х годов – это мировой лидер в области производства товаров инвестиционного назначения. В расчете на душу объем инвестиций в основные фонды в СССР в 1984 году в 1,3 раза, а в России примерно в полтора раза превышал уровень США. В ценах 2004 года инвестиции в экономику России в 1984 году составляли не менее $1 трлн. Экономические причины краха СССР на поверку оказываются смехотворными – недопроизводство потребительских товаров, дефицит жилья, столь болезненно воспринимавшиеся в обществе в конце 80-х годов, могли бы быть сравнительно легко компенсированы в рамках мощной индустриальной экономики и благодаря высокому исходному уровню инвестиционной нагрузки (с учетом переноса ее вектора в гражданский сектор). Вместо решения этих проблем «новое поколение» политической элиты увлеклось либерализацией, приватизацией, открытостью, политическим прикрытием и статистической маскировкой огромных издержек, сопутствующих этим процессам.

6. Как свидетельствуют многофакторные сопоставления, российский ВВП в 2004 году составлял не более 50 % от уровня 1990 года. Размеры инвестиций в основные фонды к 2004 году составляют не более 20 % от уровня 1990 года. Сегодня амортизация основных фондов промышленности не обеспечивается. Страна деиндустриализируется. Реальное потребление товаров и услуг составляло в 2004 году 70–80 % к уровню 1990 года. Доходы 70–80 % населения в 2004 году были в 2 раза ниже, чем в 1990 году. Россия считается промышленной страной, однако доходы лиц наемного труда в России искусственно опущены до уровня развивающейся страны. Попытки навязать России модель социального обеспечения слаборазвитой страны, свернуть государственное образование и здравоохранение не имеют под собой никаких оснований.

Государство, обладая рычагами налогового и тарифного регулирования, не препятствует владельцам предприятий генерировать сверхприбыль за счет амортизационного фонда и фонда накопления промышленности, то есть за счет деиндустриализации и демодернизации России. При этом иностранные инвестиции, о которых так много говорят, могут играть роль не более чем витаминных добавок, ставка на них абсурдна. Нынешняя инвестиционная политика нацелена на форсированное замещение отечественных инвесторов и собственников иностранными. Почти все инвестиции в Россию из развитых стран дотируются российской экономикой ввиду заниженного курса рубля.

7. Объяснением противоестественных пороков современной экономики России является тот факт, что за счет перекраивания доли прибыли и доходов предпринимательского типа внутри ВВП и собственно реального производства у нас сложилась паразитическая экономика генерации сверхприбыли. Неучтенная в ВВП компонента предпринимательской прибыли составляет 20–25 % от величины номинального ВВП. С учетом реального паритета покупательной способности (ППС) рубля Россия стоит на втором месте после США по массе производимой предпринимательской прибыли. Но при этом у США экономика в четыре раза больше российской. Чрезвычайно низкий уровень оплаты труда (порядка 25 % от ВВП по сравнению с 50–70 % в развитых странах) плюс резкое расслоение общества по доходам формирует модель «двух экономик», которая характерна обычно не для индустриальных стран (к каким все еще относится Россия), а для стран развивающихся. Суть этой модели в сосуществовании практически не пересекающихся двух видов спроса: спроса богатых (менее 20 % населения России), направленного преимущественно не на внутренний рынок, и постоянно сокращающегося спроса бедных (около 80 % населения), недостаточного для стимулирования и динамичного развития отечественной экономики. Со временем спрос бедных также все больше ориентируется на внешний рынок, так как износ оборудования, сокращение капиталовложений и рост издержек производства способствуют вытеснению отечественных товаров импортными.

8. К ошибкам наших реформаторов следует отнести игнорирование задачи строительства эффективного фондового рынка, что привело к тотальной недооценке приватизируемых активов и формированию весьма скромной по размеру частной собственности и весьма странного собственника – скорее с психологией барахольщика, сознающего крайне низкую легитимность своей собственности. Поэтому многие предприятия эксплуатируются хищнически, на износ, со стремлением получить максимальную прибыль в кратчайшие сроки. В результате приватизации в России не самое лучшее управление предприятиями менялось на еще худшее, а затем к утрате части активов в результате «выжимания соков» и перевода амортизационных фондов в категорию прибыли. В России возникла специфическая структура корпоративной системы, рассчитанная на генерацию сверхприбыли и выведение ее в значительной степени за пределы России в условиях быстрого уменьшения производственных фондов. Между тем Россия до сих пор остается по своему производственному аппарату развитой, а не развивающейся страной.

В результате беспрецедентного крушения одной из лидирующих мировых экономик (экономики СССР) выиграл в краткосрочной перспективе Запад, а в долгосрочной – Китай. Внутри России выиграло около 10 % населения, но скорее всего они выиграли бы еще больше, если бы реформы проводились не по неолиберальным лекалам. Раскол страны на виннеров (победителей) и лузеров (проигравших) по сути обнаруживает несправедливый порядок, является главным фактором необеспеченности национальной безопасности и разрушения предпосылок выработки национальной стратегии развития России.

9. Вместо «скороспелого» членства в ВТО, не сулящего основным производительным силам России никаких выгод, необходим переход к разумному протекционизму, который представляет собой аналог иммунной защиты организма и является важнейшим фактором обеспечения экономического суверенитета. Прежде чем открывать шлюзы для конкурентов, нужно позаботиться о приведении своей экономики в конкурентоспособное состояние. Концепция «открытой экономики» является противоестественной для России с ее емким внутренним рынком, огромными природными ресурсами, значительным и качественным человеческим потенциалом.

России как воздух необходима новая логика валютно-денежных отношений. Сегодня при значительном разрыве официального курса и паритета покупательной способности (ППС) рубля вся экономика предстает как будто в кривом зеркале. Имеют место огромная недооценка экономических возможностей России, преувеличение возможностей иностранных инвесторов, вредная идея поднять внутрироссийские цены на продукцию ТЭК до уровня, в 3 раза превышающего средний уровень цен в стране.

10. Проектируемые правительством реформа ЖКХ, планы по приватизации образования и здравоохранения не имеют под собой никаких оснований, кроме стремления создать дополнительные центры генерации сверхприбыли. Это извращенная логика извращенной элиты, мыслящей антинационально. Подлинная элита в нынешних условиях выдвинула бы противоположную стратегию: пусть и не тотального «нового раскулачивания» богатого класса, что имеет мало смысла, но восстановления ответственного отношения государства и политической элиты к нации в целом, к ее большинству, которое становится все беднее. Одной из ключевых мер по нормализации положения стало бы увеличение и сбалансированное выравнивание доли оплаты труда в ВВП – и в добавленной стоимости (в отгрузках) дифференцированно по отраслям экономики. Тем самым будет обеспечена синхронизация динамики фонда оплаты наемного труда и роста ВВП. В свою очередь возрастет покупательная способность населения в целом.

Авторы Русской доктрины считают целесообразным ввести в обращение наряду с «мягким» «твердый» валютный рубль, обмен которого на СКВ будет производиться на принципе множественных курсов. Это позволит избавиться от инфляции и значительно сократит потери России от несоответствия заниженного курса рубля его ППС.

11. Сомнительна идея восполнить дефицит рабочей силы через поощрение иммиграции. Нашей экономике нужна не вообще рабочая, а квалифицированная рабочая сила. Реально же происходит импорт неквалифицированных рабочих и криминальных элементов, нехватки которых в России не ощущается. Восстановление традиционного производственного сектора автоматически призовет на рабочие места многих нынешних безработных или работающих не по специальности – вчерашних советских профессионалов, по международным меркам образованных и конкурентоспособных.

Назревшие задачи фискальной политики – сосредоточение налогообложения в тех отраслях и производственно-сбытовых цепочках, где формируется сверхприбыль. Необходимо, в частности, введение высоких рентных платежей за использование природных ресурсов. Введение повышенной ставки должно также применяться при налогообложении крупных имущественных сделок, излишественных услуг и пр.

Другой базой налоговых доходов следует сделать косвенные налоги: налог на конечное потребление (или налог с продаж), налог с оборота, а также, возможно, НДС.

Подоходный налог тоже должен взиматься как оборотный. Должны быть установлены высокие акцизы на алкоголь и табак, в идеале – государственная монополия на производство и продажу алкоголя. Налоги на фонд оплаты труда следует поэтапно снизить и в перспективе отменить вовсе.

12. Антикризисная программа Русской доктрины сводится к следующим главным положениям: опустить цены на продукцию ТЭК до среднего уровня цен исходя из ППС рубля; проводить политику низких цен в сфере железнодорожных тарифов; пресечь утечку капитала из России (фактически вывозятся амортизационные фонды российских предприятий), установить твердые нормы амортизационных отчислений; проводить приватизацию при наличии к тому особых оснований, исключив дешевые распродажи активов, на период нормализации национального хозяйства вообще остановить приватизационные процессы; принять законы, исключающие дешевые земельные распродажи; по японскому образцу послевоенного периода создать группу банков для целей средне– и долгосрочного инвестиционного кредитования, всемерно способствовать переброске кредитных ресурсов в инвестиционный сектор; перестроить кредитную банковскую систему на началах специализации (по образцу Франции 60-х и Южной Кореи 80-х годов); ликвидировать налог на доходы банковских вкладов, гарантировать российским банкам монополию на отечественном рынке; ввести программу по оптимизации фондового рынка, увеличению его способности реалистически оценивать основные активы, способствовать увеличению их капитализации; реализовать комплекс мер по увеличению легитимности частной собственности в виде корпораций и предприятий, при необходимости прибегая к национализации (необходимо национализировать активы, являющиеся объектом хищнической эксплуатации, активы ТЭК и отраслей, важных для безопасности государства, систему винно-водочной торговли, все латифундии).

13. Программа интенсивной антикризисной терапии в состоянии вывести экономику России из ненормального положения за 3–4 года. При этом соображения экономической безопасности диктуют выработку модели хозяйства с оптимальной степенью открытости – по существу квазиавтаркии. Это не означает отказа от внешних экономических связей или от выгодного (отвечающего целям развития) участия страны в мировой торговле и международном разделении труда, однако предполагает введение сознательных ограничений и акцентов во внешнеэкономической деятельности государства.

«Нефтесырьевая» модель экономики России полностью зависит от мировой конъюнктуры. Россия должна рывком уйти на иную траекторию развития, став новым мировым центром технологического и инновационного развития, основным игроком наступающей когнитивной эпохи. Присоединение России к Киотскому протоколу недопустимо, так как оно консервирует экспортно-сырьевую направленность экономики страны. На протяжении более чем 15 лет творческому применению универсальных знаний в интересах национальной экономики препятствовало игнорирование науки как производительной силы, хроническое недофинансирование научных исследований, паралич системы госзаказа в области фундаментальной науки, деградация механизмов внедрения научных разработок в связи с распадом индустриальных циклов. Преодоление этих тенденций является делом чести государства Российского.

Государство должно вести отбор «прорывных» стратегических научных проектов, поиск государственных и корпоративных источников их финансирования, содействовать формированию новых научных школ. Следует решительно отказаться от реформы образования, базирующейся на «мягкой» приватизации учебных заведений и ускоренной коммерциализации учебного процесса. Задачи преобразований в этой отрасли – ликвидация избыточных образовательных учреждений, эффективное увеличение госрасходов на поддержку учреждений высшего образования, восстановление утраченной системы профтехобразования, формирование сети корпоративных бизнес-школ, формирование системы образовательных льгот для ряда категорий молодежи.

14. Русская доктрина развенчивает миф о «единстве интересов» всякого бизнеса как новое воплощение классового подхода. Реально бизнес-сообщество в России разделено на две совершенно различные по интересам группы. Одни хотят строить свой бизнес в России на перспективу и передать его детям – это «свой» бизнес. Другой, «чужой» бизнес ориентируется на скорейшую прибыль, отсутствие долгосрочных инвестиций и вывоз капитала. Конечной целью для «чужого» бизнеса является продажа своих активов международным корпорациям и собственная «легализация» на Западе. Этому разделению соответствует наличие двух типов предпринимателей: обладающих устойчивой легитимностью и экономическим суверенитетом и полукриминальных.

Именно «чужой» бизнес заинтересован в создании конфликтов между местными и мигрантами, между представителями коренных народов и иноэтничных диаспор, между православными и мусульманами, культивирует «классовую нетерпимость» в обществе (раскол на «своих» бедных и «чужих» богатых). Раскалывая общество, этот враждебный национальным интересам России паразитический слой стремится отсрочить перспективу объединения снизу патриотической волны с национально ориентированным бизнесом. Между тем, сегодняшние условия фактически благоприятствуют иностранным производителям и международному финансово-торговому капиталу, способствуют их конкурентной победе над отечественным предпринимателем и посредником. Российские предприниматели пока демонстрируют опасную беспечность перед нашествием «икей», «патерсонов», «рамсторов», «ашанов» и проч.

Русская доктрина объявляет ключевой общественно-политической задачей нации выстраивание триады Бизнес – Общество – Власть. Эта неклассовая коалиция «своих», патриотических сил позволит быстрее сплотиться вокруг программы консервативных преобразований, вытащить страну из тупика.

15. В условиях отсутствия поддержки государства единственным путем выживания, саморазвития и сплочения для сверхновых русских предпринимателей может стать создание эффективных сетевых структур. В будущем основной «ударной силой» станет человек и его колоссальные внутренние возможности. В грядущем Нейромире (когнитивном, надиндустриальном мире) русские национальные черты окажутся мощным орудием повышенной конкурентоспособности: таковы смекалка, умение сделать нечто необычное из подручных материалов, умение выживать и действовать в обстановке форс-мажора и нестабильности, способность создавать принципиально новое, умение мыслить на стыках разных наук и отраслей.

Россия должна сознательно идти в новый мир, идти в «технопрорыв». Россия должна стать центром производства технологий будущего: рационализаторских, закрывающих, природовосстанавливающих, миросоздающих (например, развивающих возможности человека). Через принятие законодательного корпуса по инновациям и проведение осознанной политики по привлечению и поощрению изобретателей и внедрителей новых технологий, которых пока ни у кого нет, Россия обеспечит себе уникальное место в мировом разделении труда.

Для реализации этих амбициозных целей нам нужен атакующий класс, предпринимательский и управленческий (иерархически-сетевой) «мотор» нового пути развития, «спецназ истории».

16. Широкое хождение в мире имеет тезис «Азиатско-Тихоокеанский регион – центр экономического мира в XXI веке». Тиражируется данный тезис и у нас в России.

Однако, несмотря на распространенность этого убеждения, оно является в корне ошибочным. Центром мировой экономической активности в ближайшее столетие будет не АТР, а Евразия. «Морская» геополитическая конструкция меняется на «континентальное» устройство мира. Скорость этого процесса может быть увеличена путем выбора Россией активной позиции в этом вопросе. Либо мы выступаем в качестве ключевого субъекта, либо нам отведут в трансъевроазиатском мегапространстве место объекта другие активные игроки. Третьего не дано.

Удивительным образом, после разрушительного Смутного времени 90-х годов у России в начале нового столетия появляется шанс возглавить процессы построения новой трансрегиональной системы – к этому располагает и срединное географическое положение России, ее возможности в качестве транзитной страны, ее огромный ресурсный потенциал, особый статус в качестве державы, традиционно сочетавшей в себе несколько религиозных, культурных, этнических традиций (определяющих и бесценных в деле формирования «евразийского содружества» цивилизаций, континентального культурного, хозяйственного сплава и союза в сфере коллективной безопасности).

В XXI веке мир вступил в новую фазу своего развития – основными субъектами мировой экономики становятся макрорегионы. Это делает актуальной как геополитику «больших скреп», так и задачу интеграции на постсоветском пространстве (формирование северно-евразийской, собственно «российской» региональной культурно-хозяйственной идентичности). Россия обязана ради будущих поколений своих граждан, ради восстановления естественного мирового баланса самостоятельно сформировать стратегию своего ресурсного и инфраструктурного развития, хотя к конкретным программам такого развития не грех будет привлечь и бурно развивающихся континентальных соседей (в качестве инвесторов, поставщиков рынков, рабочей силы, технологий). Есть два возможных сценария развития событий на пространстве исторической России: или здесь будет сформирован полноценный макрорегион, или пространство будет «растащено» по другим макрорегионам. Наша задача – не допустить развития событий по второму сценарию.

VI. РУССКИЙ СОЦИУМ

1. Наиболее болезненный удар был нанесен в XX веке по институту семьи. В начале XX века Россия по темпам демографического роста была впереди всей Земли. В начале XXI века – впереди всех по темпам вымирания. В СССР неуклонный демографический спад начался в 60-е годы XX века. Затем он был несколько приостановлен, в том числе и при целенаправленной государственной политике увеличения рождаемости и снижения смертности. Однако то, что мы пережили в 90-е годы, трудно поддается объяснению с помощью классической демографической науки. Природа упадка России не экономическая. По мнению многих экспертов, современные социальные системы «развитых» обществ дезориентированы и лишены мудрого государственного управления: возможности «экономической эффективности», «благосостояния» и сверхпотребления не уравновешиваются достижением эмоционально-духовного благополучия и осмысленности человеческой жизни. Именно это и ведет к демографическому упадку, тогда как все другие причины являются побочными и сопутствующими. Дети становятся не символом смысла жизни и продолжения рода, а конкурентами, отбирающими у потенциальных родителей часть средств, необходимых для сверхпотребления.

Отбросив прочь «стеснение перед мировой общественностью», пойдя на государственном уровне на меры по спасению государствообразующего народа, его демографического потенциала, Россия в этом смысле опередит Запад в целом, запутавшийся в своих моделях ценностей и «потребительских идеалах». Ошибочный курс советской и постсоветской власти породил противоестественную перемену основного потока жизненной энергии народа, причем наиболее чувствительными оказались к нему представители коренной великорусской культуры. Однако процесс не является необратимым, и значительная часть нации, в том числе и коренных народов России, еще способна вернуться к здоровой модели воспроизводства жизни.

2. Новая демографическая политика должна использовать экономические (система пособий, субсидии на жилье, льготное кредитование), социальные (программы укрепления репродуктивного здоровья нации и социальной защищенности матерей, развитие инфраструктуры государственных дошкольных учреждений) и идеологические стимулы повышения рождаемости. Рывок нужно совершить именно сейчас, не откладывая – совместными усилиями государства, общества и бизнеса. Срочность этой задачи связана с тем, что Россия приближается к «демографической яме»: через 10–15 лет активного репродуктивного возраста достигнут сравнительно малочисленные поколения, родившиеся в 1990-е годы, тогда как многочисленные поколения 70-х – 80-х годов рождения уже начнут выходить из возраста, «когда рожают». России нужен единый государственный орган – Государственный комитет жизнеспособности народа, который бы «увязывал» всю деятельность по восстановлению демографического благополучия в единую программу. В ведение Комитета должны быть переданы все вопросы демографии, семьи и брака, рождения, медицинского обслуживания подрастающего поколения. Необходимо объявить в России режим Чрезвычайного демографического положения на 5 лет. Комитет должен иметь право на первоочередное финансирование из бюджета (за счет образующихся излишков) ключевых программ по восстановлению народонаселения. Русская доктрина подробно описывает комплексный подход к формированию государственной демографической стратегии.

3. Депопуляция и старение населения ставят под вопрос перспективы экономического роста. Начиная с 2006 года ожидается выбытие до 1 млн. трудоспособного населения в год. Депопуляция и массовая миграция населения с востока на запад разрушают городской каркас страны, делают невыгодным содержание удаленных инфраструктурных узлов в районах Сибири и Дальнего Востока, приводит к опустыниванию ряда геополитически важных территорий.

Сегодня процесс неконтролируемого перемещения рабочей силы из стран СНГ в высокоприбыльную сферу оптовой и розничной торговли захватил практически всю Россию и почему-то находит полную поддержку федеральных властей. Вместо приведения ситуации с нелегальной эмиграцией в порядок, государство планирует его официальную амнистию и фактически регулярно «амнистирует» ее неофициально. Только в 2002 году выходцы из трех закавказских республик вывезли из московского региона на свою родину около 10 млрд. долл. США, что составляет примерно 1/10 российского федерального бюджета. И лишь единицы из них легально платят налоги в российскую казну, но при этом нерезиденты являются кормильцами двух-трех семей своих родственников у себя на родине.

Мигранты, не имеющие российских корней (из южных стран СНГ, китайцы, вьетнамцы и др.), могут казаться дешевой рабочей силой. На самом деле значительная их часть быстро превращается в членов криминальных структур, на борьбу с которыми государство тратит огромные деньги. Коренные народы России попадают под пресс этнической преступности или вытесняются иноэтническими кланами из престижных и прибыльных отраслей хозяйства.

4. Миграция не должна мешать нации поддерживать существующее положение вещей и сохранять нынешние структуры идентичности в традиционном состоянии. Современная миграционная политика, отличающаяся отсутствием внятных и осмысленных принципов, не решает ключевой проблемы народонаселения России – предоставления гарантий для стабильности условий существования оседлого населения и обеспечения преимуществ для переселения в Россию мигрантов, наиболее приспособленных для российских условий – русскоязычных (прежде всего русских и русскокультурных), имеющих высокую квалификацию, имеющих родственные и профессиональные связи в России и т. п. Напротив, переселение в Россию осуществляется в основном нелегальными мигрантами и лицами, готовыми занимать самые нижние этажи социальной иерархии. Особенно опасна миграция больших групп лиц одной этнической принадлежности, которые на территории России начинают создавать закрытые сепаратистские анклавы. Такого рода мигранты являются для России нежелательными.

Образ желательного мигранта – носитель культурного менталитета СССР, хорошо владеющий русским языком, имеющий опыт городской жизни, желательно представитель христианской культуры, желательно славянин или представитель коренных этнических групп России, предпочтительно вообще великоросс. 20 млн. русских в странах СНГ – это демографический резерв России. Необходима комплексная долгосрочная иммиграционная политика, способная привлечь трудовые ресурсы, прежде всего, в регионы Сибири и Дальнего Востока. Она должна открывать перед культурно-русскими мигрантами близкую перспективу вживания в коренную среду вплоть до получения гражданства. «Миграционная мембрана» должна отсеивать нежелательных иммигрантов.

5. В 2004 году затраты консолидированного бюджета на социально-культурные цели, расходы социальных внебюджетных фондов и затраты по дотирование ЖКХ составили в сумме лишь 15,6 % ВВП. В США этот показатель вдвое выше. Цена содержания пенсионной системы искусственно преувеличивается Правительством. Пенсионные выплаты составили в 2004 году лишь 5,2 % ВВП. Реформа пенсионной системы с передачей части пенсионных накоплений государственной УК Внешэкономбанк равносильна «номенклатурной» приватизации пенсионной системы и перекачке части доходов потенциальных пенсионеров в предпринимательскую прибыль. Монетизация льгот вызвала дополнительную 300-миллиардную нагрузку на бюджет. Фактически эти средства выделены Правительством за счет расходов на здравоохранение, образование и науку. Анонсированная правительством приватизация систем образования и здравоохранения приведет к резкому снижению производства этих услуг. Цель реформы и приватизации ЖКХ – создание в этой отрасли нового криминализированного центра генерации сверхприбыли.

6. Социальная политика любого правительства является основным источником доверия к нему со стороны широких слоев населения. Ее отражение в общественном сознании является системообразующим фактором общественного мнения. Популярность левых идей в РФ отражает ностальгию общества по существовавшей в СССР системе распределения материальных благ, предполагавшей общедоступность услуг, связанных с охраной здоровья и воспитанием, а также с широкими возможностями применения профессиональных навыков и относительно высоким уровнем личной безопасности. Для преодоления отчуждения между властью и обществом необходимо: добиться национального консенсуса в социальной политике на основе общих ценностей, разделяемых критическим большинством населения. Власть провозглашает достижимые цели, связывающие воедино государство и общество в противовес тормозящим их развитие паразитическим силам. Взамен власть получает моральную и деятельную поддержку населения, активно участвующего в преобразованиях. К числу основных социальных программ будущей России следует отнести: социальную инвентаризацию во всех регионах, преобразование системы социальной защиты, направленное на создание справедливой системы ранжирования заслуг, формирование позитивной демографической динамики, социально ориентированную налоговую реформу.

VII. ПУТИ ПРЕОБРАЗОВАНИЙ

1. Новая правовая система России должна быть свободна от влияния новоевропейской и североамериканской правовой культуры, с их принципами «разделения властей» и «верховенства прав человека». Она будет базироваться на русской традиции, являющей собой синтез римского и византийского права. «Принцип самоопределения наций» в новой системе отменяется. Каждый коренной народ России обладает учредительным статусом на всей территории России, а не в пределах «национальных республик». Современная Россия является непрерывным продолжением России исторической, то есть Русского государства, суверенитет которого восходит по крайней мере к 1480 г. Россия современная не признает исторического и правового разрыва с Российской империей до 1917 года и Советским Союзом до 1991 г. Ни Российскую империю, ни СССР никто не упразднял. Их воля, права и обязательства сохраняют свою силу.

Мы считаем в настоящий исторический момент оптимальной для России формой правления республику с предельно сильной властью выборного Главы государства (при этом пути к монархической или смешанной форме правления должны оставаться открытыми и иметь соответствующие правовые обоснования – законодательные акты). Российские законы имеют в России верховенство перед международными договорами, поэтому при подготовке таких договоров они должны проходить всестороннюю экспертизу на соответствие российскому законодательству. Россия является цивилизацией с собственной религиозной идентичностью и собственными политико-культурными константами. Из этого следует необязательность и дискуссионность ряда юридических догм, таких как: принцип разделения властей, верховенство прав человека и т. д.

Действующая Конституция страдает множеством пороков, даже если рассматривать ее с ограниченных позиций буржуазной государственно-правовой теории. Эти пороки суть: неопределенность и необеспеченность российского государственного суверенитета; неопределенность субъекта – учредителя государства; признание права «самоопределения народов»; отсутствие положения о неделимости территории и др. В этой связи Русская доктрина допускает и рассматривает два варианта конституционных преобразований (принятие Конституции новым Учредительным собранием, ликвидацию Основного закона как правового излишества).

2. При попытке начать наладку кадровой политики в рамках ныне существующей системы управления, власти пришлось бы столкнуться с непреодолимыми трудностями. Госаппарат на всех его этажах глубоко вовлечен в аффилированные бизнесы. Борьба с коррупцией и повышение эффективности госуправления немыслимы без радикального преобразования государственной кадровой политики. Необходимы масштабные ротация элит и статусные репрессии. Мы считаем, что проведение качественно новой кадровой политики должно быть вписано в комплекс преобразований государственного управления, который предлагаем для удобства рассмотрения разбить на несколько шагов, выражающих логическую последовательность действий.

Основой концепции контроля государства за чиновниками должен стать принцип «Глава Государства является руководителем государственной службы». Реализация этого принципа облегчается путем построения системы аттестационных комиссий, подчиненных верховной власти. Этот этаж новой системы госуправления будет отвечать за первую стадию санации: очищения государства от «раковых клеток» цинизма, коррупции, некомпетентности и клановости. Подготовительный этап государственных преобразований предполагает качественную реорганизацию контрольных механизмов, создание Комитета по государственному контролю, постоянного органа, руководитель которого назначается Указом Главы Государства. Комитету по государственному контролю на подготовительном этапе переподчиняются все главы государственных надзорных служб и агентств, входящих в состав министерств Правительства, главы служб внутренней безопасности силовых структур, контрольные управления в сферах государственной регистрации, лицензирования, юстиции, управления государственным имуществом и др. Переход к активной санации государства будет ознаменован перетеканием значительных полномочий в новый центр принятия стратегических решений – Совет национальной безопасности, который и будет непосредственно руководить процессами очищения и оздоровления национально-государственного организма, вырабатывать антикриминальную и антикоррупционную стратегию. Наконец, следующими мерами в деле наступления власти на паразитические слои общества станут преобразования системы правительства, инвентаризация национального достояния, формирование Государственной службы расследований, выделенной из системы МВД в целях эффективной борьбы с оргпреступностью и коррупцией.

3. Необходимо добиться убедительной моральной поддержки со стороны активных сил внутри нации, ее «решительного меньшинства», со стороны добросовестных и честных граждан, отчасти изверившихся в возможности справедливой политики, однако, способных распознать в новом курсе близость своим убеждениям. В опоре на эту поддержку власть сможет легко преодолеть сопротивление и саботаж со стороны явных и тайных противников. В СМИ, культуре, образовании, науке должны быть инициированы мощные программы оздоровления и очищения, проветривания нашего нравственного и интеллектуального пространства, поощрения и прямой пропаганды общественно полезных инициатив, создании культа духовных ценностей. Необходимо подобрать лучшие профессиональные кадры, которые идеологически близки доктрине преобразований. В сферу Слова, в первую очередь в государственные СМИ, придется направить первый «призыв» власти, потому что без обеспечения благоприятного информационного и духовного фона дальнейшее продвижение станет чрезвычайно трудным.

Русская доктрина предлагает свою шкалу, различающая несколько форм борьбы с идейными противниками, несколько моделей взаимоотношений с носителями иных мировоззрений, не совпадающих с концепцией преобразований. Подход взаимного уважения, подход терпимости к одним из них может сочетаться с сознательным осуждением, сатирическим разоблачением, отстранением и активным противодействием другим. Понятно, что противники духовной суверенности России есть во всем мире и в первую очередь это вызвано жесткой и обостряющейся с каждым десятилетием межцивилизационной конкуренцией. Задача русской «смыслократии» – зорко распознавать проявления такой враждебной установки и связанные с ней тенденции в общественном сознании.

4. В случае развития России по инерционному сценарию перед «смыслократической» элитой и консервативно настроенными деловыми кругами встает задача самоорганизации. Нужно учиться играть по законам существующей системы, использовать ее правила, развенчивать ее стереотипы и «двойные стандарты», вытеснять идейных противников из ее структур, выигрывать в ее судах. Самоорганизация консервативных сетевых структур, способных со временем вырасти в альтернативное протогосударство, пойдет параллельно несколькими путями:

• формирование сплоченной предпринимательской кооперации, призванной противостоять стратегии размывания экономического суверенитета России;

• организация надпартийных политических структур, стремящихся объединить различные партии и движения на платформе «сверхидеологии» духовной суверенности и социальной правды – партии внутри такой платформы будут рассматриваться как щупальца единого организма «новой России», а не как противоборствующие группы влияния и интересов;

• создание «православного мирского фронта», который мобилизует политически и социально активных верующих и часть духовенства на согласованное выступление заодно с другими движениями и структурами новейшей «смыслократической» сети;

• становление общественных институтов и организаций, занимающихся планомерной и профессиональной защитой интересов и целей сети, а также ее отдельных представителей – Русской антидиффамационной лиги, проводящей акции и манифестации, массированные кампании в СМИ, создающей обстановку нетерпимости и позора в отношении идейных противников и фактических неприятелей России как нации, в отношении обидчиков граждан, оскорбителей общества.

5. Русской «смыслократии» важно овладеть всеми орудиями «глобализма», представляющего собой технику манипуляции общественным мнением и национальными элитами. Современные манипулятивные мифы «глобальных проблем человечества»: международный терроризм, «глобальное потепление», «нарушение прав человека», «устойчивое развитие», «перенаселение», – это смысловые тараны, призванные пробить бреши в национальных государствах. «Глобализация проблем» нужна для того, чтобы обосновать необходимость глобального контроля и программирования. В свою очередь правозащитные международные организации строят свои сети в целях ужесточения политического контроля и «одергивания» непослушных политиков, отслеживания настроений, противоречащих транснациональной сверхидеологии. Защита прав отдельного человека тесно связана с попиранием международного права.

Культурная база «глобализма» чрезвычайно слаба – столкнувшись с духовной мощью восточных цивилизаций, она разбивается о них. Сегодня, когда и материальная мощь Востока, в первую очередь Китая, уже превосходит западную, сложение двух этих факторов – духовной культуры и физического, технического, социально-экономического могущества – делает перспективы «глобалистской манипуляции» все менее оптимистическими. Перед русской «смыслократией» стоит задача опровергать мифы глобалистской манипуляции и разоблачать их, тем самым создавая на основе негативной критики «глобализма» не столько общественную, сколько межгосударственную, сверхнациональную альтернативу «новому мировому порядку». При этом важно не столько отрицать пороки глобального мироустройства, сколько убедить всех, что правильно то, за что мы выступаем.

6. Встает задача создать русский стандарт многополярной глобализации, одной из главных составляющих которого должна стать новая концепция качества жизни, принципиально не совпадающая с аналогичными индексами ООН. В новом стандарте благополучия для сверхнациональной коалиции народов должны учитываться: здоровье человека, его трудоспособность и долголетие; способность и желание иметь детей и продолжать род, оцениваемая по уровню естественного воспроизводства населения; радость жизни, удовлетворенность индивидуальными условиями бытия и положением дел в государстве, определяемые с помощью социологических опросов; уровень нравственных аномалий в данном обществе: убийств, грабежей, разводов, брошенных детей; наконец, сознание чести и достоинства, как своих лично, так и своей страны, удовлетворение положением своей нации и культуры (включая, для верующих, и религиозную веру), сознание торжествующей справедливости в обществе и в мире. На основе такого всеобъемлющего индекса можно было бы предложить свой – русский – стандарт для сверхнациональной коалиции народов в многополярном мире. Предстоит также разработать и более адекватный реалиям русский экологический стандарт, разрушающий круговую поруку транснациональных сетевых структур «зеленых», сторонников Киотского протокола и т. д.

Подавляющее большинство представителей «современной цивилизации» Запада – это класс потребителей, обреченных на некритическое принятие навязываемых им моделей потребления, поиск новых потребностей. Потребители ищут средства для заполнения душевной пустоты и находят для себя те или иные суррогаты духовной жизни. Диагноз современности в ее «глобалистском» варианте позволяет прийти к выводу, что свобода частной жизни не оберегает человеческую личность от подавляющего влияния посторонней воли. России предстоит предложить миру свой взгляд на человека XXI века. «Потребительскую машину» сумеет одолеть человек меры, человек «органического достатка», человек домостроения. «Постиндустриальным кочевникам» должна противостоять коалиция ученого, воина и домостроителя. Личное развитие домостроителя выражается не в сверхобогащении и не в сверхпотреблении, а в профессиональном преуспеянии и государственном служении, стремлении к образованию, познанию, творчеству, приобщению к духовным и культурным ценностям. Одновременно русский домостроитель получит поощряемое обществом право быть богатым и преуспевающим, а вместе с этим правом – нравственную обязанность содержать свою семью в достатке.

7. Русской цивилизации нужен мощный правящий слой, опирающийся повсюду на сильных и самостоятельных носителей нравственной и культурной идентичности России. Нужно понять, наконец, что СССР развалился не от нашей скудости, а от неприличного в своей глупости культа «сытости», культа «модных вещей», культа «подражания» этикеткам и символам массовой культуры, от прочих обывательских «идеалов». От них же сегодня может развалиться и Россия. Исторически наша цивилизация вырабатывает в себе самобытный нравственный мир. Вероятно, этическая система России близка установке: «Не позволяй другим того, чего ты себе не позволяешь». Упрощенная формула: «Пусть все, но не я». К этой установке приближается аристократия, благородное воинское сословие в разных культурах. Эта нравственная система может быть охарактеризована как динамический консерватизм в сфере морали.

Современный Запад можно представить как сообщество индивидов, не мешающих делать друг другу что-либо (предпринимать и потреблять), однако стремящихся перековать другие нации по своему образу и подобию, тогда как Россия – страна, в которой вырабатывается новая этическая система: ненависть к злу, упорная защита идеала. В становящейся русской этике человек, который не защищает свой идеал (добра, правды, истины), – сам не добр, не правдив, не истинен. Идеал совместного противостояния злу и варварству, противостояния мародерству (антисоциальной этике новейших транснациональных сетевых сообществ и корпораций) – вот образ России будущего для всего мира. Это образ воинствующей цивилизации справедливости и милосердия.

Часть пятая

В зеркале Изборского клуба

«Нам есть, что сказать народу»

Идеология «Большого рывка» – «дегорбачевизация» России…

27 сентября в подмосковных Химках в одном из помещений НПО «Энергомаш» (легендарного производителя ракетных двигателей) состоялось очередное собрание Изборского клуба. Оно было посвящено идеологии большого рывка, необходимого России. Предлагаем Вашему вниманию выступление исполнительного секретаря Изборского клуба, директора Института динамического консерватизма Виталия Аверьянова. Публикация портала «Русская народная линия» 1.10.2012 года.

За последние полгода из уст президента прозвучал целый ряд знаковых суждений, формирующих некое смысловое и информационное поле, на которое мы можем опираться. К этим суждениям относятся и уже упоминавшееся сегодня заявление о том, что России нужна модернизация, как в 30-е годы, и слова о необходимости создания многих резервных валют, и выступления по темам патриотического воспитания и формирования общенациональной идеологии. К этим суждениям можно прибавить и невероятные еще вчера законопроекты, которые запрещают госслужащим иметь заграничную собственность, а также присваивание политическим некоммерческим организациям статус иностранных агентов. Атмосфера в стране меняется, во всяком случае, меняется риторика, и в этой атмосфере закономерно рождается Изборский клуб.

Мы уже приступили к работе над первым докладом Изборского клуба, который будет посвящен той теме, которую мы сегодня обсуждаем – обоснованию большого рывка, стратегического прорыва, необходимого современной России для ее выживания. Мне представляется, что ключевое слово, которое описывает формулу стратегического прорыва – «концентрация». В стране необходимо вырастить новые центры силы, не перекрашенные старые, а особые, можно даже сказать обособленные от существующей бюрократической системы, вновь создаваемые точки такой концентрации в нескольких сферах нашей жизни. В частности, они должны быть созданы в сфере формирования стратегических смыслов, в медийной сфере, в системе госуправления, на чем я остановлюсь подробно.

Изборский клуб стоит рассматривать не как некий политический пиар-проект, который будет со временем вписан в какие-то партийные, выборные схемы. Полагаю, что по своему потенциалу нам следует замахнуться на другое: наша площадка могла бы стать местом для обкатки особого органа общенационального развития, который мы еще в Русской доктрине предложили назвать Стратегическим советом России.

В чем замысел Стратегического совета? В том, что этот орган вовлек бы в свою работу представителей научного, исследовательского, изобретательского и внедренческого сообществ, руководителей экспертных и прогностических структур. При этом совете могут быть созданы аналитически команды, которые, в конкуренции друг с другом, предложили бы глубоко проработанные, максимально аргументированные разные взгляды на будущее страны, на сценарии ее развития.

Могут спросить: а не получится ли так, что все ключевые позиции в этом совете опять займут либералы? Думаю, что сама постановка вопроса о стратегических альтернативах предполагает определенный «фейс-контроль».

Во-первых, в стратеги России не могут быть приглашены люди, проповедующие скрытую русофобию – а к ней относятся вестернизаторы и «цивилизаторы» России и русского человека как, якобы, неправильного европейца, неполноценного, неспособного без помощи западников выявить собственную подлинную идентичность.

Во-вторых, фейс-контроль Стратегического совета не пройдут те, кто отстаивает потребительские ценности, так называемый «консюмеризм» – поскольку сутью его является вовсе не забота о благосостоянии и достатке наших граждан, а стремление к переносу на российскую почву конкретных моделей потребления и образа жизни.

В-третьих, не могут быть русскими стратегами и люди, исповедующие индивидуализм и абстрактные свободы личности, понимаемые как обнуление уже реально имеющегося в России носителя культурной идентичности, его атомизацию и переделывание. И все это ради того, чтобы демонтировать существующие «неправильные» социальные, корпоративные структуры, а на их месте создать якобы «правильные».

Наконец, в-четвертых, если уж кто-то хочет называться классическим либералом, то он должен стать либералом не для англосферы, а для русского мира, исходя из русских интересов – и для стратегической работы на благо страны совершенно неприемлемы установки неолиберализма, которые предполагают, что Россия должна оставаться донором вампирических транснациональных сетей.

Кстати говоря, среди членов нашего клуба есть те, кто скорбит о крушении СССР исходя из своего советского патриотизма – но есть и те, кто разделяет эти чувства в силу того, что, разрушив СССР, нас столкнули на несколько ступеней развития вниз. И мы оказались среди тех стран со слабыми экономиками и заниженным курсом валюты, которые, согласно двойным стандартам неолиберализма, обречены прозябать, проигрывать от глобализации чем дальше, тем больше. И это не говоря уже о культурной, ментальной зависимости от Запада, в которую впали российские элиты. Собственно, наш Изборский клуб и нацелен на то, чтобы, используя мировой кризис, вырваться из этого прозябания, разорвать с навязанной нам стратегией транснациональных сил.

Вторая тема, которую я бы хотел затронуть, связана с духовной мобилизацией. Сегодня Александр Дугин предложил выдвинуть требование: половина СМИ консерваторам. Это правильный ход мысли. Думаю, при этом, что дело не столько в количестве, половина или не половина, а в том, что нам необходимо создать опять же обособленную медийную платформу, которая могла бы формироваться и развиваться по своим внутренним законам, и тем самым конкурировать с пролиберальными медиа. Фактически я бы предложил властям провести нечто вроде эксперимента – вместо Общественного телевидения, которое рискует превратиться в институционализацию «Болотной площади» – дать возможность создать медиахолдинг, который реализовал бы целенаправленную патриотическую стратегию, апеллирующую к ценностям большинства. Сегодня даже самые патриотичные из государственных электронных СМИ работают в текущем, инерционном режиме. В этот режим лишь время от времени вмешивается начальство, делая те или иные акценты на злобу дня в качестве реакции на происходящие сбои или угрозы.

Патриотический медиа-холдинг будет устроен по-другому: он должен быть хорошо отмобилизован, обладать собственной стратегией, опережающим видением ситуации, задавать собственный информационный ритм.

В него может входить, как минимум, один федеральный телеканал, несколько газет, журналов и интернет-порталов, несколько радиостанций, и, что чрезвычайно важно, информагентство, без чего невозможна комплексная информационная политика. Кроме того, к холдингу должны были бы примыкать несколько издательств и достаточно мощная киностудия – иначе политика по восстановлению нормальной национальной ментальности будет буксовать.

Вместо отщепенцев и русофобов, претендующих на звание совести нации, тех, кто может предложить России лишь новый бунт, мы предлагаем сделать ставку и вывести в центр общественного внимания созидателей, живущих по принципу: «Строй, твори, верь!» Вместо курса на неведомую свободу, после которой придет похмелье и развал, мы предложим курс на построение активной, развитой, собранной страны. А такой курс будет невозможен без дегорбачевизации России, о чем мы уже говорили неоднократно.

Членам Изборского клуба и их единомышленникам есть что сказать народу. И даже одно только донесение правды поменяет в обществе очень многое, изменит и повестку дня, и сами условия того, как ставятся вопросы.

Не могу обойти стороной и еще один аспект темы концентрации, связанный с трансформацией элит и системы государственного управления. Мы в Институте динамического консерватизма выпустили на сей счет книгу о «новой опричнине». Слово «опричнина» может в таком контексте резать слух. И не обязательно за него держаться. Есть более древний пример – это принципат Августа Октавиана, который, собственно, послужил эмбрионом Римской империи. Из этого эмбриона вырос «золотой век» этой образцовой, классической империи. Суть принципата состояла в том, что в разодранное гражданскими войнами государство была введена параллельная система, находившаяся под непосредственным контролем императора, то есть полководца, но на тот момент еще не монарха.

В стране необходимо вырастить новые центры силы, не перекрашенные старые, а особые, можно даже сказать обособленные от существующей бюрократической системы, вновь создаваемые точки такой концентрации в нескольких сферах нашей жизни. В частности, они должны быть созданы в сфере формирования стратегических смыслов, в медийной сфере, в системе госуправления.

Август создал «государство в государстве», рекрутируя кадры из разных сословий. Важно понимать, что эти новые «державники» служили не императору из личной преданности (личная преданность, как мы с вами ощущаем на себе – примета кланово-олигархического строя с его диктатурой частного интереса), но самой идее «империи» как воплощению старых римских традиций. Так же и сейчас для мобилизационного прорыва России необходим призыв сверху – сплочение здоровых сил внутри нашей цивилизации, их высокая концентрация в особом режиме, похожем на «принципат». Только так можно сформировать когорту людей, объединенных социальной ответственностью, благородным служением Общему Делу, верой в Россию.

Об обществе спектакля

(Эфир на Русской службе новостей 8 сентября 2013 г.)

Евгения Волгина: У микрофона Евгения Волгина. В гостях в программе «Умные парни» директор Института динамического консерватизма Виталий Аверьянов. Виталий, сегодня в России единый день голосования. Вы сами голосовали?

Виталий Аверьянов: Давно уже не голосую.

Волгина: Почему, объясните?

Аверьянов: Вообще, если хотите, я расскажу о своем отношении к выборам, тем более, к местным выборам. Если коротко определить, я считаю, что Россия в полной мере вошла в этом отношении в западную цивилизацию, в западную демократию. Эта система представляет собой общество спектакля, по определению одного из философов-постмодернистов. Участие в спектакле – это дело добровольное. Я полагаю, что у меня другая роль.

Волгина: Вы наблюдаете за спектаклем?

Аверьянов: Я стараюсь воздействовать на ситуацию теми способами, которые считаю эффективными.

Волгина: Не ходить на участки?

Аверьянов: На президентские выборы, по-моему, если мне не изменяет память, я все-таки заглянул. Но в принципе давно уже не хожу. Кажется, с тех времен, когда была партия «Родина»…

Волгина: Нет тех, за кого вы хотели бы проголосовать или вам сам институт выборов претит?

Аверьянов: Ну, если хотите, я про общество спектакля расскажу. Что это такое…

Волгина: Рассказывайте, пожалуйста.

Аверьянов: Речь идет о том, что политика превратилась в своего рода бизнес…

Волгина: Политика всегда была частью бизнеса и была бизнесом, разве не так?

Аверьянов: Нет, не всегда. Бизнес раньше был подчинен политике. К примеру, в Средние века купец никогда даже не посягал на политику. Вообще крупный капитал очень долго вел войну за перевес своего влияния. Еще в XIX веке далеко не везде он господствовал. Если взять наш Советский Союз, то конечно, политика не была бизнесом.

Волгина: Ага, Советский Союз. То есть, вы сожалеете…

Аверьянов: Я хочу сказать, что в каких-то отношениях СССР был ближе к традиционному обществу. И, хорошо это или плохо, но, во всяком случае, там нельзя было очень многое купить за деньги.

Волгина: То есть, иными словами, вы не доверяете выборам? Вы не доверяете результатам выборов, правильно?

Аверьянов: Иногда это очень неплохо срежиссированный спектакль, естественно, он проплаченный. Что значит, не доверяю? Я доверяю своим глазам. Я вижу, что это работает, но я не считаю, что выборы – это то действо, где мы, избиратели, можем что-то изменить.

Волгина: Так, по-вашему, лучше пусть назначают? Когда не будет спектакля, тогда будет реальная жизнь?

Аверьянов: Ну, смотрите, вы сейчас, фактически, тоже отсылаете нас к части сегодняшнего дня, то есть, где-то уже назначают, как мы знаем, парламент назначает глав регионов, президент в этом участвует. В этом году принят был этот федеральный закон № 30 от 2 апреля, где предлагается возможность предпочесть альтернативный порядок избрания глав регионов. И в некоторых регионах избрали такой порядок, например, в той же Ингушетии. Я не считаю, что это намного лучше или намного хуже, я считаю, что это тоже часть спектакля. Здесь роли по-другому распределены, здесь ключевыми актерами становятся политические партии и президент.

Волгина: Тогда, если это политический спектакль, то давайте по жанрам тогда. Эта пьеса – комедия, драма, что это?

Аверьянов: Это зависит от исторического момента. Скажем, в 2003 году, опять же, отсылаю к тому моменту, когда была партия «Родина», на мой взгляд, это было исключение такое, это был вышедший из-под контроля актер, который начал играть на сцене не ту роль, которую ему предлагали. Вот с того времени у нас не было трагических мотивов в этом спектакле. А с тех пор это все больше напоминает мелодраму, честно говоря.

Волгина: Мелодраму. Ну, подождите. Вы отсылаете к партии «Родина». Значит ли это, что вот сейчас вы не ходите на участки просто потому, что нет интересных актеров в этом спектакле? А если бы были, то пошли бы?

Аверьянов: Нет, не в интересности актеров дело. Я еще раз хочу сказать, вот для меня настоящий политик не игрок, не актер, а политик, который от Бога…

Волгина: Это что такое?

Аверьянов: От Бога – это человек, который представляет не банализированную массу населения этого общества спектакля, как его часть, то есть как пассивно потребляющую этот спектакль массу. Это человек, который представляет народ, национальную традицию. Тот народ, который всегда жил в России.

Волгина: Секундочку. Всегда есть политики, которые нравятся такой-то группе граждан, есть политики, которые нравятся другой группе граждан. В итоге получаются выборы, ну а кто победил – тот победил.

Аверьянов: Любой вопрос можно сделать неразрешимым, если разбить субъект этого вопроса на части. Да, можно разбить народ на 10 частей, но от этого ничего не меняется. Вообще, народом, на мой взгляд, является меньшинство, а не большинство. Решительное меньшинство, которое способно в критические моменты делать выбор и проявлять политическую волю.

Волгина: А что, это не проявление политической воли, когда люди идут на выборы сейчас?

Аверьянов: Вы знаете, сегодня сходить на выборы – это проявление банального сознания, когда человек действует по некоему заведенному кругу, заведенному циклу.

Волгина: А проявление политической воли народа – это что?

Аверьянов: Проявление политической воли может быть разным, ну, самый яркий пример проявление политической воли – это участие в войне. За свою Родину. Или против своей Родины. Это тоже политическая воля.

Волгина: Виталий, вы сказали такую вещь, что народ проявляет по сути свою какую-то политическую волю, либо защищая родину, либо идя против нее. Но именно вы говорите о военных действиях. А в остальное время что происходит с народом?

Аверьянов: Нет, я сказал, что это крайний пример, наиболее яркий и понятный. Хотя какое-то ползучее противостояние, какая-то война идет всегда, по крайней мере, в истории России так было всегда, всегда она была окружена недоброжелателями, в этом смысле. Была почва для проявления политической воли.

Волгина: Хорошо, какие еще примеры политической воли, если не выборы?

Аверьянов: Опять же это зависит от исторической ситуации. Другой яркий пример: это когда консолидируется так называемое гражданское общество. У нас в России так было неоднократно. Очень яркий пример – это когда в начале XVII века народ очень долго не мог консолидироваться, в течение 15 лет не удавалось. Сначала ополчение Прокопия Ляпунова, затем Пожарский и Минин…

Волгина: Вы приводите какие-то примеры, которые были 300–400 лет назад, и такое ощущение, что рядом…

Аверьянов: Ну, войны были не так давно, почему?

Волгина: Войны да, но войны, как вы говорите, – это крайнее проявление.

Аверьянов: Когда происходит некоторое размораживание политической системы, как, например, в конце 80-х годов, то, не смотря на то, что там общество спектакля уже начало вторгаться в нашу жизнь, оно не сразу, скажем так, захватило пространство. Был короткий период, когда политическая воля играла, когда народ пытался ее выразить, сам он дробился на группы. Но сам я это оцениваю скорее со знаком минус, чем со знаком плюс.

Чтобы уйти от недоуменных вопросов и невнятного разговора, давайте лучше поставим вопрос иначе: если бы выборы были настоящими, как бы я как философ к ним относился? Я могу сказать, что вот это общество спектакля утвердилось только в последние 50–60 лет, его до этого не было. Несомненно, демократия возможна, но она очень сильно отличатся от того, что мы видим сегодня, – и на Западе, и у нас.

Волгина: Если вы говорите еще о гражданском обществе, то почему же? Если гражданское общество консолидируется вокруг чего-то или против кого-то, проявляет свою политическую волю и т. д., им не нравится один кандидат, им предоставляется право выбора и в итоге и они находят своего какого-то кандидата?

Аверьянов: Дело в том, что далеко не все актеры, которые участвуют в спектакле, понимают, что они актеры. Здесь все дело в том, что режиссер в этой системе работает по принципу: если что-то выходит за рамки дозволенного, за рамки тех принципов, которые позволяют ему управлять процессом, контролировать его, то тогда…

Волгина: Процесс всегда контролируется, разве нет?

Аверьянов: Это иллюзия. Кем он контролируется, на ваш взгляд?

Волгина: Ну, наверное, тем, кто должен контролировать, если уж так. Режиссером, о котором вы говорите.

Аверьянов: Если Господом Богом, тогда да, наверное, он всегда контролируется. Мы сейчас говорим о человеческом обществе. Я хочу сказать, сегодня мы видим определенное количество товаров на прилавке, но из этих товаров купить реально избиратель ничего не может. Он все равно получит тот товар, который ему предназначен.

Волгина: Опять же, мне кажется, Виталий, вы говорите с точки зрения своего мироощущения, потому что вы неоднократно произнесли слова о партии «Родина». Если бы она осталась на политической арене в том виде, в котором она была тогда, наверное, и для вас этот спектакль был бы приемлем, разве нет?

Аверьянов: Тут тонкая грань, ведь действительно многие люди сегодня призывают голосовать за одного из лидеров Болотной площади. И, наверное, голосуют за него. Но ведь надо понимать, что очень часто некие товары выкладываются на прилавки для так называемого «оживляжа». И для меня в данном случае это очевидно, потому, что «Единой России» было дано указание: ребята, слишком все скучно, давайте все-таки немножко повеселее проводить выборы. И они стараются.

Волгина: Вы это так расцениваете.

Аверьянов: Да, я это так расцениваю.

Волгина: Наша радиослушательница Ольга говорит, что вы не гражданин: где ваша сознательность?

Аверьянов: С этим я не могу согласиться. Моя позиция – в высшей степени гражданская. Вообще, если просто обратиться к моей биографии, будет видно, что я всю жизнь занимаюсь больше гражданской деятельностью, чем чисто научной или публицистической.

Волгина: Если вы говорили о том, что все это спектакль, то при каком сценарии его может не быть, а будет какая-то реальная жизнь, не иллюзия?

Аверьянов: К сожалению, выход из этого состояния, когда все так скучно, что стало скучно даже режиссеру, он, похоже, возможен через какую-то трагедию. То есть, как только жизнь прикоснется своим раскаленным жалом к нашей политической системе, конечно, эти звенья распадутся, начнется что-то реальное.

Волгина: Революция.

Аверьянов: Революция, война или катастрофа. Вот такие события способны эту энтропию немножко разрушить.

Волгина: А энтропия не может быть частью жизни?

Аверьянов: Энтропия может быть той частью жизни, которая ведет ее к смерти. То есть вообще энтропия – это тепловая смерть. Это процесс движения к смерти, когда все приходит в равновесие.

Волгина: Равновесие – это смерть, вы считаете?

Аверьянов: Вы знаете, энтропия – это термин из физики. Он означает, что когда внутри системы возникает равновесие ее частей, наступает тепловая смерть.

Радиослушатель: Я читал Русскую доктрину, у меня возник ряд вопросов. Один из них такой: а не является ли большой ошибкой, что ставка делается на православие? Ведь православие является частью библейской истории, а вот в Библии Бог говорит евреям давать деньги под проценты. Я прошу заметить, не евреи говорят, а Бог говорит.

Волгина: Сергей, не совсем по теме.

Аверьянов: Ну, во-первых, в самой Библии Бог такого не говорит, во-вторых, иудаизм и христианство – это разные религиозные традиции, во многом противоположные, даже по своим ценностям. Что касается ростовщичества, то конечно, в православной цивилизации оно возникнуть не могло, оно пришло в нее извне. Поэтому, ваш вопрос мне кажется в данном случае несколько натянутым.

Радиослушатель: Я совершенно согласен с вашим гостем. Вот я прожил очень долгую жизнь и наблюдал очень интересное явление, люди не хотят организовать свою жизнь при помощи демократических механизмов. Что я имею в виду? Вот простые есть у нас сообщества – ТСЖ, садовое товарищество, вот это самый низкий уровень, где четко проявляется…

Волгина: Я поняла вас, Владимир Михайлович, спасибо большое. Не кажется ли вам, Виталий, что к этому идет, – пусть это даже спектакль, как вы говорите. Но сменятся поколения и люди научатся выбирать друг друга, люди научатся прислушиваться к избирателям, и люди научатся самоорганизовываться. И будет настоящая демократия, которая бывает не в спектакле, а в реальной жизни.

Аверьянов: Наш радиослушатель немножко по-другому поставил вопрос, он говорил о том, что не получается ли так, что у нас народ просто не умеет самоорганизовываться, даже на низовом уровне.

Волгина: О чем и речь.

Аверьянов: Действительно, у нас в большинстве случаев есть проблемы с этим. А что касается вашего вопроса, я так чувствую его подоплеку: вы говорите, что, может быть, когда-нибудь, лет через сто мы воспитаемся такими, что у нас будет демократия, как в Европе, например, в Западной…

Волгина: Это естественный процесс жизни. А почему вы все сравниваете, с Западной Европой, с Америкой?

Аверьянов: А где, в Древней Греции? Где вот вы видели эту демократию, о которой говорите?

Волгина: Послушайте, мы постоянно отсылаем к какому-то прошлому, возможно, в этом и есть ошибка. Мы постоянно либо сравниваем себя с Западной Европой или США, с кем угодно, но при этом мы забываем, что можем какое-то свое общество построить новое. Да, пройдя через все это, возможно даже через эти спектакли.

Аверьянов: Я почему этот вопрос вам задал, вопрос на вопрос, потому, что на мой взгляд, Запад все больше погружается в общество спектакля. Поэтому, если мы на него ориентируемся, то у нас тупик впереди в этом плане, демократии не будет больше. Там уже говорят о постдемократии местные мыслители, признают эти тенденции. А что касается нас, я считаю, что да, демократическое начало в России будет расти и усиливаться, и мы об этом постоянно пишем. Другое дело, что демократия никогда не будет полностью господствующим в нашем народе, обществе и государстве. Вот в идеале я вижу картину таким образом, что должно быть равновесие в России трех начал – аристократического, демократического и автократического. Потому, что каждый должен заниматься своим делом. Не дело некомпетентных избранников писать законы, законы должны писать профессионалы.

Волгина: А дело избирателей избирать кого-то?

Аверьянов: Кого-то – да.

Волгина: Тех людей, которых они хотят видеть.

Аверьянов: Тех людей, кого они, прежде всего, знают. Не тех, кого им подсунули, а тех людей, которых они реально могли бы выдвинуть. Вот такая демократия, а она, как правило, на низовом уровне возможна, конечно же, и нужна, и полезна.

Волгина: Ну, самовыдвиженцы у нас создаются…

Аверьянов: У нас в этом спектакле работает несколько фильтров. Первый фильтр – сначала формируются политические партии, причем формируются очень жестким образом. Там все проверено, там мышь не проскочит никакая лишняя. Потом эти партии участвуют в формировании, как мы знаем, исполнительной власти на местах, согласно тому же закону номер № 30, о котором я уже говорил. Получается, что фильтры настолько мощные, что шаг влево, шаг вправо невозможен. Я не хочу сказать, что это очень плохо, я хочу сказать, что для общества спектакля, может быть, это и плохо, а для реальной жизни, может быть, и хорошо. Потому что в результате меньше иллюзий у людей.

Радиослушатель: Мне вот позиция ведущей больше нравится, вот вы говорите действительно о будущем. То есть, должно быть такое образование и такая культура, которая дает доступ к знаниям любому человеку. И демократия, – это власть народа. А товарищ Аверьянов предлагает разделить людей на аристократов и на простых рабочих, чтобы была некая элита и народ.

Волгина: Вас это смущает…

Радиослушатель: Меня это смущает. А второе, он соврал по поводу Ветхого завета, во Второзаконии есть такое, пускай почитает.

Волгина: Давайте по первой теме все-таки.

Аверьянов: Ну, жалко, что отрубили, пусть бы он привел ссылку на Второзаконие, именно где ссудный процент заповедан Богом…

Волгина: Виталий, боюсь, что мы сейчас просто от темы отойдем.

Аверьянов: Если это не тот же самый слушатель, что задавал вопрос про православие, то предлагаю ему почитать Русскую доктрину, что мы понимаем под этими тремя началами и как они должны работать. А вот его идея о том, что образование будет играть все большую роль, мне близка. Есть такое понятие – меритократия, власть более способных. И это, по сути, правильная идея, потому что общество должно понимать, что с ним происходит и…

Волгина: Ну как будто бы это было в Российской империи, а потом случился 17 год, нет? Или это что-то другое?

Аверьянов: Меритократическое начало всегда пробивало себе дорогу, но нигде еще не было воплощено в полной мере.

Радиослушатель: А первые митинги на Болотной – это разве не самоорганизация, народ ведь никто не собирал?

Аверьянов: Ну а почему вы так уверены, что никто не собирал?

Волгина: А вы уверены, что кто-то собирал, не сами пришли?

Аверьянов: Я уверен, что работали мощные катализаторы…

Волгина: Режиссеры. И там тоже были режиссеры?

Аверьянов: Абсолютно точно были.

Радиослушатель: Стяжательство на Руси процветало пышным цветом. Мы самое индивидуалистическое на свете общество. Мы не можем жить в коллективе. Гражданское общество у нас за 2000 лет не продвинулось, не созрело нисколько. Князь Кропоткин более 100 лет назад повторял это. Мы не можем самоорганизовываться. Крайний индивидуализм русского человека – это и его пассионарность, никуда не денешься.

Аверьянов: Во многом справедливые мысли.

Радиослушатель: Законы должны писать, конечно, профессионалы, но вопрос, чьи интересы представляют эти профессионалы, народа или элиты? Если нет демократии, как у нас сейчас депутаты представляют интересы элиты, бизнеса, корпораций, банков, но не простых людей…

Аверьянов: Ну вот, смотрите, давайте сравним две модели, нынешнюю, которую я не буду описывать, ее и так все знают, и ту, которую мы предложили. В нашей модели законы пишутся и составляются профессионалами, но принимаются они Земским собором.

Волгина: А как вы видите приход к вашей модели?

Аверьянов: Переход вы имеете в виду? Перейти к ней можно по-разному, мы думаем, что она может стать результатом и эволюции, и революции. То есть, к ней можно перейти и через постепенную эволюцию нынешней системы, и, кстати говоря, первые ласточки этой эволюции вижу. Мы на прошлой передаче, когда с вами общались, уже говорили об этих признаках. Но они пока совершенно недостаточны.

Волгина: Барак Обама, обращаясь к гражданам, говорит, что возможная военная операция в Сирии не будет повторением операций в Ираке или Афганистане. Это будет, говорит он, что-то другое. Как вы думаете, Виталий, что будет в Сирии? Это будет Афганистан 2.0, Ирак 2.0? Если нет, то какую операцию предполагает Обама?

Аверьянов: Ну, я читал эту прямую речь Обамы. Он имел в виду следующее: он пытался убаюкать общественное мнение США и сказать, что нет, вы не бойтесь, такого как в Ираке или в Афганистане не будет. Вот что он хотел донести до своей аудитории.

Волгина: Ну, я то же самое сказала.

Аверьянов: Нет, вы сказали, что будет что-то другое. А вот то, что вы сказали, это как раз соответствует действительности, на мой взгляд. Потому что то, что произойдет в Сирии, если они начнут все-таки эту операцию, действительно будет что-то третье. Оно может оказаться гораздо хуже, чем первое и второе.

Волгина: Например? То, что солдат туда не будут отправлять?

Аверьянов: Можно я немножко пофантазирую? Что может быть хуже? Ну, например, у нас есть инцидент 11 сентября, который был поводом для начала войны в Афганистане. Вот похуже для Америки, это если арабы, сирийцы, иранцы, представители наиболее пассионарных движений Ближнего Востока начнут мощную террористическую войну против Америки и американских граждан. Вот это будет действительно для них страшно.

Волгина: Но, подождите, тогда…

Аверьянов: Они вообще нарываются на это уже давно.

Волгина: Вы считаете, что именно это будет ответом на то, что они будут творить в Сирии?

Аверьянов: На сегодняшний день сирийцы, по крайней мере, точно не применяют не только химическое, но и никакое оружие на территории США или против американских граждан. Если только не считать американских инструкторов, которые работают в Сирии сегодня.

Волгина: Но Обама говорит, что если мы ничего не предпримем, то это химическое оружие якобы может попасть в руки террористов. Не совсем понятно, почему, если оно до сих пор не попало, то как оно может попасть в руки террористов… Но речь не об этом. Есть ли вероятность, что Асад может уйти сам? Ему предъявят ультиматум – ты уходишь с твоей семьей, мы даем тебе коридор зеленый, меньше жертв и все! И в Сирии будет то, что хотят Соединенные Штаты. Или все-таки Асад будет стоять до последнего и чисто физически его нужно уничтожить?

Аверьянов: Ну, мое личное ощущение, что он не уйдет. Кроме того, мои коллеги по Изборскому клубу Проханов, Леонтьев, Шевченко летали в Сирию несколько месяцев назад, общались с ним, они подтвердили эту интуицию. Они говорят, что этот человек не уйдет, и не потому, что он так любит власть, а потому, что он понимает, что если уйдет, то он откроет шлюзы для тех сил, которые превратят его народ в подтирку для врагов этого народа. Повторится то, что произошло фактически в Ираке.

Волгина: А он сам как по-своему страну может защитить?

Аверьянов: Если нахрап глобальных сил настолько велик, что они не могут остановиться, если они ищут любой повод, в данном случае, химическое оружие мнимое, так же, как в свое время в Ираке тоже мнимое оружие было найдено, тогда он может стать благородной мученической жертвой, великим героем нашего времени, нашей истории.

Но почему ваш вопрос звучит таким образом? Мне кажется, он должен звучать другим образом, а именно: почему они не могут остановить свой милитаристский каток?

Волгина: Это был мой следующий вопрос.

Аверьянов: Но мне кажется, что он главный, потому, что вопросов к Асаду намного меньше, чем к Обаме сегодня.

Волгина: Но, если можно, я буду задавать вопросы и касаемо Асада и Обамы?

Аверьянов: Ради Бога.

Волгина: Но, смотрите, очевидно, что Обама колеблется. Теоретически есть варианты отказаться. Ясно, что на него давят, но сам он не может проявить политической воли, или боится отказаться от этого.

Аверьянов: Мы опять возвращаемся к обществу спектакля. Обама – это крупный актер сегодня на мировой сцене. Одна из самых крупных индивидуальных фигур на шахматной доске. Фигура, но не игрок. Действительно, ему тяжело, потому, что он понимает, что его театральные действия приведут к крови, и, возможно, приведут к той террористической войне, к ее эскалации, о которой я говорил. То есть он переживает по этому поводу, это видно. Может даже у него болит голова очень сильно по ночам, мы не знаем. Но я хочу сказать другое, что режиссер этого спектакля, собственно, игрок ведет давнюю линию и давнюю игру.

Волгина: И кто же это?

Аверьянов: Ну, если называть вещи своими именами, то на сегодняшний день серию войн в Африке и на Ближнем Востоке развязали крупные транснациональные компании. Прежде всего, финансовые.

Волгина: Которым это выгодно?

Аверьянов: Несомненно, это их бизнес.

Волгина: Но то же самое говорили и о войне в Афганистане, и о войне в Ираке? Судили даже по тому, какие деньги были на это потрачены…

Аверьянов: Здесь есть две составляющие, одна составляющая чисто финансовая, она заключается в том, что, – в общем, это банальность, об этом знаю все, – американская финансовая система представляет собой пирамиду типа МММ. То есть, если мы представим себе, что Мавроди поднялся на такой уровень, что ему подчиняются уже президенты и центральные банки многих государств, то вот, происходит примерно то, что мы сегодня имеем. Мавроди в таком режиме мог бы просуществовать не год, не два, а 10 лет, 20, 30. Вот то, что мы имеем. Это один аспект.

Выход из общества спектакля, того состояния, когда все так скучно, что стало скучно даже режиссеру, похоже, возможен через какую-то трагедию. То есть, как только жизнь прикоснется своим раскаленным жалом к нашей политической системе, конечно, эти звенья распадутся, начнется что-то реальное.

Волгина: Все упирается в транснациональные компании. К сожалению, время нашей передачи подошло к концу…

Аверьянов: А второй аспект политико-идеологический. Он связан с навязыванием определенного образа жизни, определенных ценностей. Он тоже имеет большое значение.

Волгина: Виталий Аверьянов, директор Института динамического консерватизма, был гостем на Русской службе новостей…

Вместо связной истории – эклектика

О концепции единого учебника отечественной истории

9 декабря в Изборском клубе состоялось обсуждение новой концепции образовательного стандарта по отечественной истории, разработанного Российским историческим обществом (РИО). Кроме постоянных членов клуба (А. Проханова, А. Фурсова, М. Делягина, Л. Ивашова, С. Черняховского, М. Калашникова и др.) в заседании приняли участие приглашенные историки, обществоведы, специалисты в области образования. Резолюция, принятая по итогам дискуссии, получилась очень жесткой. Участники обратились к Президенту Путину и главе Госдумы Нарышкину, руководящему также и РИО, с просьбой приостановить внедрение данного стандарта и пересмотреть подходы к созданию его концепции. На вопросы Русской народной линии (публикация 16.12.2013 г.) отвечает исполнительный секретарь Изборского клуба, доктор философских наук В.В. Аверьянов, который вел это мероприятие.

– Виталий Владимирович, расскажите, как прошло обсуждение, в чем причины таких резких отрицательных оценок?

– В таком деле, как подход к истории, к тем или иным ее периодам и событиям, даже в рамках одного сообщества всегда есть самые разные точки зрения и оценки. Но в отношении данной концепции члены клуба и приглашенные эксперты были единодушны – все в один голос признали ее несостоятельной, местами вызывающе неадекватной той задаче, которую поставил Президент Путин. Путин призвал дать очерк и образ прошлого, в котором просматривалась бы единая логика непрерывной российской истории, взаимосвязи всех ее этапов, уважения ко всем ее страницам. В концепции, подготовленной под руководством наших академиков, ни взаимосвязи, ни непрерывности, ни логического стержня преподавания истории в школе, – ничего этого мы не увидим. Что касается уважения к прошлому, то вместо него авторы демонстрируют осторожность и стремление «не дразнить гусей», хотя и это не всегда удается. В целом документ изобилует ошибками, небрежностями, следами невнимательного отношения, отсутствия хорошего редактора. Все это вызвало резкие оценки экспертов.

– Но как могли быть допущены серьезные ошибки, ведь работали профессионалы?

– Трудно сказать. Возможно, причина в том, что современный ученый в большинстве случаев – узкий специалист. Универсалов мало. Видимо, не посчитали нужным привлекать опытного в методическом плане научного редактора. Такое предположение высказал на нашем круглом столе доктор исторических наук Володихин.

Приведу конкретные примеры ошибок и небрежностей, некоторые из которых доходят даже до некомпетентности. Иосифляне и нестяжатели, ереси на Руси определяются как «внутрицерковная борьба», хотя эта борьба была политической, и захватывала все государство, и даже источником этих конфликтов часто выступали не церковные институты. То есть мы видим непонимание глубинной связи церковных и политических процессов в Средние века. И дело здесь, может быть, не столько в некомпетентности экспертов, к которым не всегда прислушиваются, сколько в методологических ошибках разработчиков: в разделе по методологии они противопоставляют политические аспекты истории духовно-культурным. При описании ключевых факторов ожесточения событий после 1917 г. вообще возникает какая-то путаница, так что невозможно понять, что авторы имели в виду (с. 46). Есть мелкие, но много говорящие редакторские ошибки, – преподобный Иосиф Волоцкий в списке имен значится как «И. Волоцкий», как будто это некий персонаж с украинской фамилией.

Но гораздо серьезнее не ошибки и огрехи, а принципиальные недостатки, когда выпадают важнейшие события и победы России (Синопская битва, взятие Плевны и т. д. – таких примеров на нашем круглом столе приводилось немало).

– Разработчики пишут, что в данной концепции реализованы многие пожелания и новые идеи, чего раньше не было.

– Утверждение этой концепции в РИО 30 октября было бравурно-торжественным. Поздравляли друг друга с завершением большой работы. Что касается новаций, в новом учебнике истории концептуально глубже и подробнее, чем до сих пор, должна быть дана культурная составляющая. Это заслуга во многом команды министра Мединского, который также выступал 30 октября. Мединский, пользуясь влиянием, отстоял какие-то свои позиции, но, боюсь, у него просто не было времени вникать в концепцию в ее целом. Та же ситуация, скорее всего, и у спикера Госдумы Нарышкина.

– А как Изборский клуб относится к самой идее создания единого стандарта?

– Мы поддерживаем эту идею. Принятие официального канона в истории – крайне важный и ответственный шаг. Мы живем в эпоху информационных, идеологических войн, и учебник истории, образ национального прошлого, который живет в сознании людей – это один из ключевых видов оружия в таких войнах. Очевидно, что принятие канона, пусть и с внутренними вариациями и элементами полифонии, повлечет за собой не только написание учебников, но и госзаказ на самую разнообразную продукцию, транслирующую этот образ прошлого широкой аудитории. На сегодня мы живем в хаосе плюралистических трактовок и оценок, и внутри этого хаоса тон задают заказчики масс-медиа и массовой культуры, люди и структуры далеко не всегда патриотичные и не всегда желающие России добра.

Кто сегодня против самого замысла единого учебника? Известный Комитет гражданских инициатив, возглавляемый Кудриным и включающий таких людей как Гозман, Гонтмахер, Сванидзе, Юргенс. Они выступили со своим обращением, в котором заявили, что единый учебник – это не современно. Что в XXI веке уже нет и не может быть носителей «истины в последней инстанции», что такой учебник приведет к расколу в обществе. После публикации этого обращения некоторые из подписавших его историков (например, профессор ВШЭ Данилевский) были включены в группу разработчиков нового стандарта. Интересно, зачем? Может быть, для того, чтобы помочь саботировать и дискредитировать саму идею?

У нас в ходе дискуссии 9 декабря звучали и отдельные голоса экспертов, сомневающихся, что такой единый канонический подход к истории в современной политической ситуации приведет к позитивным результатам. Но что касается Изборского клуба – мы будем последовательно выступать в поддержку данной идеи и за ее чистоту. Пусть первый блин вышел комом, – с учетом положения дел в нашей элите, в том числе научной, это не удивительно. Но идеей официального учебника Президент кладет предел, хотя бы в одном секторе образования, проникновению в него десуверенизирующих страну систем влияния и воздействия. (Так же как на исправление многих уродств нашей жизни будет работать идея о патриотическом воспитании, высказанная Путиным впервые в Краснодаре в 2012 году, – причем сделал он это в контексте «жесткой схватки идеологий» глобального мира.) У нас чиновники, отвечающие за образование, не выполняют сегодня функцию защиты духовного и ментального пространства страны от деструктивных процессов, все еще проводят курс на дерегуляцию образования. Значит, нужен конкурс на учебник как систему такой защиты. Заметьте, я говорю о федеральном стандарте в целом, даже не затрагивая такую большую и острую тему, как разносортица в оценках исторических событий в разных регионах и национальных республиках внутри РФ.

– В резолюции Вы написали, что подход, предложенный Президентом, подменен подходом «общественного договора», согласования тысячи мнений и позиций. Как Вы думаете, почему так произошло?

– Да, действительно, Путин предложил такой вариант: разработать официальный канон и при этом по спорным, сложным вопросам истории информировать школьников, что историки спорят, что есть разногласия. То есть не размывать образ прошлого, но и не скрывать того, что ведутся дискуссии. Вместо этого разработчики попытались вывести какой-то сложнейший гибрид, компромисс компромиссов, обрезать споры и острые углы и дать нечто усредненное. Безусловно, это, во-первых, подмена замысла, во-вторых, искажение объективной картины прошлого.

Почему это произошло? Есть объективная причина: Путин де факто идет к выработке единой идеологии. Мы в Изборском клубе это чувствуем, мы видим свою миссию в том, чтобы помогать этому процессу. Но здесь возникает двусмысленность – потому что хотя идеология уже формируется, но по Конституции у государственной власти ее быть не должно. Поэтому разработчики как люди из системы, из современной номенклатуры, не могут быстро переключить свои мозги в новый режим. Профессор Лубков, проректор МПГУ в ходе нашего обсуждения обратил внимание, что идея «общественного договора» взята разработчиками из уже имеющихся официальных документов, касающихся современной системы образования. Наши ученые деятели двигаются по инерции. Это объективная причина.

Но есть, конечно, и субъективная причина. Председатель правления РИО С.М. Шахрай опубликовал статью «Напишем историю вместе», в которой заявил о необходимости «создать не просто единый, но принципиально новый учебник истории по технологии глобального проекта Википедия». В качестве образца Шахрай приводит «универсальный образовательный портал», созданный профессором Стэнфорда Дафной Коллер. Предложение Шахрая весьма сомнительное – объективность статей Википедии зависит от того, кто назначен автором первоначального варианта и кто является цензором-редактором. Собирать информацию и создавать образ Отечества – две совершенно разные задачи, требующие совершенно разных людей, разных талантов, разных антропологических и даже морально-культурных типов. Похоже, в РИО этого не понимают. И государственное дело у них сводится к собиранию воедино «дурной бесконечности» частных общественных взглядов, приведению к общему знаменателю «тысячеголовой, но слабоумной», по выражению К.Н. Леонтьева, «гидры общественного мнения».

На мой взгляд, России необходим авторский учебник. Чтобы автор с привлеченным им коллективом отвечал за него – и чтобы с автором согласовывались идеологические поправки со стороны власти. Прецедент такого опыта у нас есть – так делались ключевые учебники при Сталине. Но в таком случае понадобится и человек масштаба Сталина, который, как известно, сам читал и даже иногда писал учебники.

– В принятой Вами резолюции говорится, что в концепции отсутствует руководящая идея, нет даже попытки изложить основы национальной историософии. А где сегодня можно найти руководящую идею?

– Десятки талантливых людей работают над историософскими проблемами, над тем наследием в осмыслении прошлого, которое есть у России. Приведу близкий себе пример. В Русской доктрине в 2005 году мы предложили целую главу – очерк будущего учебника отечественной истории. Это как раз то, чего не хватает разработчикам из РИО. Создается впечатление, что у них начисто отсутствуют какие-либо историософские представления. Вместо них – эклектика, набор фактов и имен, бессвязность, на которую искусственно наложены хронологические скрепы. И отсутствуют эти представления, может быть, не потому, что авторы не хотят дать интегрированный образ прошлого, а потому, что если они покажут нам свою историософию как она есть, то мы в очередной раз ужаснемся. Поэтому выгоднее прятать свои оценки между строк в пустоту бессодержательной фактологии. Ведь согласно известному среди историков афоризму, «отдельное событие – это пыль». Факты рассыпаются без целостного взгляда, без интерпретации.

– Вы сказали, что оценки спрятаны между строк. Можете привести примеры?

– Нужно понимать, что в работу было вовлечено множество историков и даже непрофессионалов, – как заявил в своем отчете академик Чубарьян, порядка 1000 экспертов было привлечено. Ясно, что не были все эти люди объединены идеологически или одной историософской идеей. У нас на круглом столе выступал старший научный сотрудник Института всеобщей истории Никифоров, завкафедрой одного из московских вузов. Его привлекли в группу разработчиков этой концепции для более профессиональной подготовки раздела по истории Великой Отечественной войны. Он работал над деталями, общий замысел – работа другого уровня. Но даже и в деталях, как он признался, он не вполне узнает свой текст и свои предложения.

То, что просматривается между строк, было заложено основными авторами и редакторами, которых всегда немного. Что мне бросилось в глаза?

В концепции полностью проигнорирован цивилизационный подход. А ведь Путин в Валдайской речи уже окончательно перешел этот Рубикон, признав, что России является государством-цивилизацией. Концепция в этом смысле отстает от Президента: в ней русская история рисуется как часть всемирно-исторического процесса, ничем особо не выделяющаяся на общем фоне. Так про Древнерусское государство они пишут, что его устройство было во многом сходно со строем соседних европейских государств: утверждение сомнительное и по существу, и по тому неоправданному весу, который ему придается в скромном по объему параграфе (с. 14). В XIV–XV вв., сообщает концепция, в Новгороде и Пскове сложился республиканский строй, имевший черты сходства с западноевропейскими городскими коммунами (с. 15). Черты сходства можно, конечно, найти, но когда такое пишут в установочной концепции – это уже сигнал будущим авторам учебника. Говоря о выходе к Балтийскому морю в XVII веке, вместо того, чтобы сформулировать тогдашнюю историческую задачу объективно – как задачу стать морской державой – авторы зачем-то пишут: это не позволяло стране развиваться в едином русле с Испанией, Англией, Голландией (с. 21). Спрашивается: почему обязательно в едином русле?

Естественно, великие реформы Александра II у наших концептуалистов означают движение к правовому государству и гражданскому обществу (с. 39). Не рановато ли про гражданское общество заговорили? В науке это называется модернизация материала. Про XIX век в целом авторы пишут, что Россия двигалась исторически туда же, куда и остальные страны Европы (правовое государство, гражданское общество, национальное государство, закат империй, демократия, социальное равенство и массовая культура), хотя была и специфика: она заключалась в том, что «на эти процессы накладывалась консервация политического режима самодержавия и отдельных социальных институтов». Размах революционного движения в России объясняется без особых затруднений: половинчатость и непоследовательность преобразований, их запоздалый по европейским стандартам характер провоцировали радикалов на «демонтаж» самодержавной системы. Что касается позднесталинского периода (1945–1953 гг.), то, цитирую, «Советский Союз находился в целом в русле общемировых процессов, но (в силу консерватизма политических институтов) не смог найти на них адекватного ответа» (с. 63). Это уже попахивает бредом – ведь при позднем Сталине СССР задавал собственный вектор развития и к нему присоединилась чуть ли не треть человечества. Что еще за русло общемировых процессов? Можно ли говорить, что степень политического консерватизма в СССР была выше, чем в Британии времен Фултонской речи или в США периода маккартизма?

Похоже, что историософия, которую представляют разработчики – прекрасно укладывается в одну мысль: Россия неполноценная часть Запада, Россия с задержками воспроизводила все главные тенденции Западной Европы. То ли это было заимствование, то ли спонтанно, изнутри себя, мы развивались так же. Последнюю точку зрения в свое время продвигал П.Н. Милюков в своих «Очерках по истории русской культуры». Но сегодня все, кажется, еще проще: есть европейские стандарты, и этого для наших историков вполне достаточно.

Академик Чубарьян любит говорить о цене преобразований, цене реформ – это касается разных исторических моментов. В концепцию попали и слова о «цене сохранения Советским Союзом статуса сверхдержавы» (с. 68). Что же это за цена, и какую будущность можно было бы выторговать нашей стране при отказе от статуса сверхдержавы? Мы бы наверное в золоте купались и при этом жили бы мирно и умножились бы до 500 миллионов?

Совсем тяжело становится по мере приближения к нашей эпохе. Проводится весьма спорная и никем не доказанная мысль о том, что мобилизационная модель проигрывала соревнование с Западом (с. 64). В зрелый советский период концепция описывает литературу и искусство как «поиски новых путей» – исключительно через призму гибели советской системы и как функцию ее кризиса (с. 68).

Таким образом, авторы концепции, хотя и не предъявляют прямо никакой историософии, прекрасно вчитывают в материал конечный пункт назначения истории. Для них не существует альтернатив. Хотя альтернативы были всегда, и в Средние века, и в XIX, и в XX веке. Если говорить о кризисе и гибели СССР, то наличие альтернативы легко доказывается. У нас перед глазами и китайский путь развития, и белорусская модель Лукашенко.

– Но это, возможно, и есть политический заказ?

– Не думаю. В концепции с этим западническим уклоном явно перегнули палку. Ведь в ней игнорируются и не показываются черты ценного опыта российской цивилизационной модели, ее конкурентные преимущества. В резолюции мы указали на это и привели пример: в стандарте не отражена важнейшая идея о ценности гармоничной интеграции земель, этносов и культур в русскую имперскую систему, то есть русской альтернативы хищническому колониализму других мировых империй. Вот где следовало бы развернуть компаративистский анализ! На эту тему есть только одна фраза: присоединение к России других народов обеспечивало им безопасность от внешних врагов, просвещение, распространение образования и здравоохранения. И это все. Но тогда получается, что Россия была всего лишь транслятором западного просвещения, его заместителем в Евразии в деле цивилизаторства (то есть вестернизации). В таком случае Россия оказывается «лишним звеном» исторического процесса, ведь она при всем при том осложняла и притормаживала победоносное шествие цивилизации, как мы это уже знаем из других страниц концепции.

Авторы концепции учебника истории, хотя и не предъявляют прямо никакой историософии, прекрасно вчитывают в материал конечный пункт назначения истории. Для них не существует альтернатив. Хотя альтернативы были всегда, и в Средние века, и в XIX, и в XX веке. Если говорить о кризисе и гибели СССР, то наличие альтернативы легко доказывается. У нас перед глазами и китайский путь развития, и белорусская модель Лукашенко.

Это не политический заказ со стороны власти, а скорее соцзаказ со стороны «западнической» партии, тех, кто считает себя наследниками шестидесятников, диссидентов, правозащитников, перестройщиков, десталинизаторов, отрицателей цивилизационного своеобразия России в соответствии с принципом: хватит самобытности, будем жить как нормальные страны. Таков диагноз.

Сильным будет – все признают

Возвращение Крыма в 2014 году – это точка поворота истории.

Несправедливость Беловежских решений, ставших кульминацией холодной войны против нашей державы, терзала душу каждого мыслящего патриота России, сеяла сомнения и печаль в сердца всех русских людей. Но мы не смирились с итогами 1991 года. И никогда не смиримся с ними.

Русский народ устоял в эти два десятилетия лжи, предательства и лицемерия. Крымский референдум служит тому подтверждением. Разительные результаты референдума были в общем предсказуемыми. Крым – русская земля, политая русской кровью, его принадлежность России выстрадана русской историей.

В свое время Крымское ханство было главным узлом работорговли, перекачивавшим русских пленников в турецкую и венецианскую сети сбыта «живого товара». Набеги из Крыма делались главным образом именно для захвата невольников. Поэтому Крым, как чудовищный паразитарный нарыв, высасывавший наши соки, не мог оставаться вне России, когда она расширялась в XVIII веке и столкнулась с Османской империей.

В XIX веке Крым стал символом прозрения российской власти и элиты, в этой точке во время Крымской войны 1853–1856 гг. была сконцентрирована вся ненависть Запада к России. Эта ненависть отрезвила «западников», закалила «славянофилов» и дала импульс к консервативной модернизации, осуществлявшейся русскими царями во второй половине века. Двумя важными итогами той войны стали: появление великого писателя Льва Толстого («Севастопольские рассказы») и рождение теории цивилизаций гениального Николая Данилевского («Россия и Европа»).

Крым стал символом русского мужества во время Великой Отечественной войны. Севастополь вновь подтвердил свой статус мистического города-героя, города-исполина. В советский период Черноморский флот был для всего нашего народа олицетворением воинской красоты и славы. Песни черноморцев гремели по всему Союзу и жгли сердца не только наших дедов, но и отцов, и нас с вами. Русский человек не может слушать без содрогания строки величественного и страшного гимна мистерии войны (песни «Заветный камень», написанной в 1943 году):

Друзья-моряки подобрали героя.

Шипела волна штормовая.

Он камень сжимал посиневшей рукою

И тихо сказал, умирая:

– Когда покидал я родимый утес,

С собою кусочек гранита унес,

Затем чтоб вдали

От крымской земли

Ее мы забыть не могли…

Что же дальше? Запад в лице США и ЕС заранее объявили референдум нелегальным и нелегитимным. Ромпей и Баррозу утверждают, что его результаты не будут признаны Евросоюзом. Мне эти заявления напоминают кадр из фильма «Иван Грозный» Эйзенштейна, в котором послы иностранных держав возмущенно реагируют на претензии царя вернуть утраченные русские земли: «Папа не допустит!» «Император не согласится!» «Европа не признает!» На что умудренный ливонский посол говорит своему коллеге вполголоса: «Сильным будет – все признают».

Так произойдет и на этот раз. Только российской власти нужно оставаться сильной и волевой.

Главная проблема, которая встает во весь рост после этого референдума – как быть с Юго-востоком Украины, как быть с русской Украиной, с той ее частью, которая де-факто все эти годы не переставала быть Россией и теперь поднимается в своем самосознании? И как быть с той частью Украины, в основном молодой и зеленой, которая не чувствует связи с родным для нее русским миром, сознание которой отравлено и искалечено пропагандой «постбеловежских» режимов, покорно и без колебаний реализовывавших программу «украинского сепаратизма», давно готовившуюся на Западе против Российской империи, а затем против СССР.

Сепаратисты – это не Крым, не Харьков, не Донбасс. Сепаратисты – это украинские элиты, уведшие страну от братского народа, возомнившие, что они вправе рвать пуповину с большой Родиной.

Сегодня две части украинского народа, русскую и оболваненную, попытаются столкнуть лбами, стравить.

И если остановиться на Крыме и оставить на произвол судьбы две эти силы в их борьбе, это станет величайшей трагедией русского мира. Этого нельзя допустить.

Крымские события – это только начало.

Лидер наступающей эпохи обязан быть виртуозом

Из выступления на пресс-конференции Изборского клуба в РИА-Новости 3.04.2014 г.

Содержание цикла «Путин в зеркале Изборского клуба» – это не единая срежиссированная работа, состоящая из глав и разделов. Это мозаика разных подходов, потому что Изборский клуб не является ни партией, ни каким-то монолитом. Это собрание государственников различных толков и направлений.

Стержневая мысль работ изборцев в том, что мы живем в переломное время. Россия качественно меняется. В 2012 году в своих статьях, а затем в 2013 году в валдайской речи Путин повторял загадочную фразу: «…постсоветский период закончился. Россия возвращается к себе…»

Сейчас эта фраза становится понятнее. Это как раз то, о чем многие изборцы говорили в течение целого ряда лет: итоги 91 года, итоги крушения исторической России не могут быть признаны окончательными. Потому что нельзя увековечить катастрофу. Странно уже само по себе, что кому-то пришло в голову, что русская политическая нация, наш российский народ, смирится с этой величайшей катастрофой в своей истории.

В своей статье из этого цикла я провел раздражающую многих аналогию Путина и Сталина, хотя мне приходилось писать об этом и раньше. Это сравнение базируется не на сходстве их темпераментов, или сходстве ментальности.

Когда мы проводим исторические аналогии, мы исходим не из одинакового характера лидеров, а из сходства объективных исторических задач, которые стоят перед властью и страной. Сходства между нынешней эпохой и 30-ми годами прошлого века разительны. Многие задачи, которые решались в 30-е и 40-е годы, и те, что стоят перед Россией сейчас, практически идентичны.

Сталин сумел рекрутировать достойные человеческие ресурсы, то есть те самые «кадры, которые решают все», и направить их на созидание и развитие страны. Точно такая же задача сегодня стоит перед нашей страной. Сталин сумел создать спецслужбы и разведки мирового уровня, которые фактически обернули инструментарий тогдашних глобализаторов против них самих. Точно такая же задача сегодня стоит перед нами. Сталин угадал главный тренд технологического развития своей эпохи, того самого инновационного развития, о котором так много без толку говорят сегодня.

Напор жизненных сил нашего народа в начале XX века был огромен, и тогда вождь и государство могли использовать этот демографический, волевой, антропологический подъем русского мира. Сегодня мы видим упадок русского мира. В нашу эпоху методы должны быть филигранными, а лидер должен быть виртуозом, чтобы решать подобные задачи с наименьшими затратами.

Задачи сверхсложные. Методы решения этих задач сегодня должны быть совершенно другими. Причем различие методов связано не с каким-то гуманистическим эксцессом, а с тем, что напор жизненных сил нашего народа в начале XX века был огромен, и тогда вождь и государство могли использовать этот демографический, волевой, антропологический подъем русского мира. Сегодня мы видим упадок русского мира. В нашу эпоху методы должны быть филигранными, а лидер должен быть виртуозом, чтобы решать подобные задачи с наименьшими затратами.

Так или иначе, сейчас Путин выбирает между двумя сущностями: между народом и Антисистемой, которая привела его к власти, которая господствовала в 90-е годы, частью которой он сам во многом являлся. Выбор между двумя этими сущностями уже происходит, и он будет сделан в пользу народа.

Крымский референдум показал: русский народ все еще остается единым, несмотря на искусственные государственные границы.

В схватке за Украину решается вопрос: быть или не быть суверенной Русской Цивилизации[47]

Вслед за Харьковом и Донецком Луганск также готовится провозгласить народную республику. Против киевской хунты восстали и одесситы, которые строят баррикады, чтобы отразить атаки «Правого сектора». Между тем, с каждым днем неофашисты все сильней пытаются задавить народный протест. На Юго-восток перебрасывают военную технику, наемников. Позиция Кремля по Юго-востоку пока закрыта, по крайне мере, Путин до последнего не раскрывает карты. Когда будет пройдена красная черта и что за ней последует, в интервью Накануне. RU рассказал директор Института динамического консерватизма, исполнительный секретарь Изборского клуба Виталий Аверьянов.

Вопрос: Виталий Владимирович, совсем недавно у Изборского клуба вышел цикл статей, посвященный Путину. Связан ли выпуск этого цикла с последними событиями на Украине?

Виталий Аверьянов: Это совпадение, что он вышел именно в этот момент, однако совпадения никогда не бывают чистой случайностью, все зависит от нашего мировоззрения, как мы к ним относимся.

Сам цикл задумывался где-то в конце лета 2013 года, мы рассматривали его как один из способов подтолкнуть власть к более решительной эволюции, которая уже наметилась. И в этом смысле эти статьи актуальны сейчас, просто крымские события показали, что вектор, о котором мы говорим, соответствует этой эволюции. То есть можно сказать, что мы с этим циклом вписываемся в основной тренд политического развития России.

Вопрос: А удалось ли в этом цикле предопределить какие-то события?

Виталий Аверьянов: Если мы говорим об украинских событиях, то там есть ряд работ, которые напрямую посвящены Украине. Безусловно, в них обозначены разные сценарии, которые были бы желательны для России. Хотя есть ряд вещей, которые в нашем цикле не прозвучали, но они сегодня нужны для правильного осмысления событий.

Я уже говорил о том, что сейчас русский мир находится в состоянии некого упадка, он сейчас не тот, каким был в начале XX века, и в этом смысле нам сложнее строить амбициозные программы развития. В этой связи сейчас особенно важна дальнейшая судьба Малороссии, Украины, черноморской части русского мира. Когда мы говорим об участии России в событиях на Украине, это не только спонтанная эмоциональная реакция, связанная с тем, что там наши родные люди, но это еще и сражение за выживание России. Потому что в битве за Украину решается вопрос, быть или не быть русской цивилизации самостоятельной в XXI веке.

Все дело в том, что объективно существует определенный демографический минимум, необходимый для того, чтобы построить свою экономику, свою квазиавтаркию, полусамодостаточный мир, то есть такую экономику, которая могла бы быть независимой в случае мирового кризиса. И только вместе с украинцами, белорусами и казахами мы можем наскрести этот ресурсный минимум, без которого строительство евразийской экономики становится бессмысленным с точки зрения ее рыночной массы. Поэтому, когда мы говорим о присоединении Крыма, о том, что нам необходима интеграция с Восточной Украиной, это не державные амбиции, а вопрос нашего будущего, жизненно важный вопрос.

Вопрос: Как Вы считаете, почему народ на Юго-востоке Украины поднялся именно сейчас?

Виталий Аверьянов: На Юго-востоке есть разные регионы, разные уровни пассионарности. Крым – самый активный регион, так как там подавляющее большинство населения – русскоязычные, всегда ассоциировавшие себя с русским миром. Как известно, передача Крыма Украине была показательным политическим шагом, но он никогда не был органической частью Украины.

Если мы возьмем шахтерские регионы, Донецк и Луганск, то там тех, кто ассоциируют себя с Украиной, больше. Но это тоже русские регионы. А поскольку движущей силой там являются шахтеры, они самые пассионарные на Востоке и проявляют свою волю наиболее решительно. Харьков в этом смысле более спокойный регион, более пассивный, он всегда больше ориентировался на то, что говорит местная власть, но и он сейчас очень встревожен, там тоже есть активные пророссийские силы. В таких городах, как Николаев, Херсон ситуация более сложная в том плане, что там на лицо раскол в обществе, то есть та часть, которая выступает за единую Украину не меньше той, что выступает за тесную интеграцию с Россией. Однако интеграция с Россией не противоречит украинской суверенности, мы можем представить себе вариант, что Украина остается целостным, суверенным государством, но вступает в тесное взаимодействие с Россией. Собственно, это тот вариант, который огласил Янукович уже накануне своего политического падения. Есть Одесса, где население не настроено ни на тесную интеграцию с Россией, ни на пребывание в украинском государстве.

То есть Украина очень разнообразна, – несмотря на 20-летний период становления, украинская государственность так и не состоялась до сих пор. Это смута, которая продолжается уже 20 лет, и конца ей не видно. Но дело не только в самом государстве Украина, но и в том, что существуют внешние интересанты, в первую очередь США и ЕС, которые не дают украинцам спокойно завершить смуту.

Вопрос: А все-таки чем, на Ваш взгляд, закончатся события на Юго-востоке Украины?

Виталий Аверьянов: Есть два основных фактора, от которых будет зависеть ответ на этот вопрос. Первый – наличие в Донбассе и в Харькове больших групп непримиримых пророссийских общественных деятелей и их сторонников. Второй фактор, может быть, он даже более важен, – позиция Кремля. Дело в том, что, как и в случае с Крымом, мы видим, что позиция Путина закрыта, он не раскрывает карты в своей игре до последнего момента.

В Изборский клуб приезжает много людей из Украины, они спрашивают у нас, как им связаться с властью, с теми людьми, которые реально отвечают за украинскую проблему. Они говорят о том, что на Украине неразбериха, просят установки со стороны Москвы, потому что они не хотят жить с киевской хунтой. Но Изборский клуб не может ответить на этот вопрос, потому что решение будет приниматься по Украине на самом верху и в зависимости от текущей ситуации.

На данный момент мы еще не видим, что оно принято по Юго-востоку Украины. И если оно не будет принято, то, скорее всего, исход этого всего будет такой: Киев, опираясь на поддержку Запада, постепенно начнет подавлять пророссийский протест самыми разными методами, не исключено, что и с помощью жестких репрессий. Первые признаки этого подавления мы уже видим, в частности, в Харькове.

Вопрос: Как Вы считаете, почему мы до сих пор не ввели войска? Ведь кровь уже пролилась, есть раненые…

Виталий Аверьянов: Дело в масштабе этих репрессий, к тому же мы не знаем всех фактов, которые поступают по закрытым каналам спецслужб. Надо взвесить эти факты, и они взвешиваются наверху. Второй момент – пророссийские советы, которые захватывают областные администрации, не обладают достаточной легитимностью. Это группы активных людей, но сказать, что они представляют всю Донецкую область или всю Харьковщину, мы не можем. И когда какая-то группа захватывает пусть даже один из органов власти и что-то заявляет, это еще не повод рассматривать это как призыв всего народа данного региона.

В Крыму в этом смысле была другая ситуация. Там официальная власть обратилась к России, в Донецке и Харькове такого нет. Но это не значит, что мы будем ждать того момента, когда к нам обратится официальное лицо. Все зависит от баланса ситуации. На сегодня еще не перейдена та красная черта, после которой уже надо будет четко заявить о своей позиции. Может получиться и так, что президент решит не вмешиваться, потому что это может привести к войне. Эксперты, конечно, предполагают разные варианты развития событий, в том числе и бескровные, но, по всей видимости, здесь, в отличие от Крыма, обойтись совсем без крови не удастся.

Вопрос: Сейчас на Украине проблемы не только на Юго-востоке, но и на западе. «Правый сектор» уже пытается устанавливать свои правила, есть ли у Вас какой-то прогноз, как там будут развиваться события?

Виталий Аверьянов: События на западе Украины связаны с предстоящими выборами президента, потому что когда Тимошенко и ее единомышленники взвешивают реальные шансы на победу, то они понимают, что у них высока вероятность проигрыша. «Правый сектор» в значительной степени контролируется людьми Тимошенко и он к ней лоялен, поэтому я не исключаю, что эта сила будет использована для того, чтобы сорвать президентские выборы. На сегодняшний день во главе киевской власти стоят люди именно этого клана, им выборы не нужны, потому что власть уже в их руках. А если к власти придет Порошенко, с ним придется договариваться и неизвестно, насколько удачно пройдут эти переговоры. Возможно, что сейчас действия «Правого сектора» – это демонстрация силы и некоего альтернативного пути развития.

Вопрос: Как раз Тимошенко заявила о том, что Крым будет возвращен Украине благодаря давлению Запада на Путина…

Виталий Аверьянов: Это мне напоминает высказывание из известного романа Ильи Ильфа и Евгения Петрова: «Запад нам поможет». На мой взгляд, Тимошенко и другие лидеры явно переоценивают возможности и решимость Запада. Вообще, это может быть одна из главных проблем Украины, ее политическая элита слишком ориентировалась на Запад, пытается вестернизировать Украину и под этим прикрытием продолжить олигархический беспредел, разворовывание страны. Ведь не секрет, что на Украине олигархический строй более беспринципный, чем был у нас в 90-е годы. Поэтому сейчас идет борьба за то, кто конкретно будет руководить процессом олигархической смуты дальше. Либо Порошенко, как самый крупный из олигархов, либо Тимошенко. Поэтому будущность политической Украины совершенно не предопределена. Есть большая вероятность, что вообще все лица, которые сегодня находятся на гребне политического процесса в Киеве, скоро исчезнут, а на их место придут совершенно новые люди, в том числе и при поддержке Запада.

Вопрос: А есть ли шанс, что к власти придут люди с пророссийской позицией?

Виталий Аверьянов: В политике есть люди с пророссийской позицией, это Царев, Медведчук, они будут оставаться в политике, будут пытаться влиять на ситуацию. Но на сегодня на западе Украины у них нет шансов взять вверх, они могут сыграть только на чувствах Юго-востока. На Украине на лицо не просто даже эмоциональный, но и цивилизационный раскол на восток и запад, идея объединить Украину, найти компромисс практически неисполнима. Поэтому на западе будут выдвигаться прозападные лидеры, может быть, даже более радикальные, а на востоке – более пророссийские.

Вопрос: Если представить, что мы все-таки решили помочь Юго-востоку Украины, ввели войска, какой реакции стоит ожидать от США и ЕС?

Виталий Аверьянов: Мой прогноз такой – Запад не станет вмешиваться в военном плане в ситуацию на Украине. Максимум, что они могут сделать, это ввести войска на западную часть Украины, чтобы избежать дальнейшего продвижения России. То есть это будет похоже на ситуацию 1939 года, когда происходило так называемое «освобождение советскими войсками Западной Украины и Белоруссии» на фоне германской агрессии против Польши.

Но если мы не введем войска, и при этом в Киеве радикализируется неонацистская власть, есть опасность, что НАТО вступит в пределы не только Западной, но и Восточной Украины. И тогда наша геополитическая победа в Крыму окажется лишь первым актом в драме, по итогам которой мы проиграем. Это самая большая опасность, которая сейчас угрожает России.

Вопрос: А будет ли открытое военное противостояние?

Виталий Аверьянов: Есть разные сценарии войны, но думаю, что открытого военного противостояния Запада и России в ближайшие годы не будет. Но если мы говорим про Украину, то кровь может быть, в том числе могут быть бои позиционного значения, потому что на востоке Украины есть воинские подразделения из Киева, кроме того, есть информация о том, что там находятся базы боевиков с запада Украины. Они могут оказать сопротивление в случае введения российских войск.

Другое дело, что как и в случае с Крымом, сам Киев вряд ли станет в одиночку воевать с Россией, там адекватно оценивают свои военные возможности, которые сейчас очень низкие. Поэтому если все-таки Путин примет такое решение, то, по крайней мере, до Днепра вся территория может стать независимой относительно безболезненно.

Вопрос: На следующей неделе ожидается очередная встреча главы МИД России Сергея Лаврова и госсекретаря США Джона Керри. Как Вы считаете, удастся ли Лаврову отстоять интересы России?

Виталий Аверьянов: В последние недели в политике Запада наметились некоторые колебания, есть вероятность, что Керри пойдет на последующие раунды переговоров. Но, на мой взгляд, колебания в американской политике поверхностны. То есть они могут вести переговоры, предлагать России компромиссные варианты, но при этом другие американские структуры – Госдеп, Пентагон, спецслужбы – проводят свою линию, несмотря на действия публичной дипломатии, и эта линия достаточно жесткая. Несомненно, они сейчас работают над сценариями по Украине, которые предполагают, что вся Украина останется в сфере влияния Запада. Поэтому даже если Керри скажет что-то обнадеживающие, это еще не значит, что мы можем расслабиться.

Несмотря на 20-летний период становления, украинская государственность так и не состоялась до сих пор. Но дело не только в самом государстве Украина, но и в том, что существуют внешние интересанты, в первую очередь США и ЕС, которые не дают украинцам спокойно завершить смуту.

Вопрос: Некоторые говорят о том, что на самом деле Америка давно поделила Украину и даже готова смириться с тем, что одна из ее частей достанется России, а та в свою очередь закроет глаза на происходящее в Сирии.

Виталий Аверьянов: Это домыслы, потому что позиция России на Ближнем Востоке – чрезвычайно важный элемент ее геополитики. Если Россия сдаст там свои позиции, уступит в вопросах, связанных с Сирией, затем с Палестиной, а потом и с Ираном, то в итоге этот компромисс обернется против России. Путин это прекрасно понимает. Поэтому думаю, что такой торг он вести не станет.

О политических ведьмах и креативном классе[48]

Корреспондент «Свободной прессы» беседует с Виталием Аверьяновым, одним из соучредителей Изборского клуба, доктором философских наук, директором Института динамического консерватизма

– Виталий Владимирович, первый вопрос к вам как к исполнительному секретарю Изборского клуба. В последнее время авторитет вашего сообщества значительно вырос, в регионах его воспринимают как ведущий экспертный пул страны. В чем вам видятся причины актуальности и востребованности Изборского клуба?

– Костяк Изборского клуба составляют идеологи, каждый из которых последние 15–20 лет шел своим путем, создавал свою школу, свое направление общественной мысли. Назову ряд ярких примеров, которые говорят сами за себя: это «Пятая империя» Проханова, «евразийство» Дугина, «геополитика» Ивашова, социально-экономическая доктрина Глазьева, системный анализ мирового управляющего класса Фурсова, концепция русской цивилизации и ее противников Олега Платонова, национал-консервативное мировоззрение Нарочницкой и отца Тихона (Шевкунова), идеи «нового красного проекта» у столь непохожих друг на друга Хазина и Черняховского и т. д. Безусловно, целым направлением стала «Русская доктрина» и ее продолжение в деятельности нашего института, – это направление представлено в клубе Кобяковым, Максимом Калашниковым и вашим покорным слугой. Перечень далеко не полный. Многие компоненты изборского ансамбля обладают свойствами удивительно гармоничного взаимодополнения.

Формирование и продвижение нашего клуба стало возможным по нескольким причинам. Во-первых, по причине распада сурковской модели работы с патриотическим полем, которую можно обрисовать формулой «разделяй и властвуй». Во-вторых, по причине осознания многими необходимости перехода от конкуренции частных версий национальной идеи к созданию из них мега-конструкции, способной сокрушить либеральное доминирование. В-третьих, благодаря исключительным качествам Александра Проханова, который за последние 5–6 лет эволюционировал до уровня лидера, интегрирующего самые разные оттенки внутри богатой палитры взглядов национально ориентированных сил, нацеленных на русский имперский реванш.

Мы живем на гребне смены эпох. Главная характеристика каждого из членов изборского содружества – мы устояли. Это те, кто не прогнулся, не смирился с поражением и саморазрушением державы.

Мы живем на гребне смены эпох. Главная характеристика каждого из членов изборского содружества – мы устояли. Это те, кто не прогнулся, не смирился с поражением и саморазрушением державы, с тем, что некоторые грубовато называли «оккупационным режимом», «колонизацией России» и что более точно можно определить как стратегия недружественного поглощения Западом осколков СССР. Изборский клуб – знак того, что это недружественное поглощение остановлено, сбрасываются маски и начинается сопротивление Русской цивилизации на всех уровнях. Сопротивление – признак жизни.

Пропущенные через призму коллективного изборского разума, наши старые идеи и предложения взаимодействуют между собой и порождают новый уровень осознания и новую решимость. Главное, у нас складывается более-менее непротиворечивая картина мира. В целом она уже вполне пригодна для трансляции обществу и широкой аудитории. Эту картину мира сегодня необходимо поставить «на поток» и в течение одного года, может быть, полутора лет сознание народа очистится, окрепнет, вырастет уверенность в себе и своей правоте. То, чего для этого недостает – толковых сотрудников СМИ, которые способны скинуть шоры либеральной журналистики и начать говорить с людьми нормальным русским языком в естественном для русской жизни ключе. Журналисты либерального толка в массе своей просто не способны слышать, о чем мы говорим – такое складывается впечатление. Им остается только ерничать, очевидно, от чувства дезориентации в политике и какой-то безнадежности.

– Как вы оцениваете степень влияния вашей деятельности на реальную политику?

– Мы уже практически создали своего рода резервную идеологию Кремля – и сейчас вопрос стоит об активации этой идеологии. На данный момент можно сказать, что она не принята властью как таковая, но просачивается в официальную повестку то одним, то другим своим элементом, постепенно преображая политическую атмосферу. Сегодня плечо между высказанной идеей и ее реализацией становится все короче, мы все ближе и ближе к тому моменту, когда идеологическая мысль будет обретать силу политического действия. Не стану приводить аргументы в доказательство смены политических векторов за последние годы, они достаточно очевидны. О них можно судить, в частности, по Валдайской речи Путина.

Я бы лучше сказал о трудностях. Больше всего отстает дело продвижения наших идей в социально-экономической области. Если вынести за скобки тему ВПК, деятельность Рогозина, то мы увидим довольно прискорбную ситуацию. К сожалению, за исключением Глазьева и в какой-то степени Белоусова, в верхнем эшелоне управления основными сегментами российской экономикой сохраняется засилье старой гайдаровской клики. Но даже здесь налицо позитивные сдвиги. Во-первых, впечатляет развитие стратегии Евразийского союза, во-вторых, все заметнее социальный крен в политике президента, в-третьих, осознается и начинается переход от бездарного накопления резервов к вложению в масштабные инфраструктурные проекты, к чему мы всегда призывали, в-четвертых, Путин все более настойчиво говорит о необходимости деофшоризации. Очевидно, что всего это недостаточно. Ведь даже не будучи марксистами, мы не можем отрицать, что без смены экономического базиса парадигма развития не может быть изменена. Так или иначе, экономику и социальную сферу мы считаем наиболее слабым и уязвимым местом сегодняшнего курса. Все это отчетливо выражено в статьях цикла «Путин в зеркале Изборского клуба», который недавно вышел отдельным двухтомным изданием.

– Существует точка зрения, что Изборский клуб напрямую причастен к проекту формирования Новороссии, вооруженного сопротивления Юго-востока…

– Изборский клуб, конечно же, не являлся автором сценария восстания на Донбассе. Но связь здесь есть, глубинная связь. Она заключается в том, что многолетняя деятельность таких патриархов русского патриотизма как Проханов и других наших одноклубников, не находя себе прямого воплощения в российской действительности, спроецировалась сегодня в Новороссию, как на высокочувствительный экран. Туда понеслись все русские смыслы, все русские чаяния, вся русская тоска 90-х и нулевых годов. Если Крым вошел в состав России и принимает ее такой как она есть сегодня, со всеми ее пороками, то Новороссия – это возможность модели будущего. Именно об этом говорил Павел Губарев, когда он позвонил Проханову и признался, что считает себя учеником многих изборцев. Он попросил Изборский клуб помочь Новороссии с разработкой ее идеологии. Александр Бородай – тоже безусловно человек нашей команды, он много лет работает с газетой «Завтра», создавал День-ТВ, лично дружит со многими изборцами. Игорь Стрелков – тоже человек нашего направления, близких нам взглядов. Так что Новороссия сегодня наполняется не только нашими смыслами, но и лидерами, рекрутируемыми из среды наших единомышленников. С востока Украины к нам приезжают люди, активисты сопротивления. На юго-востоке Украины сейчас утвердился миф, что Изборский клуб является реальным штабом борьбы. Это, конечно, не так. Но посильную работу в помощь нашим сражающимся братьям мы делаем.

– Невозможно обойти вопрос о корнях и причинах коллапса украинского государства. Вы разделяете точку зрения тех, кто считает Украину изначально нежизнеспособным образованием?

– Я убежден, что после неудачи Болотной в 2011 году заказчики сценария втягивания России в новую вялотекущую смуту решили зайти с фланга. Этим флангом и является Украина. Причем почва для нового витка борьбы там готовилась много лет. Есть информация, в том числе и в открытых источниках, что сценарий гражданской войны на Украине был создан американцами в 90-е годы и согласно этому сценарию следующим этапом должен стать политический раскол в самой РФ и ее распад на несколько частей.

Говоря об Украине, необходимо принять за исходную посылку, что существуют по крайней мере два понятия нации. Одно – научное, а другое идеологически-пропагандистское. И их часто смешивают.

Давайте зададимся вопросом: что необходимо, чтобы возникла нация – не в научном, а идеологическом плане? Если некая крупная корпорация, обладающая значительными финансовыми ресурсами, или мощное государство, имеющее спецслужбы, задумает где-то искусственно сконструировать такую нацию, что ему для этого потребуется? На мой взгляд, для этого нужны определённые ресурсы и определённое время.

Дайте мне рычаг – и я переверну землю. Так же и здесь: дайте мне деньги и аппарат, и я через 15 лет в Сибири устрою рукотворную нацию сибиряков, а на русском Севере устрою великолепную нацию поморов – их молодежь будет убеждена, что они расово чужды Москве и они будут стыдиться русского имени…

Что называется, дайте мне рычаг – и я переверну землю. Так же и здесь: дайте мне деньги и аппарат, и я через 15 лет в Сибири устрою рукотворную нацию сибиряков, а на русском Севере устрою великолепную нацию поморов – их молодежь будет убеждена, что они расово чужды Москве и они будут стыдиться русского имени и русофобствовать не хуже нынешних активистов «Правого сектора». И даже языковой диалект они будут интерпретировать как особый язык, язык особого народа.

Но ведь то же самое можно устроить и в Европе, и в Америке. Было бы только желание и непреклонная воля.

Стоит задаться вопросом, насколько сильны на Украине предпосылки «незалежности»?

Есть много признаков, что не только в советское время, но и раньше на Украине осуществлялись спецпроекты по конструированию нации, которой до того не было. Хотя мы не можем оспаривать, что Запорожская Сечь – это весьма самобытное этнополитическое образование военно-разбойничьего типа. Но государством назвать это образование очень трудно. Собственно, форму квазигосударства Сечь обретала тогда, когда присоединялась к другому государству и действовала с ним заодно.

В каком-то смысле эта родовая черта днепровского казачества так и воспроизводит себя до сих пор. Что такое Янукович с его метаниями между Западом и Россией? Да это неудачный клон Богдана Хмельницкого, который, как открыл уже в XIX веке Костомаров, изучая старинные грамоты, был двоеданником – присягал параллельно и московскому царю, и турецкому султану! А кроме того вел тайные переговоры с польским королем. Все это он проделывал уже после Переяславской рады.

Для казака это не упрек, для него такое поведение всегда было доблестью. Лучше всего этот дух выразил известный характерник атаман XVII века Иван Сирко: «Нужда закон меняет, где платят там и родина». Важно при этом понимать, что от этого казачьего духа страдал в первую очередь украинский крестьянин, тот самый холоп, который придумал пословицу: свой пан хуже ляцкого. Это они не про российских дворян говорили, а про свою казачью старшину, сделавшуюся дворянами и воплотившую старую мечту сравняться с польской шляхтой.

Украина – это не государство, Украина – это буферное образование, которое будет играть роль ненадежного партнера для всех до тех пор, пока один из полюсов не перетянет ее на свою сторону окончательно и не утихомирит этот дух вольницы и неуживчивости.

Украина как отдельный политический конструкт – это всего лишь плод ослабления русского мира, большой Русской цивилизации. И вся украинская политическая элита в силу специфичности своего положения будет цепляться за сложившийся неустойчивый баланс, дабы продлить свое корыстное пребывание наплаву. Поэтому образ врага, русофобия так важны для этой химерической идентичности, вскормленной Западом в целях ослабления России. Как писал лучший исследователь «украинского сепаратизма» Николай Ульянов, для «свидомых» быть украинцем, значит быть антирусским. «Если у нас идет речь об Украине, то мы должны оперировать одним словом – ненависть к ее врагам… Возрождение Украины – синоним ненависти к своей жене московке, к своим детям кацапчатам, к своим братьям и сестрам кацапам, к своим отцу и матери кацапам. Любить Украину значит пожертвовать кацапской родней»[49].

Развитие русофобского проекта в Малороссии прошло несколько ступеней и никогда, вплоть до начала XX веке, ни в одной области этот проект не носил народного, массового характера, оставаясь уделом небольших кружков. Некоторых успехов русофобы достигли в царствование Александра I, когда происходило негласное ополячивание Малороссии, Харьковский университет был недальновидно передан в руки «польской партии», ею же была создана сеть поветовых школ. Полякам удалось тогда решить две задачи: начать конструирование украинского литературного языка, создаваемого как гибрид малоросского наречия и польского языка и воспитать первые прослойки «украинофильской» интеллигенции, которые вдохновились идеями национальной независимости. Именно на этой волне возникли Тарас Шевченко, Иван Котляревский, Пантелеймон Кулиш, отдавшие свой талант для узаконения литературной мовы. Началось и внедрение идеи о нерусском происхождении малороссов, авторами которой являлись поляки Потоцкий и Чацкий. Полякам, мечтавшим о возвращении независимости, все это нужно было, чтобы использовать «хлопцев» как революционную массу против ненавистной им Российской империи.

Еще более очевидные, хорошо документированные истоки «украинофильства» связаны с деятельностью на рубеже XIX и XX вв. австрийцев и немцев, а в последние десятилетия – американцев. В Галиции австрийское правительство в 1904 году всеми средствами принуждало русинов к тому, чтобы именоваться украинцами. При большевиках в 20-е – начале 30-х годов «украинизацию» пытались развернуть на всем пространстве УССР, но она захлебнулась, была отторгнута народом. И теперь, под покровительством американцев, осуществляется последняя попытка насильственной дерусификации этого важнейшего региона Русского мира.

– Из ваших слов следует, что проект «украинской политической нации» в принципе искусственен и вообще не имеет права на существование?

– Вопрос о праве украинцев на отдельную политическую нацию и об особом украинском языке не имеет сегодня в науке однозначного ответа. Щирый украинец саму постановку этого вопроса считает за оскорбление. Мы не должны быть слишком щепетильны из-за амбиций, навязанных извне и раздутых на Украине благодаря планомерной деятельности англосаксов. Разве сами украинские политики не оскорбляют великорусскую ветвь восточного славянства своими омерзительными, в научном плане смехотворными учебниками, где Украина искусственно выделена из истории Руси, своим оголтелым расизмом, согласно которому москали – чуть ли не азиаты. Разве не украинцы устраивают истерики по малейшему поводу, например, по поводу употребления предлогов «на Украине» или «в Украине»? В конце концов, если они отдельный народ, не их дело, как москали будут говорить, не их дело лезть в русскую лексику. (В учебнике Розенталя при его жизни вариант «на Украину» считался предпочтительным, а после смерти Розенталя какие-то агенты киевского влияния исправили этот «недостаток».) Полагаю, что нет никакой нужды поощрять это украинофильское чванство, которое тем наглее, чем политкорректнее себя ведут великороссы.

Едва ли Изборскому клубу нужно сегодня давать ответы на вопросы, являются ли украинцы отдельным народом, является ли украинский язык самостоятельным языком. Споры на эту тему можно вести бесконечно. Нам нужно дать ответ на совсем другой вопрос: какую позицию занять в процессах строительства наций сейчас, на постсоветском пространстве? Ведь сейчас на этом пространстве играет мощнейший игрок, и игра идёт против нас, против восточных славян. Одурманенный майдан никак не желает признать, что мы, славяне, в конечном счете предназначены на роль жертв.

Новороссия – это ответ русского мира, русской цивилизации на западную агрессию. Конечно, нам нужна вся Украина, по крайней мере, вся историческая Новороссия (то есть Причерноморье), Слобожанщина, Киев – мать городов русских, Киево-Печерская и Почаевская лавры. Старинные Червонная и Черная Русь (то есть западные области) могли бы вернуться в лоно русского мира и остаться в нем только при условии решительного очищения от униатства, от прозападной интеллигенции, от созданной в Австро-Венгрии русофобской гуманитарной школы. Мы не можем смириться с теми, кто, живя в нашей семье, вырабатывает яд, чтобы нас травить. С такими нельзя мириться, даже и если они живут в соседнем, а не только в нашем общем доме.

Иными словами, раскол на Украине носит не этнический характер, а характер ментальный, цивилизационный. Это конкретный фронт борьбы цивилизаций, на котором наши противники, как и предполагалось, ведут войну не напрямую, а через стравливание различных частей русского мира. В этот фронт евро-атлантическими спонсорами вложены огромные средства – и бессмысленно искать другие объяснения происходящего.

Если говорить о миллионах украинских граждан в низах общества, то этот раскол затрагивает их не слишком глубоко. Он основан в общем только на телевизионной пропаганде. Массовой русофобии у украинцев, конечно же, нет. Время еще не упущено безвозвратно – политическую элиту Украины можно было бы сменить, субкультуру русофобов запретить, а ее адептов перевоспитать. Пока еще, несмотря на огромные вложения западных фондов, Украина не потеряна для Русского мира.

– Несколько дней назад в интервью ВВС член Изборского клуба академик Глазьев сравнил нынешний режим в Киеве с Франкенштейном. Он имел в виду как раз искусственный характер современного украинского государства?

– Должен сказать, что у нас с Сергеем Юрьевичем сходные образные системы. Не так давно я назвал нынешнюю украинскую власть уродливым големом, угрожающим Донбассу.

Некоторые литературные критики полагают, что легенды о Големе послужили для Шелли источником ее замысла романа о Франкенштейне. Фольклорный Голем из «пражского гетто» представляет собой и впрямь нечто среднее между славянским Вием и романтическим Франкенштейном, сочетая в себе черты старой демонологии и модернизированной «научной» магии. Это все образы «пограничного», «буферного» культурного пространства. Прага – этимологически «порог», это пороговая область Запада. К этому же ряду образов относится и князь Дракула, так же живший на пограничье (Трансильвания). Эти чудовища возникают именно на рубежах культурных и религиозных ареалов, там, где сталкиваются разные веры, разные совести, разные «боги». Известно, что исторический князь Дракула с 14 лет жил в Турции, оставленный отцом в качестве залога. Веру не менял, но пережил стресс – его родители в это время погибли в Валахии. Вернувшись на родину, Цепеш-Дракула превратился в самого жестокого мстителя за этот свой стресс, и за этот цивилизационный разрыв.

На Украине мы имеем дело с «Трансднеприей», также пограничной зоной, веками переходившей из рук в руки. Демонологическая природа этого «междубожия» прекрасно описана у раннего Гоголя. В этом описании есть и свой комизм («Вечера на хуторе близ Диканьки»), и свой трагизм («Вий», «Страшная месть»). Образы пана в «Вие» и особенно колдуна в «Страшной мести» поистине зловещи и они напоминают нам все тех же казачьих характерников, оборотней, которых, по преданию, можно было убить только серебряной пулей, хоронить лицом вниз, всаживая в их труп кол. Кстати, по поводу захоронений это не сказки, могилы характерников известны археологам.

Украинская власть последних десятилетий – это и есть карнавал такой нечистой силы. Оккультные увлечения Ющенко и Тимошенко хорошо известны. На этот раз нам явлены не комичные бытовые ведьмы с хутора, а крупномасштабные политические ведьмы. И сегодня на авансцену выходят уже полновесные украинские дракулы – это и Коломойский, и те люди, кто придумал и спровоцировал трагедию в Одессе. В них отчетливо видны черты человеконенавистничества.

– Насколько велика вероятность, что сценарий, подобный украинскому, могут реализовать и внутри РФ?

– Вероятность велика. На Украине удалось то, что не удалось у нас несколько лет назад. Ведь через нацдемов обкатывали те же самые мемы. Вы помните историю про вброс темы «Рашки – квадратного ватника» у московских национал-демократов? Сочинялись слоганы, рисовались баннеры и плакаты. Примерно тогда же в некоторых скин-хедовских группировках обкатывался лозунг «Кто не прыгает, тот хач!» Сохранились и видеокадры этой кричалки. Так что единая спецразработка и единый соцзаказ налицо.

Собственно, и здесь, и там действует именно проект «национал-демократии». Этим именем называлась и партия Грушевского, и многочисленные партии и центры, которые создавались англосаксами во всем мире. В последние десятилетия сеть соответствующих идеологических центров без всякого стеснения финансировалась через НКО американским Национально-демократическим институтом. Он был причастен к революциям роз, оранжевой, пурпурной, тюльпанов и т. д. Русский национализм, и украинский национализм новейшего образца неизбежно получается у них с американским акцентом, и когда слушаешь нацдемов, ловишь себя на ощущении, что смотришь голливудский фильм про русских.

Сценаристы русофобских кампаний на этот раз совершили ошибку. Ведь «ватник» у народа порождает главную ассоциацию с Победой 1945 года. И носили телогрейки у нас в советское время представители буквально всех слоев общества.

Приведу красноречивый эпизод из собственной жизни. В начале 90-х я учился на дневном отделении престижнейшего журфака МГУ. В 91-м году туда еще можно было поступить «с улицы». Я относился именно к этой категории поступивших и удержавшихся без всякого блата. Время было лихое, социальный кризис шоковой терапии ударил по населению очень мощно. Даже в Москве в среде студентов элитарного факультета в ту пору дорогой одежды было немного. Ребята зимой ходили в основном в китайских пуховиках. У меня дубленка появилась уже на четвертом курсе. И на втором и третьем курсах я не считал зазорным ездить в мороз на Моховую в телогрейке – это было нормальным как по меркам метро, так и по меркам центральных улиц Москвы. Сначала я был на нашем курсе один такой, потом стали появляться и подражатели. В общем, я стал законодателем некой моды или антимоды, как угодно. Однажды в гардеробе преподавательница стилистики русского языка в паре с одной из студенток попытались высмеять мой наряд, спросив меня, что это за мода «из Парижу». Ответ был прост: «Это не мода. Это стиль». И это было действительно так – в этом была некая корневая контркультура. Она у нас тогда не ассоциировалась, скажем, с ГУЛАГом. Скорее в «телаге» был символ сопротивления западнической рекламе, агрессивной вестернизации всей нашей жизни.

Сегодня стеганые куртки в стиле «ватник» могут относиться к категории высокой моды. Но это уже другая тема.

– Как вы считаете, почему вообще возникла претензия к этому удобному и практичному виду одежды?

– На мой взгляд, термин «ватник» в том, как он употребляется сетевыми русофобами, источником своим имеет страх хипстера молодежных субкультур 80-х годов перед гопниками, урлой, которые их «мочили». Вне этого контекста невропатического ужаса данный русофобский комплекс объяснить невозможно. Кстати, среди этих субкультур, которым противостояли гопники, любера и т. д., были и «наци», предшественники украинского «Правого сектора».

Возвращаясь к теме соцзаказа, «ватники» у русофобов – это попытка повторить успех вброса мема «совок» в эпоху перестройки. Кто вбрасывал моду на презрение к «совку»? Безусловно, это было спродюсировано западными советологами, в услужение которым пошли тысячи советских журналистов, в большинстве своем по доброй воле. Они и разнесли этот мем, превратив его в «псевдонародный», в словечко массовой антикультуры. Скажу откровенно, у меня он и тогда вызывал отвращение, хотя я не был совпатриотом, был настроен довольно критично. Просто от употреблявших слово «совок» в сатирическом ключе несло, как мне тогда казалось, какой-то подлостью, может быть, это в силу моего слишком раздражительного языкового слуха. Но я и сейчас думаю, что это словечко из лексикона не сыновей, а пасынков. «Совок» был словом саморазрушения.

«Совок» означал все-таки ненависть ко всему советскому, и мог еще прикрываться неким флером псевдопатриотизма. А вот «ватник» – это уже неприкрытая русофобия. И она может работать только с очень наивным сознанием, с юным поколением, не видящим ничего дальше последнего 10-летия. Поэтому на этот раз цэрэушные идеологи по работе с Россией явно просчитались. «Ватник» у нас не пройдет, и вторым «совком» он не станет.

На этот раз цэрэушные идеологи по работе с Россией явно просчитались. «Ватник» у нас не пройдет, и вторым «совком» он не станет.

Тем не менее, на Украине, в искусственно культивируемой русофобской среде, тема «ватника» прижилась, так же как и у нас она не совсем исчезла, есть в соцсетях сообщества юных смердяковых, продолжающих тему.

Народ у нас сегодня прекрасно понимает, что дело не в одежде и не в вопросах вкуса, «ватниками» его обзывают не какие-то озабоченные метросексуалы и денди XXI века, а сознательные агенты влияния. Хотели отождествить понятия «ватника» с понятием быдла, но получается все наоборот: «ватники» – это те, кто не «хавает» западническую пропаганду, невосприимчив к наживке «мягкой силы». А вот метросексуалы как раз «хавают», ведь вся их жизнь – низкокачественная калька с западных модных журналов и люксовой рекламы.

Аристократ вообще не понял бы противопоставления себя простонародью, ни на уровне языка, ни на уровне костюма. Это был бы просто нонсенс. Нынешние квазиаристократы, которые модно одеваются, часто ездят заграницу и постоянно общаются в кафе, где их обслуживают официанты – жертвы великого самообмана. Мелкобуржуазный характер этих богемных квазиаристократов налицо, ублюдочность их психологии выдает себя во всем, как бы они не тужились казаться просвещенными и глубокими людьми.

– Вы поддерживаете идею Виталия Третьякова провести «марш ватников»?

– Эта идея не дурна. Такой марш знаменовал бы абсолютное отторжение внедряемых в нашу общественную жизнь вирусов. Но этот марш может состояться только как акт пробуждения глубинного национального самосознания. А такое может напугать даже и часть пропутинских элит.

Хочу подчеркнуть, что энтузиазм «Русской весны» – это не энергия поддержки Путина и путинского режима. Эта энергия того большинства населения, которое на различные образы протеста, предлагаемые Болотной, белоленточниками, национал-либералами, леваками, защитниками американских усыновителей, пусси райот и проч., отвечает: «не то», «не вкусно», «нам это не по душе». В народе накопилась огромная сила сопротивления. Путина терпят в силу того, что он служит стабилизатором и относительной гарантией от сползания в новую Смуту. Победи Болотная в 2011 году – и мы получили бы кратковременный отвратительный трагифарс, повторение ельцинского самораспада. Сурков назвал их «лучшей частью нашего общества». Но лучшая часть никогда не позиционирует себя как креативный класс на фоне анчоусов и быдла. Лучшая часть общества присматривается к своему народу и находит в нем ответы на свои вопросы. Если не можешь почерпнуть в своем народе эти ответы – значит ты фарисействующий дурак, и у тебя нет морального права кого-то чему-то здесь учить.

Причиной высокого рейтинга Путина является подкрепление его слов крымским делом. «Консервативный поворот» пока осуществлен на 5–10 градусов, а нужен настоящий консервативный разворот, если не на 180, то уж на 90 градусов точно. Рейтинг Путина может сохраняться высоким до тех пор, пока этот разворот продолжается. Необходимо углубление консервативного курса. Он должен стать социально-консервативным и нацеленным на большой неоиндустриальный рывок. Его пробуксовка чрезвычайно опасна, а намеки на поворот назад, как при Медведеве, губительны.

И либерализм, и национальная демократия ведут нас в глобальный содом, который погибнет так же, как и ветхозаветный. А к государству правды мы сможем приблизиться через национальную диктатуру.

– Какова альтернатива креативному классу, где взять патриотически ориентированный креативный класс?

– Его не нужно где-то брать. Он есть. Это показывают поездки Изборского клуба, а мы много ездим по России. Поверьте, оппозицией столичному классу «креаклов» является не только пролетариат и «Уралвагонзавод». В оппозиции к нему большая часть нашей интеллигенции, студенчество, люди творческих профессий. Основная часть российского «среднего класса» настроена консервативно и патриотично. Наиболее уязвимы для технологий обработки сознания оказались такие профессиональные страты как юристы и журналисты. Но и в этих средах лично я встречаю немало искренних патриотов, мыслящих вне шаблонов неолиберальной традиции. Относительно безнадежна только богема, связанная с обслуживанием проекта глобализации в России.

Суть «креативного класса» – ориентация на стильный, модный образ жизни (поэтому в их среде приживается мем «ватник» как символ антиэстетизма). Они увлекаются идеей стать сверхуспешными, своего рода сверхчеловеками. Эту новую расу А. Зиновьев называл «роботизированными западоидами». А. Панарин усматривал у новых «сверхчеловеков» черты мизантропии, замешанной на оккультной эзотерике. Эти наблюдения двух мыслителей довольно точны.

Плата за прогрессивность – отказ от своей национально-государственной традиции и любых традиционных ценностей. Креативный класс обязательно «посттрадиционен». Переход в передовой класс связан с механизмом переключения от прекраснодушия и наивности к сознательному выжиганию совести и озверению в угоду высшего класса, который рекрутирует нового члена в отряд своих слуг. Этот феномен балансирования на грани прекраснодушия и выжигания совести был ясно показан еще в книге Джона Перкинса «Исповедь экономического убийцы».

Мы имеем дело с грандиозной игрой по оболваниванию миллиардов ради интересов единиц мировой олигархии. Креативный класс всегда и везде служит инструментом и в какой-то мере разменной картой в этой игре. Относится это не только к либералам, но и к анархистам, нигилистам, неонацистам, антиглобалистам и прочим представителям протеста против системы. Поскольку все эти направления уже прекрасно вписаны в замысел расчеловечивания, реализуемый корпоратократией.

Каков выход? Система глобального Вавилона, конечно же, нетождественна государству или даже транснациональным клубам. Чтобы противостоять этой системе, нужно идти от противного: постулировать ценность своей традиции, своей веры и своего государства в их подлинности. Мы должны поддерживать власть настолько, насколько она поддерживает основы нашей подлинности.

Не удивительно, что в России тема «креативного класса» очень рано намертво связалась с темой несистемной оппозиции. Это, прежде всего, новый таран против государства. Свободные выборы, стандарты прав человека, борьба с коррупцией не должны затмевать для нас более важный вопрос: куда ведут нас протестанты против власти? Пусть коррупция, нарушения закона, двоедушие, и другие грехи останутся навальным, немцовым и прочей шушере, которая верой и правдой служит мировой олигархии. Это кислотные муравьи, задача которых разложить нашу культуру, уничтожить ее своеобразие, превратить нас в зомби, сходящих с конвейера глобальной фабрики по производству клишированного менталитета. Достоевский в свое время предсказал эти типажи совратителей и совращаемых, помните фразу Петруши Верховенского: «нынче у каждого ум не свой…»? Сейчас это очень актуально.

В этом смысле меня всегда поражала творческая импотенция этого смарт-класса, прозванного как будто в насмешку «креативным». У них везде все одинаковое – и листовки, и лозунги. И с коррупцией они борются по всему миру одинаково. И за экологию они тоже борются одинаково. И честные выборы им везде мечтаются по одному и тому же шаблону. Соответственно, везде с одинаковым ражем они поддержат права меньшинств, даже если лично им эти меньшинства несимпатичны. Но возникает групповой эгоизм сети меньшинств – и этот эгоизм прикрывается благородными словами и нелепыми агитационными красивостями.

Вспоминаю лозунг наших креаклов на манифестации против закона Димы Яковлева: «Мама не имеет национальности!» Не знаю, в какую креативную голову это могло прийти? Кто же еще является носителем национальности, родового начала, языка, как не мама! Здесь сошлись поразительное самомнение с безоглядной, идиотической склонностью демонстрировать собственный космополитизм.

«Креативность» XXI века отличается от классического «творчества» своим вирусным характером и своей шаблонностью. Настоящее творчество идет изнутри, а не передается как зараза. Подростковая стадность, вспыльчивость и запальчивость сочетаются с претензией на эзотеризм и элитарность. В общем-то, это все тот же механизм группирования в субкультуры. Малообразованному и неопытному человеку кажется, что в субкультуре он приобщается к уникальному «высшему» опыту.

В общем, диагноз, который я мог бы предложить, весьма жесток. Автор концепции «сетевого общества» Мануэль Кастельс определял это состояние следующим образом: технология не определяет общество, она сама является этим обществом. Иными словами, креаклы – это не совсем люди. Это технология, которая запущена извне и помимо воли людей воспроизводит сама себя. Носители креативно-классовой идентификации служат своего рода электропроводником, стандартизированным материалом, проводящим ток глобализации, ток заказных глобальных кампаний. От них собственно не требуется креатива, от них требуется не мешать, не притормаживать процесс. А «креативность» – приманка, красивая упаковка для их социально-политического отщепенства.

Сегодня у нашего креативного класса растет градус депрессии. Об этом можно судить по их блогам в соцсетях, таким как «Пора валить» в ЖЖ. Нельзя отрицать, что среди «креаклов» немало искренних людей, в свое время отправившихся в путь по течению, как им казалось, незаурядному течению. Однако их слава, их подвиги оказались суррогатными. Для читателей я бы рекомендовал один из последних докладов Изборского клуба на эту тему, в котором креативному классу посвящено много места – «Линии раскола в российском обществе». По мысли авторов этого доклада, богема выступает как паразитарный слой, который в принципе не способен удовлетвориться объемом ресурсов, получаемых им от общества. В силу этого богема деструктивна и является экзистенциально-психиатрическим ядром протестов революций 2.0, движений майданно-болотного типа.

Специфика новейшей истории в том, что помимо государств-лимитрофов, призванных высасывать жизненные силы у геополитически опрокинутой России, существуют еще лимитрофные среды внутри самой России. В эпоху информационных технологий некоторые функции лимитрофа можно выполнять, находясь в любой точке мира. Это так сказать «внутренние украинцы», которыми наполнена наша страна. Их меньшинство, но это очень активное меньшинство, которое воспринимают свою родину как стихию варварства, а себя как буфер между внешней цивилизацией и этим варварством. Якобы они – носители цивилизации, а их предки и соседи – варвары. Их задача – выдавливать по капле варварство, не столько из самих себя, сколько из окружающих.

Это довольно убогая картина мира, и нам предстоит большая работа по предъявлению и внедрению в общество превосходящей ее, более сложной картины мира. Она должна быть на порядок выше, чем система представлений среднего европейца или среднего американца. Россия выскользнет из исторической ловушки и вновь победит за счет того, что ее сметливый народ будет вооружен ясным и современным пониманием путей добра и зла, развития и деградации.

Именной указатель

– А -

Абдулатипов Р.Г. (1946), российский политик и государственный деятель, глава Дагестана.

Август Октавиан, римский император (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.)

Александр I Павлович Благословенный (1777–1825), император всероссийский (1801–1825), из династии Романовых.

Александр II Николаевич (1818–1881), император всероссийский (1855–1881) из династии Романовых.

Александр III Александрович (1845–1894), император всероссийский (1881–1894) из династии Романовых.

Александр Македонский (Александр III Великий; 356–323 до н. э.) – македонский царь с 336 до н. э. из династии Аргеадов, гениальный полководец.

Александр Ярославич Невский, святой (1221–1263), Великий князь Киевский (1249–1263) и Великий князь Владимирский (1252–1263), знаменитый русский полководец.

Алексий II (в миру Алексей Михайлович Ридигер; 1929–2008), патриарх Московский и всея Руси (1990–2008).

Андреев Дмитрий Александрович, кандидат исторических наук, писатель, публицист.

Анил Какодар, председатель Комиссии по атомной энергии Индии.

Антихрист, противник Иисуса Христа, выдающий себя за Мессию (Мф. 24:4), но имеющий злую сущность (2 Фес. 2:8). В широком смысле термин относится ко всем, кто противится Христу и Евангелию (Лк. 11:23), или лживо утверждает, что является самим Христом или его представителем (Мр. 13:5).

Аристотель (384 до н. э. – 322 до н. э.) – древнегреческий философ. Ученик Платона. С 343 до н. э. – воспитатель Александра Македонского.

Арон Раймон Клод Фердинанд (1905–1983), французский философ, политолог, социолог и публицист.

Асад Башар Хафез (1965), сирийский государственный и политический деятель, президент Сирии (2000).

Ахиезер Александр Самойлович (1929–2007), российский культуролог, социолог, политолог и философ.

Ахмадинежад Махмуд (1956). Шестой президент Исламской Республики Иран с 3 августа 2005 по 3 августа 2013 года.

Ахтямов Дмитрий, писатель.

Аширов Нафигулла Худчатович (1954), муфтий, председатель Духовного управления мусульман Азиатской части России, сопредседатель Совета муфтиев России.

– Б -

Байэрс Майкл, профессор Университета Британской Колумбии (Ванкувер).

Бамбри, индийский ученый, профессор.

Бард Александр (1961), шведский музыкант, писатель, ведущий телевизионных шоу, советник шведского правительства.

Баррозу Жозе Мануэл Дурао (1956), европейский государственный и политический деятель, председатель Европейской комиссии.

Бейкер Джеймс (1930), американский государственный и политический деятель, государственный секретарь США в 1989–1992.

Белковский Станислав Александрович (1971), российский политолог, социолог и публицист. Учредитель и директор Института национальной стратегии (ИНС).

Белоусов Андрей Рэмович (1959), помощник президента России, ранее занимал должность министра экономического развития РФ. Доктор экономических наук, член-корреспондент РАЕН.

Беляев Иван Дмитриевич (1810–1873), профессор Московского университета, славянофил, историк, исследователь русского права и хозяйства.

Бенуа де, Ален (1943), французский философ, писатель, политик, основатель и теоретик движения «Новые правые».

Бердяев Николай Александрович (1874–1948), русский религиозный философ-мистик, близкий к экзистенциализму.

Березовский Борис Абрамович (1946–2013), российский предприниматель, политический деятель, с 2000 года до конца жизни находился в эмиграции в Великобритании.

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953), советский государственный и политический деятель. Народный комиссар внутренних дел СССР в 1938–1945 гг. С 1941 – заместитель председателя Совета министров СССР. В послевоенные годы курировал ряд важнейших высокотехнологичных отраслей оборонной промышленности, в том числе все разработки, касавшиеся создания ядерного оружия.

Бирон Эрнст Иоганн (1690–1772), курляндский дворянин, граф (1730), фаворит императрицы Анны Ивановны.

Бодрийар Жан (1929–2007), французский социолог, культуролог и философ-постмодернист, фотограф.

Борисов Егор Афанасьевич (1954), российский государственный и политический деятель. Президент Республики Саха (Якутия) с 2010 года, Председатель Правительства Республики Саха (Якутия) (2003–2010).

Бородай Александр Юрьевич (1972), российский журналист, политолог, премьер-министр Донецкой Народной Республики (с 2014).

Боттичелли Сандро (Алессандро ди Мариано ди Ванни Филипепи; 1445–1510), великий итальянский живописец.

Брауне Герд, канадский журналист.

Брук ванн ден, Артур Мёллер (1876–1925), немецкий писатель, переводчик Мопассана, Эдгара По, Достоевского.

Бруннер Отто (1898–1982), исследователь истории Европы периода позднего Средневековья и раннего Нового времени.

Буш-мл. Джордж Уокер (1946), американский политик-республиканец, 43-й президент США в 2001–2009 годах.

– В -

Вебер Макс (Карл Эмиль Максимилиан) (1864–1920), немецкий социолог, философ, историк, политический экономист.

Верховенский Пётр – центральный персонаж романа Ф.М. Достоевского «Бесы» (1870–1872). Главный «бес», руководитель тайной организации.

Виде Томас, корреспондент немецкой газеты Handelsblatt.

Вий – мифологический персонаж, нечистая сила, чей взгляд убивает.

Владимир (Иким) (в миру Василий Захарович Иким; 1940), митрополит Омский и Таврический. В 19902011 гг. возглавлял Ташкентскую и Среднеазиатскую епархию.

Водопьянов Михаил Васильевич (1899–1980), советский лётчик, участник спасения экипажа парохода «Челюскин», участник арктических и высокоширотных экспедиций, генерал-майор авиации.

Волгина Евгения, корреспондент.

Володихин Дмитрий Михайлович (1969), российский историк, писатель, литературный критик, издатель. Доктор исторических наук.

Волошин Александр Стальевич (1956), российский политический и государственный деятель. Руководитель администрации президента России с 19 марта 1999 по 30 октября 2003 года.

– Г -

Гадамер Ханс Георг (1900–2002), немецкий философ второй половины XX в., известен как основатель «философской герменевтики».

Гайдар Егор Тимурович (1956–2009), российский политический деятель, руководитель правительства в эпоху ельцинских реформ, доктор экономических наук.

Гайнутдин Равиль Исмагилович (1959), председатель президиума Духовного управления мусульман европейской части России, председатель Совета муфтиев России.

Галковский Дмитрий Евгеньевич (1960), российский философ, писатель и публицист.

Ганичев Валерий Николаевич (1933), прозаик, доктор исторических наук, председатель Союза писателей России.

Гейтс Билл (1955), американский предприниматель и общественный деятель, филантроп, один из создателей (совместно с Полом Алленом) и крупнейший акционер компании Microsoft.

Гелен Арнольд (1904–1976), немецкий философ и социолог, один из основателей философской антропологии, представитель технократического консерватизма.

Гельман Марат Александрович (1960), галерист, арт-менеджер, публицист, бывший директор пермского музея современного искусства PERMM.

Герцен Александр Иванович (1812–1870), русский публицист, писатель, философ, создатель концепции русского социализма.

Гете фон, Иоганн Вольфганг (1749–1832), немецкий поэт, государственный деятель, мыслитель и естествоиспытатель.

Глазьев Сергей Юрьевич (1961), российский экономист, политик, советник президента РФ В.В. Путина по вопросам региональной экономической интеграции.

Говорухин Станислав Сергеевич (1936), кинорежиссёр, сценарист, актёр, председатель комитета Госдумы по культуре. Глава предвыборного штаба Владимира Путина на президентских выборах 2012 года.

Гоголь Николай Васильевич (1809–1852), русский прозаик, драматург, поэт, критик.

Гозман Леонид Яковлевич (1950), российский политик, президент Общероссийского общественного движения «Союз Правых Сил».

Голем – персонаж еврейской мифологии. Человек из глины, оживлённый каббалистами с помощью тайных знаний.

Голль де, Шарль Андре Жозеф Мари (1890–1970), французский генерал, государственный деятель. Основатель и первый президент Пятой Республики (1959–1969).

Гольдфарб Александр Давыдович (1947), учёный, общественный деятель, руководитель международного Фонда гражданских свобод. Гражданин Израиля и США.

Голямхоссейн Эльхам, официальный представитель правительства Ирана.

Гонтмахер Евгений Шлемович (1953). Заместитель директора Института мировой экономики и международных отношений. Доктор экономических наук, профессор.

Греф Герман Оскарович (1964), президент и председатель правления Сберегательного банка РФ, бывший министр экономического развития и торговли РФ (2000–2007).

Губарев Павел Юрьевич (1983), политический и общественный деятель Новороссии, предприниматель.

Гусев Леонид Юрьевич (1966), к.и.н., политический комментатор телеканала «Russia today».

Гусинский Владимир Александрович (1952), бывший российский медиа-магнат, бывший президент Конгресса еврейских общин России. В 2000 году выехал из России.

– Д -

Даджал, аналог антихриста в исламской традиции. Его появление, согласно исламскому вероучению, ознаменует те испытания, которые выпадут людям в конце времён перед Концом Света.

Данилевский Игорь Николаевич (1953), доктор исторических наук, профессор ВШЭ.

Данилевский Николай Яковлевич (1822–1885), выдающийся русский социолог, культуролог, публицист и естествоиспытатель, один из основателей цивилизационного подхода к истории, идеолог панславизма.

Данте Алигьери (1265–1321), итальянский поэт, создатель итальянского литературного языка.

Дарий I Гистасп, персидский царь, царствовавший между 521 и 485 гг. до Р. X.

Дебольский Николай Григорьевич (1842–1918), философ, математик, переводчик Гегеля. Создатель концепции «феноменального формализма».

Дебре Режи (1940), французский левый философ, политик.

Делез Жиль (1925–1995), французский философ-постструктуралист, который совместно с психоаналитиком Феликсом Гваттари написал знаменитый трактат «Анти-Эдип» (1972).

Делягин Михаил Геннадьевич (1968), российский экономист, публицист и политик. Действительный член РАЕН, доктор экономических наук (1998). Директор Института проблем глобализации.

Джабиев Адалет Нуриевич (1961), председатель правления МКБ «Бадр-Форте Банк».

Джабраиловы, братья. Умар (1958), российский предприниматель и политик. С 2004 по 2009 год – член Совета Федерации Федерального собрания РФ от исполнительного органа государственной власти Чеченской республики. Хусаин (1960), руководитель нефтяной компанией «Дана-ко».

Джемаль Гейдар Джахидович (1947), российский исламский общественный деятель, председатель Исламского комитета России.

Диккенс Чарльз (1812–1870), крупнейший английский писатель.

Дильтей Вильгельм (1833–1911), немецкий философ, историк культуры.

Дракула Влад III Цепеш (XV в.) господарь Валахии (1448; 1456–1462; 1476). Прототип главного персонажа романа Б. Стокера «Дракула».

Дугин Александр Гельевич (1962), русский философ, политолог, доктор политических наук, социолог, лидер Международного Евразийского Движения (МЕД).

Дудаев Асланбек Андарбекович см. Сурков Владислав Юрьевич.

Дэн Сяопин (1904–1997), государственный, военный и партийный лидер Китая, после смерти Мао Цзэдуна наиболее влиятельная фигура в китайском руководстве.

– Е -

Ежов Николай Иванович (1895–1940), советский партийный и государственный деятель, нарком внутренних дел СССР (1936–1938).

– Ж -

Жириновский Владимир Вольфович (1946), российский политик, заместитель председателя Госдумы (2000–2011), основатель и председатель Либеральнодемократической партии России (ЛДПР).

– З -

Зиновьев Александр Александрович (1922–2006), советский и российский учёный-логик, социолог и социальный философ; писатель.

Зодерквист Ян (1961), шведский писатель, редактор, телевизионный и радио-продюсер.

Зюганов Геннадий Андреевич (1944), российский политик, лидер КПРФ (с 1993), депутат Госдумы I–VI созывов. Доктор философских наук.

– И -

Иван (Иоанн) IV Васильевич Грозный (1530–1584), Великий князь Московский и всея Руси (с 1533), первый царь всея Руси (с 1547).

Ивашов Леонид Григорьевич (1943), российский военный и общественный деятель, генерал-полковник. Президент Академии геополитических проблем. Доктор исторических наук, профессор МГИМО.

Игнатий (Брянчанинов) (в миру Дмитрий Александрович Брянчанинов; 1807–1867), святитель. Выдающийся русский богослов и проповедник.

Ильин Иван Александрович (1883–1954), русский философ, писатель и публицист, сторонник Белого движения, идеолог Русского общевоинского союза (РОВС).

Ильф Илья Арнольдович (Иехиел-Лейб Арьевич Файнзильберг; 1897–1937), советский писатель и журналист.

Иоанн (Крестьянкин), архимандрит (в миру Иван Михайлович Крестьянкин; 1910–2006), монах Русской Православной Церкви, старец.

Иосиф Волоцкий (в миру – Иван Санин; 1440?–1515), преподобный. Выдающийся церковный деятель и писатель, лидер духовного направления «осифлянства».

– К -

Каддафи Муаммар (1940 или 1942–2011), ливийский государственный и военный деятель, политик и публицист; глава Ливии в 1969–2011 гг.

Калам Авур Пакир Джайнулабдин Абдул Калам Марайкайяр (1931), президент Индии с июля 2002 по июль 2007.

Калашников Максим (Владимир Александрович Кучеренко; 1966), российский журналист, общественный и политический деятель, писатель-футуролог и публицист. Член Федерального совета «Партии дела».

Капур Джагдиш (1920–2010), основатель и сопредседатель Мирового общественного форума (МОФ) «Диалог цивилизаций».

Карамзин Николай Михайлович (1766–1826), крупнейший русский литератор эпохи сентиментализма, создатель «Истории Государства Российского».

Кара-Мурза Сергей Георгиевич (1939), советский и российский учёный, социолог, публицист. Доктор химических наук, профессор. Автор работ по истории СССР.

Карл I Великий (сер. VIII в. – 814 г.), король франков, император Запада с 800 г.

Карташев Антон Владимирович (1875–1960), российский государственный и общественный деятель, богослов, историк Церкви.

Кастельс Мануэль (1942), американский социолог испанского происхождения, один из создателей современной теории информационного общества.

Касьянов Михаил Михайлович (1957), российский политик, председатель правительства РФ с 2000 по 2004 год, в дальнейшем либеральный оппозиционер.

Кейси Том, представитель Госдепартамента США.

Керри Джон Форбс (1943), американский политик, член Демократической партии, 68-й Государственный секретарь США.

Кириенко Сергей Владиленович (1962), российский политик, с апреля по август 1998 года – председатель правительства РФ.

Кирилл (Гундяев), (в миру Владимир Михайлович Гундяев; 1946), советский и российский религиозный деятель, епископ Русской Православной Церкви; с 1 февраля 2009 года – патриарх Московский и всея Руси.

Киссинджер Генри Альфред (1923), американский государственный деятель. Советник по национальной безопасности США в 1969–1975 годах и Госсекретарь США с 1973 по 1977 год. Лауреат Нобелевской премии мира (1973).

Кларк Артур Чарльз (1917–2008), английский писатель, учёный, футуролог и изобретатель.

Клинтон Уильям Джефферсон (Билл Клинтон; 1946), 42-й Президент США (1993–2001).

Ключевский Василий Осипович (1841–1911), один из крупнейших русских историков, профессор Московского университета.

Кобяков Андрей Борисович (1961), российский экономист, председатель правления Института динамического консерватизма, замглавред журнала «Однако».

Козак Дмитрий Николаевич (1958), российский чиновник, заместитель председателя правительства РФ с октября 2008.

Козеллек Райнхарт (1923–2006), немецкий историк и теоретик исторической науки.

Колесников Андрей Иванович (1966), российский журналист, публицист.

Коллер Дафна (1968), израильско-американский профессор факультета информатики Стэнфордского университета.

Коломойский Игорь Валериевич (1963), украинский банкир, спонсор украинских националистических группировок.

Константин I Великий (272–337), римский император (306–337).

Коротаев Олег Гурьевич (1941) декан Юридического факультета СПбГУВКУ.

Костин Олег, руководитель фонда «Русский предприниматель».

Котляревский Иван Петрович (1769–1838), украинский писатель, автор бурлеска «Вергилиева Энеида», первого художественного произведения на разговорном украинском языке.

Коукер Кристофер, преподаватель Лондонской школы экономики, эксперт Московской школы политических исследований.

Кох Альфред Рейнгольдович (1961), российский чиновник, в 90-х гг. XX в. был председателем Госкомимущества России (1996–1997), и заместителем председателя правительства РФ.

Кристол Билл (1952), американский политический аналитик и комментатор.

Кромвель Оливер (1599–1658), английский государственный деятель и полководец, вождь индепендентов, руководитель Английской революции.

Крылов Константин Анатольевич (1967), русский философ, публицист, журналист, общественный и политический деятель.

Крыштановская Ольга Викторовна (1954), российский социолог, специализируется на изучении элит.

Ксанф, древнегреческий историк, лидиец, родом из Сард, жил в первой половине V века до н. э. Написал историю Лидии в 4 книгах, от которых уцелели отрывки.

Ксеркс I, персидский царь, правил в 486–465 годах до н. э., из династии Ахеменидов.

Кудрин Алексей Леонидович (1960), российский политик, бывший министр финансов в российском правительстве.

Кулиш Пантелеймон Александрович (1819–1897), украинский писатель, этнограф, переводчик, критик, историк.

Кучма Леонид Данилович (1938), украинский политический и государственный деятель. В 1992–1993 годах – премьер-министр Украины, в 1994–2005 годах – президент Украины. Кандидат технических наук.

Кучеренко Владимир Александрович см. Максим Калашников.

– Л -

Лавров Сергей Викторович (1950), российский государственный деятель, министр иностранных дел РФ (с 2004), постоянный член Совета безопасности России.

Лебедь Александр Иванович (1950–2002), российский политик и военачальник, генерал-лейтенант.

Ленин Владимир Ильич (Ульянов; 1870–1924), выдающийся политик-революционер, основатель Российской социал-демократической рабочей партии (большевиков), создатель первого в мировой истории социалистического государства.

Леонид, царь Спарты из рода Агидов, правивший в 491–480 до н. э. Прославился сражением при Фермопилах.

Леонтьев Константин Николаевич (1831–1891), русский дипломат, философ религиозно-консервативного направления, писатель, литературный критик, публицист.

Леонтьев Михаил Владимирович (1958), российский журналист и публицист. Ведущий телепередач Первого канала «Однако» и «Большая игра», главный редактор журнала «Однако». Лауреат премии «Золотое перо России».

Лефевр Марсель-Франсуа (1905–1991), католический архиепископ, генеральный настоятель Конгрегации Святого Духа (1962–1968), основатель Священнического братства св. Пия X. Выступил лидером консервативного направления в Римской церкви, не принявшего ряда решений Второго Ватиканского собора.

Лимонов Эдуард Вениаминович (Савенко; 1943), российский писатель, поэт, публицист, политический деятель, бывший председатель запрещённой в России Национал-большевистской партии (НБП), председатель одноимённых партии и коалиции «Другая Россия».

Литвененко Александр Вальтерович (1962–2006), подполковник госбезопасности, в 1988–1999-х годах сотрудник КГБ-ФСБ. Умер в результате отравления полонием-210.

Лосский Владимир Николаевич (1903–1958), известный богослов Парижской школы, основоположник доктрины «неопатристического» синтеза в православном богословии.

Лубков Алексей Владимирович (1960), российский историк, проректор МПГУ. Доктор исторических наук (1998), профессор.

Лугар Ричард (1932), американский политик, сенатор США от штата Индиана (с 1976), член Республиканской партии.

Лукашенко Александр Григорьевич (1954), белорусский политический и государственный деятель, президент Республики Беларусь (с 1994 года по настоящее время).

Льюис Бернард (1916), британский и американский историк, востоковед, специализируется на истории ислама.

Льюис Клайв Степл (1898–1963), английский и ирландский писатель, учёный и богослов.

Лютер Мартин (1483–1546), христианский богослов, инициатор Реформации и лютеранской церкви.

– М -

Маккей Питер Гордон (1965), канадский политик, министр иностранных дел (с 6 февраля 2006), министр национальной обороны (с 2007) Канады.

Максимов Юрий (Георгий) Валерьевич (1979), российский религиозный и общественный деятель, диакон, богослов, писатель, публицист, миссионер, преподаватель Московской духовной академии.

Малявин Владимир Вячеславович (1950), российский китаевед, доктор исторических наук (1988), профессор.

Мамардашвили, Мераб Константинович (1930–1990), советский философ, доктор философских наук (1970), профессор (1972).

Манхейм Карл (1893–1947), немецкий философ и социолог, один из основателей социологии знания, известен своими работами по теории идеологии и динамике культуры.

Марков Сергей Александрович (1958), российский политолог, публицист, общественный деятель, директор Института политических исследований.

Марцано Антонио (1935), министр промышленности Италии.

Мате Рудольф (Рудольф Мейер; 1898–1964), американский кинооператор и кинорежиссёр польского происхождения.

Махди (араб. «Ведомый истинным путём»), мусульманский мессия, спаситель.

Махнач Владимир, Леонидович (1948–2009), русский историк, искусствовед, политический философ, православный публицист.

Медведев Дмитрий Анатольевич (1965), десятый председатель Правительства РФ (2012), третий Президент РФ (2008–2012).

Медведчук Виктор Владимирович (1954), украинский политик, лидер общественного движения «Украинский выбор». Глава Администрации президента Украины в 20022005 годах.

Мединский Владимир Ростиславович (1970), российский политик. Министр культуры РФ с 2012 года. Профессор МГИМО, доктор политических наук и доктор исторических наук.

Местр де, Жозеф-Мари, граф (1753–1821), французский католический философ, литератор, политик и дипломат, основоположник политического консерватизма.

Миллер Фрэнк (1957), американский иллюстратор, автор комиксов и кинорежиссёр.

Милюков Павел Николаевич (1859–1943), русский политический деятель, историк и публицист. Лидер Конституционно-демократической партии. Министр иностранных дел Временного правительства в 1917 году. С 1916 г. почётный доктор Кембриджского университета.

Михаил Фёдорович Романов (1596–1645), первый русский царь из династии Романовых (с 27 марта 1613 года).

Модильяни Амедео Клементе (1884–1920), итальянский художник и скульптор, представитель экспрессионизма.

Морозов Александр Олегович (1959), журналист, политолог, главный редактор портала «Русский журнал».

Муссолини Бенито Амилькаре Андреа (1883–1945), фашистский диктатор Италии в 1922–1943 гг.

Мухаммед (571–632), проповедник единобожия и пророк ислама.

– Н -

Наполеон I Бонапарт (1769–1821), великий полководец и государственный деятель, император Франции в 18041815 годах.

Нарочницкая Наталия Алексеевна (1948), российский политический деятель, историк и политолог. Доктор исторических наук.

Невзлин Леонид Борисович (1959), российско-израильский предприниматель и общественный деятель, один из экс-руководителей нефтяной компании «ЮКОС».

Немцов Борис Ефимович (1959), российский политик, либеральный оппозиционер. В прошлом один из руководителей правительства РФ, губернатор Нижегородской области (1991–1997), министр топлива и энергетики (1997). Кандидат физико-математических наук.

Никитин Юрий Александрович (1939), российский писатель.

Никифоров Юрий Александрович, зав. кафедрой истории МГГУ им. Шолохова, к.и.н.

Николай I Павлович (1796–1855), император Всероссийский с 1825 по 1855 гг., из династии Романовых.

Ницше Фридрих Вильгельм (1844–1900), немецкий мыслитель, классический филолог, композитор.

Ниязов Абдул-Вахед Валидович (Вадим Валерианович Медведев; 1969), российский мусульманский общественный и политический деятель, президент Исламского культурного центра России.

– О -

Обама Барак Хуссейн младший (1961), 44-й президент Соединённых Штатов Америки (с 20 января 2009).

Оболонский Александр Валентинович (1941), профессор, доктор юридических наук.

– П -

Павел I Петрович (1754–1801), император Всероссийский с 1796 года, из династии Романовых.

Павловский Глеб Олегович (1951), российский журналист, политолог, соучредитель и директор «Фонда эффективной политики».

Панарин Александр Сергеевич (1940–2003), русский философ, политолог, публицист и общественный деятель, критик глобализма.

Папанин Иван Дмитриевич (1894–1986), советский исследователь Арктики, доктор географических наук (1938), контр-адмирал (1943), дважды Герой Советского Союза (1937, 1940).

Перкинс Джон (1945), писатель, автор книги «Исповедь экономического убийцы» (2004), в которой публикуется инсайдерская информация по неоколонизации стран Третьего мира.

Петр I Великий (1672–1725), последний царь всея Руси (с 1682 года) и первый император Всероссийский (с 1721 года), из династии Романовых.

Петров Евгений (Катаев Евгений Петрович; 1903–1942), советский писатель-сатирик.

Пионтковский Андрей Андреевич (1940), российский политолог, журналист, политический деятель.

Писарев Сергей Владимирович (1960), российский предприниматель и общественный деятель, президент благотворительного фонда «Русский предприниматель».

Платон (428 или 427 до н. э. – 348 или 347 до н. э.), великий древнегреческий философ, ученик Сократа, учитель Аристотеля.

Платонов Олег Анатольевич (1950), русский писатель, публицист и общественный деятель. Директор Института русской цивилизации. Доктор экономических наук.

Познер Эрик (1965), профессор Школы права Чикагского университета, специалист по международному праву и общественным нормам.

Полосин Вячеслав Али (Вячеслав Сергеевич Полосин; 1956), российский исламский богослов и общественный деятель. Первый в современной России православный священник, открыто перешедший в ислам.

Порошенко Пётр Алексеевич (1965), украинский политический деятель, бизнесмен, миллиардер, 5-й президент Украины (с 7 июня 2014 года).

Потоцкий Ян (1761–1815), польский писатель-романтик, учёный-археолог, путешественник.

Проханов Александр Андреевич (1938), советский и российский писатель, публицист, общественный деятель. Член секретариата Союза писателей России.

Путилов Сергей Эдуардович, журналист, писатель-востоковед.

Путин Владимир Владимирович (1952), российский государственный деятель, президент РФ.

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837), великий русский поэт, драматург и прозаик.

– Р -

Райков Геннадий Иванович (1939), российский политик, депутат Госдумы (1995–2007). С 2007 года член Центризбиркома.

Ранер Карл (1904–1984), немецкий католический богослов. Один из лидеров католического обновления второй половины XX века, связанного со вторым Ватиканским собором.

Резник Генри Маркович (1938), советский и российский адвокат, президент Адвокатской палаты Москвы.

Рейган Рональд Уилсон (1911–2004), 40-й президент США (1981–1989).

Ремизов Михаил Витальевич (1978), российский политолог и публицист, президент Института национальной стратегии, кандидат философских наук.

Рогозин Дмитрий Олегович (1963), российский политик, государственный деятель, дипломат, доктор философских наук. С декабря 2011 года – заместитель председателя правительства РФ.

Розанов Василий Васильевич (1856–1919), выдающийся писатель, публицист, критик, русский религиозный философ.

Ромпей Херман Ван (1947), бельгийский и общеевропейский политический деятель, банкир, доктор наук.

Ружемон де, Дени (1906–1985), швейцарский писатель, философ, общественный деятель.

Рыжков Владимир Александрович (1966), либеральный российский политик и историк, с 2006 года сопредседатель политической партии «Республиканская партия России – Партия народной свободы».

– С -

Савельев Андрей Николаевич (1962), российский ученый, государственный и политический деятель, доктор политических наук, профессор.

Сагалевич Анатолий Михайлович (1938), российский учёный, исследователь Мирового океана с применением глубоководных обитаемых аппаратов, профессор, Герой РФ.

Самарин, Юрий Фёдорович (1819–1876), русский публицист и философ-славянофил.

Сванидзе Николай Карлович (1955), российский тележурналист, историк, профессор, заведующий кафедрой журналистики Института массмедиа РГГУ, ведущий телевизионных программ.

Светоний Гай Транквилл (ок. 70 года н. э. – после 122 года н. э.), древнеримский писатель, историк, личный секретарь императора Адриана.

Сергий Радонежский (в миру Варфоломей; 13141392), монах, основатель Троице-Сергиевой лавры, почитается Русской Православной Церковью в лике святых как преподобный и является величайшим подвижником земли Русской.

Сидоров Петр, корреспондент газеты «Московский комсомолец».

Силантьев Роман Анатольевич (1977), российский религиовед, социолог и историк религии, исследователь ислама, кандидат исторических наук, доцент Московского государственного лингвистического университета.

Сирко Иван Дмитриевич (1610–1680), казачий атаман-характерник.

Смит Адам (1723–1790), шотландский экономист и философ, один из крупнейших представителей классической политэкономии.

Смолин Михаил Борисович (1971), историк русской консервативной мысли, публицист, кандидат исторических наук, руководитель Центра гуманитарных исследований Российского института стратегических исследований.

Снайдер Зак (1966), американский кинорежиссёр, сценарист и продюсер.

Солженицын Александр Исаевич (1918–2008), советский и российский писатель, драматург, публицист, поэт, общественный и политический деятель.

Соловьев Владимир Сергеевич (1853–1900), русский религиозный мыслитель, мистик, поэт, публицист, литературный критик, почётный академик Императорской Академии наук по разряду изящной словесности (1900).

Солоневич Иван Лукьянович (1891–1953), русский публицист, мыслитель, исторический писатель и общественный деятель.

Сорокин Питирим Александрович (1889–1968), русско-американский социолог и культуролог.

Спиридон Тримифунтский (ок. 270–348), святитель. Один из самых почитаемых православных святых.

Сталин Иосиф Виссарионович (Джугашвили; 1878 или 1879–1953), российский революционер, советский политический, государственный, военный и партийный деятель, руководитель СССР с к. 1920-х по 1953 г.

Стеняев Олег Викторович (1961), священник Русской Православной Церкви, протоиерей. Писатель, богослов и публицист, проповедник и миссионер.

Стрелков (Гиркин) Игорь Иванович (1970), командующий вооруженными силами Донецкой Народной Республики.

Струве Пётр Бернгардович (1870–1944), русский общественный и политический деятель, экономист, публицист, историк, философ.

Суд Викрам, б. руководитель аналитического отдела внешней разведки Индии.

Сурков Владислав Юрьевич (1964), российский чиновник и политик, автор концепции «суверенной демократии». На посту замглавы Администрации Президента отвечал за вопросы внутренней политики, политические партии и СМИ.

Сысоев Даниил Алексеевич (1974–2009), священник Русской Православной церкви, миссионер. Погиб от руки террориста.

– Т -

Тагаев Магомед (1948), идеолог ваххабизма.

Тимошенко Юлия Владимировна (1960), политический и государственный деятель Украины, премьер-министр Украины в феврале – сентябре 2005 и декабре 2007 – марте 2010.

Тихомиров Лев Александрович (1852–1923), русский общественный деятель, религиозный писатель, философ, в молодости – народоволец, в 1888 г. отрёкся от революционных убеждений и, вернувшись в Россию после помилования, стал монархистом.

Тихон (Шевкунов), в миру Георгий Александрович Шевкунов (1958), архимандрит, наместник московского Сретенского ставропигиального мужского монастыря.

Тишков Валерий Александрович (1941), российский этнолог, историк, социальный антрополог. Доктор исторических наук (1979), профессор. Бывший министр по делам национальностей РФ (1992). Директор Института этнологии и антропологии РАН.

Толстой Лев Николаевич (1828–1910), крупнейший писатель, философ, публицист.

Третьяков Виталий Товиевич (1953), российский журналист, политолог.

Троцкий Лев Давидович (Лейб Давидович Бронштейн; 1879–1940), профессиональный революционер, публицист, теоретик социализма, военачальник.

Трубецкой Николай Сергеевич, князь (1890–1938), выдающийся русский лингвист, социальный мыслитель, общественный деятель, основатель евразийства.

Тэйлор Фредерик Уинслоу (1856–1915), американский инженер, основоположник научной организации труда и менеджмента.

Тэтчер Маргарет (1925–2013), британский политический деятель, премьер-министр Великобритании (1979–1990).

Тютчев Федов Иванович (1803–1873), крупнейший русский поэт, дипломат, консервативный публицист, член-корреспондент Петербургской Академии наук с 1857 года.

– У -

Уилкинсон Майкл (род. 1965), художник по костюмам.

Ульянов Николай Иванович (1905–1985), русский историк и писатель.

– Ф -

Феодосий I Великий (346–395 гг.), император Римской империи.

Филофей (ок. 1465–1542), старец псковского Спасо-Елеазаровского монастыря, предполагаемый автор концепции «Москва – Третий Рим».

Франк Семён Людвигович (1877–1950), русский философ и религиозный мыслитель.

Франкенштейн Виктор, главное действующее лицо романа Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818).

Фролов Сергей Петрович (1959), российский журналист, публицист.

Фукуяма Ёсихиро Фрэнсис (1952), американский философ, политолог, политический экономист и писатель японского происхождения.

Фурсов Андрей Ильич (1951), российский историк, социолог, публицист, академик Международной академии (Инсбрук, Австрия).

– Х -

Хабермас Юрген (1929), немецкий социальный философ и социолог, концепция которого выступает рубежной точкой поворота неклассической философии от модернизма к постмодернизму.

Хан Амир (1965), индийский кинорежиссер.

Хантингтон Сэмюэл Филлипс (1927–2008), американский социолог и политолог, автор концепции этнокультурного разделения цивилизаций.

Хлебников Велимир (Виктор Владимирович Хлебников; 1885–1922), выдающийся русский поэт и прозаик Серебряного века, входил в число основоположников русского футуризма.

Хмельницкий Богдан Зиновий Михайлович (1595–1657), гетман Войска Запорожского, полководец и государственный деятель.

Ходорковский Михаил Борисович (1963), российский предприниматель, общественный деятель, публицист. В 1997–2004 гг. был совладельцем и главой нефтяной компании «ЮКОС».

Хомейни Рухолла аль-Мусави (1902, 1898 или 1900–1989), иранский политический и религиозный деятель, великий аятолла, лидер Исламской революции 1979 года в Иране. Высший руководитель Ирана с 1979 по 1989.

Хомяков Владимир Евгеньевич (1960), политик, публицист. С 2013 г. – сопредседатель партии «Партия Великое Отечество».

Христос Иисус, Мессия, Сын Божий.

Хусейн Саддам (1937–2006), иракский государственный и политический деятель, президент Ирака (1979–2003).

– Ц -

Царев Олег Анатольевич (1970), украинский политик. 26 июня 2014 года избран спикером парламента конфедеративного Союза Народных Республик, в состав которого входят непризнанные ДНР и ЛНР.

Цымбурский Вадим Леонидович (1957–2009), философ, филолог, историк и лингвист, гомеровед, этрусколог, хеттолог, политолог, исследователь геополитики.

– Ч -

Чаадаев Пётр Яковлевич (1794–1856), русский философ и публицист.

Чаушеску Николае (1918–1989), румынский государственный и политический деятель.

Чацкий Фаддей Феликсович (1765–1813), польский публицист, историк, общественный и государственный деятель, библиофил.

Черногоров Александр Леонидович, губернатор Ставропольского края (1996–2008), заместитель министра сельского хозяйства РФ (2009–2013).

Черняховский Сергей Феликсович (1956), российский политический философ, политолог, публицист, доктор политических наук, профессор.

Черчилль Уинстон (1874–1965), британский государственный и политический деятель, премьер-министр Великобритании в 1940–1945 и 1951–1955 годах.

Честертон Гилберт (1874–1936), английский христианский мыслитель, журналист и писатель.

Чилингаров Артур Николаевич (1939), известный советский и российский исследователь Арктики и Антарктики, крупный российский учёный-океанолог, государственный и политический деятель.

Чкалов Валерий Павлович (1904–1938), советский лётчик, Герой Советского Союза (1936).

Чубайс Анатолий Борисович (1955), российский политик, чиновник, организатор ваучерной приватизации и других либеральных реформ.

Чубарьян Александр Оганович (1931), советский и российский историк, специалист в области новейшей истории Европы и истории международных отношений. Доктор исторических наук (1971), профессор (1979), действительный член РАН (2000). Лауреат Государственной премии России (2014).

Чудинова Елена Петровна (1959), российская писательница.

– Ш -

Шамкадри Джавад, заместитель министра культуры Ирана.

Шахрай Сергей Михайлович (1956), российский государственный и политический деятель, доктор юридических наук.

Шеварднадзе Эдуард Амвросиевич (1928–2014). С 1985 по 1990 гг. – член Политбюро ЦК КПСС. Министр иностранных дел СССР (1985–1990), президент Грузии (1995–2003).

Шевченко Максим Леонардович (1966), российский журналист. В 2008 и 2010 годах – член Общественной палаты РФ.

Шевченко Тарас Григорьевич (1814–1861), украинский поэт, прозаик, художник, этнограф. Академик Императорской Академии художеств (1860).

Шилз Эдвард (1911–1995), американский социолог, представитель структурного функционализма.

Шмидт Отто Юльевич (1891–1956), советский математик, географ, геофизик, астроном. Профессор (1924).

Шмитт Карл (1888–1985), немецкий юрист и политолог. Считается одним из классиков современного права и политологии.

Шпенглер Освальд (1880–1936), немецкий философ и историк, один из основоположников современной философии культуры, представитель философии жизни.

– Э -

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948), советский режиссёр театра и кино, художник, сценарист, теоретик искусства, педагог. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1935).

Эко Умберто (1932), итальянский учёный-философ, историк-медиевист, специалист по семиотике, литературный критик, писатель.

– Ю -

Юнгер Эрнст (1895–1998), немецкий писатель, мыслитель и офицер, внёсший значительный вклад в военную теорию. Один из главных теоретиков консервативной революции.

Юргенс Игорь Юрьевич (1952), российский экономист, президент Института современного развития (ИНСОР).

Юстиниан I Великий (482 или 483–565), византийский император (с 527).

Ющенко Виктор Андреевич (1954), украинский государственный и политический деятель. Третий президент Украины (2005–2010).

– Я -

Якунин Анатолий Иванович (1964), начальник Главного управления МВД России по г. Москве, генерал-лейтенант полиции.

Якунин Владимир Иванович (1948), российский государственный деятель и управленец, президент ОАО «Российские железные дороги» (с 2005).

Янукович Виктор Фёдорович (1950), украинский государственный и политический деятель, четвёртый президент Украины (2010–2014).

Примечания

1

Данная статья стала одним из программных текстов, легших в основу коллективного труда «Русская доктрина». Впервые напечатана в журнале «Политический класс», № 4, 2005.

2

В своей книге «Природа русской экспансии» (2003) автор предложил отказаться от понятия «революция» в качестве объяснительной схемы русской социальной истории. События 1905, 1917 гг. в этой книге рассматриваются в качестве элементов второго Смутного времени, понимаемого как строгое социально-историческое понятие (первое Смутное время происходило в 15981613 гг., второе – в 1905–1921 гг., третье – в 1985–2000 гг.). В 2004 г. автор продолжил эти параллели, показывая, в частности, в серии статей на APN.RU, что исходя из логики истории политика президента Путина должна была бы представлять собой современную версию преодоления последствий Смутного времени, подобного той государственной работе, что осуществлялась в XVII веке Михаилом Романовым или в XX веке Сталиным.

3

Под террор-глобализмом (TG-комплекс) автор понимает единый комплекс различных технологий управления хаосом в целях глобализации. Это не модернизация «теории заговора», а представление, согласно которому «мировой заговор» отсутствует, но мировой замысел, находящий свое воплощение в системе двойных стандартов в международной политике, действует в полном объеме. К TG-комплексу относятся как собственно террористические «войны», так и разнообразные технологии «сговора с элитами», «скупки элит» в обществах мировой периферии, а также формирование там подрывных проектов нового, «полу-спонтанного» типа («оранжевый фактор»). Подробнее см. в настоящем издании в статье «Геополитика больших скреп».

4

К слову о старой «вечевой» демократии, она очень напоминала целым рядом своих черт современную Россию: диктат олигархической прослойки, сводящей на нет представление реальных интересов основных сословий общества; через подкуп «худых мужиков» олигархия осуществляла свою стратегию. По верному замечанию И.Л. Солоневича, «Новгород был построен более или менее по ганзейскому типу: государство как торговый дом. Правительство как правление акционерного общества… Москва рассматривала каждую завоеванную или присоединенную область, как свою новую составную часть, как новую часть общего государства, а не как торгово-промышленное сырье, не как меховой или челядинный сырьевой рынок» (Солоневич И. Народная монархия. – Минск, 1998. – С. 268). Старая новгородская «демократия» воспроизводила западный архетип «колонизации» иных племен, а не русский (московский) архетип правильной империи. Следовательно, олигархический вариант демократии явно не соответствует многовековой русской политической традиции.

5

Ильин И.А. Собрание соч. в 10 тт. Т. IV. – М., 1994. – С. 484

6

Светоний Г.Т. Жизнь двенадцати цезарей. – М., 1991. – С. 69–70.

7

Впервые опубликовано в журнале «Эксперт» (№ 10 (317) от 11 марта 2002 г.).

8

Статья впервые напечатана с сокращениями на портале «Русский журнал» 29 декабря 2003 г. Здесь ее текст приводится полностью.

9

Несколько позднее их схватка все-таки состоялась – уже в стенах Госдумы, прямо в зале заседаний.

10

Впервые напечатано в журнале «Политический класс», № 3, 2005.

11

Впервые опубликовано на сайте АПН.ru 1 марта 2006 г.

12

Речь идет о статье Ремизова «Консерватизм сегодня: аналитический обзор» (АПН.ru 27.01.2006)

13

Тема России как особой части света была обыграна и у ряда старых русских консерваторов, а в XX веке у Хлебникова, евразийцев, позднее – у А. Дугина и В. Цымбурского. Идея России как «человеческого материка» выгодно отличается от идеи «архипелага России», поскольку любые островные и «сетевые» конфигурации обретают свой подлинный смысл в их отношении именно к «материнской» реальности. Исконно русское понятие «материк» указывает на большую землю как источник цивилизационной идентичности, реальнопрактическую и магическую жизненную силу. В этом его отличие от синонимичного понятия «континент», подчеркивающего протяженность и непрерывность большой земли, ее пространственный и исторический «континуум».

14

Подробно эта идея и соответствующий комплекс мер государственной политики были рассмотрены нами в коллективной работе «Сбережение, развитие и приумножение нации» (2006), подготовленной по заказу партии «Родина».

15

Доктрина «консервативной революции» является оппонирующей по отношению к модели «Великой Французской революции», однако она находится в гораздо более комплиментарных отношениях с другими европейскими «смутами», например, с Реформацией Лютера, с «нидерландской революцией», с так называемой «английской революцией» XVII века. Следует признать, что события «великого мятежа» в Англии целиком и полностью укладываются в модель именно «консервативной революции», хотя в те времена не знали не только этого термина, но даже и термин «революция» употребляли в совершенно ином значении. Английские события XVII века представляли собой путь «конституционалистской перестройки государства» через слом политической парадигмы (включая низвержение династии и даже казнь монарха). Слом объяснялся самими революционными пуританами именно с позиций консервативных, как реакцию «страны консерваторов» на деградацию королевского двора. Однако «революционно-консервативные» методы Кромвеля со товарищи не обеспечили Англии традиционалистской перспективы ее будущего, «харизматики», порвав с преданием отцов и апостолов, творили «все новое», создавали совершенно иной мир, со «своими церквами» и «своим Христом». В итоге же англо-саксонский мир сыграл первенствующую роль в формировании цивилизации Нового времени и органично вписался вместе со своим показным «консерватизмом» в новую ситуацию после Французской и Американской радикальных революций.

16

Опубликовано на сайте Фонда Питирима Сорокина в 2008 году.

17

Опубликовано на сайте Фонда Питирима Сорокина в 2008 году.

18

Иллюстрации взяты из первого издания нашей молодежной доктрины – дизайн схем И.В. Тырданова.

19

Впервые напечатано в альманахе «Однако», 2014, № 3 (апрель-май).

20

По сей день наилучшим является апофатическое определение Тютчева: «В Россию можно только верить».

21

Впервые опубликовано в газете «Время новостей», 18.07.2006.

22

Впервые опубликовано в «Литературной газете» 9.08.2006.

23

Впервые опубликовано в газете «Московские новости» 25.08.2006.

24

Впервые опубликовано на сайте RP-Монитор 11.06.2007.

25

До сих пор общественная мысль о национальной политике развивается в логике льгот и преференций (такая логика всегда выискивает некие меньшинства, чтобы поддержать их за счет остальных). Например, идея компенсаций потомкам репрессированных казаков или помощь русским субэтносам (поморам, северянам и т. п.) представляет собой по инерции воплощение все той же логики: вычленения еще одного слоя привилегированных меньшинств, на этот раз уже великорусских. Такой подход может парадоксально совпасть с новейшей тенденцией к регионализации России – еще одним довольно-таки опасным изобретением Минрегионразвития.

Между тем в центр политики восстановления потенциала нации нужно поставить задачу решения ряда острейших проблем, корневых для этнокультурного и исторического ядра. Это должна быть логика не льгот и преференций, а логика возвращения общенационального долга – долга государства перед нацией. Отсюда актуальным стало бы не только расказачивание 1918–1919 гг., но и раскулачивание 1930-х гг. Бедствия не только старообрядцев и мусульман, но и православия.

Если в центре нацполитики будут интересы большинства, а не только всевозможных меньшинств – такая политика станет объединяющей и консолидирующей нацию. Это та правда, которой очень боятся в лагере «толерантности». Там смутно чувствуют: как только государство начнет помогать русскому большинству, лучше от этого станет всем народам России. И тогда застрельщики «толерантности» попросту потеряют главное поприще своей деятельности – лицемерную защиту нацменьшинств и отщипывание от этнокультурного ядра ресурсов на проповедь политкорректности, критику русской исторической традиции, культивирование комплекса русской вины перед теми, кто подсуетился и попал в реестр угнетенных меньшинств.

Исторически угнетенными сегодня являются в России не столько меньшинства, сколько все основные этносы и регионы – великороссы в центре страны не менее чем вымирающие коренные народы на периферии. Сегодня вымирающими и убывающими являются не только «малые коренные», но и основной большой коренной народ. Он много пострадал и понес на себе основные тяготы исторических катаклизмов, он много трудился, но главное, что самим своим существованием он обеспечивает будущее страны. Поэтому он и должен стать главным объектом пестования и поддержки, главным предметом справедливой и гуманной национальной политики.

26

Выступление на международной конференции в Греции «К новому мироустройству – потенциал европейских наций» (5.10.2007 г.)

27

Впервые опубликовано в журнале «Политический класс», 2006, № 11.

28

Халяльный («разрешенный») – в исламе так называют продукты, приготовленные по нормам шариата. Халяльными мясными продуктами не являются свинина, а также другое мясо, если животное было забито не с именем Бога.

29

Работа опубликована в сборнике «Камень веры» (М.: Волшебная гора, 2011).

30

Это не отменяет ценности разработок католических богословов, которые в XX веке пришли к пониманию разнокачественности религиозных откровений, истинность и соотношение которых могут быть удостоверены только в конце времен (К. Ранер). Это приводило католиков к пониманию необходимости создания особого формата межрелигиозных отношений и особых механизмов сотрудничества между религиями.

31

Российские эксперты, входящие в группу «Академия Небополитики», рассматривают подобный подход как продуктивный не только во внутрироссийской ситуации, но и в международной политике, утверждая в одном из последних своих докладов, что «контригра против современного сепаратизма на религиозной основе возможна лишь через замену светских (западных) принципов „партнерства и взаимодействия“ автономных субъектов на духовный принцип „клятвенного союза“ соседей равного достоинства».

32

Чаще всего, говоря о проекции халкидонской формулы в истории, имеют в виду православный идеал «симфонии» светской и духовной властей. О применении халкидонского принципа в мирской философии в России см. соответствующую главу («Халкидонская проблема в понимании русских мыслителей») в книге: Карташев А.В. Вселенские соборы. – М., 1994. – С. 288–295.

33

Статья впервые опубликована на портале «Русский журнал» 26.09.2001.

34

Впервые опубликовано в «Философской газете», 2001, № 2(3).

35

Впервые опубликовано в альманахе «Волшебная гора», № XII (М., 2006)

36

Бард Александр, Зодерквист Ян. Nетократия: Новая правящая элита и жизнь после капитализма. – СПб.: Стокгольмская школа экономики в Санкт-Петербурге, 2004.

37

Впервые опубликовано на сайте АПН.ru 4.04.2005. В настоящем издании печатается в полной авторской редакции.

38

Впервые опубликовано на сайте RP-Монитор 01.04.2007.

39

Об этом термине см.: Русская доктрина (Сергиевский проект). М., 2008. – С. 187–190.

40

Впервые опубликовано на сайте RP-Монитор 07.08.2007.

41

Впервые опубликовано на сайте RP-Monitor 31.01.2007.

42

Впервые опубликовано на сайте RP-Monitor 19.06.2007.

43

Интервью опубликовано на АПН.ru 7.06.2005.

44

Интервью опубликовано на сайте АПН.ru 7 декабря 2005 г.

45

Подробнее об этом см. статью «Ценностные ориентиры динамического консерватизма» в настоящем издании.

46

Работа представляет собой первый опыт сжатого изложения основных идей и положений Русской доктрины. Текст написан в соавторстве с А. Кобяковым. Впервые напечатан в журнале «Главная тема», № 8, 2005.

47

Интервью опубликовано на портале Накануне.ru 10.04.2014.

48

Впервые опубликовано на портале «Свободная пресса» 5.07.2014.

49

Это не реконструкция Ульянова, а прямая цитата из украинофильского журнала – «Украинська Хата» 1912, VI, стр. 350.

Content

Виталий Аверьянов
Стратегия Русской доктрины. Через диктатуру к государству правды

Предисловие Стратегия органической России

Часть первая Консерватизм в отдельно взятой стране

Третий полюс

От Думы к Собору

О неизбежности репрессий

Консерватизм в отдельно взятой стране

Парадокс консервативной динамики

Аристократическое начало как принцип

Ценностные ориентиры динамического консерватизма

Сокрытая харизма

Часть вторая В тупиках антинационализма

Яд и мед национализма

Пострусские грядут?

Между «нацшизой» и «демшизой»

Синдром страуса

Стандарт «Нации» в XXI веке

Идентичность России: «Иудеохристианство» или «Хрислам»?

Возможен ли глобальный союз России и Исламского мира?

С точки зрения русского империалиста

Часть третья Цивилизация против цивилизаторов

Кастрация гермафродита – конец постмодерна?

О сумерках Запада

Nетократия – духовный театр войны

Геополитика больших скреп

Фильм «300» как арт-подготовка

Спор за хребет Ломоносова

Диалог субконтинентов к сближению Индии и России

Цивилизация против «цивилизаторов»

Часть четвертая Вокруг русской доктрины

Обращение к «решительному меньшинству»

Стать зависимыми от будущего России

Между царством и диктатурой Сравнивая «Проект Россия» и Русскую доктрину

Русская доктрина – это собирающий, а не разделяющий, документ

После соборных слушаний оппоненты забеспокоились

О молодежной доктрине

Тезисы Русской Доктрины

Часть пятая В зеркале Изборского клуба

«Нам есть, что сказать народу»

Об обществе спектакля

Вместо связной истории – эклектика

Сильным будет – все признают

Лидер наступающей эпохи обязан быть виртуозом

В схватке за Украину решается вопрос: быть или не быть суверенной Русской Цивилизации

О политических ведьмах и креативном классе

Именной указатель

Примечания