Алёна Ершова

Чертополох и золотая пряжа

© Алёна Ершова, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

«Король умер, да здравствует король!»

Невыносимая в своей абсурдности фраза вошла в сознание, как клинок в мягкую плоть. Сначала с трудом преодолевая сопротивление, но через мгновение целиком погружая тело в боль. Юноша дернулся, желая бежать, драться, мстить. Но, сделав шаг, остановился, едва совладав с собой.

– Они что, все мертвы?

Маленький растрепанный человечек в коричневом кафтане сокрушенно кивнул, да так и остался стоять с опущенной головой.

– Кто это сделал? – простые слова дались с трудом, а голос предательски дрожал.

– Брат вашей матери, сир.

– И что, никто из лэрдов[1] не пришел на помощь?

Крошечный слуга мазнул кисточкой хвоста по каменному полу и торопливо заговорил:

– Увы, ваш батюшка так активно раздавал, дарил земли, что теперь каждый лэрд считает себя господином своего феода и не желает признавать власть короля. Никто из них не встал на защиту своего сюзерена. И теперь я обязан помочь молодому господину покинуть замок. Прошу, идите, следуйте за мной.

Юный король молча кивнул и заторопился за странным существом, предложившим помощь. Беглецам понадобилась четверть часа, чтобы добраться до подземелья. Их искали, но слуга знал свое дело: путал следы, менял направление эха, отводил стражникам глаза, каждый раз умыкая своего подопечного буквально у них из-под носа. В холодном винном погребе он с легкостью отодвинул тяжелую бочку и нырнул в черный провал прохода.

– Сюда, сюда, молодой господин, и посторонитесь, отодвиньтесь, я поставлю, верну все на место, так меньше шансов, что нас найдут.

Юноша, не веря своим глазам, смотрел, как небольшое по размерам существо без труда возвращает громадную бочку на место.

– Кто ты? – поинтересовался он у своего спутника, когда они двинулись вперед по темному коридору.

– Я Брен Кухул – гроган этого замка, – сказал он с таким видом, словно это все объясняло. – И теперь мне нужно постараться спасти молодого господина. Таков уговор с огнем и с хозяином дома.

От объяснений странного провожатого вопросов меньше не стало. И тот молча шлепал босыми ногами по сырой, скользкой земле, и не думая объясняться.

– А теперь что? – щурясь от яркого солнца, спросил молодой король, когда они, словно сиды[2], вышли из холма посреди леса. На горящую Восточную башню замка юноша старался не смотреть. Ветер и так милостиво доносил маслянистый запах копоти.

Слуга огляделся, повел в разные стороны остроконечными ушами и, выяснив, что сейчас в лесу безопасно, свернул вбок и резво зашагал в глубь чащи.

– Вот, – наконец произнес он, указывая на дикий чеснок. – Пусть господин натрет, намажет им подошвы – это собьет со следа собак. И пойдемте, пойдемте уже скорее.

– А ты? – поинтересовался молодой король, щедро проходя чесночной травой по кожаной подошве ботинок.

– Духи не оставляют следов и запахов. Молодой господин и этого не знает? – горько усмехнулся человечек. – Ладно, поспешим. Мы должны до заката убраться подальше от этих мест.

– А что потом, Брен Кухул?

Но и во второй раз вопрос остался без ответа. Странный помощник молча шел впереди, а юный правитель, лишившийся трона и земель, – следом. Его одолевали тяжелые думы. Он уже не был ребенком, обязанным носить длиннополую рубаху, но и на охоту его в первый раз взяли только в прошлом году, в день почитания Пчелиного Волка, предка королей. С тех пор принц имел возможность присутствовать на совете. А вот право голоса ему только предстояло заслужить. Но, скажите на милость, как молодой тан[3] должен был догадаться о готовящемся заговоре? Из отчетов о количестве собранной и засеянной ржи, из споров о строительстве двухмачтовых кораблей или из обсуждений претендентов на руку его едва родившейся сестры? Но теперь главное было решить, что делать дальше. Кого просить о помощи и, главное, что дать взамен? Ведь вот потеха: молодому королю сейчас, кроме собственной шкуры, и предложить-то нечего.

– Здесь мы заночуем. Господин умеет, может поставить силки? – спросил человечек, остановившись на небольшой поляне.

– Вполне, но сомневаюсь, что в них так сразу кто-то попадется. Так что спать нам сегодня голодными.

– Пусть господин смастерит, поставит силки. У грогана хватит сил заманить в них дичь. Замок недалеко, да и мертвый король хорошо кормил своего слугу.

Солнце медленно катилось за горизонт, позволяя теням господствовать в лесу. На поляне голубым светом замерцали грибы, а в сумеречных шорохах отчетливо зазвучали голоса и тихий смех.

– Благоразумно ли жечь костер? Разве люди дяди не смогут выследить нас? – шепотом поинтересовался молодой король, аккуратно ворочая на вертеле зайца.

– Бернамский лес – земля сидов, никто из смертных нас здесь не тронет.

На ветке каркнул ворон, внимательно разглядывая глазами-бусинами странных путников. Чуть выше примостился второй, деловито вычищая смолянистые перья.

– Так, может, у нас получится заключить с сидами союз, и они помогут мне вернуть трон отца?

– Нет. Не помогут.

Он возник словно из ниоткуда. Высокий седовласый старец в синем плаще и войлочной широкополой шляпе, скрывавшей часть лица, опирался на пылающее копье, а у его ног сидели две собаки, больше смахивающие на волков, чем на дворовых псов.

– Это почему же? – вскинулся юноша, а Брен Кухул, напротив, весь сжался, слился с лесным пейзажем, поникли даже острые ушки.

– Пригласишь путника сесть? – поинтересовался незваный гость. И, дождавшись согласия, расположился на поваленном бревне, словно на троне.

– Кто вы? И отчего считаете, что сиды не пожелают помочь? Ведь во мне течет их кровь. Моя прабабка по материнской линии была туат де Дананн.

– И что? – Слова молодого короля позабавили незнакомца. – Дети богини Дану редко вмешиваются в дела людей и никогда – в дела королей. У тебя, кстати, заяц горит.

Юноша фыркнул и перевернул нехитрый ужин.

– Почти готов, – прокомментировал гость. – Но беда в том, что и люди не придут тебе на помощь.

– Значит, я пойду к богам!

– А не боишься? – спросил старец, достав из-за пазухи кожаную флягу.

– Я не в том положении, чтоб по волосам плакать.

– Добро… – Гость был доволен ответами молодого короля. – Тогда я дам тебе совет. Ты, наверное, знаешь, что в момент появления на свет к каждому человеку приходит норна рода, наделяя его особенной судьбой. Но, помимо родовых норн, есть еще три богини – хранительницы мирового древа и всего сущего. Они и помогут соткать ту судьбу, о которой ты им расскажешь, но для этого она должна им понравиться.

– Мою судьбу? – на выдохе спросил юноша.

– Ты король, мой мальчик, а у королей нет собственной судьбы. Она всегда переплетена с участью каждого, кто находится рядом. Но это не все. Есть еще одно важное правило: по условиям сделки, узор жизни самого рассказчика должен прерваться раньше, чем ему изначально было предначертано.

Молодой король хмыкнул и недоверчиво посмотрел на собеседника.

– Но как узнать, сколько мне отмерено жизни? Может, и здесь у меня лишь медяки в дырявом кармане?

Гость хитро взглянул на дерзкого мальчугана и протянул парню флягу. Надо же, у мальца еще пух со щек не сошел, но уже воин, боец. А боги любят храбрых…

– Норна королевского рода напряла для твоего полотна много нитей. Тебе будет чем расплатиться.

– Отлично. Значит, я должен буду рассказать им историю?

– Очень интересную историю, – довольно протянул гость. – Теперь пей мой мед, парень, он тебе пригодится.

Часть 1. Слово той, что чтит настоящее

Я не заглядываю вперед, как это делает младшая сестра, и не храню в памяти былое, как умеет старшая. Мое дело – ткать полотно сегодняшнего дня. Здесь и сейчас. Каждое мгновение я плету неповторимый узор судьбы. Потому именно мне дозволили вести рассказ о пряхе из Фортгала и Темном лэрде, способном превращать солому в золото. Чем закончится эта история, мне неведомо. С чего она началась – уже не помню. Но знаю, что это произошло в тот год, когда тис-долгожитель сбросил все свои листья.

Глава 1. Дочь мельника

Это произошло в год, когда тис-долгожитель разом сбросил все свои листья и нагим предстал перед яростным февральским ветром. В деревне Фортгал[4] произошла беда – на закате встала старая мельница. Вода в колесо била, лопасти скрипели, а жернова никак не хотели крутиться. Мельник с ног сбился, разыскивая причину поломки. Как вдруг приметил на жернове девицу босую. С опущенной головой она волосы русые перебирала. Мельник подивился, откуда здесь такая могла взяться. Подошел ближе, руку протянул, а дева подняла на него глаза, полные слез, истошно взвыла и растворилась в кисее тумана, словно ее и не бывало. А жернов тут же сам пошел. Решил мельник, что то была банши – предвестница смерти, потому испугался не на шутку и поскорее отрубил большому черному петуху голову. Окропил кровью жернова, а тушку зарыл под мельницей. Своим домочадцам велел запереть все входы, рассыпать всюду соль и всю ночь не тушить огня. Окна закрыл деревянными створками, а у дверей спалил сухой чертополох. Забрался мельник под одеяло, сжал в руках холодное железо, а сам от страха ни жив ни мертв. На улице ледяной ветер волком выл, младенцем уросил, криками гусиными захлебывался, в двери стучал, в окна постукивал.

«Иди, иди, вернись к нам, дочь Холмов!»

Всю ночь протрясся мельник, а как утро настало, вскочил и, даже шосс[5] не подвязав, побежал проверять, все ли справно.

В доме, казалось, все шло своим чередом. Слуги открывали ставни да сыпали белый песок на пол. Дочь Айлин чесала костяным гребнем большущего лохматого пса, пока тот сладко посапывал. И только покои супруги оказались пусты. Огонь в камине не горел. По холодной комнате гулял ветер, а на застланной кровати в зеленом шелковом кошельке лежала золотая застежка в форме трилистника и маленькое кольцо с алым, как кровь, рубином.

Долго ждал мельник свою супругу, но дождался только собственную старость. Так и не женился более. Старик вырастил дочь, и ни в чем она не знала отказа. Девочка коротала дни за играми, а ночи за прялкой. Шли годы, и Айлин выросла, вытянулась, словно ива. Тонкокостная, белокожая, волосы, словно пепел, глаза, словно море. Пляшет, едва земли касаясь, поет, зарянкой заливается. Пряжа из ее рук тоньше паутины струится, лен легче шелка ткется.

Соседки завидовали да головы ломали, кто девицу мастерству такому выучил.

– Темный лэрд, – неизменно отвечала Айлин, пряча бирюзу глаз за вуалью ресниц. А кумушки скрещивали пальцы козой, обходя мельникову дочь стороной. Каждому было известно, что Темный лэрд – не кудельная фея, а жуткий колдун, от одного вида которого люд замертво падал. Тем не менее ответа иного Айлин не давала, и в конце концов о словах дочери стало известно отцу.

– Нечего девице на выданье нечисть всякую поминать да за прялкой ночи напролет просиживать. И разговоры пошли, все сейдконой[6] тебя кличут. Уж не знаю, за кого бы тебя замуж отдать, чтоб беды ты не накликала.

Женихов, обивающих порог мельничьего дома, действительно собиралось немало. И простолюдины сватались к Айлин, и местные лэрды. Однако старик, словно сидами замороченный, каждого гнал прочь, а после и вовсе при всем честном народе заявил, что лишь королю даст согласие, коли тот попросит руки его дочери.

– Свиньи раньше по небу полетят, чем я выдам свою дочь за кого-то из этих проходимцев. Лишь истинный король Альбы станет мужем Айлин! – выкрикнул он и в ужасе зажал рот руками.

Королю Гарольду тут же донесли о заносчивом мельнике, и тот приказал схватить старика и привести в свой замок.

Не успели на Холмах запылать алым пожаром рябиновые грозди, как несчастного кинули к ногам правителя.

– Ты кто такой и отчего дерзнул помыслить, что дочь твоя достойна стать моей супругой? – прогремел молодой король, и огонь в камине едва не потух – такая сила была в его грозном голосе. Бедный мельник затрясся, словно последний кленовый лист на октябрьском ветру.

– Господин! Мое имя Иден. Иден из Фортгала. У меня есть дочь Айлин, красотой не уступающая Королеве Сидов, – произнес старик, а после добавил то, чего и в мыслях доселе не допускал: – Мастерица же она настолько искусная, что за ночь из соломы может золотую пряжу выделать!

Изумился король таким речам и задумался. Золото он любил. Много в казне его было дорогих кубков, чаш и мечей. Сундуки от тяжелых платьев ломились, сосновый пол под грудами монет скрежетал. Но не было в его коллекции главной жемчужины – королевы. Не только красивой, но и умелой настолько, что смогла бы за одну ночь из соломы золотые нити выпрясть.

Посмотрел король на мельника, бороду рыжую пригладил и произнес:

– Что ж, по сердцу пришлись мне слова твои, а посему не позднее Самхейна[7] жду деву Айлин в своем замке. И если она действительно так прекрасна и умела, как ты об этом говоришь, то быть ей моею женой. Но если ты посмел обмануть меня, то отныне на глаза мне лучше не появляйся.

Понял старик, в какую ловушку угодил, но делать нечего, поклонился и отправился домой.

Коротка ли дорога, длинна ли, но мыслей умных не прибавила. Так и не придумал мельник, как о беде своей дочери поведать, только и смог сказать, что король ее при дворе видеть желает.

Подивилась Айлин, нахмурилась, но отцу перечить не стала, достала самое лучшее платье, заплела белыми лентами косы, надела матушкино кольцо с алым рубином да подколола клетчатый плед золотой застежкой. Собрала еды в дорогу, села на старую лошаденку и отправилась в замок.

Король Гарольд принял деву радушно. Выделил ей покои в Восточной башне и велел отдохнуть с дороги, а вечером явиться на пир.

В большом зале, освещенном сотней огней, посадил он ее рядом с собой, угощал берниклями[8] тушеными и лично подливал вино в кубок. Оттого мать его, королева Гинерва, не находила себе от негодования места. Где это видано было, чтобы правитель прислуживал мельниковой дочери! Однако недолго злоба ее душила. В самый разгар пира король поднялся со своего места и произнес:

– Дорогие мои подданные, взгляните на эту белокожую деву из Фортгальских земель! Не так давно ее отец нам поведал, что дочь его прекраснее Королевы Сидов, а в рукоделии искусна настолько, что за ночь из соломы может спрясть золотую пряжу. Что ж, вижу, в первом он не солгал, а второе нам еще предстоит проверить. Дева Айлин, в твоих покоях стоит прялка и лежит мешок соломы. На ночь мы тебя оставим, а утром посмотрим, будет ли на ее месте моток золотой пряжи. Если выполнишь поручение – быть тебе королевой.

Зябко сделалось Айлин в натопленном зале, холод проник в девичье сердце и дрожью отозвался в теле.

– А если я не соглашусь? – едва слышно поинтересовалась она.

Король повернулся к ней лицом, и лед сковал янтарный отблеск его глаз.

– Если же ты откажешься или завтра поутру не найду в твоих покоях золотой пряжи, я прикажу отца твоего привязать на ночь к столбу, что стоит на перекрестке дорог. Как ты думаешь, обрадуются жители Холмов такому подарку?

– Я поняла, господин, – Айлин опустила глаза, и тень от ресниц легла на ее бледные щеки. – Прикажите тогда принести в мои покои мялку да гребни для чесания льна, а также еды и питья вдоволь.

Глава 2. Темный лэрд

Король немедленно исполнил все ее пожелания, и не прошло и четверти часа, как Айлин осталась в своих покоях одна. В бессильном отчаянии она огляделась, дотронулась пальцами до колеса огромной прялки, разворошила носком башмака мешок с соломой.

«Дал бы уж крапиву или плакун[9]. Их с горем пополам хоть обмять можно, а что с этим делать, ума не приложу».

Взяла пучок да прошлась по нему мялкой. Два удара, и солома превратилась в пыль.

– А-а-а-а! – Айлин оттолкнула от себя ни в чем не повинный инструмент. – Да за что мне эта напасть?! Самое время помощи подоспеть! Не важно, с земли ли она будет или с моря, с лесов или с холмов, лишь бы работа справилась!

Только сказала, как воздух в комнате уплотнился. Камин вспыхнул и тут же потух, обиженно шипя, а в дверь постучали.

– Айлин! Открой! Помощь пришла!

Девушка удивилась, ведь за дверьми ее покоев стояла стража, которой велено было в комнату никого не впускать и не выпускать. Тем не менее она подошла к дверям и аккуратно их отворила. На пороге топталась самая настоящая фея: в зеленом платье, с высоким колпаком на голове, однако совершенно босая. Даже тонких чулочек не было на ее маленьких ножках. Плащ крохе заменяли сложенные за спиной крылья.

Стража оказалась тут же. Прильнув к стене, они спали беспробудным сном, и громкий храп, словно спущенный с цепи пес, носился по слабо освещенному коридору.

Фея зашла в комнату, приблизилась к мялке и принялась за работу. Не успела Айлин закрыть дверь, как в нее вновь постучали.

– Открой, хозяюшка, помощь пришла!

И снова на пороге оказалась маленькая фея. Она вошла как ни в чем не бывало и села за гребни. Вновь и вновь повторялся стук в дверь, вновь и вновь прибывали феи. Чуть погодя столько их уже набилось в комнате, что и не сосчитать. Они мяли солому, трепали, чесали, пряли нитку, а кричали так, что во всем замке, должно быть, было слышно:

– Мы есть хотим! Дай нам еды! Неси сюда мясо и фрукты да побыстрей!

Айлин набрала полный поднос еды и угостила фей, но те и не думали успокаиваться.

– Еще! Давай еще! – голосили они до той поры, пока стол с оставленными на ночь блюдами не опустел.

– Где наша еда? Мы хотим есть! Быстрее, быстрее, дай нам чего-нибудь отведать!

Айлин бросилась к сундуку, в котором лежали угощенья из дома, достала оттуда сыр, хлеб и кусок бекона. Феи быстро покончили и с этими припасами, но продолжали требовать все больше, скаля маленькие острые зубки:

– Мы голодные! Неси нам еду! Иначе тебя съедим!

Испугалась Айлин, выскочила за дверь. Прислонилась к ней спиной. Стоит, дышит часто, а что дальше делать, не знает.

«Кудельные феи с холма Хилле! Это же надо было с ними связаться! Как же теперь быть?»

А феи, заметив, что девушка сбежала, расправили крылья, поднялись в воздух, разбросали, разломали вещи, спутали всю пряжу, растрепали кудель. Комната наполнилась гулом, башня ходуном заходила, а ветер занялся такой, что того и гляди, крышу сорвет.

Но тут Айлин пришла на ум мысль, как выпроводить прожорливых рукодельниц. Ведь правду говорят: пока не споткнешься, думать не начнешь. Набрав полную грудь воздуха, она отворила дверь в свои покои и со всей мочи прокричала:

– Холм Хилле горит! На холме Хилле огненные цветы выросли! Весь холм пламенем объят!

Феи тотчас бросились вон, крича от ужаса и оплакивая все добро, оставленное дома.

Только комната опустела, как Айлин мышкой скользнула обратно, захлопнула дверь и задвинула засов. Феи поняли, что их обманули, и разошлись пуще прежнего.

– Пряха Айлин, а ну открой сейчас же!

– Нет, не открою, вы вздумали съесть меня! – в ужасе прокричала девушка.

Феи завизжали, завыли, словно метель над вересковой пустошью, и давай грызть дверь. Тут Айлин и поняла, что смерть ее пришла, сползла на пол и горько расплакалась.

– Что здесь происходит? – словно лезвие меча, комнату рассек низкий мужской голос. Шум за дверью разом стих, только слышно было, как стрекочут сотни крыльев да скрипят сотни зубов.

– Мне приказано перепрясть солому в золотую пряжу, – всхлипнула Айлин, вытирая рукавом нос и не спуская глаз с темной горбатой фигуры, которой минуту назад тут не было.

Нежданному гостю темнота совершенно не мешала. Он оглядел знакомые покои и поморщился. Его взгляд скользнул по перевернутой мялке, разломанному прядильному колесу, разбросанным вещам и остановился на всхлипывающей девушке. После незнакомец прислушался к шуму за дверью, накинул на голову худ[10] и отворил засов. Айлин не успела даже слова сказать, как мужчина столкнулся с разъяренными феями.

– А ну пошли вон! – произнес он негромко. Коридорный факел вдруг вспыхнул алым светом, и малышек словно ветром сдуло.

Незнакомец закрыл дверь и повернулся к Айлин.

– Ты что, дуреха, разве не знаешь, что нельзя призывать тех, с кем совладать не сможешь?

В покоях сгустилась тишина. Казалось, даже ветер за окном стих.

Гость, так и не дождавшись ответа, устало опустился на резной стул у двери.

Айлин посидела на полу некоторое время, потом, превозмогая страх, все-таки поднялась на четвереньки и принялась собирать разбросанные свечи. Затем встала, зажгла их, и комнату окрасили охристые блики. Мягкий свет успокаивал и дарил ощущение безопасности. На странного незнакомца дева старалась не смотреть. Тот сидел бездвижно и, кажется, не дышал.

«Не помер ли он там? Как я тогда объясню королю его появление?» – размышляла она, ежеминутно бросая опасливые взгляды на стул у двери и словно надеясь, что гость исчезнет тем же необъяснимым образом, коим и появился. Потом, немного осмелев, дева аккуратно подошла ближе, наклонилась, желая коснуться плеча, но мужчина молниеносным движением перехватил ее ладонь.

– Никто не может коснуться меня, не поранившись.

Айлин скосила глаза на чужую грубую руку. На запястье, по которому бурой змеей вился след от оков, на пальцы с вырванными ногтями. Страх мгновенно заполнил ее сознание жуткими фантазиями. Дева задрожала. Собеседник заметил это и тут же отпустил ладонь. А она, не в силах пошевелиться, продолжала разглядывать то, что было открыто ее взору: высокие сапоги с бронзовыми застежками, шоссы из тонкой шерсти, дублет[11], расшитый золотом, пояс со множеством серебряных накладок. Нет, не разбойник стоял перед ней. Одежда, повадки, речь – все говорило о том, что перед ней знатный господин.

– Лэрд, ваши раны стоит обработать, а дублет почистить и зашить, – проглотив вязкую слюну, наконец произнесла Айлин. Во рту пересохло, словно песка насыпали, а язык горел и еле двигался.

– Зачем ты позвала меня? – в ответ прошелестел мужчина.

– Я не звала вас. – Дева отступила на шаг, опасаясь новой ловушки.

Незнакомец словно не заметил этого маневра. Он прислонил голову к стене и спросил:

– Здесь есть вино? Можешь согреть его? Эти дрянные феи вытянули из меня последние силы. Странно, что они тебя саму на нитки не пустили. С нерадивыми хозяйками так обычно и случается.

Айлин поспешила к столу в надежде найти хоть что-нибудь, однако все, что можно было съесть, было съедено, все, что можно было выпить, – выпито. Тогда девушка выглянула в коридор, сняла у так и не проснувшихся стражников кожаные фляги и перелила их содержимое в кувшин. Положила в него вересковый мед, мяту, сушеный терн, разожгла камин да поставила поближе к огню. Набрала котелок воды, насыпала туда соли и повесила рядом. Гость все это время так и сидел у стены на невысоком стуле и, кажется, дремал.

– Лэрд, – едва слышно позвала Айлин, протягивая кубок с горячим пряным напитком, – вина нет, но я согрела эль с травами. Позвольте пока промыть и обработать ваши раны.

Мужчина молча взял питье. Не получив отказа, девушка села рядом, поставила на колени чашу с теплой водой и взяла руку гостя. Пальцы тут же обожгло мелкими порезами.

«Словно чертополох голыми руками полешь», – подумалось ей.

Несмотря на невидимые шипы, что кололи ей пальцы, она аккуратно промывала раны странного господина. Одна его кисть была тонкой, жилистой, с длинными крепкими пальцами и грубой кожей на ладони, вторая свисала уродливой плетью. Ее неровная кожа причудливыми сморщенными лоскутами укладывалась в рытвины и рубцы. Скрюченные, узловатые пальцы не двигались.

– Сейдкона… – вязкую тишину пронзил удивленный шепот незнакомца. Он поднес свою руку к темному провалу капюшона, рассматривая, как с запястья исчезает след от железных кандалов, а на пальцах появляются отростки ногтей. Потом он поднял голову и посмотрел на деву.

– А ты выросла, малышка Айлин, – его хриплый голос впервые прозвучал мягко.

Мельникова дочь вздрогнула, и глаза ее впились во тьму капюшона.

– Мы знакомы, лэрд?

– Пожалуй, да, – усмехнулся гость. – Я помню тебя маленькой девочкой, что горько плакала, уткнувшись розовым носом в мохнатого пса. Ты звала меня, и я приходил. Рассказывал тебе старые сказки под шелест прялки. Ты смешила меня своими детскими вопросами и ничего не боялась.

– Я и сейчас не боюсь, – едва слышно произнесла Айлин, а после дернулась: – Но как так, мой лэрд? Почему вы исчезли?.. Меня день ото дня убеждали, что все наши встречи – лишь пустая фантазия. Выдумка ребенка, рано потерявшего мать. С годами я даже начала сомневаться, приходили ли вы на самом деле. А после… после я и вовсе отреклась от тех воспоминаний. Закрыла их, словно прочитанную книгу. – Она подняла на него глаза, полные слез, но вновь не увидела ничего, кроме тьмы капюшона.

– Ты просто перестала звать меня, малышка Айлин, – мрачно усмехнулся гость, – я стал тебе не нужен.

– Неправда! – Айлин подскочила. Чаша с грохотом упала на пол, вода разлилась темной лужей.

– Ложь! Я звала! Кричала ночи напролет! Даже к озеру ходила, зная, что у вас под уздой келпи[12], надеясь, что его сородичи приведут меня к вам.

– Глупая! – Темный лэрд тоже поднялся со своего места и теперь возвышался над мельниковой дочерью, словно троллий холм над пенистой волной. – Келпи может привезти только на илистое дно! О чем ты вообще думала?!

Горячие слезы обожгли щеку. Айлин зло смахнула их и опустила голову.

– Я думала, что вы поступили несправедливо. Сначала меня покинула мать, а потом и вы.

– Разве я нянька тебе или домашний брауни[13]? Я – темный колдун без имени, чудовище, сид. И если к глупости ребенка я мог быть снисходителен, то с чего ты решила, что буду добр с тобой сейчас? Отвечай, для чего призвала меня? Как это сделала? Тебе известно мое истинное имя?

Тень за его спиной разрослась, заполняя собой всю комнату. Айлин же, вместо того чтобы испугаться, отступить, напротив, подошла ближе, сжала руки в кулаки и с горечью в голосе произнесла:

– Я не знаю вашего имени, а хоть бы и знала, не посмела бы произнести его вслух.

Темный лэрд посмотрел на мельникову дочь. Могло ли деве открыться имя, данное ему матерью? Нет. Тогда откуда? Ведь он даже сам его не знает. Таково его проклятье и… ключ к освобождению. Но раз эта девушка не единожды смогла призвать его, быть может, у нее получится ему помочь? Хотя она уже помогла. Ведь он мог и не пережить «гостеприимство» мачехи.

– Так или иначе, я здесь, – наконец принял решение он. – А значит, могу обратить солому в золото. От тебя ведь этого ждут, малышка Айлин?

В покоях повисло молчание.

– Что ж, – наконец согласилась дева, – думаю, помощь гораздо лучше горьких воспоминаний и несбывшихся надежд. Но не вы ли, мой лэрд, ослаблены настолько, что едва стоите на ногах?

Колдун открыл было рот, но колючие слова застряли, оцарапав горло. Что прозвучало в ее словах? Забота или насмешка? Он взглянул на мельникову дочь: стоит прямо, смотрит мягко, пытливо, едва склонив голову набок.

– Чем дальше я от холодного железа, тем проще мне колдовать, – гость небрежно начертил в воздухе древнюю руну, и в покоях сделался такой порядок, которого, наверное, не было тут со времен первой королевы.

– Теперь можно и за солому взяться. Итак, малышка Айлин, ты решила, чем расплатишься за мою помощь?

Дева задумалась на мгновение, а после решительно шагнула вперед.

– Вот, возьмите мою застежку от пледа! Это матушкин подарок.

Айлин отцепила золотую фибулу и протянула ее колдуну. Тот взял подарок, и девушке показалось, что тьма под капюшоном улыбнулась.

– Хорошо, – Темный лэрд прохромал к мешку с соломой. – Садись за прялку. Я буду делать золотую кудель, а ты прясть из нее нить. Советую не тянуть тонко, рассвет не за горами.

Он взял пучок соломы и смял его. На пол посыпалась труха. Когда же колдун разжал пальцы, на его ладони солнечным блеском засияла золотая кудель.

– Что же ты ждешь? Бери! – каркнул лэрд Айлин, и та принялась за работу.

Весь остаток ночи крутилось колесо, тянулась золотая пряжа. С первыми робкими лучами солнца веретено на старой прялке застыло, туго увитое драгоценной нитью, а пыльный мешок соломы опустел.

– Прощай, – ответил ночной гость и растворился, как предрассветный туман.

– Спасибо! – прошептала Айлин в пустоту.

«Назови мое имя!» – прошелестел в ответ ветер, прячась в девичьих волосах. Айлин прикрыла глаза, наслаждаясь нежной лаской, купаясь в холодных лучах далекого зимнего солнца. Улыбнулась, позволяя ветру коснуться щеки… и вздрогнула от громкого стука в дверь.

Глава 3. Самхейн

Молодой король Гарольд, ослепляя взоры блеском камней на дорогих одеждах, в сопровождении матери и малой свиты вошел в покои, скользнул взглядом по скромному убранству и замер, заметив веретено, полное золотой пряжи. Глаза его алчно блеснули.

– Покажи нам, как ты выполнила задание, – велел он, облизнув пересохшие губы.

Айлин сняла веретено с прялки и преподнесла его повелителю. Ухоженные пальцы короля мелко подрагивали от возбуждения.

– И это все? – фыркнула королева. – Мы дали тебе целый мешок соломы и ночь в распоряжение, а ты спряла лишь одно веретено? Чем ты занималась все это время? И почему стража у твоих дверей спала?

Девушка сжалась на мгновение, затрепетала перепелкой, а после вспомнила все чудеса, что приключились с ней ночью, выпрямилась и с достоинством произнесла:

– Мадам, солома, что я получила, оказалась ужасной, у батюшки моего и то лучше. Виновна ли я, что она вся в труху обмялась? Более того, его величество ничего не сказал мне о количестве пряжи. А уж за стражу королевскую я и подавно не отвечаю.

– Как ты смеешь дерзить мне, безродная!

– Матушка! – Король гневно сверкнул глазами. – Вы забываетесь. Я обещал сделать эту деву своей женой, если к утру золотая пряжа будет готова. Или мое слово для вас что эхо в горах?

Гинерва сжала губы, и из ярко-алых они стали молочно-белыми. Рука ее легла на грудь – туда, где обычно у людей бьется сердце.

– Тебя что, сиды вином опоили, раз ты очевидного не видишь?! – обратилась она к сыну. – Эта девица – обманщица! Пряжу она могла из дому привезти, а солому в камине сжечь.

Гарольд перевел хмурый взгляд с матери на Айлин. Королева была мудра, а ее слова верны. Королю не хотелось пасть жертвой девичьей красоты и коварства.

– Что ж, да будет так. Пусть мои люди проверят покои, а вечером принесут пять мешков отборной соломы, той, что кидают в стойло моим лошадям. Вас же, леди Айлин, я попрошу подтвердить свое мастерство, перепряв и эту солому в золото. Надеюсь увидеть завтра утром не меньше пяти веретен, заполненных пряжей, – потом он повернулся к королеве и попросил: – Вы же, матушка, подготовьте моей невесте достойное платье для вечернего пира.

Король удалился. За ним, шурша подолами и новыми сплетнями, последовала свита. Королева окинула Айлин оценивающим взглядом – дева ей не нравилась. Рядом с ней Гинерва чувствовала себя старой и ненужной.

– Я пришлю к тебе служанку, – надменно бросила она и вышла вон.

Айлин вздохнула и поплелась к кровати. О предстоящей ночи и новом испытании она решила подумать позже.

Тем временем Гинерва направилась в женское крыло замка. В руках она сжимала полное веретено пряжи, и это золото жгло ей руки. Внутри все клокотало. У нее в услужении были лучшие мастерицы страны: некоторых из них учили работе кудельные феи, другие были рождены от сидов. Но никто, никто из них не мог спрясть золотую нить из соломы!

– Бегом сюда! – кликнула она служанку. – Возьми одно из моих прошлогодних платьев, то, с которого еще мех не спороли, отнеси его гостье в Восточную башню да подгони так, чтобы ей подошло. Как закончишь, останься при ней. Будет спрашивать – скажешь, я велела.

– Мне что, прислуживать дочке мельника? – служанка не успела договорить, как хлесткая пощечина обожгла ее мягкую щеку.

– Мэри! Тебе напомнить, как еще две зимы назад ты хворост из королевского леса таскала? Смеешь перечить своей королеве? Ты останешься в покоях пряхи и проследишь за ее работой. И если завтра утром я не узнаю секрета этой девчонки, то вышвырну тебя из своего замка!

Служанка накрыла холодными руками пылающую отметину королевской милости и побежала за платьем. Нашла белоснежную котту[14] со множеством мелких серебряных пуговиц на рукавах да темно-зеленое сюрко[15], подбитое лисьим мехом и украшенное золотой вышивкой.

К моменту, когда Айлин проснулась, служанка уже приготовила ушитые платья для пира.

– Вы, госпожа, решили день костров проспать? К нашему королю съехались уже все подвластные лэрды! В Самхейн никто не рискует оставаться дома один или задерживаться в дороге. Кальех Варе, королева сидов, уже пустилась в путь, и летят перед ней ледяные ветра.

Айлин взглянула в окно. Ослабленное солнце пыталось дотянуться до горизонта, но запуталось в плотном тумане и стекло масляной кляксой.

«Как только этого скудного света на всех хватает?» – мыслила мельникова дочь, облачаясь в парадные одежды. Но потом вспомнила утренний разговор с королем и загрустила. Надежды на то, что удастся позвать Темного лэрда во второй раз, не было. Он никогда не приходил по ее воле, хоть сам и полагал иначе. А без его помощи ей не справиться, как ни старайся.

«И не сбежишь в Самхейн. Холмы сидов открыты. Попадешь в дивную страну, а потом не выберешься».

– Ее милость, королева Гинерва, приказала мне прислуживать вам, – трещала между тем служанка, – поэтому я останусь в покоях, а вечером помогу подготовиться ко сну и переплести косы.

Айлин на это лишь молча кивнула, не желая разговаривать с подосланной девицей и спорить с монаршей волей. Сердце билось о ребра. Она чувствовала себя птицей, пойманной в силки. Чем больше бьешься, тем сильнее запутываешься. Глупая похвальба отца принесла одни неприятности. То, что король не женится на мельниковой дочери, было ясно, как и то, что ночь темна, а день ясен. В королевстве достаточно благородных дам и влиятельных отцов, чтобы не допустить подобного. Да и королева-мать над троном орлицей вьется, единственного сына оберегает. А потому исполнит Айлин наказ короля или нет, итог один – королевой ей не быть. Разница лишь в том, отправят ли ее с позором домой или отдадут в жены кому-нибудь из лэрдов.

«Интересно, мой вчерашний помощник будет среди королевских гостей?»

Собравшись, Айлин спустилась в зал для пиршеств.

В огромных чертогах сотней зажженных огней пылал праздник. Играла музыка, раскрашивая ночь звуками. Многочисленные гости сидели за густо уставленными столами. Пестрые, шумные, в богатых нарядах. Мужчины в массивных цепях, женщины в высоких, расшитых золотом и драгоценными камнями головных уборах. Рядом сновали собаки, пытаясь заполучить куски посытнее. Одни слуги – юркие, как лесные духи, подносили одно новое блюдо за другим и забирали опустевшие. Другие – нескончаемой рекой подливали в кубки эль.

Рыжебородый король Гарольд в массивной золотой короне восседал за высоким столом. Увидев Айлин, он поднялся. Музыканты тут же смолкли.

– Леди Айлин, приветствую вас, – король вышел из-за стола и, взяв деву за руки, повел на середину зала.

– Здравствуйте, сир, – улыбнулась она в ответ, и Гарольд отметил, что улыбка эта не коснулась девичьих глаз.

– Станцуешь со мной, о прекраснейшая из смертных?

– Не смею вам отказать.

Вновь запели виелы[16], загудела волынка. Им вторила колесная лира, звуки которой походили на женский плач. Айлин вспомнила крики банши в день исчезновения матери и прикрыла глаза, нашептывая слова приветствия предкам. В эту ночь они обязательно ее услышат.

– Есть к кому обратиться в Самхейн? – Король поднял согнутую в локте руку кистью вверх, начиная танец. Айлин повторила движение, делая шаг навстречу.

– Каждому, кто не вылизан из куска соли, есть кого помянуть в эту ночь.

– И по ком сегодня плачешь ты? – Гарольд подхватил невесту под тонкую талию, поддерживая ее невысокий прыжок.

– Шестнадцать лет назад исчезла моя мать. В селе говорят, что она ушла к сидам, в Холмы, но отец накануне видел банши, а я слышала их крики, потому мы чтим ее как умершую. – Айлин отдалилась на несколько коротких шагов и присела в аккуратном поклоне. Король, не спеша, обошел ее по кругу и вновь подал руку.

– Ты злишься на меня? – спросил он, неожиданно сменив тему. – За то, что я повторил свое испытание?

Сердце Айлин на мгновение застыло, а после забилось ровно в такт танцу.

– Я справлюсь, сир, – ответила она спокойно.

«Назови мое имя!» – зашелестел откуда-то взявшийся ветер и затушил разом в зале весь свет. Музыка мгновенно стихла.

– Предки услышали наши воззвания! – прогремел Гарольд в полной темноте. – Да славится в веках память о них!

– Да не забудутся их имена! – подхватили гости.

Король сжал руку Айлин и проследовал вместе с ней за стол. В зале постепенно разжигали молодой огонь.

– Ты не ответила мне, – напомнил Гарольд.

– Как я смею злиться на вас, сир? – К их разговору внимательно прислушивалась королева, но Айлин решила не замечать этого.

– Ты была бы в своем праве. Королевское слово ценно именно своим исполнением.

– Что ж, ваша милость, я запомню это.

Правитель раскатисто засмеялся, и его звучный бас разлетелся по залу, заставляя кубки звенеть.

– Но для умелой мастерицы такое испытание не сложнее нитки в иголке, не так ли?

– Ошибаетесь, сир. У каждой магии есть своя цена, и уплачивать ее придется мне.

– Но и награда, согласись, высока. Нечасто судьба дает дочери мельника шанс стать королевой.

Дева хотела было ответить на это замечание, но один из слуг заголосил:

– Спакона[17] Тэрлег стоит у ворот замка.

– Чего же ты ждешь?! – воскликнул Гарольд. – Зови владетельницу судеб, мы окажем ей достойный прием!

Вскоре в зал в сопровождении слуги вошла старая, горбатая, сморщенная ведьма. На ней был темно-синий плащ на завязках, голову покрывала шапка из меха черной кошки, на шее мерцали цветные стеклянные бусы, а на поясе висел большой кошель, в котором старуха хранила кости мелких животных, необходимые ей для ворожбы. В руке спакона держала посох с навершием в виде птичьего черепа.

– Садись, спакона Тэрлег, ближе к теплу камина, отведай душистый эль да похлебку из сердец всех животных, что есть на нашем столе. Обогрейся и отдохни, а после прошу: окинь своим взглядом эту залу и людей, собравшихся в ней, да расскажи всякому, кому посчитаешь нужным, его судьбу. А я щедро одарю тебя.

Рассмеялась спакона, напоказ выставив кривые зубы, достала железный нож с поломанной рукоятью и выудила первый кусок сердца из предложенной похлебки, съела его и, не торопясь, ответила:

– Тебе ли не знать, младший сын короля, что ведуний одаривают лишь за благие вести, но у меня их для тебя мало. А потому сделаем так: сегодня я отвечу любому, кто решится задать мне вопрос, а потом отдаст все, что бы я ни попросила.

Айлин повела плечами, избавляясь от поднявшегося по спине холода. Ведь платой за предсказанный вирд[18] могло стать все что угодно, вплоть до нерожденного дитя.

Желающих и впрямь оказалось немного. Молодой король, дабы своим примером показать подданным, что не страшится грядущего, первым подошел к спаконе.

– Скажи, всеведающая, что ожидает меня в будущем? Долго ли править мне землями отца и когда ждать наследника?

Спакона пожевала губу и задумчиво произнесла:

– Неужто, младший сын короля, ты истинно полагаешь, что самостоятельно правишь землями отца? Увы, тогда у меня не будет добрых вестей. Твоя нить спрядена задолго до твоего рождения и оплачена высокой ценой. На троне ты просидишь, пока Бернамский лес не подойдет к воротам этого замка. А чтобы узнать о наследнике, нужно хотя бы жениться.

Король усмехнулся: Бернамский лес начинался почти в десяти милях от города и с его стороны постоянно вырубался, так что вряд ли он когда-либо мог дойти до его замка. Да и с наследником старуха права, сперва нужно обзавестись невестой. Гарольд зацепил взглядом Айлин. Что бы ни думала матушка, он уже считал эту деву жемчужиной своей сокровищницы.

– Добро, мудрая Тэрлег. Что ты хочешь в дар за свои слова?

– Отдай мне чашу, из которой поили тебя в тот день, когда ты появился на свет.

– Это семейная реликвия! – воскликнула молчавшая до этого Гинерва.

– Но она уже не пригодна для ритуала, не так ли, королева без сердца? – Ведунья взглянула ясными голубыми глазами на побледневшую женщину и улыбнулась, вновь обнажая кривые зубы. Гарольд подал рукой знак, и королевский постельничий незаметно удалился из зала.

– А ты, дитя, отчего молчишь? Неужто не желаешь знать, что тебя ждет? – Старуха повернулась к Айлин.

– Нет, почтенная! – было ей ответом.

– Неужели у тебя нет вопроса, на который ты желала бы получить ответ? – не унималась спакона.

– Вопросов у меня, что лососей в пруду, но нет ничего такого, чем бы я могла пожертвовать, чтобы узнать судьбу, отвратить которую не в силах.

– А ты умна, – расхохоталась ведьма, и бусы на ее шее в согласии зазвенели. – Знай же, твой вирд еще прядется и краски для его нитей не выбраны. Спрашивай, и клянусь самой длинной ночью, что не возьму ничего сверх того, что ты сама мне пожелаешь отдать.

– Будь по-твоему! – Айлин подобралась, как перед прыжком. – Скажи, мудрейшая, быть ли мне королевой?

Старуха покачала головой.

– Ох, не о том ты меня спросить хотела, ну да ладно, встретимся. Время наговориться у нас еще будет. Ты станешь королевой, дитя, если назовешь имя и сможешь удержать свое счастье, в каком бы виде оно перед тобой ни предстало.

Айлин поймала себя на том, что облегченно выдохнула. Предсказание спаконы слышали все, а значит, мало найдется смельчаков, решивших пойти против воли богов. Что ж, значит, надо выполнить обещание и спрясть эту нидхеггову нить.

– Спасибо, мудрая Тэрлег, я услышала и запомнила твои слова. Что же ты пожелаешь за них?

– Дай мне шелковый кошель, в котором лежали дары твоей матери. Все равно ты лишишься сегодня последнего из них, – мягко улыбнулась ведунья, и Айлин молча отвязала от пояса матушкин подарок.

Глава 4. Вторая ночь

После беседы со спаконой Айлин покинула пир. В натопленных покоях Восточной башни оказалось тепло и уютно. Возле камина сидела пышногрудая служанка и вышивала шелком кошель. Увидев Айлин, она небрежно кивнула. Делать нечего, перед мельниковой дочерью спину гнуть! Айлин, не говоря ни слова, прошла к своему сундуку, открыла крышку и достала костяной гребень и синюю ленту. Покрутила их в руках, словно собираясь с духом.

«Кажется, я знаю о каком имени говорила Тэрлег», – решила она наконец, развернулась к служанке и спросила:

– Скажи мне, как твое имя?

Служанка бросила короткий недовольный взгляд в сторону Айлин и назвалась:

– Мэри…

Айлин поймала этот взгляд, притянула к себе, словно шерсть к запрядной нити, и по этой тонкой тропе аккуратно пробралась к чужой воле.

– Мэри, милая Мэри, хочешь, я расчешу твои волосы? – затянула дева.

Невинный вопрос заполнил головку служанки плотным молочным туманом.

«Не я ли должна расплести госпоже косы? – Вязкая мысль появилась и тут же утонула в белесой мгле. – Хотя… пусть будет наоборот, раз так…»

– Иди, иди сюда, Мэри, садись на кровать, – голос Айлин потек медом, застелился золотистым пухом. Служанка послушно подошла и села на перину. Мельникова дочь начала вынимать из чепца булавки, расплетать тяжелые, богатые косы. Прядь за прядью, пучок за пучком. И вот уже пшеничные локоны рассыпались по плечам. Айлин повела по ним гребнем. Раз, другой, третий.

– Скажи мне, Мэри, это имя тебе матушкой дано?

Служанка повернулась и осоловело посмотрела на Айлин. «Нельзя! Нельзя!» – кричало одурманенное сознание, но гребень дальше и дальше уносил все лишнее, и никто уже не слышал, о чем просила плененная воля. Зубцы приятно царапали кожу, пропуская между собой все новые тонкие пряди.

– Нет.

– Так назови мне свое истинное имя.

– Кенна, – прошептала служанка, спиной чувствуя, как по волосам плывет гребень.

– Кенна, красивая, милая, любимая, скажи, зачем ты здесь? – голос пряхи далекий, спокойный, убаюкивающий, как лесной ручей в жаркий полдень.

– Госпожа приказала мне проверить, как вы пряжу золотую прядете.

Айлин мягко улыбнулась, разделила волосы служанки на три равные пряди и начала плести косу.

– О, это просто, – прошептала она, – запоминай:

Я мялкой солому мяла,

Я прялкой солому пряла.

Нить золотом сияла,

Ты же рядом стояла.

А теперь спи, Кенна, спи.

Айлин доплела косу служанки синей лентой, обернула ее вокруг головы и закрепила своим гребнем. Мэри тут же упала на кровать…

В покоях воцарилась зловещая тишина.

Айлин с трудом поднялась, ополоснула пылающие щеки. Первый осознанный сейд, как первая любовь, вскипятил кровь. Пальцы мелко подрагивали. Край кувшина стучал о керамическую кружку, вода расплескалась на стол. С горем пополам Айлин справилась с нехитрой задачей. Прильнула губами, словно в первом поцелуе, и жадно, сбивчиво пила, пытаясь потушить внутренний пожар.

«Дело сделано, теперь осталось докричаться до Темного лэрда».

* * *

Дом мага скрывался в глубине буковой рощи, что располагалась в четырех милях от того места, где в тонком полотне мира зияла дыра колодца. Хозяина дома это нисколько не смущало, напротив, он считал крайне удачным подобный способ уединения.

Во дворе дома, за терновой изгородью, купаясь в малиновых лучах закатного солнца, мирно щипал жухлую травку келпи. Когда окончательно стемнело и духу надоело конем бродить в гордом одиночестве, он громко фыркнул, встал на дыбы и обратился в молодого мужчину с каштановыми всклокоченными волосами. Стряхнул со своей одежды мокрые водоросли, которые всегда появлялись при обороте, и зашагал по каменистой тропинке, ведущей к дому. Внутри, ежась от холода и ругаясь сквозь зубы, он растопил камин, зажег немногочисленные светильники и принялся искать хозяина, такого же негостеприимного, как и его жилище.

Маг нашелся наверху, в мастерской. Согнувшись в три погибели, он сидел за рабочим столом и собирал в столбик маленькие круглые пластины.

– Я есть хочу! – Келпи плюхнулся на стул и ткнул пальцем в тушку лягушки, что болталась на латунном крюке.

– Интересно, с чего бы это? Ты же пасся весь день, – не отрываясь от своего занятия, пробурчал маг.

– Так то ж не я, а лошадь твоя! И вообще, ты мне зубы не заговаривай. Сегодня Самхейн, а у нас вино не пито да еда не едена. Молоко для духов и то по чашкам не разлито.

– Это потому что один дух его еще с утра все вылакал! – огрызнулся собеседник, раздосадованный очередной неудачей. – Слушай, Калдер, скакал бы ты к сидам, там сейчас свадьбы играют. Они тебя накормят, напоят и затанцуют так, что в ближайшую неделю даже жаловаться не сможешь. – Маг погрузил в чашу с водой маленькие лоскутки ткани. Любопытный келпи тут же сунул туда нос и отпрянул, отплевываясь.

– Серебряные пластинки, соленая вода. Румпель, ты на кого охотиться собрался? И почему опять без меня?

– Да ни на кого. – Маг устало потер изуродованную часть лица. Перед непогодой кожа всегда натягивалась, как на барабане, зудела и трескалась.

– Серебряных пластин тут только половина. Вторая – латунные. Хочу обуздать ту магию, что есть в природе, и заставить ее служить людям.

– Вот что у тебя за манера такая лишать стихии свободы? – обиженно бросил Калдер.

Маг поднял на друга фиалковые глаза.

– Я тебя не держу, – произнес он спокойно, но келпи всем нутром почувствовал, что перегнул палку. Он смутился, оставил невинную лягушку в покое, растрепал и без того взъерошенную шевелюру и некоторое время сидел молча, наблюдая, как маг чередует серебряные и латунные пластины с солеными кусками ткани.

– Не держит он, как же, – наконец пробурчал Калдер, – без меня ты б давно от голода помер. Давай, убирай со стола свой обуздатель магии, а я пошел за вином, сыром и черным пудингом.

Шумный келпи, громко топая, отбыл за хлебом насущным, а Румпель, укутанный в тишину, словно в плащ, продолжил свою работу. Мысли его разделились: часть ревностно следила за руками, а часть возвращалась к событиям прошлой ночи. Он помог мельниковой дочери перепрясть солому в золото, и если король сдержит слово, то вскоре быть свадьбе.

«Хотя, когда это Гарольд или его матушка держали слово? А раз так, то Айлин следует ждать не свадебного пира, но нового испытания».

С этими мыслями он скрепил толстой проволокой получившийся столбик и аккуратно погрузил ее конец в чашу с соленой водой. Ничего не произошло. Раздосадованный маг с остервенением вновь растер зудящую половину лица. На коже проступила кровь и испачкала пальцы.

«Что не так?»

Маг, не раздумывая, опустил руку в воду… и исчез.

Вошедший в комнату келпи удивленно хлопнул глазами.

– Кажется, преобразователь сожрал Румпеля! Ничего, подавится… Не он первый. Слишком уж колюч и горек хозяин этого дома. А вот мне теперь как?.. Эх, видят боги, не хотел я к сидам идти, но придется, не одному же в Самхейн напиваться.

* * *

Четверть секунды понадобилась миру, чтобы сменить декорации. Снова перед глазами Восточная башня, снова тюки соломы, прялка и девушка. Миг, когда Румпель понял, что Айлин видит его лицо, растянулся бескрайним океаном и одновременно схлопнулся до капли падающей воды. Немой крик вырвался из груди и замер, едва коснувшись губ. Утонул в беззвучном стоне. Маг уже воочию видел, как бледнеют алые девичьи губы, как закатываются бирюзовые глаза. Подлетел, чтобы подхватить безжизненное тело, и замер, не понимая, отчего она до сих пор жива. Румпелю показалось, что время специально остановилось, растягивая агонию смерти и позволяя той ядом впитываться в мысли, занимать сны. Не веря своим глазам, он поднял руку, провел пальцами по девичьей щеке, вниз к губам, поймал едва ощутимое дыхание и остановился, оглушенный мыслями. В голове стало настолько громко, что он порадовался тишине, царившей вокруг. Все женщины, видевшие его лицо, умирали. Таково было самое жуткое из материнских проклятий, обрушившихся на него. Первой жертвой стала повитуха, слышавшая слова роженицы, но не успевшая отвести взгляд. С неумолимой периодичностью несчастья продолжались и после. Он помнил их всех… женщин, умерших по его вине. Молодые и старые, красавицы и уродины. Кто-то пал жертвой случайности, кто-то поплатился за свое любопытство. За все эти годы только одна осталась жива, но у той не было сердца, а значит, и останавливаться было нечему.

Бессвязные мысли рождались и умирали глубоко внутри, не имея ни малейшей возможности вырваться на волю, разлететься стаей слов. Оставалось только молчать… Когда ужас неминуемой смерти схлынул, позволяя вновь ощутить окружающий мир, Румпель вспомнил о своем уродстве. Впился колючим взглядом в лицо Айлин, ища следы страха и отвращения, но наткнулся на широко распахнутые глаза, полные мягкого, как лебяжий пух, интереса. Едва не утонув в бирюзовой синеве, чувствуя, как никогда, свою неполноценность, он отвернулся первым.

* * *

Айлин не сразу поняла, что произошло, но жадно впитывала каждое безумное мгновение, чтобы потом, позже, в тиши потрескивающего камина, распутать канву этого вечера. Темный лэрд появился неожиданно. Конечно, она думала о нем, звала, но, как в детстве, маг являлся, только когда мысли о нем переставали быть явными. Кажется, в этот раз она размышляла о том, что он похож на чертополох: непритязательный, прекрасный в своей простоте цветок, обрамленный острыми колючками. «Но вчера ничего подобного не было, я прощалась с жизнью, ни о ком не думая».

Мысли разметались снежной бурей, стоило ей наткнуться на колючий пурпур чужих глаз. Колдун появился посреди запертых на замок покоев, и только это позволило не вскрикнуть от неожиданности. А когда он с безумным взглядом сорвался с места и замер подле нее каменной скалой, Айлин захотелось шагнуть ему навстречу, разделить это сумасшествие на двоих. Она, словно зачарованная, смотрела в незнакомое лицо, запоминая его, стараясь напиться грубыми чертами. Уродство, от вида которого бросало в дрожь даже храбрейших из воинов, испугало бы и ее, если б не было тех далеких вечеров, наполненных шуршанием прялки и их беседами.

«Лэрд, отчего вы не снимете капюшон? Вам же неудобно».

«Я не хочу напугать своим видом одну маленькую девочку».

«Вы последний в королевстве, кого бы я стала бояться».

«А зря. Храбрейшие из воинов теряли сознание, видя мое лицо».

«Отлично! Тогда я выйду за вас замуж, и вы станете меня ото всех защищать!»

«Для начала подрасти, малышка Айлин».

Воспоминание выпорхнуло птицей. Айлин отметила, что правая половина лица лэрда так же обезображена, как и его рука. Кожа смята, перетянута, сжата, словно кора у векового дуба. Нет ни бровей, ни ресниц. Зато вторая – обычная, как у любого мужа, что носит меч. Широкий, гладко выбритый подбородок, обветренные губы и острые скулы, будто у него в роду действительно были сиды. Черные как смоль волосы были собраны в небрежный хвост.

Хотелось что-то сказать, разбить лед тишины. Но колдун не проронил ни слова, и Айлин безмолвствовала в ответ. Это молчание на двоих уже взялось прясть крепкую нить единения. Та вилась, скручивалась, намертво сплетая две судьбы.

Но Темный лэрд разорвал взгляд, отвернулся, накидывая капюшон.

– Нет! – остановила его Айлин. – Пожалуйста.

– Хочешь полюбоваться? – Маг попытался сказать это насмешливо, но вышло как будто зло.

– Нет! – Дева выдержала колючий взгляд и не отвела глаз. – Просто… прошу.

– Не придумывай то, чего нет, малышка Айлин, – посоветовал гость, но лицо прятать не стал. Деве это не повредит, к себе же он давно привык, пережив и слезы, и проклятия, и отчаянный поиск решений. – Кажется, вчера мы с золотой пряжей покончили, так отчего же я не в зале для пиршеств, а вновь в этих покоях? И вокруг вместо гостей солома?

Айлин смутилась. Колдун прав, и они вернулись к тому, с чего начали. Прялка, солома и одна ночь на двоих.

Не желая показывать всех эмоций, дева отвернулась к окну. Там, далеко, среди деревьев Бернамского леса, горели сотни огней. У сидов, жестоких и страшных, праздничная ночь была в самом разгаре. Но если люди чтили мертвых, то для бессмертных это была пора любви и свадеб.

«Я же стою посередине двух миров, не принадлежа ни одному из них. Люди со своим пиром, волынками и плясками так же от меня далеки, как и сиды с их флейтами, песнями и кострами. Я никогда не была своей для деревенских. Они боялись и презирали меня, как все, что было им непонятно. Ровней чопорной знати мне тоже никогда не стать. Хоть трижды сделаюсь королевой, все равно буду слышать за спиной шепот. Что остается? Лес? Его я сама боюсь. Того и гляди заплутаешь, потеряешься, а в конце концов сгинешь! Нет, этот страх сильнее презрения и людской ненависти. Так если нет разницы, то лучше страдать в королевских покоях, чем в крестьянском доме. А раз между мной и замужеством стоит Темный лэрд, то сделаю шаг навстречу, я не гордая».

Айлин повернулась к магу и заметила, что он внимательно рассматривал спящую служанку.

– Недурно, – наконец выдал он. – На имени или на крови?

– На имени, – облизнув пересохшие губы, ответила Айлин.

– Хм. – Маг сложил руки за спиной. – А как узнала?

– Подобралась через повседневное.

– Молодец, значит, мои уроки не прошли зря. Горжусь. Кстати, что за магия сокрыта в фибуле, что ты мне вчера дала? Я чувствую ее, но не могу определить. Поверь, со мной такое нечасто.

Айлин усмехнулась, хотела было съязвить, что великий Темный лэрд не смог разгадать маленькую тайну. Хотела, но не стала. Во-первых, с матушкиными подарками не шутят, а во-вторых, золотой трилистник все еще скалывал ворот его дублета, поблескивая в свете свечи.

– Все просто, мой лэрд, – Айлин подошла и коснулась тонкими пальцами застежки, посмотрела в темно-сиреневые глаза. – Я так долго вчера слушала о чудовище из бездны, что мне захотелось доказать вам обратное. Фибула развеет в прах любое порождение тьмы, стоит лишь коснуться ее.

Румпель покачал головой.

– Ничего не стоит мне доказывать впредь. Я не первый год живу на свете и знаю, что самые страшные чудовища – люди. Но за подарок спасибо. И потому мне любопытно, что ты предложишь за помощь в этот раз, леди Айлин? Ты ведь теперь леди, не так ли?

Насмешки колдуна кололи не хуже острых листьев цветка, на который он так походил.

– Да, его величество велел меня теперь так называть. Но между нами ведь ничего не изменится, не так ли?

– Ошибаетесь. Если вам суждено стать королевой, то придется меняться, заново себя перекраивать и вновь сшивать. Учиться сладкой лжи и придворной фальши. Окружать себя верными людьми, но никого не подпускать близко. Блистать на пирах и знать, сколько стоит каждая пинта эля, поданная на стол. Знать, чем живет столица королевства и что творится на его самых отдаленных островах. Слышать, что говорит король и о чем умалчивают придворные. Уметь находить компромиссы, знать, когда стоит казнить, а когда помиловать. И главное, каждый светлый день повторять себе, что в первую очередь вы королева и уже после мать, жена и женщина. Тогда, быть может, этой многострадальной стране повезет, и ее не поглотит очередная пучина войн.

– Вы поможете мне с этим? – спросила Айлин.

– Нет. Я лишь помогу вам выполнить задание короля. Но сначала подарок!

– Мой лэрд, у меня осталось лишь матушкино кольцо с рубином, оно подходит на любую руку.

– Я принимаю ваш дар, леди Айлин. – Румпель взял кольцо и надел его на безымянный палец. Рубин загорелся алым. Следом за ним вспыхнули и щеки девы.

– Вновь магия? Поведаете мне ее суть?

– Вы просили подарок, и вы получили его, но раскрывать магическую природу вещи я не стану. Скажу лишь, что она не несет для вас ни беды, ни выгоды. Теперь ваша очередь исполнять условия сделки. Ночь длинна, но и у нас соломы целых пять мешков, так не приняться ли нам за работу?

Глава 5. Утро нового дня

Утро, сменившее темноту ночи, выдалось на редкость холодным. В камин некому было подбросить дров, и он потух. Но еще до первых лучей вынырнувшего из проруби солнца последнее веретено увивала золотая пряжа.

Вместе с работой тянулась и тонкая нить беседы. Большей частью они говорили о магии.

– Сейд, леди, это женское искусство. В каждом роду он свой и редко бывает доступен мужчинам. Он передается по наследству от матери к дочери, от бабки к внучке. Но одной сидской крови недостаточно, нужны и знания. Очень жаль, что у тебя не было наставницы. Ты по природе своей сильная сейдкона.

Айлин глубоко задумалась: «Сидской крови… Значит, правду люди говорили, что матушка моя не человек, и Холмы ей дороже собственного ребенка оказались…»

– Но меня учили вы, – ответила Айлин, спрятав грусть в самый дальний уголок сердца. Она подумает об этом позже. Примет и простит. Сейчас же на это просто не осталось сил. – И я бы не сказала, что это учение прошло даром.

Маг улыбнулся одними глазами. Он сидел вполоборота, привычно подставив свету нетронутую часть лица. Свою наставницу по сейду он не помнил, знал лишь, что она была. Но тепло, которое всеискусная подарила ему за годы обучения, до сих пор грело сердце.

Айлин нравилось наблюдать за скупой мимикой гостя, по крупицам складывать историю его жизни. В детстве маг представлялся добрым сказочником, матушкиным подарком, посланным для присмотра и защиты. Она представляла, как ночной гость приведет ее к волшебному камню, который своей песней подтвердит ее благородное происхождение. Дальше будет пир и прекрасный принц, о котором мечтают все девочки. Но не все исполнившиеся мечты, как оказалось, приносили радость.

– Ты только никому об этом не говори, а то я стыда не оберусь, – иронично произнес маг.

Дева уставилась на него, перебирая в уме последние слова, а сообразив, вспыхнула, как цветок мака.

– Ой, а я ведь о том, что вы меня рукодельничать учили, рассказала нашим… только мне все равно никто не поверил. Но про сейд я молчала, хотя все и без того догадываться стали, когда я своим пледом сына пастуха накрыла, а он исчез.

Собеседник покачал головой и взял последний пучок соломы. Он помнил тот плед…

– Вот и хорошо, что не поверили. Видишь ли, магия этого мира делится на мужскую и женскую. Сейд и спа присущи женщинам. Скальдическая и руническая – мужчинам. Сейд своей матери я получил целиком в противовес проклятию. И все равно нужно было учиться. Потом, намного позже, чтобы постичь мужскую начертательную магию рун, мне пришлось отправиться на север к одному саамскому колдуну и долго познавать его премудрость. Зато теперь ни один смертный не рискнет смеяться мне в спину.

Айлин открыла рот, желая задать вопрос, но тут же передумала, больно прикусив губу. Она ничего не знала о своем ночном госте, и сегодня он впервые поделился с ней чем-то личным, пусть и так, между делом. Ее подмывало разузнать о его детстве, отрочестве, и о том, как он получил свои проклятья и увечья. Наверное, их оставила война с сидами, что закончилась почти тридцать лет назад. Ей вдруг стало интересно, сколько ему лет. Выглядел маг чуть старше короля, но кровь волшебного народа сильно увеличивает срок жизни. И чем больше ее, тем дольше живет человек. Правда, бессмертие можно было заполучить лишь в Холмах, и только при условии, что путник будет есть их хлеб и пить их воду. С другой стороны, гостя выдавал умный, цепкий взгляд. Таких не встретишь у юнца, недавно начавшего брить бороду. Да и «малышкой» маг звал ее уже тогда, в давно забытом детстве. Слова зудели, прыгали на языке. Сотня вопросов роилась в голове, но Айлин не задала ни одного, рассудив, что маг не захочет об этом говорить.

– Ночь подходит к концу, пришла пора прощаться. – Румпель поднялся со своего места и, хромая, подошел к пряхе.

– Но ведь это не навсегда? Прошу, не исчезайте с лучами солнца. – Она подняла на него глаза и теперь смотрела снизу вверх, как, пожалуй, прибрежный цветок глядит на черный утес.

– Зачем тебе это, будущая королева?

Айлин опустила глаза. Она не знала правильного ответа на его вопрос. А неправильный ее пугал.

– Я, кажется, нашла разгадку, – сказала она, переводя тему. – Я знаю ваше имя. Хоть меня и удивляет, что именно его мать выбрала для своего ребенка, но вам оно как будто подходит…

Ее слова оборвал стук в дверь. Айлин оглянулась на шум, а повернувшись обратно увидела, что колдун исчез.

«Имя. Ты обещала назвать мое имя», – едва слышно прошелестел ветер и стих.

В дверь постучали снова.

Айлин сбросила оцепенение, метнулась к спящей служанке, выдернула из ее волос гребень и принялась тормошить. Растолкав Мэри, она отперла засов.

Король, возникший на пороге, сиял ярче зимнего солнца. Рыжая борода вычесана и умаслена. На крепком теле, словно чешуя, плотно сидел короткий узкорукавный дублет. Поверх – широкий эскофль[19], подбитый мехом выдры и расшитый красными королевскими львами. Тонкие шерстяные шоссы плотно прилегали к массивным ногам. Высокие кожаные сапоги позвякивали золотыми шпорами. На широком поясе висели небольшой рог и кинжал с богато украшенной рукоятью.

За королем в покои протиснулась свита: пестрая, многоголосая, выряженная кто во что горазд, благоухающая по`том и розовым маслом. В покоях тут же стало тесно от обилия зеленых котт и широких платьев, цветных перьев на ярких шапках и меховых плащей, шаперонов[20] с длинными хвостами и перчаток из тончайшей кожи. Эта шумная, не останавливающаяся ни на секунду химера со множеством рук, ног и голов одновременно двигалась, говорила, смеялась и шипела десятками голосов.

– Леди Айлин, вы справили пряжу? – спросил король, и в комнате воцарилось молчание.

– Конечно, сир. – Дева преподнесла правителю небольшой ларец. Когда король приподнял крышку, двор невольно ахнул, ослепленный блеском золотых нитей. Шепотки, словно мышиное полчище, вновь заполнили пространство.

Король взял в руки увесистое веретено, размотал нить, попробовал ее на зуб.

– Золото! Право слово, это золото! Сегодня же выгоню взашей всех придворных алхимиков! Они столько лет кормят меня обещаниями создать красный магистериум, способный превращать глиняные черепки в благородный металл. А тут вы, леди, за ночь своими ручками творите такое! – Король протянул одно из веретен Гинерве. – Поглядите, матушка, а вы не верили.

Королева поджала губы, отчего они стали похожи на сушеный шиповник, но пряжу взяла.

– Какое сокровище вам досталось, сын мой! – Гинерва улыбнулась так, что единственное окно в спальне покрылось изморозью.

– В следующий раз, матушка, не спорьте со мной. А теперь слушайте меня и донесите всем, кто не слышал. С сего дня леди Айлин нарекается тан Киркоулл и моей невестой. Свадьбу справим в день возвращения Короля Дуба.

– Миледи, – обратился он к притихшей Айлин, – своей милостью я передаю вам в личное пользование замок Киркоулл со всеми его землями и угодьями. Советую в ближайшие дни посетить ваш феод, а пока, по моему распоряжению, матушка подготовила вам платье для охоты. Собирайтесь, у вас четверть часа.

– Но, сир, я бы хотела отдохнуть после бессонной ночи. Да и можно ли охотиться в Самхейн? Ведь в эти дни сам Лесной Царь со своей свитой и королева Кайлех травят зверя.

Мохнатые брови короля сомкнулись, а на шее окаменела жила.

– Моя дорогая невеста, вы забываетесь. Я ваш король и будущий муж. И я крайне не люблю, когда со мной спорят. Охота – это отдых знати. Что же касается Ноденса Хозяина Холмов и дочери Грианана, то не мне, сыну Николаса, уступать им. Это пусть они придержат своих гончих, завидя нас, и опасаются, кабы я не принял их за свору волков. Поспешите же, леди, я не терплю задержек.

И вышел прочь. Двор последовал за своим сюзереном. Тихая, напуганная монаршим гневом и терзаемая сомнениями свита покидала Восточную башню. Король назвал мельникову дочь невестой, дал ей титул и богатые земли на севере страны, при этом строго при всех отчитал. Все это делало крайне важным один вопрос: как вести себя с девой дальше? Как с королевой или как с уткой, несущей золотые яйца? Зверюшкой, безусловно, в хозяйстве полезной, но правом голоса не владеющей. Да, спакона Тэрлег сказала, что быть деве королевой, но как долго? Когда-то и у короля Николаса было три жены, и лишь последняя его пережила.

Перед уходом королева бросила служанке:

– Следуй за мной. Принесешь своей госпоже платье.

Мэри, которая еще не пришла в себя ото сна и неожиданного визита монарха, поплелась вслед за королевой.

Гинерва шла молча. Тревога, поселившаяся в груди в день приезда мельниковой дочери, расползлась черной смолой по телу.

«Сначала на мою голову свалилась эта девица, потом на глазах у палача исчез пасынок, так и не проронив ни одного нужного слова. Предсказательница еще со своими лживыми намеками, после которых сын остаток ночи не оставлял меня в покое. Все одно к одному, словно невидимый паук пеленает всех в тугой кокон».

Королева зашла в свои покои и захлопнула дверь.

– Ну же, говори, – торопливо обратилась она к служанке, доставая из сундука платье для охоты. – Узнала, как мельникова дочь нить прядет?

– Узнала.

– Так чего ж ты молчишь? Рассказывай!

– Айлин мялкой солому мяла, прялкой солому пряла. Нить золотом сияла. Я же рядом стояла.

– Да понятно все. Но как, как она это делала? Какие слова говорила или, может, призывала кого?

– Нет, она просто мялкой солому мяла, прялкой солому пряла. Нить золотом сияла. Я же рядом стояла.

– Да что с тобой, глупая? – Королева резко обернулась и замерла, глядя на служанку. Чернота ее глаз играла на свету. – Это что такое… – пробормотала Гинерва и принялась осматривать Мэри: не отыщется ли на той лишняя булавка, веревка или гребень. Она увидела в ее волосах синюю ленту и, торопливо распустив их, сорвала ее и бросила в камин. Мэри покачнулась, в глаза стал возвращаться свет.

– Вот, значит, как… все же сейдкона… этого я и опасалась…

Королева прогнала Мэри прочь, потом кликнула двух фрейлин при опочивальне.

– Возьмите платье для невесты короля и помогите ей одеться! Через десять минут она должна быть у конюшен!

Как только покои опустели, Гинерва устало опустилась в резное кресло. Спина ее была напряжена, а взгляд остановился на горящих поленьях в камине. Она давно привыкла, что у нее в руках были не только все ключи от замка, но и все нити, при помощи которых она управляла придворными. И вот теперь одна такая лежала на полу, сверкая золотом. Гинерве казалось, что ее пальцы огрубели, скрючились. Скребли по каменному полу и не могли ухватить скользкую шелковую дрянь. Привыкшая к власти, она не желала ее с кем-либо делить. Будь то сын, пасынок или невестка.

Пасынок, изуродованный проклятьем, на корону прав не имел, хоть и был старшим в роду. Тут древний закон оставался строг. Король – это первое лицо государства, подтверждение благосклонности богов. А хороша страна, у которой правитель – уродец! Хоть и магическими способностями наделенный.

Сына в силу возраста волновали лишь три вопроса: война, пиры и охота. Он умело изображал сурового монарха, но не противился мудрым советам матери, позволяя ей заниматься скучными бумагами и выслушивать нытье лэрдов. Но с Самхейна его словно подменили, а виновата во всем эта Айлин. Демоны ее раздери! Еще и сейдконой оказалась. Такой проще веретена аконитом пропитать, чем заставить себе подчиняться. Всеискусные своенравны и хитры, а девица свой норов уже показала. Да и договоренности с Эринским королем никто не отменял. Весной прибудет юная принцесса, и к этому моменту ничто не должно напоминать о мельниковой дочери. Но сначала надо узнать секрет золотой пряжи.

Королева решительно поднялась, взяла кочергу и раскидала поленья в камине. Огонь, лишившись пищи, спрятался в глубине дерева и недовольно подглядывал красноватыми глазками на то, как Гинерва подвесила медную цепь с крюком над потухшим очагом, а после принялась ее раскачивать. Крюк трижды ударился о заднюю стенку камина, прежде чем прилип к ней. Мгновение спустя на цепи появился лохматый гроган в добротной суконной одежде. Обвив цепь тонким хвостом, дух сидел на ней, как на качелях. Одну ногу он согнул в колене, а пальцами другой задумчиво выводил в золе хитрые узоры. Королева молча села в кресло, ожидая, когда хранитель замка закончит свой маленький ритуал.

Более двадцати лет назад молодая Гинерва Мэнская, дочь последнего независимого островного лэрда, прибыла в замок своего мужа с богатым приданым. Среди прочего у нее был свой собственный крюк от каминного котелка, способный призывать грогана.

Гроганы относились к племени брауни, но были далеки от них, как простой люд от знати. Они издревле селились исключительно в замках и заключали с хозяином договоры на крови. Оплата их услуг далеко не ограничивалась хлебом со сливками, хоть этого добра и так имелось вдоволь. Зато надежнее существа сыскать было трудно. Присмотреть за неспокойным гостем, рассказать о неверности супруга, проверить, не крадет ли зерно конюх, или вывести детей хозяина замка во время осады – все это легко можно было поручить духу дома. Чаще всего гроган в замке был один, и служил он исключительно главе рода, но бывали и исключения. Так Гинерва Мэнская привезла своего собственного грогана, и в Бренмарском замке появился лазутчик, ставший со временем полновластным духом этого места.

– Кейр Мулах, о чем говорит замок? – наконец нарушила молчание Гинерва.

– Замок молчит. Он спит, королева. Только кости изменников стонут в земле да деревянные ступени Восточной башни поскрипывают. Замок спит, но Кейр Мулах знает, что в канун Самхейна ярились феи. Кудельные феи с холма Хилле. Это молодая пряха призвала их. Сильна, сильна ведьма. Хороших детей даст, кровь густая, королевская кровь. Много фей прилетело. Но злой хозяин прогнал их.

– Как он вышел из подземелья?

– Кейр Мулах не знает, замок молчит, и моя королева молчит, следить не велит. Но злого колдуна сейчас нет в замке. Потому замок и спит.

О пасынке она бы послушала, но проку от того было мало. Сбежал и сбежал. Рано или поздно его найдут и заставят отречься полной клятвой, а потом убьют. Хватит уже несчастному мучиться на этом свете. Сейчас было куда важнее узнать секрет пряхи.

– А что феи? Вчера они прилетали?

Гроган посмотрел на королеву мягко, как взрослые смотрят на дитя, обронившее глупость, и ногой оттолкнулся от края камина. Цепи противно звякнули, и качели пришли в движение.

– Кого только не было в Самхейн в замке! Были и живые, и мертвые. Даже вечные пряхи заходили погреться у камина. Но фей, фей прогнал злой хозяин, и они не прилетят более.

«Значит ли это, что феи напряли больше золота, чем нам показали в первый день? Вполне может быть, ведь сейдконе не составит большого труда скрыть что бы то ни было от любопытных глаз. Но раз феи улетели, а запасы, скорее всего, закончились, то и новой пряжи деве брать будет неоткуда. Нужно уговорить Гарольда на еще одно испытание да дать столько соломы, чтоб комната в ней утонула».

– Кейр Мулах, у меня есть для тебя работа.

– Работа – это хорошо. Кейр Мулах любит работать. За работу королева накормит Кейр Мулаха?

– Да. С полуночи и до восхода.

По лицу грогана растеклась улыбка нетерпения. Он цокнул языком.

– И можно будет выпить всю жертву целиком?

– Если справишься.

– Кейр Мулах справится. По-другому быть не может.

– Ты должен следить за пряхой и узнать, как она прядет золотую нить. В ночь, когда принесут солому, глаз с девицы не спускай. Справишься – получишь любого слугу из замка.

Глава 6. Королевская охота

В покоях Айлин развернулась самая настоящая битва. Уставшая, голодная, а потому злая дева совершенно не желала исполнять несуразные требования фрейлин.

– Я не надену кожаную подушку на живот!

Дамы, не привыкшие к отказам и чувствовавшие свое превосходство, явно не ожидали такого отпора и в первое мгновение растерялись. Но быстро собрались и начали подступать с двух сторон.

– Ее величество велела надеть это. Вы теперь невеста короля, а не какая-нибудь безвестная крестьянка. Вам следует выглядеть подобающе.

– Невеста, а не жена! Потому не смейте цеплять мне живот!

– Глупая! Беременность – это благосклонность богов!

– Ага, и они были настолько милостивы, что за ночь Самхейна я не только понесла, но и отходила весь срок. Пошли прочь! Я это не надену!

Но дамы уже не слушали ее. Одна из них схватила Айлин за руку, вторая за косы, и они вместе принялись повязывать подушку. Первую ей удалось лягнуть, а от второй увернуться и даже прокусить руку. Теплая, солоноватая кровь наполнила рот. Айлин сплюнула ее на пол и прошипела:

– Стой, гадина!

Фрейлина с прокушенной рукой замерла как зачарованная. Что произошло, Айлин поняла почти сразу, и не успела дама открыть рот, как ей прилетел следующий приказ:

– Молчи!

Вторая фрейлина, видя, что творится неладное, метнулась к двери. Однако Айлин оказалась проворней. Она бросилась к умывальнице, схватила полотенце и кинула его на пол. Ткань разлетелась сотней брызг, во все стороны хлынула вода. Образовавшееся в комнате озеро доходило до самой щиколотки. Дама не удержалась на ногах и упала. Айлин подлетела к ней, уселась сверху и схватила за шелковый пояс. Пальцы с ловкостью ласки стали вязать узлы:

– Первый – узел обездвижит,

второй – волю заберет,

третий – память искорежит,

а четвертый гнев сотрет.

Когда последний наузд был сотворен, Айлин сползла с притихшей фрейлины. Пряху трясло. Время, выделенное королем, давно вышло. Как отреагирует Гарольд на опоздание невесты, даже думать было страшно.

«Ох, не уживусь я здесь. Со своим-то характером и местными порядками… Где б еще наставницу найти, а то сейд на крови из прокушенной руки творить – дело уж совсем неприличное».

Дева натянула охотничье платье, схватила две ленты, чтобы по пути переплести косы, пнула подушку, повернулась к фрейлинам и произнесла:

– Уберете тут все, высушите и постелите мне теплую шкуру на пол. После будете свободны. Рассказывать кому-либо о случившемся я вам запрещаю, но урок этот вы должны запомнить.

Она отворила дверь и нос к носу столкнулась с королевой.

Гинерва окинула взглядом комнату, задержалась на фрейлинах и, выгнув дугой бровь, хищно улыбнулась.

«Как вовремя гроган начал следить за девицей».

Королева потеснила Айлин, подняла с пола кожаную подушку и приказала:

– Задирай платье.

Айлин молча повиновалась.

– Раз такая глупая, будешь носить мокрую.

Королева плотно затянула завязки.

– А теперь иди. Мой сын не любит ждать.

Айлин развернулась и пошла прочь. При каждом движении мокрая кожа завязок впивалась в бока. Злые слезы жалили глаза.

Гинерва посмотрела на удаляющуюся деву и покачала головой: «Ох и норовистая пряха, нельзя такую близко к Гарольду подпускать…»

Одна из фрейлин всхлипнула.

– Мы не можем ослушаться приказа. Руки сами требуют взяться за работу.

– Так вам и надо, безмозглые. Возомнили о себе невесть что. Свару с невестой короля учинили. Завтра же вас замуж выдам да отошлю куда подальше на южную границу…

Дружный вой был лучшей музыкой для королевских ушей.

* * *

Стоило Айлин скрыться от сверлящего взгляда королевы, как ноги понесли ее прочь. Подгоняемая первобытным ужасом, дева мчалась, перепрыгивая ступеньки. Вперед, вперед, лишь бы подальше от ледяных глаз, от стального голоса, от цепких пальцев. Эта женщина пугала настолько, что уже ничего не хотелось. Ни замужества, ни высокого статуса. Только бежать.

Миновав очередную лестницу и завернув за угол, Айлин споткнулась и, неловко махнув руками, полетела на пол. На мгновение стало темно, а когда возможность видеть вернулась, дева обернулась и обнаружила подле себя заплаканную Мэри.

– Ты что здесь делаешь? – не скрывая раздражения, спросила Айлин служанку.

– Меня ее милость выгнала. За то, что я ее наказ не выполнила.

– Неудивительно, – Айлин медленно поднялась. Паника, бушевавшая внутри минуту назад, отступила.

«Тех двоих она тоже подле себя не оставит», – согрела ее злорадная мысль. Айлин терпеть не могла тех, кто упивается силой и могуществом, всем своим существом полагая, что подобных ей нельзя подпускать на расстояние ближе, чем то, что могла бы преодолеть стрела.

– Леди! Прошу вас, возьмите меня себе!

– Нет! – Айлин торопилась и не желала любезничать с той, в чьих мыслях во время сейда не прочла ничего, кроме презрения.

– Пожалуйста! – Мэри схватила деву за край плаща. – Вы спешите, не желая выслушать меня. Но лошадь короля захромала, и он выбирает нового скакуна. Двор ждет, но не вас.

– И все это ты узнала, пока сидела тут и ждала меня?

Служанка потупила глаза.

– Нет, я слышала шум во дворе и ругань его величества. У него очень зычный голос.

– Ясно.

– Леди, клянусь, я буду верна вам как не все собаки бывают! Стану вашими ушами и глазами. Только не отказывайтесь! Мне некуда больше идти. У родителей еще шестеро детей. Они не примут меня домой.

Айлин покачала головой.

– Ты или очень хитра, или крайне глупа, Мэри, раз просишься ко мне на службу. У меня самой голова на одних завязках от плаща держится… Ладно, поедешь со мной на охоту, а там видно будет.

Служанка подпрыгнула и затараторила:

– Спасибо вам, леди, спасибо! Вы не пожалеете. Право слово, не пожалеете, я хорошо умею служить, все тайны и сплетни двора знаю лучше любого брауни.

Айлин кивнула и хотела уже двинуться дальше, как Мэри остановила ее, вновь схватив за край плаща.

– Госпожа, нельзя в таком виде! У вас же волосы растрепаны, подушка на бок сбилась, а руки в грязи.

* * *

Король был зол. Утреннее хорошее настроение осело, как пена на эле. Сначала страхи невесты по случаю охоты в Самхейн, потом слова лэрда Сомерленда: он при всем дворе заявил, что желает купить королевскую ищейку за меру золота, равную ее весу. Золото король любил, но лучшую собаку отдавать не хотелось, даже за столь высокую цену и даже Сомерленду – другу и соратнику.

– Я дам тебе любого ее щенка в знак своей милости, – пообещал Гарольд, но лэрд никак не желал останавливаться, все поднимая цену.

– Да она раньше сдохнет, чем достанется тебе! – в сердцах бросил король неунимающемуся вассалу и пошел прочь. Хоть цена и была хороша, но продавать ищейку перед охотой – дурной знак.

Потом прибежал конюший с вестью, что королевский жеребец захромал.

Не помяни Айлин поутру короля Ноденса с Холмов да королеву сидов, плюнул бы Гарольд на все, продал бы собаку Сомерленду да пошел пировать, оставив охоту до лучших времен. А тут взыграло ретивое, закусило: неужто он в собственных лесах не сможет гон устроить только потому, что жалкие сиды раз в году решили повылезать из своих холмов?!

Поэтому Гарольд упрямо отправился на конюшни искать себе подходящего скакуна, быстрого и выносливого.

«У брата келпи под уздой ходит, а у меня же все клячи обычные», – подумал он, когда ему привели темно-гнедого мерина.

– Седлайте этого, – недовольно бросил король. – И так уже задержались.

Он вышел во двор, нашел глазами Айлин, гладившую спокойную низкорослую кобылу с красивыми длинными перьями на ногах, и тут же залюбовался тем, как дева ловко проверяет подпругу.

«Зато у меня невеста – прекрасней во всем королевстве не найти, а он даже с пастушкой быть не может».

Оглядев свой двор – дам с ловчими птицами, лэрдов с рогатинами наперевес, псарей, лучников, загонщиков и егерей, – Гарольд вдохнул полную грудь воздуха и прогудел в свой рог.

Все тут же пришло в движение, завелось, закрутилось. Заржали лошади, залаяли собаки, раздался смех и восторженные возгласы. Влекомая королем, началась охота.

Улюлюкая и перекидываясь гудками рожков, всадники добрались до леса. Рысь лошадей вонзилась в его чащу, как выпущенная стрела в плоть. Зашелестел старый лес, зашуршал опавшей листвой. Взмыли вверх встревоженные птицы. Собаки, почувствовав зверя, натянули поводья.

– Есть след! – Один из егерей ткнул древком копья во взрытую землю. Псарь подвел к рытвине персиковую ищейку, ту самую, которая не досталась лэрду Сомерленду. Король потрепал собаку за загривок и лично спустил ее с поводка. Ищейка сорвалась и понеслась вперед, словно легкий парусник, поймавший попутный ветер. Все всадники устремились за ней. Завертелась, понеслась безудержная свора. Ржали лошади, лаяли ищейки, дули в рожки охотники. Только успели разогнать лошадей, как собака остановилась возле двух поваленных дубов и глухо зарычала. Внезапно из своего логова вылетел кабан и одним ударом вспорол ей брюхо. По поляне растекся тяжелый железистый запах крови. Гарольд зарычал не хуже своего пса. Метнул в кабана короткое копье и промахнулся. Зверь блеснул черными глазами и бросился в кусты.

Свора собак тут же сорвалась в погоню, лэрды во главе с королем помчались следом.

– Дамы, предлагаю черную охоту оставить мужчинам, а нам спешиться здесь и попытать счастья с ловчими птицами, – леди Сомерленд натянула поводья, придерживая гарцующего коня. Женщины оказались не против: мало кого из них интересовали неистовые скачки по лесу, когда злой ветер бил в лицо, а хищные ветки так и норовили выцарапать глаза.

В скором времени слуги нашли подходящую ровную поляну и разбили небольшой лагерь, чтобы утомленные дамы могли отдохнуть и выпить горячего эля.

Охотники тем часом преследовали добычу. Кабан несся, не скрываясь из виду и не подпуская к себе близко. Король видел его на расстоянии в полполета стрелы. И этому видению не мешали ни сухая трава, ни голые деревья. Черная лоснящаяся шерсть зверя, словно знамя вражеского отряда, приковывала взор. Гарольд, не жалея коня, летел вперед и, только когда туман лизнул его сапоги, заметил, что остался один. Другие наездники или отстали, или сбились со следа, заприметив дичь попроще. Лишь он, как зачарованный, продолжал преследовать кабана.

Вскоре белесая мгла поглотила наездника, и уже не было видно ни дикого зверя, ни собак, воющих неподалеку. Гарольд осадил коня, пустив его шагом. Зимний лес, голый, бесснежный, скрипел, стонал, перешептывался. Вдруг откуда ни возьмись появились наездники. Всадники в пестрых одеждах летели сквозь туман. Красноухие белые гончие звонко лаяли. Призывно гудел рог. Король, решив что это его свита, ударил шпорами коня и влился в шумный поток. Он огляделся, пытаясь узнать в пестрой толпе своих подданных, но не увидел ни одного знакомого лица. Среди прекрасных дам и статных юношей не было ни одного, кого бы он видел при своем дворе. Гарольда пробрала дрожь. Он дернул поводья, пытаясь увести коня, но тот, притянутый неведомой силой, гнал вперед, не замечая маневров своего наездника. Вдруг туман рассеялся, а вместе с ним исчезла и чужая свита. Конь влетел на поляну и остановился. Гарольд перевел дух и огляделся. Кругом зеленела трава; в ней, сверкая голубыми шапками, ровными кругами росли грибы. Черный кабан как ни в чем не бывало рыл землю неподалеку. Король спешился, поудобнее перехватил копье и направился к зверю. Животное заметило движение и вперило в охотника маленькие глазки. Легкий хруст ветки прогремел на всю поляну. Кабан, обезумев, сорвался и понесся на человека. Гарольд сжал покрепче древко, но, когда оно переломилось, так и не пробив шкуру животного, понял: это конец. Желтые бивни вспороли живот, и Гарольд увидел, как его алая кровь сочится на зеленую траву, превращаясь в маленькие ярко-голубые грибы. Гарольд зажмурился, прощаясь с жизнью, но, открыв глаза, вновь обнаружил себя на коне в рядах странных охотников. Он взглянул на свой живот и с удивлением обнаружил, что тот был цел. Даже эскофль блестел золотыми львами. Слева раздался заливистый смех. Король повернул голову и утонул в холоде леденистых глаз.

– Ты будешь танцевать со мной? – хохоча, спросила незнакомка.

– Я гоню зверя.

– Ты уверен? – Красавица указала за спину Гарольда. Тот обернулся и оцепенел, увидев, как за ним мчится огромный разъяренный кабан. Глаза его пылали красным, а из пасти летела слюна. Гарольд хотел было предупредить спутников, но никого поблизости не обнаружил. Остались только он и дикий зверь. Но теперь добыча с охотником поменялись местами.

Обезумевший от страха конь гнал, не разбирая дороги. Налетев в тумане на поваленное дерево, он споткнулся и, ломая передние ноги, рухнул на землю. Гарольда выбило из седла, и он, пролетев несколько ярдов[21], упал. Одна из ступней вывернулась и хрустнула. Превозмогая боль, король поднялся и огляделся. Вокруг сияла изумрудной зеленью та же поляна с грибами, а на краю топтался взбешенный кабан. Отступая назад, Гарольд споткнулся о сломанное копье. Удивиться тому, как оно тут оказалась, он не успел. Зверь кинулся на добычу. Охотник выхватил рондель[22] и приготовился к схватке.

Кинжал, нацеленный в шею, даже не оцарапал животное. Он уткнулся в жесткую шкуру, выгнулся, словно лук, и разломился надвое. И вновь Гарольд увидел острые желтые бивни и собственную кровь, толчками бьющую из горла. Король вцепился в жесткую щетину и прохрипел:

– Тебе не совладать со мной, тварь!

Осознание этого и покой, накативший следом, накрыли его мягким покрывалом. Веки отяжелели и сомкнулись.

– Эй! Ты что, спишь на ходу?! – раздался знакомый девичий голос. Гарольд стряхнул с себя оцепенение и чуть не выпал из седла. Во рту было солоно. Голубоглазая красавица смеялась. Всадники летели сквозь туман.

– Ну что, младший сын короля, потанцуешь со мной?

– Да-а-а, – собственный голос показался ему шипением змеи.

– Тогда возьми мою руку! – смех струился, смешивался с туманом, оседал блестящими каплями на лошадиных крупах. Гарольд протянул руку и коснулся тонких девичьих пальцев. Вмиг раздался гул рожка, и странная процессия остановилась. Охотники спешивались и, весело переговариваясь, привязывали коней. Туман рассеялся, и король, холодея, увидел ту же самую поляну. Ему показалось, что в зеленой траве блеснули обломки кинжала.

– Ты обещал потанцевать со мной, – дева обвила его шею тонкими белыми руками.

– Кто ты? – Гарольду нравилось тонуть в синеве ее глаз.

– Я сон меча, прощальное пламя, пища ворон. И ты обещал танцевать со мной.

Девичьи глаза сверкали, алые губы манили, а тонкие пальцы холодили шею. Король расстегнул ворот дублета, вдохнул холодный воздух и неожиданно для себя рассмеялся.

– Я ничего не понял, о прекрасная дева, но готов танцевать с тобой, целовать твои губы, ласкать твое тело. Этой ночью я твой.

– Да, люби меня, охотник, люби как в последний раз. Пей меня, дыши мной, согрей мое холодное тело.

Гарольд приник к девичьим губам, как жаждущий путник к кубку, накрыл широкими руками хрупкие плечи. Ручьем с девичьей фигуры стекло шелковое платье. Жаром страсти обожгло короля.

– Тут… есть… холм. – Дева тяжело дышала, жаля поцелуями, – в нем можно укрыться от посторонних глаз. Пойдем! – Она потянула короля к краю поляны. Махнула рукой, и Гарольд увидел, как раскрывается холм, поросший изумрудной травой. А внутри горят факелы, и в отблесках огня видны залы, наполненные золотом.

– Пойдем… – завороженно повторил Гарольд. И в тот момент никто не мог сказать, что прельстило его больше: белизна девичьей кожи или блеск сокровищ. Залюбовавшись, король не заметил, как что-то попало ему под ногу. Он споткнулся, и, опустив глаза, увидел сломанное копье.

«Опять ты здесь», – со злобой подумал он, переступая древко.

Спутница заметила это, усмехнулась, протянула руку, увлекая короля за собой, и застыла с ужасом в глазах. С алых губ сорвался хрип, и они растаяли, потекли красным потоком на подбородок, шею, грудь… Гарольд неотрывно смотрел на девушку, силясь понять, откуда меж ее двух белых холмов приютилась черная стальная змея.

В лунном свете меч победно блеснул и скрылся в ране, а дева стала заваливаться вперед. Гарольд подхватил ее, силясь удержать, но тело стало расти, наливаться тяжестью, чернеть и покрываться грубой щетиной. Король не устоял на ногах и упал, придавленный огромной кабаньей тушей. Цвета вмиг поблекли, трава пожухла и покрылась изморозью. Воздух сделался затхлым. Смрад убитого зверя наполнил легкие. Кашляя, Гарольд попытался выбраться из-под туши. Вдруг чьи-то крепкие руки подхватили его и потянули на себя. Благодаря общим усилиям ему удалось выбраться из смертельного плена.

Отдышавшись, король поднял голову и узнал своего спасителя. На него, скаля страшную рожу, смотрел старший брат.

Слова благодарности застряли в горле, а рыжая борода надменно оттопырилась. Неистовая злость вытеснила все мысли.

– Ты убил ее? – прорычал Гарольд.

– Дочь Грианана? В темную часть года? Не смеши меня! – Горбун уселся на кабана. Достал из складок своего плаща промасленную шерстяную тряпицу и принялся вытирать меч. – А вот ты мог и не пережить ночи с ней. Что, решил поразвлечься перед свадьбой?

– Откуда ты знаешь?! – вскинулся Гарольд, но напоролся на насмешливый взгляд пурпурных глаз и замолчал.

– Глупо в дни Самхейна затевать охоту. Или ты не знаешь, какое соглашение было заключено между нашим отцом и Ноденсом? Неужто твои учителя зря получают содержание?

– Не смей меня отчитывать, сидское отродье! – заорал Гарольд, но гнев тут же стих, разбившись о спокойствие брата.

Горбун поднялся, со щелчком вставил меч в ножны и похромал к своему коню, что мирно пасся за границей поляны.

– Твои люди ищут тебя. Думаю, звук рога они уже смогут услышать. Славная была охота! Доброго пира, ваше величество. И да, не советую разделывать кабана у подножия холма Дин Ши.

Брат ушел. Ярость схлынула, оставив лишь пустоту. Голубые глаза девы кромсали сердце на куски, ее звенящий смех отдавался эхом во вмиг опустевшей голове. Ничего этого больше не будет, никто не позовет его танцевать, жарко не поцелует.

«Ты убил ее. Что бы ты ни говорил, братец, но ты убил ее, не дав нам завершить начатое. Как же я благодарен тебе за это и как же я тебя за это ненавижу!»

Глава 7. В мыльне

Охота длилась весь день и торжественно завершилась лишь к утру, с появлением короля.

Как положено, самого лучшего зверя загнал монарх.

– Боги благосклонны к вам и нашему королевству, сир! – кричали восторженные придворные, глядя на огромную освежеванную тушу кабана.

Однако Гарольд, несмотря на крупную добычу и поздравления, был замкнут и молчалив. Он то и дело оглядывался и с тоской всматривался в глубь леса. Потом, словно на время сгоняя оцепенение, хмурил густые брови, растирал могучей рукой грудь и гнал коня прочь.

В замке, сгрузив дичь и отдав распоряжения перед вечерним пиром, он ушел в свои покои. Там, не снимая сапог и дублета, рухнул на кровать и забылся тревожным сном.

И вновь перед ним сверкала зеленью поляна, снова мерцали круги из грибов. Прекрасная Кайлех, королева нечестивого двора, манила его внутрь холма, полного золота.

«Я сон меча, прощальное пламя, пища ворон. И ты отныне будешь танцевать со мной, младший сын короля».

* * *

Айлин поднялась в свои покои. Все тело ломило. Многочасовое пребывание в седле и сон в холодном, переполненном дамами шатре лишили ее последних сил. Казалось, ее кинули в яму со змеями. Женщины, утомленные соколиной охотой и скучающие из-за отсутствия мужчин, упражнялись в высокой словесности.

«А в вашей деревне все дамы сидят в седле по-мужски? Ах, простите, я забыла, что в вашей деревне нет дам!»

«А как вы охотились, леди Айлин? У вас нет ни ловчей птицы, ни дубинки. Неужто единорога приманивали? Хотя, судя по вашему животу, уже вряд ли».

«Не могу понять: раз вы умеете золотую нитку прясть, почему ваш отец не купец, а мельник?»

И так далее. Были б это деревенские соседки, можно было бы затеять драку или спустить собак, а как усмирить благородных дам, Айлин не знала. Приходилось молчать и улыбаться. Уже к концу охоты ее лицо ломило от прилипшей гримасы, а от колючих взглядов чесалось между лопаток.

– Мэри, прикажи согреть воды, я хочу помыться и отдохнуть перед очередным пиром, – устало попросила Айлин, развязывая шнурок плаща.

Служанка застыла, недоумевая, а потом, вспомнив, что госпожа при дворе меньше недели, затараторила:

– Леди Айлин, не надо воды. После охоты сир Гарольд всегда устраивает прием в натопленных мыльнях.

– Чего?!

– Ну, из леса все возвращаются грязные, воняют конским потом, вот его величество своих людей в купальне и собирает. Вы не переживайте, там большая королевская бадья стоит, человек шесть легко помещаются. Все кадки специально в ряд устанавливают и доски поверх кладут, покрытые льняной скатертью. Что б на них яства, как на стол, поставить. Одни слуги эль да вино наливают, другие следят за водой, чтоб не остыла. Играет музыка, менестрели поют, шуты загадки загадывают.

– Подожди, Мэри, подожди! Оставь шутов в покое, а дамы как? Нагие?

– Конечно! И дамы, и девы. Вы что, в бане никогда не были?

– Да была я в бане! У моего отца собственный горячий источник из земли бьет, но у нас женщины отдельно от мужчин моются, и только супруги ходят вместе.

Мэри прыснула:

– Вы еще скажите, госпожа, что никогда обнаженного мужчину не видели.

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать! – отчеканила Айлин. – Принеси мне кипятка и можешь быть свободна. Будут спрашивать, скажешь, я занемогла. Завязки от живота спину натерли!

Мэри тяжело вздохнула. Объяснить госпоже, сколько та всего важного упускает, потакая надуманной добродетели? Нет, не станет. За такое и по щекам схлопотать можно. Лучше уж она, Мэри, сама в мыльни сходит. Вдруг кто из благородных без спутницы окажется и будет рад тому, что угодливая служанка разомнет натруженные плечи. А если удастся услышать чего полезного и госпоже передать, то тем даже лучше. Ведь пока Айлин подле короля, и Мэри не пропадет.

Банный пир проходил в обширном зале под первым этажом замка. В полутемной мыльне витали мелодии и дурманящий запах дичи. Гости оставляли одежду на специальных лавках и погружались в застланные белыми полотнами и наполненные горячей водой бадьи. То тут, то там в адрес короля раздавались довольные вздохи и слышались хвалебные слова. Клубился белый пар. Прислужницы не жалели горячей воды и ароматных масел.

– Поможешь помыться, красавица? – эрл[23] Гарен, старший лесничий, подозвал Мэри. Служанка кротко улыбнулась и поклонилась. Все складывалось как нельзя лучше. В честь удачной охоты мужчина нежился в королевской бадье. Рядом расположились оба величества и лэрд Сомерленд с супругой.

– Конечно, господин. А еще у меня есть прекрасное мыло из Средиземноморья, сделанное на основе трех масел. Хотите, я натру им вашу спину?

– Я, кажется, отослала тебя из замка, – королева бросила на Мэри гневный взгляд.

– Меня приняла на службу тан Киркоулл, – служанка склонила голову, наблюдая из-под ресниц за полыхнувшей гневом Гинервой. Дернуть львицу за усы оказалось на удивление приятно.

– Где же моя невеста? – поинтересовался король.

– О-о-о, ваше величество! Пока вы добывали этого славного кабана, леди Айлин угодила в яму со змеями. Не переживайте, ни одна из них госпожу не укусила. Леди оказалась на редкость искусна в сцеживании яда.

– Змеиный яд крайне полезен, мало кто в королевстве может собирать его! Вам несказанно повезло с супругой, сир! – Лэрд Сомерленд одобрительно покачал головой, а леди Сомерленд спрятала улыбку в чаше с горячим сидром.

– Все это хорошо, но где моя будущая жена?

– Она утомилась, ваше величество. Сначала ночь за прялкой, после неистовая охота, борьба со змеями и, наконец, сон в общем шатре на кроватях без перины. У бедняжки вся спина в синяках! Как пришла, обмылась, так и уснула, едва голова подушки коснулась.

– Очень жаль. Передайте леди Айлин, что я был чрезмерно расстроен ее отсутствием.

Мэри кивнула, налила из бутылочки немного мыла, которое в свое время стоило ей месячного жалованья, и принялась растирать его по каменным плечам лесничего. Мужчина довольно потянулся.

– Эрл Гарен, – король с удовольствием наблюдал за разомлевшим вассалом, – как обстоят дела с вырубкой Бернамского леса?

– Как и было завещано вашим батюшкой, в наказание за похищенное королевское дитя каждый год вырубаются священные деревья сидов. В прошлом году мы очистили восточную часть от дубов. В этом – планируем вырубить на западной половине ясень. Тонкие деревца пойдут на луки, а на широкие доски поступил заказ из Ксимулского замка. Хотя откуда у нас толстый ясень?! Тридцать лет лес изводим, скоро ни одного священного деревца не останется, – Гарен задумчиво потер подбородок, – за остальным мои люди внимательно следят. Молодняк сами рассаживаем. Валежник и сухостой расчищают крестьяне. Однако в южной части леса кто-то вырубил огромную поляну деревьев. Мои люди поймали и высекли нарушителей, но они божатся, что им приказал король.

– Я не давал таких указаний… – Гарольд взял кусок кабана и, погруженный в свои мысли, положил его в рот. Вкус был странный. Ни одна свинина, будь то дикая или домашняя, на него не походила. Нежное мясо буквально таяло во рту, оставляя на языке едва заметную горечь. При этом Гарольда посещало нестерпимое желание выплюнуть его и прочистить рот крепким вином.

«Не может дикий кабан быть таким нежным, каким бы искусным ни был повар. Проклятые сиды!.. Посмотрим, как они заговорят, когда на их Холмах не останется ни одной травинки. Тогда, быть может, она сама придет в мои объятия». Шею запекло, король провел по ней рукой. Под пальцами четко ощущался выпуклый шрам. Гарольд, холодея от ужаса, опустил глаза на свой живот и едва удержал кубок в дрогнувших пальцах. На боку белел криво заросший рубец от кабаньего бивня. Король сглотнул и поднял хмурый взгляд на своего лесничего.

– Эрл Гарен, я бы хотел, чтобы вы начали полную вырубку Бернамского леса. В первую очередь со стороны этого замка. Город вокруг растет. Людям нужны пашни и пастбища.

– Но Гарольд! – Королева всплеснула руками, отчего брызги полетели во все стороны. – Мы с тобой это не обсуждали! Такой серьезный шаг, все нужно хорошенько обдумать.

– Вот и обдумайте, матушка. Не зря же ваши высокие лэрды брэ[24] просиживают в зале совета.

Королева гневно взглянула на сына. Его неуместное своеволие злило. И ведь понятно откуда рога росли. Спакона и ее глупое предсказание о конце правления. Заморочила юнцу голову шарлатанка! Ведь и так понятно, что никакая магия Холмов не может оживить обычные деревья и привести их под стены замка, а священные все давно вырублены. Сиды слабы и разрозненны.

Гинерва думала, что хорошая охота отвадит сына от идеи рубить лес, но не тут-то было. Славная добыча не спасла деревья от дурной прихоти короля. Напротив, вернувшись, он укрепился в своей мысли. Однако спорить с правителем при вассалах – дурной тон. Поэтому королева скривила губы в улыбке и произнесла:

– Сын мой, оставь серьезные дела до утра и отдайся магии праздника. Сегодня к нам прибыл скальд Льюис Молчун. Он не успел на вчерашний пир и Самхейн провел вдали от домашнего очага.

Гарольд удивленно поднял брови и подозвал скальда поближе. Даже в скудном свете было видно, что человек совершенно сед и болезненно бледен. В руках он сжимал тальхарпу[25].

– Здрав будь, Льюис мак Дьюол! – пробасил король, заставляя воду в бадьях подняться волной.

– И ты живи во здравии сотни лет, правитель Альбы, – едва слышно прошелестел скальд.

По залу прошлись редкие смешки. Не каждый день встретишь песнопевца, которого мыши под полом перекричат. Но короля, кажется, ничего не смущало.

– Скажи, не ты ли был со мной в прошлом году в походе, когда восстали южные земли?

– Да, ваше величество. – Голос скальда был все так же тих и невзрачен.

– Помнится мне, тогда твои волосы были цвета летней пшеницы.

– Верно, сир, но все поменялось вчера ночью. Я не успел вернуться домой до заката, и меня не пустили ни под одну крышу. Всякий страшился открыть даже ставни, ибо сиды в эту ночь покидают Холмы. Но не мне бояться волшебного народа, ведь семь дней я играл в их подземных залах, а когда закончился славный пир и меня с дарами отправили наверх, оказалось, что прошло семь долгих лет. Увы, в этот раз удача от меня отвернулась, ибо перешел я путь Нукелави. Именно взгляд его огненных глаз и высеребрил мои волосы.

– Расскажешь? – Король протянул скальду свой кубок с пряным вином. Скальд принял его, поклонился и тихо-тихо произнес:

– Вы же знаете, сир, что говорить я не мастер. А потому единственный из скальдов ношу имя Льюис Молчун. Но если ваша милость будет не против, я могу спеть гальдр, и вы увидите все своими глазами.

Купальня дружно загудела. Гальдр – магия вис[26] – была самой удивительной из всех известных. Умелый скальд мог сдвинуть горы, заговорить раны, вдохновить воинов на бой или проклясть великого героя. А еще скальды могли петь так, что все слушавшие видели происходящее как наяву.

– Что ж, Льюис сын Дьюола, покажи нам свою встречу с Наклави! – позволил король.

Скальду принесли небольшую скамью. Певец сел, положил тальхарпу на колени, провел пару раз смычком по струнам, подтянул колки и заиграл. Громкий, звучный голос разлетелся во все стороны, ударился о каменные стены и вернулся ожившими картинами.

Богами отверженный выходец бездны,

На дне морском прозябал Нукелави,

Изгнанный собственноручно

Мужем, храбрейшим из ныне живущих,

Старшим по крови детей королевских.

Не чуя участи страшной, я ночью Самхейна

Домой торопился. Дорогой короткой

Вдоль берега моря мой путь пролегал.

Вдруг кожи лишенный, демон смрадный

Восстал из земли кораблей.

Я в жизни не видел чудовища злее,

Чем жуткий наездник, примерзший к коню.

Короны морей копытами топча,

Вздымая соленую воду,

Он рвался, копье опустив.

Страхом ведомый, бежал я от смерти.

Подарком богов блеснул в лунном свете ручей.

Его пересек и рухнул на землю,

Слушая бурное ржанье коня,

Не смевшего в пресную воду вступить.

Мэри показалось, что грань мира порвалась. Подул холодный морской ветер, луна осветила узкий край суши, и она воочию увидела страшного всадника с содранной кожей. Огромные копыта коня, блеск копейного острия, страх и отчаяние…

Когда скальд смолк, в мыльне повисла тишина.

– Значит, он вновь вернулся, – наконец проговорил Гарольд. Придворные зашептались, обсуждая новую напасть. – Что ж, мы прогнали его на дно морское один раз, сможем сделать это снова! Занятную спел ты песню, скальд. Прими же от меня заслуженный дар! – Король снял с мизинца небольшое кольцо и протянул его гостю. Тот поклонился и отошел в дальний край мыльни, где сидели не наделенные даром гальдра менестрели. Вскоре оттуда полилась мягкая, сладкозвучная музыка, и гости успокоились, вновь уделяя внимание лишь еде, элю и горячей воде.

– В прошлый раз с Наклави смог справиться лишь тан Румпель, – хмуро отозвался лэрд Сомерленд.

– Да, но мы так и не дали ему то, что он просил. – Король угрюмо посмотрел на мать. – И вряд ли брат согласится помочь нам на этот раз. Я соберу людей и отправлюсь в поход. Пора уж и самому славы сыскать, а то лишь о брате легенды слагают.

– Без мага с вами разделаются, как с щенятами! – Гинерва словно не заметила издевки в голосе сына.

– Конечно! Простые воины ничего не стоят. Нужно обязательно уметь колдовать, как мой братец, тогда все чудовища точно в страхе разбегутся. Но скажи мне, не наш ли славный предок победил двух великанов-людоедов и дракона одной силой своего оружия? Отчего же я только и слышу от тебя: «пошли Румпеля» да «пошли Румпеля»?! Кто победил троллиху Грюлу? Брат. Кто отвадил от берегов марула[27]? Тоже брат. И Наклави скрылся от него, и дочь Грианана хрипела, пронзенная его мечом, и келпи ходит под его уздой, словно обычный конь! Мне надоело, что он во всем меня превосходит! Как ты думаешь, чьей славе суждено остаться в веках? И кто из скальдов вспомнит о его изуродованной проклятьем роже? Я тоже хочу слышать хвалебные песни в свою честь! Хочу погибнуть в бою, а не от старости, как мой отец!

– У твоего отца были наследники!

– Отлично! Значит, я женюсь на леди Айлин завтра же!

– Нет! – прошипела Гинерва, позабыв, что не собиралась спорить с сыном при посторонних и тем более обсуждать его невесту, когда рядом служанка.

– Вода остыла, принеси кипятка! – приказала она Мэри и, убедившись, что та скрылась из виду, повернулась к сыну.

– Гарольд, ты не можешь взять леди Айлин в жены. Она дочь мельника, и даже если ее отец продаст все свои земли и мельницу в придачу, он все равно не соберет ей достойное приданое. К тому же мы заключили брачное соглашение с королем Эрина, и его дочь прибудет не позже Белтайна[28]. А если мы отошлем ее обратно, король сочтет это жутким оскорблением. Униженный сосед непременно развяжет войну. Воевать же одновременно с демоном из морских глубин и Эринским королем мы не сможем.

Гарольд насупился и забарабанил пальцами по столу.

– Что ж, значит, тан Киркоулл придется спрясть себе столько приданого, чтобы нам хватило даже на откуп от Эринской принцессы!

* * *

– Леди Айлин, просыпайтесь! Да просыпайтесь же наконец! – Мэри трясла хозяйку, выуживая ее из страны снов. Новости, услушанные в купальне, не могли ждать, а потому, как только лесник покинул кадку и вернулся в свои покои, Мэри побежала в Восточную башню. А могла бы и остаться – эрл Гарен приглашал.

– Леди Айлин, ну вставайте! Ее величество королева Гинерва запретила его величеству вас в жены брать, так как у вас приданого нет!

– Ну и отлично, пусть теперь сама свою подушку носит, – Айлин отвернулась и накинула одеяло на голову.

– Да нет же! Сир Гарольд решил, что приданым вам сослужит золотая пряжа!

– Что?! Я пряха, а не кошель Фортуната[29]! – Айлин подскочила, словно в постель ей налили кипятка.

– Сказал, что даст вам соломы полную комнату, чтоб вы ее в золотую пряжу переработали, – Мэри достала из сундука теплый шенс[30] и протянула хозяйке.

– Вчера такое было, такое было! Сначала скальд Нукелави показал, потом король пожелал сам на демона идти, а королева, как обычно, хотела отправить тан Румпеля. А его величество как разозлится! Почему, говорит, все подвиги моему брату-уродцу! А ее милость в ответ: «Ты сначала наследниками обзаведись, а потом ступай куда хочешь!» На что король ответил: «Вот и обзаведусь. Завтра же женюсь на тан Киркоулл…»

– Погоди, Мэри, не части! – Айлин подошла к умывальнице, смочила льняную тряпицу и начала обтирать лицо и шею. – Что за Нукелави? И кто такой тан Румпель?

– Да как же так, госпожа?! – Служанка приложила руки к груди. – Вроде бы не из глухой деревни, а что вокруг творится, не знаете! Десять лет назад из морской пучины, со стороны Оркадских островов, вышел огромный всадник. Человеческих ног он не имел, и тело его переходило в круп коня. Кожа была содрана, а глаза полыхали огнем. Где бы ни ступал демон, всюду земля выгорала. А стоило ему копьем человека тронуть, как тот заболевал чумой. Деревня за деревней вымирала! Горстка чудом спасшихся людей заперлась в башне Крейг-Фадриг и стала молить о чуде. Их мольбы были услышаны. Спакона Тэрлег спустилась с гор. Она провела ночь на кургане первого короля Альбы, и Пчелиный Волк раскрыл ей тайну появления Нукелави. Он сказал, что это проклятье, обрушившееся на королевский род, и лишь истинный наследник рода Хредель сможет навсегда изгнать демона. Вот тогда и послали тан Румпеля – старшего брата короля.

– Это которого похитили сиды? – припомнила Айлин.

– Нет, забрали первенца, и вроде как там по доброй воле все было… вначале. А тан Румпель – старший из живых наследников, от поверженной сиды нечестивого двора рожденный. Правда, править он не может, так как матушка его прокляла, оттого страшным стал что богл[31]. Я сама-то не видела, ведь от его взгляда девки замертво падают, но при дворе шепчутся, что сэр Метью Грегор, предводитель отряда рыцарей, когда взглянул на королевского братца, визжал не хуже нашей свиноматки, а потом и вовсе чувств лишился. Так или иначе, а тан Румпель после смерти старого короля в замке долго не появлялся. А тут его разыскали, сулили золотые горы за изгнание чудовища. Говорят, он попросил лишь показать могилу отца, и ему это пообещали. Но когда тан Румпель вернулся с победой, королева Гинерва отказалась от данного ему слова. Тогда маг сказал, что Нукелави появится вновь. Многие тогда решили, что именно тан Румпель призвал демона, чтобы расквитаться с мачехой и младшим братом.

«“Храбрейшие из воинов теряли сознание, видя мое лицо”, – вспомнила Айлин. – Это не может быть совпадением. Выходит, тан Румпель – это имя Темного лэрда, и все его знают. Но зачем тогда нужно было, чтобы я произнесла его вслух? Чтобы снять привязку и ему не пришлось больше являться ко мне по первой прихоти? Хм, но как я тогда его призывала? Видимо, действительно не именем, а лишь волей. Хорошо, что вчера ничего сказать не успела, иначе такой бы глупой себя выставила!»

Ее мысли прервал стук в дверь. Мэри открыла и впустила слугу, который, кланяясь, передал требование короля явиться к завтраку в большой зал.

«Еще сделать ничего с утра не успели, а уже животы набивают», – недовольно подумала Айлин, усаживаясь на свое место за высоким столом.

Когда с едой было покончено, Гарольд поднялся и произнес:

– Мои подданные, вчера все вы слышали и знаете, что жуткий демон вновь поднялся из глубин и расправой грозит нашим подданным. Я, как ваш король, не могу стоять в стороне, поэтому хочу снарядить поход против монстра. Жду к концу празднования Самхейна от каждого лэрда, владеющего родовым замком, десять человек конных, десять лучников и тридцать пеших. Через неделю мы выходим в поход. А потому свою свадьбу с тан Киркоулл я решил отпраздновать завтра, пока вы, мои дорогие подданные, не разъехались по домам. Ты же, моя любимая невеста, в эту ночь должна спрясть золотых ниток на приданое, достойное королевы.

Внутри Айлин все клокотало, но спорить она не стала. Спасибо Мэри, предупредила, дав время подумать. Поэтому дева медленно поднялась и, глядя Гарольду в глаза, произнесла:

– Я услышала вас, сир, и не стану противиться монаршей воле, хоть и не знаю, насколько высока будет моя плата за ваше желание. Но вы как-то сказали мне, что королевское слово ценно исполнением. Если это действительно так, то я прошу дать мне клятву, отныне и впредь не требовать от меня более садиться за веретено или прялку.

Скулы короля окаменели, а брови сомкнулись в единую дугу. Он понимал, что дважды просил сверх положенного, но надеялся, что жена и дальше будет прясть ему золотую пряжу. Цена, которую вынуждена каждый раз платить Айлин, его не волновала. Однако пряха потребовала дать обещание перед всеми лэрдами королевства, и он не мог игнорировать эту просьбу.

– Будь по-вашему. Я, Гарольд Хредель, клянусь, что после сегодняшней ночи не стану требовать от леди Айлин садиться за прялку или браться за веретено!

На улице, подтверждая слово короля, трижды прогремел гром.

Глава 8. Красота невесты в ее приданом

Завтрак окончился, и лэрды повалили во двор, желая размяться. Еще вечером слуги собрали ристалище и засыпали землю внутри белым песком, дабы благородные мужи могли порадовать себя пешим турниром. Появление на границах Наклави не омрачило веселого настроения знати. Многие из них позабыли о тех бедах, что принес демон десять лет назад. Другие думали, что жуткий всадник не дойдет до их земель, ведь на его пути будет стоять королевский замок. Третьи прикидывали способ изловчиться и известить недругов короля Гарольда о тяготах, постигших королевство.

Лесничий эрл Гарен не собирался оставаться ни на турнир, ни на свадьбу. Распоряжение короля, равно как и появление на границах страны Наклави, вынуждали его спешно отбыть в свои владения. Дел предстояло много. Мужчина привычным движением откинул на спину вьющиеся каштановые волосы, которые так и не просохли после мыльни, и привязал свою поклажу к седлу. Пробегавшая мимо по поручению хозяйки Мэри остановилась, залюбовавшись красавцем, потом всплеснула руками и убежала прочь. Эрл Гарен фыркнул. Хорошая девчонка, хитрая, ловкая, как ласка. Вроде при хозяйском доме живет и при этом себе на уме.

Лесничий кинул последний взгляд на двор, ухватил поудобнее поводья, чтобы взобраться на коня, но задержался, так как его остановила та, что только что занимала его мысли.

– Сэр, погодите! – Мэри, не замечая косых взглядов королевских подданных, ланью неслась через двор.

– Вы это мне, прекрасная леди? – Гарен недоуменно вздернул бровь.

– Да. Только я не леди, а Мэри, служанка тан Киркоулл. Я вчера вечером вам в мыльне помогала.

– Помню, – прервал ее мужчина, – вы за подарком пришли? – Его рука потянулась к украшенному жемчугом кошельку на поясе.

– Нет! – Мэри зарделась.

Эрл Гарен застыл, изумленно ее разглядывая.

– Тогда, наверное, ваша госпожа просила что-то передать?

Служанка отчаянно замотала головой и протянула сверток.

– Что это?

– Шаперон, сэр.

– Шаперон? – удивлению лесничего не было предела. Мэри замялась, а потом, подняв на мужчину свои хитрющие глаза, произнесла:

– Вы волосы не просушили. Застудитесь, чего доброго, по дороге сляжете.

– Я застужусь? – не выдержал мужчина, запрокинул голову назад и громко, заливисто рассмеялся. Мэри на мгновение замерла, затем дернула плечом и развернулась прочь. Но ее тут же схватили за руку.

– Ну, ну, не обижайся на меня, ясноокая. Не болею я, но за заботу спасибо. Наденешь?

Мэри хмуро посмотрела на лесничего. Вот зачем, спрашивается, пошла? Вещь хорошую, отцу в подарок купленную, отдала? А вчера мыло на него перевела. Не иначе, сиды попутали. Ну приглянулся ей господин, и что с того? Мало ли таких при дворе кудрями трясут, что за душевные порывы?

– Я вообще хотела, чтоб вы меня до Прилесья подвезли, там мои родители живут, – вздернув нос, нашлась с ответом она.

Эрл Гарен прищурился.

– Добро. Мне по дороге. Так что, наденешь на меня шаперон?

Мэри подошла ближе и изо всех сил натянула капюшон на лесничего.

– Вы что, на сеновале ночевали? У вас трава в волосах! – заметила она, выбирая из каштановой гривы длинные, сильно смахивающие на водоросли стебли.

– А хозяйка-то тебя отпустила, Мэри? – скаля белые ровные зубы, поинтересовался эрл.

– Да. Ей сегодня ночью сейд творить, а он, как известно, не любит посторонних глаз, вот она меня и отослала, велев к утру быть.

– Как это интересно, расскажешь по дороге? – Лесничий посадил девушку в седло и резво вскочил сам.

* * *

Айлин смотрела, как слуги вносят в комнату мешки с соломой и рассыпают ее по полу. Вскоре дальняя стена скрылась за королевскими «дарами». Паломничество прекратилось лишь на закате.

«Чтоб тебе чешуей покрыться, любитель золота!» – пожелала в сердцах дева, вытягивая из-под соломенной кучи прялку. Настроение после известия о скорой свадьбе стремительно летело под гору. Все естество затягивалось тугим узлом, рождая единственное чувство – отчаяние.

«Даже если я понесу с первой ночи, жить мне позволят лишь до появления наследника. Своим требованием дать клятву я сама же себе эль на тризну и сварила. Но и иначе никак. Уж слишком настырен король в своем желании заполучить побольше золота. Дальше только хуже будет. Ладно, что теперь локти кусать, думать надо, как жизнь свою спасти… А может, ну его, пусть себе женится на принцессе Эрина, а меня отпустит на все четыре стороны? Найду себе наставницу, познаю сейд… Хотя вряд ли мне по доброй воле уйти дадут, а если сбегу – отца в покое не оставят. Можно, конечно, попробовать вызвать тан Румпеля и попросить помочь, но мне нечего дать этому колючему чертополоху взамен, а без вознаграждения…»

– О чем задумались, леди Айлин?

Дева от неожиданности вздрогнула.

Посреди комнаты, сложив руки на груди, стоял Темный лэрд.

– Понять не могу, то ли покои с каждым разом все меньше, то ли аппетиты Гарольда все больше, – насмешливо произнес он, разглядывая горы соломы.

Айлин против воли улыбнулась. Нет, все же не прав маг, не она зовет его. Он сам в нужную минуту приходит.

– Его величество решил, что мне положено подготовить себе достойное приданое, – опустив голову, произнесла она.

– А ты решила вновь призвать меня на помощь. Может, уже проще научить тебя превращать солому в золотую кудель, чем появляться по три раза на седмице? У меня дома дистиллятор на огне остался, а затушить некому.

Айлин прикрыла глаза, сдерживая улыбку. Мгновения, в которые Темный лэрд становился обычным живым человеком, хотелось превращать в бусины, нанизывать на нитку и носить на шее.

– Я взяла с короля слово, что он больше не будет принуждать меня прясть. Поэтому постараюсь более вас не тревожить. А что, дома совсем-совсем некому огонь потушить, вы один живете?

Маг молча покачал головой, нашел глазами кресло, прохромал к нему и сел, вытянув уставшие ноги. Калдер ускакал к сидам еще в ночь Самхейна, и следить за домом было некому. Стол, конечно, испещрен охранными рунами, и пожар не начнется, но эксперимент, скорее всего, придется повторять заново. Румпель вздохнул, разглядывая огромную кучу соломы и застывшую Айлин у прялки. Его раздирали противоречивые чувства: с одной стороны, маг был рад увидеть мельникову дочку вновь, но при этом досадовал, что его каждый раз выдергивают из дома, словно редьку из грядки. Не важно, где он в этот момент находился и чем был занят. Хотелось понять, как это пряхе удавалось. Румпель надеялся, что Айлин призывает его именно истинным именем. Тем самым, коим прокляла его мать в час рождения.

Беда в том, что на раскрытии истинного имени нельзя заключать договор о магической помощи. Только обещанный предмет… или человек. Имя же, должно быть произнесено бескорыстно, и при этом нужно суметь его удержать. «Кого? Свалившегося от счастья в обморок мага? – Румпель хмыкнул. – Нет. Не о том думаю, нужно срочно решить, что просить у малышки Айлин в подарок. Чтобы переработать такую тьму соломы, им должен быть очень ценный дар. Неужели Гарольд в магии совсем ничего не смыслит? Полную комнату тресты[32] перепрясть за ночь! Ведь чем сложнее сейд, тем выше плата. Не понимает, чем это грозит его невесте? Хотя… может, вся суть именно в том, чтобы история повторилась?» – маг украдкой взглянул на кольцо с алым рубином. Камень мягко светился в полутьме, и от этого света согревалось сердце. Мысль о том, что он попросит, пришла сама собой.

«Ведь проклятье, может, и вовсе не удастся снять, а так мой ребенок сядет на престол, хоть и будет считаться наследником короля. Круг замкнется. А еще она единственная, кто смотрит на меня без страха, жалости и отвращения. Да еще так, словно любуется».

«Ага, уродом и горбуном, – встряла едкая часть сознания. – Лучше не начинай выдавать желаемое за явное».

«А может, в качестве платы взять ее саму? Например, приказать год прожить в моем доме».

«Неужели ты такое чудовище, что лишишь девочку мужа и короны?»

«Может, я тем самым спасу ее от ужасов двора?»

«Скорее уж наоборот», – зло хохотнул внутренний голос.

За две ночи, что Румпель провел с Айлин, он не мог не заметить, что из светлого, пытливого ребенка она превратилась в нежный цветок крокуса[33], – прекрасный и ядовитый одновременно. Пряха шаг за шагом уверенно шла к своей цели, не считаясь с ценой. Он знал еще одну такую женщину, для которой не существовало препятствий, лишь помехи. Знал и поражался сходству характеров. Это сходство его и страшило.

«Что ж, пора узнать, как далеко ты готова зайти, малышка Айлин, в своем желании стать королевой».

– Ну, вы могли бы отказать Гарольду или рассказать ему правду, – наконец прервал молчание маг.

– Боюсь, король не тот человек, который легко примет отказ или обрадуется, узнав, что я водила его за нос. Да и раскрывать тайну о вашем участии в моей жизни я бы не хотела. А так у меня останется два пути: стать королевой и попытаться выжить или выкупить себе свободу и найти сейдкону-наставницу.

Румпель криво усмехнулся. Ни один из этих путей не предполагал его присутствия рядом.

«Было бы странно, воспринимай она меня не иначе, как инструмент для достижения цели», – с горечью подумал он, а вслух ответил:

– Мне кажется, леди Айлин, что с браком у вас все получится. Но мне любопытно, чем вы готовы заплатить за возможность стать королевой? И осознаете ли, какой опасности будете постоянно подвергаться? Знаете, в жизни, в отличие от сказок, не существует никакого «долго и счастливо». Вы замечали, что все эти истории заканчиваются свадьбой прекрасной дамы с благородным принцем и водворением обоих на престол? А дальше тишина. Вы думаете, рассказчики не знают, что творится за каменными стенами замков? Сколько интриг плетется ежеминутно, сколько смертей происходит ежедневно? Отнюдь. Просто эти сказки не расскажешь детям. Но добро в них все равно побеждает зло. А, думаете, почему? – Маг осклабился и посмотрел на Айлин так, что в животе у нее стало холодно. – Все очень просто. Сказки рассказывают победители, сияние славы которых обеляет их поступки. Поверженные же молчат, и нет среди них тех, кто мог бы поведать свою историю.

– Просто им нечего сказать в свое оправдание. Но, думаю, на каждом их погребении стоит один и тот же камень с надписью: «Я сдался, не пожелав идти до конца», – с горечью ответила дева. Разговор зашел совсем не в то русло, в какое она хотела. Словно маг, как и спакона, отрезал ей все пути, оставляя лишь участь королевы.

Румпель хмыкнул и поднялся. Он подошел к так и не присевшей Айлин, легонько коснулся ее подбородка, наслаждаясь иллюзией близости. В это мгновение ему захотелось оказаться на зачарованной лесной тропинке, той самой, которая петляет вне времени. Но горечь приготовленных и пока не произнесенных вслух слов уже осела на его языке.

– Что ж, леди, тогда давайте перепрядем всю эту солому в блестящее золото, – нарочито бодро произнес он. – Но чем же вы отплатите мне за помощь на этот раз?

Дева отвела взгляд.

– У меня ничего не осталось, кроме себя самой, – сказала она тихо.

Румпель отстранился. Вот они и дошли до самого главного. Назад пути уже не будет.

– Вы не представляете, как это много, леди Айлин. Зачастую, обретая богатство, власть, почет, люди теряют самих себя, а зияющую дыру, которая образуется внутри, уже не удастся ничем заполнить. Прошу, постарайтесь сохранить себя и не потеряться в пучинах бытия. А в подарок от вас я хочу дитя. Подарите мне своего первенца.

Айлин закрыла глаза. Мелкая дрожь рассыпалась по телу. Множество мыслей заполнили голову, и каждая голосила, толкалась, мешала другой. Не желая их слушать, дева медленно кивнула.

– Сейчас? – Собственный голос показался ей чужим и далеким.

– После. Пока достаточно лишь обещания.

– Оно есть у вас, мой лэрд. Мы можем начать работу?

Румпель кивнул и поковылял к соломе. Следовало торопиться. Ночи темной половины года длинны, но и король от щедрот своих заполнил трестой всю комнату.

«Эх, братец, позарился ты на приданое и не ведаешь, что у богатой невесты из постели шипы растут. Кабы ты об эту деву зубы не переломал. От сиды я тебя спас, но от нее не буду. Тем более, когда родится наследник. Мой ребенок от твоей жены, на твоем троне. Смешно, не правда ли?»

Хотя смешно Румпелю не было. Маг до последнего надеялся, что Айлин откажется. Не согласится быть с горбуном и уродом ради золотой пряжи и короны, которую она сулит. Но теперь он точно знал – нет больше малышки Айлин, ее место заняла очередная королева без сердца, готовая на все ради власти.

* * *

Айлин молча пряла. Предложение Темного лэрда выбило из-под ног почву.

«А чего ты хотела, для такого знатного господина ты всего лишь дорожная пыль», – звенел сталью внутренний голос.

«Нет! Неправда, он всегда был ко мне добр. И если бы я отказала, он отступил бы», – отвечал ему мягкий, бархатный.

«Глупая! Не видящая дальше собственного носа крестьянка! Ты первая, что не упала замертво от его вида. Конечно, он захотел обзавестись наследником, раз сам лишен права на престол».

«Лучше б он хотел не наследника, а просто ребенка».

Колесо прялки жужжало, золотая нить сияла в отблесках свечи. В камине трещали дрова, а под полом скреблась мышь. Ветер стучал в деревянные ставни, пел сотней голосов. Все это вместе рождало удивительное благозвучие, дарило иллюзию уюта.

– А на него не перейдет проклятье?

– Нет, оно возложено только на меня. Личные проклятья не наследуются.

Айлин вздрогнула. Оказалось, что свой вопрос она задала вслух, а молчавший все это время маг ответил.

«Это хорошо. Отчего только так плохо?»

«Потому что я по-иному это себе представляла. Мечтала, глупая, что буду нужна кому-то сама по себе. Не за золото или неведомые способности, а как человек…»

«А что ты за человек, Айлин? Что в тебе есть человечного?»

Увы, этот вопрос остался без ответа. Пряха подняла глаза и посмотрела на мага.

– Мой лэрд, – наконец произнесла она, – могу я узнать? Вы заберете ребенка?

– Нет ничего хуже, чем лишать дитя матери. Но почему вы об этом спрашиваете?

– Просто, – Айлин замялась, – вы рассказывали о том, что творится в стенах этого замка. Я не хочу, чтобы наш… мой ребенок был таким же, как они. Злым, алчным, завистливым и тщеславным.

Маг впервые с того момента, как они сели за пряжу, засомневался, правильным ли было его предположение и верным ли вывод.

– Не переживайте, леди Айлин, я позабочусь о нем… и о вас, если будет такая необходимость. Хотя мне странно слышать от вас такое. Вы пробыли здесь достаточно, чтобы своими глазами оценить происходящее и осознать, что королевский замок не похож на сад с феями. Тем не менее вы пошли на все, чтобы задержаться здесь: отдали материнское наследство, обманули своего жениха и короля, призвали темного мага, использовали сейд во вред, а теперь согласились, чтоб вашим первым мужчиной был жуткий горбун.

Айлин вскочила, оттолкнув от себя прялку. Та с грохотом упала на пол.

– Ах, вот как вы это воспринимаете! В каком свете видите?! – Голос дрогнул, но она не позволила ему сорваться и проговорила с холодным спокойствием: – Уходите прочь! Забирайте свою пряжу и не появляйтесь здесь никогда более! – Солома в комнате начала тлеть и осыпаться пеплом. Воздух в покоях уплотнился. – Вы, тан Румпель, упиваетесь своей болью, раните других словами и не желаете видеть ничего вокруг. Вам стоило лишь открыть глаза и посмотреть, как горит алым пламенем ваш рубин, ведь его питает мое сердце. Сердце, которое давно отдано вам без остатка! Но, видно, проще рассуждать о человеческих слабостях и мерить всех известной вам мерой, чем принять очевидное! Да будет огонь мне свидетелем, не желаю я быть королевой, покуда мой король не вы!

Пламя камина вспыхнуло и погасло, принимая клятву. Мигом стихли все звуки. Даже ветер перестал стучаться в окно. Айлин осталась в темноте и одиночестве. С потолка черным пеплом оседала сгоревшая солома. Жгучие, соленые слезы, копившиеся весь вечер, наконец нашли выход, вырисовывая белые дорожки на почерневших щеках.

– Судьба, – зло прошептала Айлин, – а не для того ли существует эта самая судьба, чтобы противиться ей?! Хегга с два я стану женой Гарольда и буду еще хоть раз плясать под чью-либо дудку!

* * *

Мир качнулся, и Румпель оказался у колодца вблизи собственного дома. На горизонте расползался рваной раной восход. Ноги не держали. Маг сделал пару шагов и осел на промерзшую траву. Оперся спиной о холодные гладкие камни. Он ничего не понимал. Голова, переполненная калейдоскопом видений, воспоминаний, образов, гудела. Дева Айлин в одночасье разбила и разметала осколками все то спокойствие, что он так долго выстраивал внутри себя. В эту самую минуту Румпеля даже не интересовало, как она смогла не только призвать его, но и прогнать, не назвав при этом истинного имени и не позволив завершить договор. «Лишь бы та пряжа, что мы сделали, осталась цела!» – взмолился маг и замер, разглядывая пылающий алым рубин.

Румпель впился взглядом в кольцо, ожидая, что оно вот-вот потухнет. Удар сердца, еще один, но камень так и светился ровным красным светом. «Светлая Дану, как можно быть таким идиотом?!» От ужаса и безысходности маг всадил кулак в каменную стену колодца. Посыпалась крошка, но боль в руке не принесла желаемого облегчения.

– Теперь ты наконец насладилась своей местью, Кам Воронье Крыло? Довольна, мать моя, сида нечестивого двора?! – прокричал он в пустоту, но лишь тишина была ему ответом.

Интерлюдия 1

Очаг медленно догорал и уже не давал прежнего тепла. В дымной темноте сидела Та, что знает будущее, и смотрела сквозь тлеющие угли. Губы ее беззвучно шептали разрозненные слова, а глаза видели далеко за пределами крохотного жилища. К ней, бесшумно ступая по земляному полу, подошла Та, что чтит настоящее. Она села на колченогий стул и протянула костлявые руки к огню. Пламя вспыхнуло и застыло, не смея коснуться скрюченных пальцев.

– Время пришло, полотно истории почти готово, – протянула она.

Та, что знает будущее, молча кивнула.

– Но скажи мне, как в нем появился демон? – спросила Та, что чтит настоящее. – Кажется, его не было в узоре.

– Его точно не было в узоре, – из тьмы соткалась фигура Той, что помнит прошлое. – Он появился из узла на основе и продолжает путать нити.

– Узор ведет. И мне не нравится то, что я вижу в конце. – Та, что знает будущее, задумчиво вглядывалась в рыжеющие угли.

– Основу создали боги, – протянула Та, что помнит прошлое. – Кто-то вмешался. Тем не менее надо завершить работу, хоть она и не будет столь аккуратной, как планировалось вначале.

– Потому я здесь, – наконец отозвалась первая из сестер. – Нужные слова сказаны, и малые тропы отсечены. Осталось не так много дорог, по которым можно пойти.

– И все эти дороги узки, тернисты и круты, – уронила слова Та, что чтит настоящее.

– Как сама жизнь, сестрица, как сама жизнь, – Та, что помнит прошлое, тяжело вздохнула. – Но, прежде чем срезать основу, нужно разобраться, откуда в узоре взялся демон и как эту ошибку обратить себе на пользу.

Интерлюдия 2

В огромных, богато обставленных покоях у камина стояла королева Гинерва. Ее темные длинные волосы еще не тронула седина, а белое лицо не рассекла ни одна морщина. Казалось, время огибает ее, боясь коснуться.

Взгляд женщины был прикован к песочным часам, что стояли на полке камина. Верхний сосуд почти опустел, на дне образовалась крохотная воронка, вытягивающая песок. В миг, когда последняя песчинка сорвалась и полетела в пропасть, королева резво перевернула часы и спешно от них отошла. Несколько мгновений она стояла, выравнивая дыхание, потом вытерла вспотевшие руки о подол платья и опустилась в резное, богато украшенное кресло. Она прикрыла ноги теплым пледом, взяла со стола книгу и погрузилась в чтение, более ни разу не взглянув в ту сторону.

Ближе к рассвету огонь в камине вспыхнул и сразу погас. Гинерва удивленно выгнула бровь и захлопнула книгу. Через несколько минут возле ее кресла раздалось предупреждающее покашливание.

– Кейр Мулах выполнил приказание, моя королева. Кейр Мулах знает, как делает золотую пряжу леди Айлин. Ей помогает тан Румпель. Он превращает солому в золотую кудель, а леди прядет из нее нить.

– Как интересно, значит, эти двое сговорились?..

– Кейр Мулах думает. Нет, Кейр Мулах уверен, что леди Айлин имеет власть над старшим сыном короля. Именно по ее воле он появляется и уходит.

– Даже так, – протянула королева. То, что пасынок является по первому чиху мельниковой дочери и выполняет ее желания, было крайне необычно. И даже могло принести некую пользу.

«Или сразу заставить его отречься, а потом всадить нож в сердце? Нет, в свете новых данных лучше пусть будет цепным псом у трона. Так куда занятней».

– Что ж, в таком случае в существовании леди Айлин есть смысл.

– Да, моя королева, – гроган мялся, переступая с ноги на ногу. По-хорошему, клятву, данную у очага, разглашать было нельзя, но дух уже нарушил столько правил, что одним больше, одним меньше – сути это уже не изменит. Да и замок спит, навряд ли он захочет покарать своего хранителя. И он решился:

– Но это еще не все. Леди Айлин поклялась очагом этого дома, что не станет супругой сира Гарольда.

– Какой опрометчивый шаг, – королева хмыкнула и поднялась со своего места, – ну ничего, я знаю, как эту проблему решить. – Гинерва сняла с пояса небольшой ключ, достала из-под кровати неприметный ларец и раскрыла его. – Жаль, конечно, переводить приворотное зелье на мельникову дочь, но так у нас в руках появится поводок от хозяйки ручного Румпеля. Кейр Мулах, ты всецело заслужил свою награду. Этой же ночью оставлю для тебя лакомство на кухне.

Интерлюдия 3

Под мерный топот коня Мэри рассказывала лесничему о событиях последних дней. Появление в королевском замке дочери мельника вызвало столько сплетен и пересудов, что бедной служанке даже придумывать ничего не пришлось. Попутчик слушал внимательно, изредка задавая вопросы:

– Из Фортгала дева, говоришь? Любопытно… А ты сама как в замке оказалась?

– Ее величеству, королеве Гинерве, понравилось мое смазливое личико, – хмыкнула Мэри. – Но в замке главное – быть достаточно глупой, чтобы не замечать очевидных вещей, достаточно умной, чтобы выполнять указания, и достаточно расторопной, чтобы не попасть на обед к грогану. До недавних пор мне это удавалось, но потом вышел промах – я не разглядела в леди Айлин сейдкону. Мне даже в голову прийти не могло, что сида может полюбить мельника, а не рыцаря или менестреля! Да еще и родить от него дитя.

– Да, странно, не похоже это на туат де Дананн… но бирюзовые глаза твоей госпожи о многом говорят, даже слишком о многом, чтобы это было простым совпадением, – пробормотал мужчина, придерживая коня и вглядываясь в женскую фигуру, двигавшуюся им навстречу. Он готов был поклясться всеми озерами мира, что еще мгновение назад на дороге никого не было. Как, впрочем, и тумана, расплывшегося молочной рекой.

«Эх, на все бы мои вопросы так быстро находились ответы», – подивился он про себя и спешился. Кем бы ни была эта женщина, встречать ее в седле было бы верхом неприличия.

– Пусть не пересохнут озера в твоих угодьях, – первой поздоровалась она.

– Да расстелятся дороги ровными нитями под твоими ногами, почтенная Эйнслин, дочь Лесного Царя.

Мэри во все глаза глядела на стоящую перед ней женщину. Высокую, тонкокостную, с удивительными пепельными волосами, собранными в тугой узел, с поразительно знакомыми бирюзовыми глазами, обрамленными сетью мелких морщин.

– Куда путь держишь, дитя глубин? – вопрос сиды прозвенел ручьем.

– К хозяину своему, покорителю и поработителю, важные вести везу, – с несвойственной лесничему дурашливостью произнес эрл Гарен. Мэри молча перевела на него взгляд и от удивления вцепилась онемевшими пальцами в поводья. Знакомый образ смывался с эрла, словно грязь с витражного окна. И вот уже перед ней не знатный широкоплечий господин, а незнакомец красоты невероятной и стати неписаной. Глаза, что ночные озера, улыбка, что ясный день. А из волос каштановых, растрепанных зеленые водоросли выбиваются.

Мэри так восторженно смотрела, что келпи не выдержал и беззлобно ей бросил:

– Смотри, муха залетит.

– А… Ты кто?

– Зови меня Калдер, – подмигнул он служанке и повернулся к стоявшей сиде.

– Прошу простить мою неучтивость, госпожа лесных троп. Чем могу быть полезен?

– Ты – ничем, – горько усмехнулась сида. – Можешь идти. Неси своему хозяину и другу дурные вести, у него их и так полное решето. Несет и расплескать боится. Одной больше, одной меньше – невелика разница. Но я не к тебе, я к спутнице твоей пришла. Знала, что вы одной дорогой движетесь.

Калдер нахмурился, а Мэри нашла в себе силы спуститься с лошади.

– Чем могу быть полезна, госпожа? – из-за накатившего страха вместо слов получился скрип.

Сида тем не менее довольно кивнула.

– Храбрая девочка. Келпи не испугалась, к страшной туате подошла, за холодное железо не хватаешься, без чувств не валишься. Молодец.

– Вы не страшная, – только и нашлась, что сказать Мэри.

– Да, а так? – Туман поднялся с земли, заклубился, обнял почтенную Эйнслин и отступил на край дороги. И вот перед Мэри уже стояла сгорбленная лохматая старуха в рваных одеждах.

– Внутреннее уродство зачастую прячется за внешней красотой и редко бывает наоборот, – проскрипела сида.

Мэри сглотнула. Сильно хотелось сорваться и бежать без оглядки. Ведь каждый знает: от волшебного народа добра не жди. С другой стороны, худого ей ничего не сделали. А оскорбишь непочтением дочь Лесного Царя, и всю жизнь будешь на прямой дороге плутать.

– И что, никогда не бывает так, чтобы наперник соответствовал содержимому? – поинтересовалась Мэри, метнув быстрый взгляд на смурного келпи. «Эх, расчесать бы ему кудри», – пришлась не ко двору мысль.

– Бывает, – согласилась сида. – Только вот какая беда. Красота в душе того, кто смотрит. Ладно, не о том с тобой толкую, а времени между тем мало. Чай не на зачарованной тропе стоим. Хозяйка твоя огнем поклялась, что за короля Гарольда не пойдет. Да еще много чего перед светлым пламенем наговорила, не захлебнулась бы, расхлебывая. А потому, как из замка бежать надумает, ты ей от меня клубок передай да скажи, пусть, как наружу выберется да из города выйдет, кинет этот клубочек на дорогу, а сама следом пойдет.

Мэри приложила ледяные руки к пылающим щекам.

«Да как же так от брака с королем отречься?! От жизни сытой, безбедной и ради чего? Что за ночь могло приключиться? И мне теперь как быть? Где защиту искать? – Девушка вновь посмотрела на келпи. Позовет с собой или нет? Но Калдер молчал, погруженный в собственные мысли. – Ладно, вывернусь. Что-нибудь придумаю. Не в первый раз».

– Спасибо за науку, почтенная Эйнслин, я передам Айлин клубок.

Сида вновь кивнула.

– И еще, Мэри, запомни хорошенько: отданное по доброй воле гораздо ценнее взятого силой. А страх – плохой союзник. Хорошей дороги.

Дочь Хозяина Холмов растаяла, словно и не было ее никогда, а Мэри уткнулась лбом в лошадиную шею.

– Правду люди говорят: встретил сида – жди беды.

– Зря ты так. Гораздо хуже было бы, если бы она к нам не вышла, – Калдер зарылся пальцами в волосы. – Но, видать, материнское сердце болит… Знаешь, бери моего коня. Так успеешь и родных навестить, и к утру в замок вернуться.

– А ты? – Мэри не удержалась, протянула руку и выудила из мокрой вьющейся шевелюры келпи длинную нить водорослей. Мужчина прикрыл глаза, принимая заботу, и произнес:

– А я на своих четырех быстрее доскачу. Береги себя, может, свидимся еще.

После он отошел на пару шагов, топнул и обратился в черногривого жеребца с золотой уздечкой. Вздыбился, встрепенулся, да только его и видели.

Долго ему Мэри вслед смотрела, да кроме клубов пыли ничего и не разглядела. Утерла предательски увлажнившийся нос и пошла своей дорогой.

Часть 2. Слово той, что помнит прошлое

Мне не нужно просеивать каждое мгновение бытия, чтобы понять суть вещей, и нет смысла зреть вперед, ведь будущее переменчиво. Сошел с наторенной тропы, и твоя история уже петляет иными путями, рвет натянутую основу жизни. Будущее сомнительно, настоящее шатко, и лишь прошлое незыблемо, как скала посреди бушующего моря.

Я помню все полотна, сотканные сестрами. Каждую нить узора и каждое изменение, что мы вносили. Ничто не сокрыто от глаз моих, обращенных внутрь. Потому именно мне должно понять, откуда взялся в этой истории глубинный демон Наклави. Как его черная нить судьбы, грозящая обратить в тлен все живое, попала в наше полотно. И потому именно мне предстоит вернуться в начало и рассказать историю о короле Николасе, его женах и детях. Началась она сравнительно недавно. С тех пор как правитель Альбы вернул себе трон, прошло не более полувека.

Глава 9. Клятвы и их исполнение

В лето тысяча четырнадцатое ото дня Обмена Копиями король Николас, поддерживаемый сидами, казнил последнего непокорного лэрда и вернул в свои владения земли, так безрассудно розданные отцом. Богатство и древность рода отныне не имели никакого значения, а сесть наместником в феоде мог любой верный короне кэрл[34]. Сдавшимся и примкнувшим к королевскому войску лэрдам сохранили фамильные усадьбы и позволили поступить на службу. Все замковые рвы были засыпаны, а тяжелые ворота сняты и отвезены в Бренмар в знак того, что перед королем все двери должны быть открыты. Обескровленная знать зализывала раны, злобно поглядывая в сторону неожиданных союзников.

Давным-давно, еще со времен появления туат де Дананн на островах и их победы над местными жителями, увенчавшейся, как гласит легенда, обменом копьями – тонким, длинным со стороны сидов и толстым, массивным со стороны людей, – волшебный народ не вмешивался в дела смертных. Лишь искусство и магия интересовали новых соседей. Они жили рядом, но отдаленно от людей. Однако молодой король нашел то, что их заинтересовало. Он пришел к самому Ноденсу, Лесному Царю, охотнику с Холмов, и заключил с ним сделку, пообещав за союз в войне королевского первенца.

– Если бы ты посулил мне все земли и богатства своей страны, я бы и пальцем не пошевелил, – произнес повелитель сидов, – но кровь смертных – это великий дар, от которого никто из нас не смеет отказаться. Не знаю, кто надоумил тебя, но я принимаю клятву и согласен, чтобы королевский первенец был моим. Ты же, Николас из каменного леса, получишь то, о чем просишь.

И вот рядом с королевским стягом о трех красных львах затрепетало знамя волшебного народа.

Мало кто из лэрдов поначалу принял молодого правителя всерьез. Только трое явились в лагерь на границе Бернамского леса. И один из них тут же пал замертво, стоило ему преступить защитную линию, начертанную сидами вокруг королевского кресла.

– Его земли я возьму первыми, – оскалился Николас, разглядывая отравленный кинжал, выпавший из рукава предателя. – Не убирайте пока это мясо, пусть валяется у моих ног.

Стоит ли говорить, что переговоры с двумя оставшимися лэрдами прошли легко. Терять им, кроме собственной головы, было нечего. Из-за разразившейся междоусобицы за право уместить свое седалище на королевский трон на их землях разразились лишь голод да пожарища.

– Лэрд Умайл, лэрд Конна, я рад, что вы остались верны своей стране и королю, и не забуду того, что вы были первыми из тех, кто встал рядом.

Двенадцать лет шла война. Двенадцать лет грязи, пота и крови. Двенадцать лет походов и сна на мшистых подстилках. Двенадцать лет пожарищ и казней. И все эти годы два лэрда следовали за своим сюзереном, ни разу не напоминая о полученном обещании. Но всему когда-то приходит конец, и долгое противостояние, пресытившись человеческой кровью, все же уползло в свою смрадную пещеру.

Прибыв в Бренмарский замок и сев на трон отца, к которому Николас поклялся не прикасаться до полной победы, король оглядел своих приближенных соратников. Тех, кому нынче предстояло поднимать страну из руин и пепла. Многие из них поднялись из простых кэрлов и бедных эрлов, некоторые лэрды прибились, когда исход войны стал очевиден. Но двое шли с ним с самого начала. Как отблагодарить их, чем одарить, не повторяя ошибок отца?

– Лэрд Конна, – король взял с подноса тяжелую золотую цепь, – я не забыл о своих словах, сказанных некогда на границе Бернамского леса. Твои советы всегда были мудры и своевременны, а потому я даю тебе право именоваться моим первым советником и правой рукой. У тебя есть желание, которое я бы мог исполнить?

– Мой господин, – лэрд Конна поклонился так, что подаренная королем золотая цепь звякнула о каменный пол, – я помню твой запрет на раздачу земель, а потому прошу отдать мне в надел воду.

– Воду? Какая странная просьба. Зачем тебе вода?

– Очень просто: реки наполнены рыбой, как земля хлебом. Если ты дашь мне право владеть водой, я смогу кормиться с налогов на промысел.

– Что ж, пожалуй, это я могу исполнить. Лэрд Конна, за добрую службу я отдаю тебе в надел все реки и озера королевства! Теперь лэрд Умайл! – Король взял с подноса вторую золотую цепь. – Твоя хитрость и умение предугадывать шаги врагов стоили многим из них жизни. А потому я хочу, чтоб ты стал моим вторым советником и левой рукой. Есть ли у тебя желание, которое я мог бы исполнить?

Лэрд Умайл с достоинством поклонился. Он оценил ход своего давнего друга, а ныне противника – запросить себе вены страны. Такое будет сложно переплюнуть, хотя…

«Что ж, на каждого зяблика найдется своя сеть», – усмехнулся про себя лэрд, уже зная, что скажет.

– Ваше величество. У меня не просьба, а мечта, и, если вы исполните ее, я буду самым счастливым отцом на свете. В моем имении подрастает дочь Давина. Она красива и образованна, а потому сможет стать вам отменной женой.

Король пригладил светлую бороду, задумавшись.

– Может, у тебя есть другое желание? – спросил он наконец. – Все же тут воля нужна не только моя, но и твоей дочери.

Лэрд Умайл нервно дернул щекой.

– Нет, милорд. У меня нет иных желаний. Я готов быть вашей левой рукой и служить вам верой и правдой до последнего вздоха.

– Ладно, друг мой. Пусть твоя дочь прибудет ко двору. Если она приглянется мне и я не буду ей противен, мы заключим брак.

* * *

Леди Давина Умайл славилась на всю округу своей красотой и кротостью. Выросшая в тиши и безмятежности фамильного дома, она слабо представляла, каков мог быть мир за стенами родовой усадьбы. Жизнь ее была наполнена лишь книжными переживаниями и подвигами древних героев. Тонкие девичьи пальцы никогда не держали ничего опаснее иглы, а маленькие ступни никогда не знали прохладной сырости земли.

Известие о том, что отец сосватал ее за самого короля, разбередило девичье сердце, разметало в пыль мысли. Пряные мечты лишали сна. Каков он, объединитель разрозненной Альбы, легендарный воин, сумевший поставить под свой стяг волшебный народ? Силен ли он, как Сетанта[35], или прекрасен, как Ойсин Кумал – их дальний предок, получивший от волшебного народа вечную молодость?

К великому огорчению леди Давины, король Николас оказался не похож ни на одного из героев древности. Ни рыжей бородой, ни могучей статью не наградили его боги. Слишком молод, слишком худощав и жилист, а в русой гриве уже пустила свои споры седина. Колючие ореховые глаза смотрели цепко, по-стариковски, не улыбаясь, даже когда их хозяин смеялся.

– Вы прекрасны, леди, словно белый вереск, которым мне довелось любоваться в горах, – мягко произнес Николас, дотрагиваясь огрубевшими пальцами до мягкой девичьей щеки. Давина сглотнула огненный ком, и он растекся пламенем по телу. На руках выступили мурашки.

– В замке сквозняки, леди. – Король снял со своих плеч меховой плащ и накинул его на тонкие девичьи плечи. – Я приказал выделить вам Восточную башню – она самая теплая.

Давина с благодарностью посмотрела на короля, и он утонул в бирюзовых волнах ее теплого взгляда. Все слова, что он хотел сказать, все предостережения застряли, заскрежетали песком на зубах. Нет, он не откажется от такой красоты. Отныне он повержен и обезглавлен, пленен лазурью девичьих глаз.

– Ваш отец пожелал, чтоб вы стали моей женой, леди Умайл. Но я хочу услышать, желаете ли вы связать свою жизнь со мной?

– Я покорна воле отца своего, ваше величество. И для меня нет большей чести, чем стать вашей супругой.

Музыкой показался королю ее ответ, и как гром среди ясного неба пришла мысль, что первым мужчиной и отцом старшего ребенка будет вовсе не он, а Ноденс с Холмов.

«Может, сделать так, чтобы сид опоздал к первой брачной ночи?»

Весть о свадьбе герольды разнесли во все концы королевства, приглашая каждого, кто мог дойти и был достаточно вынослив, чтобы пить за здоровье молодых. Целую неделю должно было длиться празднество с танцами, охотой, мистериями и турниром. Вот только король решил провести невесту вдоль очага да испить эля из общего кубка в самом начале празднества, а не в его середине, как положено.

– Я намеренно назвал сидам дату начала торжества на три дня позже. Не желаю, чтобы народ, поклоняющийся чужим богам, видел, как кладут молот на подол моей невесты. Заморочат чарами, не снимем потом, – сказал Николас будущему тестю, и тот согласно кивнул.

В день, когда ячменный колос налился янтарем и покорно склонился к земле, леди Давина сняла с головы девичий венец и распустила волосы. В большой деревянной лохани младшая сестра омыла ей ноги и надела новые чулки. Потом невеста вышла во двор, и ей принесли белого петуха, которого следовало зарезать, дабы привлечь внимание богов.

То ли нож оказался слишком тяжел, то ли волнение слишком велико, но после первого удара животное не погибло. Забило крыльями, вырвалось и понеслось по двору, окропляя гостей кровью.

– Что ж, сомневаюсь, что боги пропустили бы такое, – прогудел Николас в притихшей толпе. Ловко схватил петуха, свернул ему голову и отдал невесте. Потом принял из рук тестя прекрасный меч, повернулся к Давине и произнес ритуальную фразу:

– Я, Николас Хредель, клянусь поднять это оружие на защиту своей семьи и держать его в ножнах в доме своем.

– Я, Давина Умайл, клянусь быть послушной женой и не противиться воле своего защитника и мужа, – заученно ответила молодая невеста, все еще держа в руках окровавленного петуха. Но стоило ей произнести фразу целиком, как дева почувствовала, что кровь животного с ее рук и платья стала с шипением испаряться.

– Боги приняли клятвы! – шепот, пронесшийся по двору, был подобен прибою. Редко когда союз освещало столько знамений. Правда, лэрд Умайл не мог с уверенностью сказать, что они были благими. Ведь клятвы, так явно принятые богами, невозможно было нарушить.

– А теперь покажем молодую хозяйку дому и очагу! – прогремел Николас, отвлекая своего тестя и советника от тревожных мыслей. Он подхватил жену на руки и перенес ее через главные ворота замка. Поднес к камину, полному золы, выдал ей щетку, огниво, трут и произнес:

– Ну что, хозяйка, разводи совместный очаг.

Давина приняла инструменты, и не прошло и четверти часа, как в вычищенном камине веселый огонь знакомился со своей хозяйкой.

«Хоть тут не оплошала», – выдохнула молодая королева, больше всего страшась, что домашний очаг не примет ее.

Николас тоже выглядел довольным.

– Что ж, моя госпожа, теперь можешь взять ключ от дома.

К Давине поднесли кадку, полную муки, где-то там, почти на самом дне, лежал ключ, который следовало достать. Но и тут боги были благосклонны. Холодный металл сам лег в руку, стоило погрузить в кадку ладонь.

Николас, хохоча и целуя перепачканную в золе и муке супругу, вновь подхватил ее на руки и понес к столу. Испытания подошли к концу, настало время пира.

Эль лился рекой, от яств ломился стол, а молодой король только и думал о том, как он уединится со своей женой. Ведь ради этой ночи он нарушил обряд и повел деву знакомиться с очагом в первый день, а не в третий. Хорошо, что хоть гроган не подвел, помог в трудную минуту, подул на едва тлеющий трут.

Пир длился мучительно долго, но и он подошел к концу. Гости с песнями, шутками да советами проводили молодых в покои, и Николас с огромной радостью задвинул засов. Его план удался.

Давину больше всего страшила эта часть обряда. Если о жертве, клятвах и испытании огнем и хлебом ей подробно поведала мать, то о том, что творится за закрытыми дверьми покоев, она упомянула лишь вскользь. Мол, ничего не бойся и во всем слушайся супруга. Он знает, что делать. Но как супруга, спрашивается, слушать, если он запер покои и, едва дойдя до кровати, заснул беспробудным сном?

Молодая королева походила вокруг да около, потрясла мужа за плечо, похлопала его по щекам, но, не дождавшись никакого отклика, стянула с него сапоги и легла рядом.

«Может, так и должно быть», – была ее последняя мысль перед тем, как погрузиться в сон.

Утром Николас проснулся от стука в дверь.

– Как дела у молодых?

Король подскочил, костеря себя на чем свет стоял. Это ж надо было упиться так, чтобы заснуть и к жене в первую ночь не притронуться.

«Ну уж сегодня я крепче воды ничего в рот не возьму», – подумал он, украдкой поглядывая на то, как алеют щеки молодой жены.

Второй свадебный день был веселее первого. Со всего королевства съехались скоморохи и лицедеи, шуты и жонглеры. От танцев дымился пол, от смеха тряслись тонкие стекла в узких замковых окнах.

– Я истоптала туфли до дыр, – хохотала Давина, когда ночью Николас нес ее в покои.

– Только прикажи, любовь моя, и у тебя каждый день будут новые башмаки, расшитые золотом и жемчугом, – шептал молодой король в ответ. – Снимай платье, хочу, чтоб ты разделась до камизы, сегодня я буду владеть тобой.

– Вы и так владеете мной безраздельно, мой дорогой супруг, – смущенно отвечала Давина. Но когда платье соскользнуло на пол, а из волос были вынуты все заколки, дева вновь не знала, что ей делать. Ведь муж, как и в первую ночь, забылся крепким сном.

А на третий свадебный день прибыли сиды. Николас радушно встретил своих гостей и союзников, ни взглядом, ни словом не показав, как он расстроен их появлением.

Менестрели пели баллады, рассказывая о былых сражениях и роскошных пирах, а два короля вели беседу.

– Я пришел за обещанной наградой, друг мой, – Ноденс с Холмов не размыкал губ, но Николас услышал то, что ему полагалось.

– Я помню свое обещание и держу слово, – мысленный рык раздался в голове сида, но тот даже бровью не повел. – Но скажи мне, как ты собрался это устроить? Моя супруга невинна и простодушна, но она не слепа и поймет, что с ней на ложе взошел не я.

– О, об этом не стоит беспокоиться. Дай мне булавку, что ты носишь на вороте своей рубахи, и жена твоя не заметит подмены.

– Добро. – Король дернул булавку из ворота, и та оцарапала шею. Капля крови впиталась в металл.

– Отлично, – тонкие губы сида вытянулись в подобие улыбки. – Добрых снов.

Давина в этот вечер возвращалась в свои покои одна. Жуткие в своей нечеловеческой красоте и грации сиды со смехом и шутками увели ее мужа «пить лунный сидр», что бы это ни значило. Глубоко вздохнув, она отворила дверь и замерла пораженная. Вся комната была наполнена крошечными голубыми светлячками. Они мерцали, кружили, образуя причудливые фигуры.

– Тебе нравится, душа моя? – прошуршал, словно осенний ветер, вкрадчивый голос. Королева вздрогнула и обернулась. Ей навстречу, облаченный лишь во тьму, шел ее король и супруг.

– Ваше величество, – Давина опустила глаза.

– Шшш, бирюзовоокая. Здесь нет величеств, только ты и я. – Он легким движением руки смахнул с девичьих плеч тяжелое парчовое платье. Потянул завязки камизы.

Давина замерла, как зачарованная, и только когда холод ночи коснулся ее нагого тела, вздрогнула, желая прикрыть себя руками.

– Свет мой, прошу, не смущайся. Позволь нам с луной на тебя полюбоваться. На твой нежный румянец, на жемчужную кожу, на маковые губы. Такие алые и пьянящие одновременно. – Король провел пальцами по тонкой девичьей шее, и сегодня они не были грубы и шершавы, как если бы их хозяин редко держал в руках что-то тяжелее лиры…

– Муж мой, – тая в объятьях, звала Давина, – отчего у вас волосы не русые, а белые?

– Тебе кажется, свет мой, это всего лишь туман, что льется в окно, – обжигая ее поцелуями шептал король.

– Супруг мой, – задыхаясь от страсти, стонала Давина, – почему у вас глаза не голубые, а зеленые?

– Тебе кажется, звезда моя. Это всего лишь тень от дуба, что раскинул свои ветви, – сминая простыни, хрипел король.

– Любимый мой, – приходя в себя, говорила Давина, – слышите? Комната полнится смехом и звуками флейты.

– Нет. Тебе кажется, мать дитя моего. Это всего лишь ветер гуляет в замке. Спи, – целуя медовые губы, просил король.

Глава 10. Дитя

Сиды отбыли на следующий день.

– Я приеду за своим ребенком ровно через год, – пообещал Ноденс, взяв белогривого коня под узды.

Николас молча кивнул и, не успела дорожная пыль осесть после отъезда дорогих гостей, приказал продолжить пир. Однако сам он былого веселья не испытывал. Давина тоже сидела тиха и молчалива. Взгляд ее блуждал, а улыбка, словно прибой на песчаном берегу, то набегала на лицо, то стыдливо пряталась. Король, глядя на горячо любимую жену, терзал свою душу. Незнакомое чувство вины оседало на губах, и даже терпкий эль не мог смыть эту горечь. Следующей ночью супруг старался быть нежным, словно в руках у него трепетала водяная лилия, а не женщина из плоти и крови. Но, засыпая, он услышал, как Давина напевает сидскую мелодию, что прошлой ночью ручьем лилась по спящему замку. Николас, словно кипятком ошпаренный, отпрянул от супруги и, хлопнув дверью, ушел в свои покои. С тех пор в спальне королевы он больше не появлялся.

* * *

Давина сидела за высоким столом, присутствовала на церемониях, но все чаще ее видели гуляющей в саду.

В канун Белтайна над королевским замком вспыхнул одинокий залп красного фейерверка – у королевской четы родилась дочь.

– Я называю ее Эйнслин, – произнесла мать, впервые взяв малышку.

– Но это же сидское имя! – всплеснула руками кормилица.

– Все верно. Моему предку туат де Дананн даровали вечную молодость и гальдр – магию вис. А моему супругу помогли вернуть престол. К тому же, думаю, имя мне это нашептали феи, что живут в нашем саду.

– Его величеству это не понравится, – пробормотала кормилица, украдкой сжимая железную пуговицу.

– Так или иначе, нарекает ребенка мать. И я это уже сделала.

Кормилица доложила обо всем королю, но тот лишь отмахнулся, даже не пожелав взглянуть на дочь.

«Наследника небось ждал, а родилась девка. Расстроился, поди», – решила женщина.

Николас же, напротив, был счастлив узнать, что жена его наконец освободилась от бремени. Да и то, что отдавать сидам придется дочь, а не сына, радовало вдвойне. Ее все равно рано или поздно пришлось бы пристраивать замуж, а так хоть на приданое тратиться не придется. Королева же вскоре окрепнет и сможет зачать законного наследника. Вот и выходило, что все складывалось как нельзя лучше. В Холмах царствовал союзник надежнее любого родственника, в землях устанавливался порядок, а соседи присмирели.

Одного не учел король в своих думах – материнской любви. Она оставалась глуха к давним клятвам и равнодушна к монаршим сделкам.

Еще не занялись осенним пожаром деревья, как сиды вернулись в Бренмар. Пышным пиром встретили дорогих гостей король с королевой. Три дня лился эль и звучала музыка, три дня сотрясался пол от плясок. Когда праздник подошел к концу, Хозяин Холмов поднял свой кубок и произнес:

– Благодарю вас, друг мой, и супругу вашу за теплый прием. Теперь я хочу, чтобы ты, Николас из каменного леса, исполнил клятву, что дал мне тринадцать лет назад и подтвердил прошлым летом. Отдай мне королевского первенца.

– О чем он говорит? – в полной тишине пиршественного зала удивленный голос Давины прозвучал особенно громко.

– Ваш супруг, госпожа, заключил магическую сделку, платой за которую является королевское дитя, – бесстрастно ответил Лесной Царь.

– Ты обещал нашего ребенка сидам? – Королева посмотрела на супруга так, словно впервые увидела.

– Давина, – едва слышно прошипел лэрд Умайл, – не позорь мужа, принеси дитя.

Николас кивнул, подтверждая законность требований сида.

Как в тумане поднялась королева со своего кресла, гордо, с прямой спиной прошла до конца зала и скрылась за высокими дубовыми дверьми. Но только десятки глаз перестали жечь спину, обняла себя руками, прислонившись лбом к холодному камню. Перед глазами мерцали ночные светлячки, а в ушах звучала до боли знакомая мелодия. Вдруг, перекрывая все звуки и мысли, раздался детский плач. Давина дернулась и, не замечая ничего кругом, кинулась на звук.

В замковой кухне, крича и натыкаясь друг на друга в белесом тумане, хлопотало десятка два людей. Зычно ругался повар, запах горелого лука терзал обоняние. А в углу у стены, за засаленной занавеской, надрывалось дитя.

– Чей это ребенок? – негромко спросила королева, но ее заметили. Замерли в секундном замешательстве: то ли кланяться, то ли прочь бежать.

– Я спрашиваю: чей это ребенок?

– Мой, госпожа, – от кадки с грязной посудой отделилась девчушка лет пятнадцати и рухнула в ноги. – Простите, я его сейчас снесу куда подальше, чтоб он вас не тревожил.

– Нет, – Давина моментально приняла решение, – лучше отдай его мне, а взамен я подарю тебе свою застежку от платья в форме трилистника. Идет?

Девчушка, раскрыв рот, взглянула на золотую фибулу в своих руках и часто-часто закивала. Королева подхватила кричащего ребенка и понесла его в пиршественный зал.

– Это не королевское дитя, – прошелестел Ноденс с Холмов, лишь взглянув на визжащий сверток.

– Нет, это моя дочь, – упрямо вздернув подбородок, произнесла королева.

– Сомневаюсь, ваше величество, что у королевского ребенка будут застиранные холстяные пеленки. – Сид говорил мягко, спокойно. Но от этой спокойной снисходительности у Давины мороз прошел по коже. Королева сжала кулаки так, что ногти вонзились в тонкую кожу.

– Госпожа, – позвал Ноденс. – Вы принесете мне свое дитя или лучше послать кого-нибудь другого?

– Я принесу.

Злость и отчаяние придали ей сил, и она влетела в свои покои подобно северному ветру.

«Я принесу. Конечно, отдам своего ребенка, исполню чужую волю! Но нигде в договоре не сказано, что ребенок этот должен быть жив!» – Королева подхватила подушку и крадучись пошла в детскую.

Кормилица едва не лишилась дара речи, когда увидела свою госпожу, растрепанную, с расстегнутым воротом, с подушкой в руках и совершенно безумным взглядом.

– Что вы делаете, ваше величество?

– Отдаю долги своего мужа! Посторонись, Грир!

Но женщина и не думала отходить от колыбели.

– Ваше величество, опомнитесь! Нет таких долгов, по которым расплата – детская кровь!

– Нет, говоришь? Как же. Оказывается, есть! Мой муж за победу в междоусобице пообещал сидам нашего ребенка!

– Но так не бывает… – начала было кормилица и осеклась, сраженная догадкой. Помолчала, приходя в себя, и уже спокойно предложила:

– Так, может, подменыша дать? Вон у птичницы очередное дите родилось. Одиннадцатый рот в семье, глядишь, и согласится поменять на серьги или кольцо.

– У меня есть матушкино кольцо, но толку-то, – королева медленно опустилась на пол, – я уже приносила чужого ребенка, так догадались по пеленкам, что он не королевский.

– Так мы этого отмоем да в лон[36] и камлот[37] завернем. Чай не прознают… а коли нет, то судьба, значит, такая у дочери твоей, к сидам в Холмы отправиться.

Королева сняла кольцо с алым рубином и протянула кормилице:

– Иди, а я прикажу воды нагреть.

Через четверть часа ребенок птичницы был вымыт, натерт лавандовой водой и туго запеленат. Давина взяла дитя на руки и пошла в пиршественный зал.

Гости, по счастью, разошлись и за высоким столом сидели только трое скучающих мужчин.

– Вы принесли ребенка, леди Давина? – Король Николас был подчеркнуто официален. Его злило то, как все сложилось. Гадкий сид не мог дождаться вечера, чтобы озвучить свое право. Да и ребенка можно было бы без шума поменять на мертвого, много ли их доживает до первого года. Погоревала бы супруга, поплакала да нового родила. Нет же, устроил целое представление гостям на радость. Хотя, с другой стороны, пусть видят и помнят, что их правитель ни перед чем не остановится ради заветной цели.

– Да. – Королева, не скрывая ужаса, протянула дитя сиду. Ноденс взял сверток, приоткрыл полог и покачал головой.

– Увы, леди. Но и это не ваш ребенок.

– Это моя дочь, и другой у меня нет! – Голос Давины дрожал, а саму ее бил озноб.

«Как?! Откуда он может знать наверняка?»

– Неужели вы думаете, что я не узнаю собственную дочь, леди? – Хозяин Холмов приподнял бровь.

Давина попятилась, закрыв рот ладонями. Ее взгляд блуждал от отца к мужу в поисках поддержки, но оба сидели, словно каменные статуи.

– Это правда? – спросила она еле слышно.

– Мне это надоело! – рявкнул Николас. – Я приказываю тебе, Давина, пойди и принеси Ноденсу с Холмов свою дочь Эйнслин, живую и невредимую. Немедленно!

Давина почувствовала, как сила брачной клятвы подчиняет тело, сознание накрывает паника, а воздух покидает легкие. Ноги, руки, спина – все противилось хозяйке и подчинялось воле супруга.

«Нет, нет. Так не должно быть!» – кричало сознание, когда она поднималась в Восточную башню.

«Нет. Нет. Это обычное испытание на верность. Мой муж и король не может так с нами поступить!» – убеждала она себя, когда доставала дочь из колыбели.

«Да. Да. Я поняла! Это просто не мой ребенок!» – пришло озарение, и королева улыбалась, когда протягивала Эйнслин Лесному Царю.

– Все, можете идти, леди, – произнес Николас, дождавшись утвердительного кивка от довольного Ноденса. – Я навещу вас вечером. Будьте готовы.

– Да, ваше величество. – Жуткая улыбка так и не покинула лица королевы.

Дождавшись, когда за супругой закроется дверь, Николас залпом осушил свой кубок.

– Что это было? – спросил он.

– Сила брачной клятвы, ваша милость. – Лэрд Умайл устало потер переносицу. Боги приняли клятвы, и теперь моя дочь не может ослушаться вашего прямого приказа, а вы с мечом в руках должны будете защищать семью, их здоровье и честь.

– Леди Давина подавлена, – подал голос сид, – только я не могу понять, что ее так расстроило. Малышка Эйнслин получит красоту, магию, вечную молодость, бессмертие, а в случае моей кончины – трон туатов.

– Женщины – странные существа. – Король потянулся за кувшином, задел рукавом и расплескал по столу соус. – Распереживалась так, словно это последний ребенок в ее жизни. Родит мне наследника, и заделаю ей дочку. Или двух. Даже трех могу, хотя это разорение для королевства… правда, пусть лучше девок рожает, а то сыновья, чего доброго, еще за трон передерутся. Ты мне лучше вот что скажи, друг мой Ноденс: что с двумя первыми кульками делать будем? Назад мамкам вернем?

– Нельзя, по нашим законам матери приняли дары и отдали детей. А твоя супруга принесла их мне. Эти малыши теперь принадлежат моему народу.

– Да, – Николас усмехнулся, – но мы-то находимся на моей земле, детей забрала у моих подданных и отдала тебе моя супруга, а значит, ваши правила тут не работают.

Ноденс покачал головой.

– Работают. В Давине течет кровь туатов, поэтому ее предку и открылся гальдр. Чистокровные люди не могут колдовать. Да и дары, которыми она расплатилась, – это вещи, подаренные нами Ойсину Кумалу. Поэтому тут решает не закон, а магия.

Николас икнул и покосился на тестя.

– Хорошо, но отдала-то тебе детей Давина добровольно, ведь так? А ведь ваш закон гласит, что каждый дар, как и каждый сейд, должен быть равнозначно оплачен. Верно, Ноденс с Холмов?

Сид ощутимо скрипнул зубами.

– Да, так и есть, но желание должна озвучить королева или ее кровный родственник.

– Думаю, я знаю, чего сейчас хочет моя дочь, – подал голос лэрд Умайл. – Верните ей ее дитя.

– Нет, – Ноденс подпер кулаком подбородок и задумчиво посмотрел на своих собеседников. «Интересно, заранее они все продумали, или только сейчас посетила их эта гениальная мысль? Не похоже, чтобы леди Давина была в курсе происходящего, да и свадебная клятва ее сильно подкосила. Как бы не сломал Николас свою супругу, которая тут же увянет, как растоптанный цветок».

– К сожалению, прежнюю клятву нельзя отменить.

– Тогда вы, может быть, заберете ребенка позже? Например, в день совершеннолетия? У Давины к этому моменту будут другие дети, и боль от расставания сделается меньше.

– Да, так можно. – Сид с грустью погладил дочь по щеке. – Ладно, пусть будет так. Я, Ноденс с Холмов, даю право своей дочери Эйнслин жить среди людей до двадцати пяти лет. После этого, желает она или нет, я призову ее в свои чертоги.

Король с советником удивленно переглянулись. Никто из них не ожидал, что разговор примет такой оборот. Это же надо, совершеннолетие в двадцать пять! Человеческие женщины к этому времени успевают выскочить замуж, родить детишек да потерять пару зубов.

* * *

Король Николас, довольный собой, поднимался в Восточную башню. На руках пыхтела беловолосая, бирюзовоглазая малышка.

«Да, такое чудо ни с кем не спутать, – усмехнулся он, отворяя дверь в покои супруги. Пожалуй, даже в день взятия Ксимулского замка, где под конец войны засел его дядюшка, Николас не чувствовал себя таким героем. – Вот ведь я каков, сумел вывернуться из такой отвратительной ситуации, – перед глазами все стоял взгляд супруги, полный боли и отчаяния. Но ничего, сейчас он вернет ей младенца, скажет, что это представление нужно было для того, чтобы усыпить бдительность сида. Подарит матушкину диадему из сокровищницы. Давина поплачет, даже покричит, может, разобьет чего-нибудь. – Нужно сразу слуг отпустить, чтобы не судачили лишнего».

В покоях супруги горел лишь один светильник. Маленькая служанка сидела на сундуке у кровати и во все глаза глядела на свою госпожу. Королева склонилась над люлькой и тихо ворковала.

– За кормилицей сходи, – приказал он девушке, и та исчезла, счастливая тем, что не нужно дальше находиться в комнате и глядеть на этот ужас.

Только дверь закрылась, король аккуратно позвал супругу:

– Давина.

Она не ответила, лишь песню мурлыкала да люльку качала.

– Давина. – Король подошел ближе, – я принес твою дочь.

Королева подняла голову и одарила его пустой улыбкой.

– Не стоило, я знаю, что это подменыш. А нашу малышку я уже уложила спать. Погляди, какая она миленькая.

Николас взглянул в люльку, и мороз продрал его до костей. В кроватке запеленатое и перетянутое шелковыми лентами лежало полено.

Глава 11. Дары сидов

Матушка Грир не была стара, хоть две зимы назад ей и перевалило за сорок. Не была она и вдовой, хоть и покрывал ее тяжелые косы черный чепец. Да и матушкой ее звали не собственные дети, а замковые слуги, почтительно относясь к королевской кормилице.

Много испытаний выпало на долю Грир. Отец ее владел большим стадом тонкорунных овец, и каждый член семьи был не лишним ртом, а рабочими руками. Все в доме сплошь пастухи да пряхи. Так бы и сидела Грир в девках до самой старости, если бы не отцовская бабка – старуха шумная и любившая орудовать тяжелой клюкой. Вытрясла она для любимой правнучки свободу. И отец, потирая ушибы да молясь сквозь зубы Двуликой, чтоб скорее прибрала горбатую ведьму в свои чертоги, отправился искать дочери жениха.

Свадьбу справили после сбора ячменя, но семейное счастье длилось недолго. В темную часть года пришла беда. Мор черной метлой вычищал деревни. Люди покрывались страшными язвами, которые лопались и гнили. Грир тоже заболела, и так она была плоха, что хотели ее живую в костер бросить. Только, видать, у богов свои планы имелись. Выкарабкалась. Язвы зажили, да вот беда: с тех пор дитя выносить ей никак не удавалось. Все у нее, как один, мертвыми рождались. Последний появился маленький, слабый. Грир его с рук не спускала, но и он седмицы не прожил. Пока хоронили да оплакивали, новая напасть – молоко в груди встало. Грир в горячке слегла, а муж понять ничего не мог. Благо бабка отцовская проведать пришла. Посмотрела, губу нижнюю пожевала, обозвала всех чурбаками дубовыми да поковыляла в деревню дитя искать. Нашла. У кузнеца как раз сын родился, а жена ослабла настолько, что в сосцах не молоко – честное слово одно. Ребенку тряпку, в козьем молоке смоченную, в рот совали, а он плевался и голодным криком орал. Вот его-то и выпросила старуха. Рассосал младенец грудь, сам наелся и Грир спас.

Мужу же надоело на чужое дитя смотреть да наследника ждать. Он поразмыслил и взял себе по старому обычаю вторую жену. Грир поглядела на это и, решив, что две бабы на одной кухне горшки не поделят, забрала то немногое, что от приданого осталось, да ушла в столицу. Долго ей там скитаться не пришлось. Кормилица, у которой молоко льется, как из Гломахского водопада, оказалась на вес золота. Один богатый дом сменялся другим, и везде дети под ее присмотром вырастали, словно опара для доброго хлеба, крепкими и здоровыми. А потом за десять лет она не только смогла накопить увесистый кошель монет, но и до королевского двора дослужилась.

Радовалась Грир недолго, ровно до рождения малышки, а потом не до веселья стало. Сначала мать имя дала такое, что только за железо хвататься. Где это видано, чтобы человеческого детеныша сидским именем называли! И все бы ничего, только королевским детям второго охранного имени не положено. Так и будет перед людьми и богами чужачкой ходить. Дальше – больше: девочка ни в какую в замке спать не желала. Лишь в тени ясеня закрывала свои бирюзовые глазки. Баюкала ее Грир и налюбоваться не могла. Маленькая такая, пухленькая, как все младенцы. Девочка постоянно выпутывалась из пеленок, подставляя игривому солнцу розовые пятки.

«Батюшки, загорит еще, да не приведут боги, позору не оберемся. Где ж это видано, чтоб королевская дочь, как крестьянка, черными пятами размахивала», – причитала кормилица, пряча под покрывало маленькую ножку.

Когда вспыхнула и налилась охрой листва, в замок прибыли сиды. Высокие, безбородые, длинноволосые, белокожие и тонкокостные. На грациозных лошадях с золотыми поводьями они сияли, словно солнечные лучи в медном тазу.

«Что ж их там, в Холмах, девки совсем не кормят, – мыслила Грир, тайком рассматривая важных гостей, – тощие все, как наш журавль колодезный».

А потом пришла беда, для которой и дворцовых ворот мало. Крошка Эйнслин оказалась откупным дитем. Огромную цену заплатил король за право сесть на трон.

* * *

Грир, стиснув до боли зубы, собирала свои пожитки в узел. Все валилось из рук, и такая брала досада, хоть плачь. Только вот слез не было, лишь огонь в горле. Чувство вины тупым долотом терзало грудь, рвало скупыми всхлипами.

«Не уберегла. Не смогла защитить, – роились мысли и спотыкались о новые: – Чай, она им родная, не обидят… Может, попроситься к ним, а то не докормят, будет такая же плоская, как доска корабельная, ни один добрый господин не глянет…»

– Матушка Грир, матушка Грир! – прервала ее размышления служанка королевы. – Вас его милость в опочивальню к госпоже срочно требует! Там такое, ой такое! Боюсь, если скажу, молоко на кухне прокиснет!

– Вот и молчи, дуреха. – Кормилица одернула передник. – А то язык вперед тебя вбежал.

И пока девчушка не разразилась новым потоком слов, поспешила в Восточную башню.

Там и впрямь происходило такое, от чего не только молоко могло прокиснуть, но и хлебная закваска прогоркнуть. В покоях друг напротив друга стояли король с королевой. У каждого в руках был сверток с младенцем. И если король застыл каменным изваянием, прижав к себе Эйнслин, которая вновь выбивалась из пеленок и болтала розовой пяткой, то Давина баюкала не понять кого и тихонько напевала:

– Баю-бай, скорей засыпай.

Свет улыбки во сне потеряй.

Громче плачь, кричи сильней,

Дочь двух бравых королей…

Грир сглотнула и, стараясь унять в голосе дрожь, аккуратно позвала:

– Ваше величество.

Николас сбросил с себя оцепенение и повернулся к кормилице. Лицо его было бледное, а на висках и лбу блестел пот.

– Разве я мог представить, насколько это ужасно! – пробормотал он хрипло. – Возьми малышку, головой за нее отвечаешь.

– Хорошо… – Грир потянулась за девочкой.

– Плохо, – перебила их королева, – очень плохо! Я не могу накормить дитя. Ротик потерялся. Вы видели рот моей крохи? Такие маленькие пухленькие губки, может, они убежали искать молоко?

Леди Давина повернула к Грир свой кулек, и кормилица едва удержалась, чтоб не вскрикнуть от ужаса.

– Молчи, – приказал король, – возьми Эйнслин и ничего не спрашивай. У меня все равно для тебя нет ответов. Я уже позвал придворного лекаря. – Король зарылся руками в волосы и, ссутулившись, побрел прочь.

– Баю-бай, закрой глаза.

Мне нужна твоя слеза.

Вздохов, криков не жалей.

Дочь двух подлых королей.

Королева расхаживала из угла в угол, качая полено и напевая жуткую колыбельную. Кормилица, прижав к себе девочку, поспешила в детскую комнату.

– Знаешь, как вычислить подменыша? – Давина в мгновение ока оказалась рядом. Глаза ее лихорадочно блестели в лунном свете. – Его надо бить палкой по пяткам, пока он не попросит пощады, а потом кинуть через порог, и тогда подменыш исчезнет, а твой ребенок появится живой и невредимый.

– Так ваше же дитя с вами, госпожа, – едва слышно произнесла кормилица.

– Мое-то да, – захохотала королева, – а где твой ребенок, Грир? Сиды унесли. Теперь я знаю правду. Оставили вместо него тролля. А ты его в саду закопала. Теперь он смотрит из-под земли, светит глазами, зовет: «Мама, мама». Но ты не слышишь, нянчишься с сидским отродьем. Но меня не обманешь, нет. Нет. Нет!

Королева прижала к груди полено и вновь рассмеялась, а кормилица, чувствуя как струится по спине пот, попятилась прочь. Едва оказавшись на пороге детской, Грир захлопнула дверь и навалилась на нее. Уставилась на сосущую кулак малышку и, наконец, расплакалась.

– Баю-бай, дышать забудь.

Собирайся в дальний путь.

Мысль вернуться не лелей,

Дочь двух лживых королей.

Королева за стеной ходила, смеялась, разговаривала и пела. Вскоре пришел лекарь. Он что-то спокойно спрашивал. Давина возбужденно и очень охотно рассказывала. Целитель молча слушал и качал головой. Потом достал крохотные очки в золотой оправе, поглядев в них, снял, задумчиво повертел в руках и убрал в ларец. Достал бутылек, сцедил в кубок с вином несколько капель и проследил, чтобы королева выпила все до дна. После кликнул служанку и спустился к королю.

– Не в моих силах помочь ей, ваше величество, – сказал он, склонив голову. – У леди Давины порваны нити основы. Полотно жизни треплется, как непривязанный парус… Может, сейдкона сможет исправить положение… Я не знаю.

Николас кивнул и отпустил врача. Затем запер дверь. До боли сжал пальцами переносицу. Схватил со стола чернильницу и запустил со всего размаха в стену. По тканому гобелену расползлось уродливое пятно.

Отдышавшись, он достал из прикроватного ларца медную цепь, подошел к камину и носком сапога раскидал пылающие поленья. Дождался, когда огонь сменится дымом, и повесил цепь на крюк. Уверенным движением ее качнул, и едва третий раз цепь коснулась стены, как тут же прилипла, а на звеньях, словно на качелях, возник маленький человечек в коричневом кафтане.

– Ну, здравствуй, молодой господин, – произнес он, с грустью глядя на короля.

– Здравствуй, друг мой, – Николас сложил на груди руки и оперся плечом о каминную полку.

Повисло молчание. Гость не стремился первым начинать разговор, а человек, его вызвавший, ушел глубоко в свои мысли и, казалось, забыл, что теперь он в комнате не один. Наконец король тяжело вздохнул, подтянул поближе к потухшему камину складной деревянный стул с небольшой спинкой, устало на него опустился и произнес:

– Я даю право грогану Брен Кухулу этим вечером кормиться моими жизненными силами и эмоциями.

– Не лучший день ты выбрал для выполнения обязательств, господин.

– Неужто мое отчаяние настолько горько на вкус? А, Брен?

– Нет, у эмоций нет вкуса. Только сила, которая идет, течет через сердце. Когда ее не хватает, мы берем, поглощаем жизненную. Поэтому лучше и приходить к нам в минуты большой радости, скорби или волнения. Отданное добровольно питает нас, а вас очищает. Но сегодня твои чувства несутся потоком, ты не можешь совладать с ними и направить. Тебе плохо.

– Да, Брен. Мне плохо. Сегодня день выполнения обещания перед сидами. Я хотел отдать дитя, а Давина не выдержала этого. Лишилась рассудка. Женщины так хрупки…

– Я наблюдал за главным залом и видел все. Ее сломала мощь брачной клятвы… Знаешь, я говорил тебе много лет назад и повторю сейчас. Нет ничего хуже внимания богов. Но ты принял условия. Теперь смирись и достойно прими свою судьбу. Тем более ты сам ее выбрал.

– Достойно не значит покорно. Или ты считаешь сопротивление недостойным?

– Ты один, Николас, а богов много. Всех не победишь.

– Я не собираюсь сражаться с ними. Но и сидеть сложа руки не буду. Найду сейдкону или отправлюсь в сид к Ноденсу – ведь это из-за него не получилось сделать все тихо. Значит, он причастен к тому, что произошло с Давиной!

Николас сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– Ты поможешь мне, Брен?

Гроган удрученно покачал головой, отчего цепь, на которой он сидел, жалобно скрипнула.

– Тот, кто пытается избежать судьбы, Николас, судьбу приближает. Оставь все как есть. Мне нечем помочь тебе, я – дух-хранитель дома, способный лишь на то, чтобы приглядеть за порядком да помочь выбраться из замка в случае беды.

Николас горько усмехнулся. Он знал это. Впрочем, гроганы обладали еще одним умением.

– Тогда расскажи мне сказку, Брен Кухул, ведь это ты можешь сделать?

– Да, мой господин. – Гроган воодушевленно ударил своим маленьким хвостом по полу. – Брен Кухул умеет рассказывать сказки и знает множество интересных историй. О чем бы хотел послушать, мой господин?

Николас довольно улыбнулся. У него была идея. Нет, тень идеи, которую он даже мысленно гнал прочь.

– Расскажи мне очень старую сказку. Об Огненном копье. Я знаю, что у туат де Дананн есть четыре реликвии: камень, который издает крик, когда до него дотрагивается истинный король; котел, который никогда не пустеет и в котором всегда варится мясо; меч первого правителя сидов Нуада, что бьет без промаха, и огненное копье, что воспламеняется, если не участвует в сече. Дагдов котел и меч Нуада мне доводилось видеть во время похода. Но мне интересно: правда ли, что в день обмена копьями сиды действительно подарили людям Огненное копье?

– Что ж, садись поудобнее, я расскажу тебе сказку о детях богини Дану. Вы, люди, живете мало и быстро забываете былое. Мы же, духи домов, замков, хижин и амбаров, помним многое и многое можем рассказать, если нас спросят.

Несколько столетий назад, в те времена, когда жители этих земель не умели строить из камня, а королевский дворец отличался от дома бедняка лишь размером да внутренним убранством, правил король Сренг мак Сенгана. Он не был твоим предком и умер задолго до того, как Пчелиный Волк приплыл сюда на своих тридцати трех драккарах[38].

Так вот, на третий год правления короля Сренга небо застлали темные тучи. С моря подул такой сильный ветер, что соломенные крыши домов осыпались на глазах. Солнечный свет почти погас, и в этой мгле на горизонте показались парусники. Сотни кораблей, словно стая белых птиц, неслись по морю. То были сиды благочестивого двора, покинувшие свои земли после раскола и страшной междоусобицы. Они сохранили веру в мать-прародительницу всего живого и считали себя ее детьми – туат де Дананн.

Молодой король Сренг собрал своих воинов и спешно отправился на север, но, прибыв на место, обнаружил лишь зарево от горящих кораблей и побережье, занятое сидами. Они специально подожгли свой флот, лишая себя возможности отступить. Правитель сидов Нуад, прозванный впоследствии Среброруким, вышел вперед и желал говорить с людьми. Он предлагал мир и просил лишь позволить его народу заселить леса и холмы. Сренг мак Сенгана готов был согласиться, не желая проливать кровь своих воинов и таких прекрасных существ, как сиды. Но его люди были против. Они кричали, что король их привел на битву, а теперь не желает вступать в бой. Говорили, что если сидам легко дать то, что они требуют, то вскоре они завоюют все земли, и грозили, что если Сренг не одумается, то скальды сложат о нем хулительную вису, где опишут его трусом и подлецом. Естественно, король не мог стерпеть подобных речей и повел своих людей в бой. В первом же сражении он отрубил Нуаду руку, несмотря на то что правитель сидов владел мечом, что бил без промаха. И вот к концу длинного дня, когда поле было усеяно трупами, а дети богини Дану оттеснены к самой кромке воды, сиды запросили перемирия. В знак добрых намерений они предложили обменяться копьями. У людей были толстые тяжелые палки, заостренные на концах, а у сидов – тонкие, изящные, с металлическими наконечниками.

Людям понравился дар своих противников. Они принесли копье в лагерь и стали рассматривать его, передавая из рук в руки, поначалу не замечая, как оно жгло их.

Первым, кто не смог удержать копье, был колесничий Сренга мак Сенгана. Он пустил оружие из рук, и то убило троих воинов. Люди испугались, ведь они ни разу не видели такой мощи. Но каждый из них захотел обладать этим копьем. И много героев погибло в ту ночь.

Наконец право первого среди сильнейших подтвердил молодой король. С победным кличем он убил последнего из своих людей, что желал завладеть подарком сидов, и, забрав копье, удалился в свой шатер. Невдомек было королю людей, что один из воинов Нуада – Самилданах, – прежде чем отдать копье, зачаровал его так, что оно, не участвуя в битве, начинало нагреваться и в конце концов воспламенялось.

– Я так понимаю, лагерь Сренга мак Сенгана сгорел дотла, – хмыкнул Николас.

– Верно. Много славных воинов погибло тогда. Сам король чудом спасся, и утром следующего дня мирный договор с сидами был заключен. Туат де Дананн позволили селиться в холмах и лесах страны.

– А копье?

– О-о-о, копье Сренга хотел вернуть волшебному народу, но они сказали, что то нашло своего хозяина.

– И что же? Ему пришлось бы всегда воевать?

Гроган покачал головой.

– Вот и Сренга мак Сенгана спросил о том же и получил ответ, что если юный король не хочет повторения несчастья, он должен хранить копье в воде, иначе в мирное время оно легко может воспламениться и сжечь город. Король Сренга был поистине мудрым правителем, а потому приказал утопить копье в одной из рек.

– Неужели дар сидов навсегда утерян? – Николас поднялся и заходил по комнате.

– Нет. Много веков спустя Пчелиный Волк прошел по этим землям огнем и мечом. Желая укрепить свою власть, он приказал строить каменные замки и первым заложил Бренмар. Когда вырыли охранный ров и пустили по нему одну из местных речушек, на обмелевшем дне нашли удивительной красоты копье. Естественно, вскоре его принесли королю, и наверняка замок бы пришлось отстраивать заново, если бы не спакона, что гостила тогда при дворе. Она-то и признала сидскую реликвию, а заодно дала совет опустить копье в замковый ров: мол, это будет защитой получше любых стен. И без особой нужды велела не доставать.

– Почему это?

– Почему-почему, – проворчал гроган, – ты ведь все равно уже принял решение… Самилданах был искуснейшим из сидов своего времени, он владел многими тайнами и ремеслами. А потому никто доподлинно не знает, какими силами обладает это копье. Кто-то говорит, что оно бьет без промаха и возвращается к своему владельцу, кто-то – что оно способно залечивать раны, а кто-то вообще утверждает, что в копье заключена сущность и оно обладает собственной волей. В любом случае реликвия наделена силой, неподвластной людям.

– Что ж, тогда я оставлю его на самый крайний случай, – протянул Николас.

Брен Кухул, глядя, как вспыхнули глаза короля, недовольно дернул острым ухом.

– Пойми, господин, нельзя взять, присвоить вещь, наделенную невиданной силой, назвать ее своей и без оглядки использовать. Не заметишь, как не ты будешь владеть ею, а она – тобой. Сренга мак Сенгана закончил свою жизнь очень печально. Он помнил, какой мощью наделяло его копье, и ни одно оружие, каким бы смертоносным оно ни было, не могло заменить этого. Последние годы король провел ворочая камни и просеивая песок в той реке, в которой некогда приказал утопить копье сидов.

– Я понял тебя, друг мой, спасибо за сказку… и за предостережение тоже спасибо.

– Но ты все равно поступишь, сделаешь по-своему, – Брен Кухул не спрашивал. Он знал.

– Хотел бы я сделать по-твоему, но, увы, не имею на это права.

Солнце медленно поднималось из-за горизонта, раскрашивая землю теплом и светом. Король Николас стоял у узкого окна и смотрел, как блестит вода во рву.

– Брен Кухул сыт и может идти. У молодого господина будут указания?

– Да, – Николас не оборачивался, – присмотри за леди Давиной.

– Не за маленькой Эйнслин? – Дух был удивлен.

– Ты слышал просьбу, не заставляй меня повторять дважды, – устало произнес король.

Наступал новый день, над которым правитель Альбы был не властен.

Глава 12. Три сухих листа

Новый день принес обитателям замка лишь новые заботы. Весть о помешательстве королевы разнеслась с быстротой пожара. Лекарь прописал ее величеству отвар из молодых соцветий мака, больше сна и меньше волнений. Король разослал глашатаев искать сейдкону, умеющую, а главное, желающую помочь. Лэрд Умайл заперся в отведенных ему покоях, пытаясь понять, чем для него обернется болезнь дочери, а Давина, собрав вокруг себя придворных дам, «нянчилась» со своим дитя. Многие из тех, кто был приставлен к молодой королеве, решили, что лучше во всем бедняге подыгрывать, нежели спорить и доказывать очевидное. Тем более что лекарь строго-настрого велел ничем госпожу не расстраивать.

Дни шли. Те немногие из сейдкон, что желали помочь, лишь разводили руками.

«Тут дело не только в брачной клятве, – сказала одна из всеискусных. – Нити жизненной основы оборваны так коротко, что и зацепиться не за что. Словно у нее на роду было написано ума лишиться». О том, что у полотна жизни уже ткется завершающая кромка, женщина благоразумно промолчала.

Для Грир эти дни были полны тревог. Отселиться из смежных с королевой покоев ей категорически запретили. Лекарь, невзирая на слова сейдконы, надеялся, что Давина рано или поздно признает дочь. Но день ото дня становилось только хуже. Королева то развешивала пахучие травы, то сухой чертополох жгла, изгоняя подменыша. А в один день набрала яйца да прям посреди детской комнаты стала в скорлупе пиво варить. Чуяла кормилица, что добром это не кончится, и старалась как можно реже королеве на глаза показываться.

Придворные дамы, видя незавидное положение ребенка и потакая мании королевы, не скрываясь, творили гнусности. То подопрут двери спальни, не выпуская кормилицу наружу, то нити все спутают да крик поднимут, что маленькая сида своей магией рукоделие портит, то пеленки в саже измажут. Однажды, когда дамы на пороге детской развели костер с целью выкурить подменыша, и Грир с девочкой едва не задохнулись, терпенье кормилицы лопнуло и она пошла к королю.

– Ваше величество! Сил никаких нет терпеть! В то время как полено на шелке лежит, королевская дочь чуть в огне не погибла!

Не выдержал Николас, влетел на самый верх Восточной башни, выхватил из рук супруги полено и кинул в камин.

– Вот она, вот твоя дочь, взгляни! – кричал он, указывая на Эйнслин. – А это – жалкая деревяшка! Она не дышит, не плачет, не живет!

– А-а-а-а-а! – Давина, не слушая, кинулась в огонь. Выхватила занявшееся поленои, захлебываясь слезами, прижала к себе. Широкие шелковые рукава вспыхнули, как сухая трава. Николас, пораженный увиденным, замешкался лишь на мгновение, подскочил к супруге, желая отобрать у нее пылающую деревяшку.

– Нет! Доченька, моя дочка! – вопила королева, невзирая на огонь.

Николас метнулся к кровати, сорвал тяжелое покрывало, укутал жену, лишая пламя жизненных сил. Вжал в себя, вдыхая запах горелой ткани и кожи. На него тут же нахлынули воспоминания. Николас стиснул зубы, прогоняя их прочь. Он поднял глаза на придворных дам и в бешенстве прорычал:

– Что встали, гусыни? Быстро лекаря и таз с холодной водой!

Дамы разбежались, а Николас, чувствуя, как дрожит в его руках супруга, прижимал ее к себе, шепча в волосы слова утешения и мольбы о прощении. Давина молчала, и лишь сухие всхлипы вырывались у нее из груди.

Вскоре прибежал лекарь. Николасу казалось, что тот двигался очень медленно. Словно весь мир погрузился под толщу воды, и каждый шаг, каждый жест встречал сопротивление.

Они переложили королеву на кровать. Король отрешенно смотрел на тонкие, обожженные в черноту руки супруги, тисками сжимавшие обгоревшее полено, на зеленые рукава платья в уродливых подпалинах. Вены на его шее вздулись от обуревавшего горя и гнева. Он медленно повернулся к лекарю.

– Сделай все, что в твоих силах. Я к Ноденсу за помощью. Пусть назовет любую цену.

– Говорят, – произнес врач, не поднимая головы, – у сидов есть одна шкура. Если завернуться в нее, она исцелит любые раны. Я погрузил королеву в сон, но с такими ожогами помочь может только чудо.

Николас поднялся и направился к выходу. Ему нужно было это чудо.

У двери король остановился и взглянул на кормилицу, прижимавшую к себе ребенка.

– Во всем виновато это сидское отродье! Она девять месяцев отравляла кровь моей жены и, похоже, не угомонится, пока не сведет собственную мать в могилу. А я буду вынужден терпеть ее под своей крышей, каждый день глядеть в эти бирюзовые глаза и вспоминать глаза ее матери, в которые так и не успел насмотреться.

Николас ушел, а у кормилицы от страха и пережитого потрясения подкосились ноги, и она медленно осела на пол.

– Если королева умрет, – не отрываясь от работы, произнес лекарь, – то его величество, невзирая на договор с сидами, сделает все, чтобы и малышка не дожила до следующего дня.

– Клятва ведь магическая, – одними губами произнесла Грир, но мужчина услышал и горько усмехнулся.

– Магическая. Но это последнее, о чем будет думать король в минуту скорби.

* * *

Казалось, что до холмов сидов рукой подать. Король выехал из замка, пересек город, свернул в лес, и вот они, двери в волшебную страну, только постучись! Но на самом деле ведет в Сид не тропа, а намерение. Если гость и хозяин одинаково желают встречи, она непременно состоится. Но если туат де Дананн не захотят видеть незваного путника на пороге, то долго ему придется блуждать в тумане, разыскивая вход в нужный холм. И только крепкая воля да жажда жизни помогут путнику не сгинуть в чаще.

Ноденс не намеревался принимать короля людей. Он чувствовал угрозу, исходившую от него, и то, что сила этой угрозы превышала человеческий потенциал. Хозяин Холмов не сожалел о сделке. Уже сейчас было видно, что дочь его сильнее любого из детей богини Дану. А значит, полная цена за ее рождение еще не оплачена, и мироздание обязательно стребует свое. Однако чем позже это случится, тем лучше…

Долго плутал Николас по непроглядному лесу. Уже и рыцари, его сопровождавшие, сгинули в белесой мгле, и времени счет потерялся. Непонятно, час прошел или день. Ступал копытами конь по мягкому мху, и тонули шаги его в молочной тишине. Кругом словно вымерли все: ни пенья птиц, ни шелеста травы не слышно.

– Я все равно не вернусь домой! – прокричал Николас в темноту. И едва успел увернуться от хлестнувшей по лицу ветки.

Король натянул поводья, останавливая коня. Лес кругом напоминал натопленную мыльню. Душно и ни зги не видно.

– Я пришел к тебе с миром, Ноденс с Холмов! Убери туман и позволь мне пройти!

В ответ лишь насмешливо прокричала птица.

– Значит, так ты встречаешь гостей, – пробормотал Николас и достал из-за пазухи бутылек с зеленой жидкостью. Настойка стоила цену, равную годовому налогу небольшой деревушки, но Николас отдал эти деньги зельевару не моргнув и глазом, ибо от зелья из четырехлистного клевера, способного рассеивать морок сидов, зависели сейчас не только успех мероприятия, но и сама жизнь короля.

Николас вздохнул и сделал глоток горькой, терпкой настойки. Туман тут же рассеялся, а непослушная тропа легла под ноги. Всадник уверенно направил коня. Через пару часов Аргатлам – Холм короля Ноденса – вынырнул из-за пожелтевших деревьев.

Сид стоял у подножия. Его пепельные волосы трепал осенний ветер. У ног, высунув розовые языки, лежали три гончие.

– С какой целью ты, Николас, вновь нарушил древний договор и явился ко мне без приглашения? – прошелестел Ноденс, и темный лес за спиной человека вспыхнул десятками желтых глаз.

– Не со мной этот договор заключался, чтобы я его соблюдал, – прорычал Николас, но потом вспомнил, что здесь он на правах просителя, и поспешил спешиться. – Но к тебе я пришел как к старому другу и почти что родственнику, Ноденс. Давина при смерти.

И без того бледное лицо сида выцвело настолько, что стали видны тонкие вены, а из пепельных волос полезли оленьи рога.

– Что произошло?

– Ее безумие стало настолько сильно, что она кинулась в камин за поленом, решив, что горит ее дитя, – Николас сжал кулаки. Ему не хотелось говорить об этом, не хотелось признавать свою слабость и просить помощи. Он знал, что толку от этого приезда не будет, но, как утопающий, хватался за любую, даже самую тонкую соломинку.

– Пойдем в Холм, только не запирай дверь, ведь время для тебя потечет иначе.

Николас проследовал за королем сидов. Внутри Холма было светло, как днем, а воздух пьянил ароматами. Один прекрасный зал сменялся другим, но Николас шел, ничего не замечая кругом. Наконец перед ними возникло темное, затхлое помещение, освещенное лишь парой болотных огней. У дальней стены перед огромным котлом сидела старая горбатая сида.

– Да, мы бываем и такими, – произнес Ноденс, заметив изумление гостя. – Если долго жить среди людей, есть вашу пищу и дышать вашим воздухом, наша магия гаснет, и тело начинает стареть. Однако знания порой ценнее магии.

– Не тебе меня осуждать, среброволосый, – проскрипела старуха, жуя нижнюю губу. – Ты ведь сам пришел спрашивать о человеческой женщине.

– Раз ты знаешь, зачем я здесь, может, и скажешь, что нужно делать?

– Скажу. В лечении ран моя помощь не нужна, ты сам обладаешь тем, что способно помочь, а вот с душевной хворью все гораздо хуже. Но девочку можно спасти. В Давине течет тонкая струйка сидской крови, поэтому Холмы исцелят ее, но на землю людей она ступить уже не сможет.

– Нет! – прервал ее Николас. – Я не позволю! Сначала вы забрали у меня первенца, теперь хотите и жену. Не много ли?!

– Пойми. – Король сидов посмотрел человеку в глаза, – это ты пришел за помощью, ты собирался заплатить любую цену. Ты пил зелье четырехлистника и корежил магию этих мест. Я дам тебе слюну моих собак, и она исцелит любые раны, но рассудок твоей жене не вернет.

– Я слышал, у тебя есть шкура, способная излечить от всех болезней.

– Есть, но она не исцеляет душу. Поверь мне, Николас, твоей супруге будет здесь хорошо. Она получит долгожданный покой. Все земные заботы отступят, и она обретет счастье, вечную молодость и магию. А ты сможешь навещать ее в любое время. Да и когда твоя дочь вернется в Сид, у нее будет здесь родной человек.

Николас слушал это в полном молчании, наконец, когда Хозяин Холмов окончил, король задумчиво произнес:

– Мне кажется, там, в замке, ты неспроста заявил при всех моих поданных права на дочь.

– Тебе только кажется, друг мой, – покачал головой Ноденс. – Ты пришел тринадцать лет назад в мой тронный зал, объявил во всеуслышание свою просьбу и обещание. Я должен был поступить так же. Таков принцип магических клятв. Ну, так что ты решил? Привезешь в Холмы Давину?

– Привезу, – сдался Николас. – Пусть лучше она будет здоровой и счастливой с тобой, чем больной и убитой горем со мной.

– Тогда поспеши, – Ноденс направился к выходу. – Слюна моих собак обладает лечебным свойством. Смажь ею раны своей супруги, и они тут же заживут, а после сажай ее на коня и вези ко мне, дорога сама ляжет вам под ноги.

Николас слушал его и мысленно ликовал. Неужели у него получилось обмануть судьбу?! Неужели все сложится иначе и Давина будет спасена?! Во что обойдется ему эта сделка? В данный момент все переживания отошли на задний план. Спасти супругу казалось самым главным, самым важным. Он придумает, как жить дальше. Женится во второй раз или будет наведываться в Холмы и рано или поздно заберет своего законного наследника. Все это решаемо, главное его жена будет жить!

Счастливый и вдохновленный, с сотней мыслей в голове, Николас шел за Хозяином Холмов, задыхаясь от переполнявших мыслей и чувств, а потому, когда сид неожиданно остановился, едва не потерял равновесие, налетев на него. Николас отступил назад, озираясь по сторонам и пытаясь понять, почему Ноденс обернулся и так странно на него смотрит.

– Что случилось? – Николасу не терпелось вернуться домой.

– Кто-то закрыл дверь Холма, – глухо произнес Ноденс и сокрушенно добавил: – Прости.

– Что значит, кто-то закрыл дверь Холма? – не понял Николас. – Открой ее.

– Я-то открою, – Ноденс удрученно покачал головой, – но время здесь и на земле течет по-разному. Ты гостил у меня пару часов, а на поверхности прошло не меньше месяца. Мне очень жаль.

– Жаль? Тебе жаль?! – взревел Николас, хватая сида за ворот рубахи. – А как мне сейчас жаль! Поэтому слушай меня внимательно, Ноденс с Холмов. Клянусь всем, что у меня есть: если Давина к моему приезду окажется мертва, я сровняю твои Холмы с землей.

– Уходи, – Ноденс открыл дверь, – я не хочу воевать с тобой.

Николас сделал шаг, и дверь за его спиной захлопнулась. В лицо ударил колючий ветер. Коня нигде не было. На дереве висели оборванные поводья.

– Проклятые нелюди, – прошипел король и отправился домой.

Ничего не удерживало его на этот раз, и ближе к ночи он добрался до замка. Бренмар встретил его могильной тишиной и спущенными знаменами. Растолкав спавшего у порога слугу и велев срочно отыскать советников и лекаря, Николас, не медля ни минуты, помчался в Восточную башню. Ступени казались бесконечными. Но вот он – короткий коридор, ведущий в покои королевы. Николас дернул дверь. Еще раз, и еще, но та не поддавалась.

– Ее величество леди Давина скончалась на следующий день после вашего отъезда, сир, – ровный голос лэрда Умайла рассек тишину. Король огляделся и только сейчас заметил, что в пустом коридоре не горят факелы, у двери не стоит стража, а от стен тянет холодом.

– Сколько дней прошло с тех пор? – Николас прислонился лбом к деревянной двери.

– Почти пять недель, сир. Ваша лошадь пришла на третий день после смерти леди Давины, – голос советника дрогнул. – С порванными поводьями, но целыми стременами и нетронутой седельной сумкой. Мы не теряли надежды найти вас, сир. Месяц. Целый месяц егеря прочесывали лес вдоль и поперек, но все напрасно. Поползли слухи. Народ не хочет новой смуты, а сгинувший король, не оставивший наследника, – это очень страшно…

– А-а-а! – Кулак Николаса впечатался в тяжелую дубовую дверь. Боль отрезвила, позволила спасть пелене тягучего оцепенения. – Грег, как она умерла? – спросил король еле слышно.

– Во сне. Врач дал ей маковый отвар. И она ушла с улыбкой на устах. Я сам лично положил ее на костер и позволил насыпать курган в Долине королей…

– Покажешь потом.

Лэрд Умайл кивнул.

– Ваше величество! – На верх башни вбежал запыхавшийся лэрд Конна. – Как я рад вас видеть! Вы не представляете, сколько всего произошло за ваше отсутствие! Ваша жена…

– Я знаю, – перебил его Николас.

Первый советник со злобой уставился на обогнавшего его «товарища».

– О да! Соболезную! Я приказал повесить этого шарлатана-доктора за то, что он натворил. И да… – Лэрд Конна замялся, соображая, как правильней сформулировать мысль в свете текущих событий. – Девочка. Дочь вашей супруги.

– Что с Эйнслин? – Николас резко повернулся.

– О!!! Вы не знаете?! – Советник был рад, что сумел первым принести эту новость королю. – Малышку забрали сиды. В ночь, когда умерла наша горячо любимая королева, девочка и кормилица пропали, а в люльке нашли лишь три сухих ясеневых листа.

Николас сжал кулаки.

– Вот, значит, как?! Ну что же. Я поклялся защищать свою семью с мечом в руках, но сиды подлостью и обманом лишили меня самого дорогого. Теперь пусть трепещут, ибо не будет у них ни одной семьи, в которой не станут плакать по близкому. Завтра с утра собирайте совет, я объявляю войну Ноденсу с Холмов!

* * *

Мерно поскрипывая, катилась телега. В ней, зарывшись в душистую солому, дремала немолодая вдова с маленькой дочерью на руках. Старый крестьянин получил целых полсеребренника за то, что согласился доставить мать с дочкой в Фортгал.

Утром следующего дня Грир стояла посреди родной деревни и размышляла о своей дальнейшей судьбе. К отцу идти не хотелось – тот давно состарился, и всем заправлял старший брат со своей женой. Дом мужа обветшал и покосился, казалось, в нем давно никто не живет. Кормилица смотрела на темные провалы окон, страшась зайти.

– Чего топчешься на пороге как не родная? Нет твоего благоверного, схоронили их всей семьей в ту же зиму, что ты ушла. Теперь ты тут хозяйка, заходи, будем огонь разжигать, – раздался скрипучий старушечий голос, и на пороге появилась бабка отца, такая же старая и горбатая, как десять лет назад.

Глава 13. Сида нечестивого двора

Темная ночь с каждой минутой становилась все гуще, все плотней. Выбравшись из-под кустарников и огромных камней, она поглотила спящий лагерь и добралась до самых верхушек деревьев. Казалось, рассвет утонет, растворится в этой мгле и никогда уже солнце не взойдет из морских глубин. Но свет не сдавался. Словно золотые бусины рассыпались караульные костры. Возле одного из них сидел человек и смотрел на дрожащий огонь. Трещали ветки, выплевывая во мрак янтарные угольки, плясало, отбрасывая причудливые тени, пламя.

Человек устал и был ранен. Некогда добротная, дорогая бархатная одежда поизносилась, и даже тьма не могла скрыть ни бледность его заросшего лица, ни следы свежей штопки на рукаве, куда под пластину наплечника пришелся удар мечом.

Все мышцы болели так, словно воин ворочал камни в ущелье Шаллах, а не бился верхом. Они выиграли очередное сражение, с большим трудом и с большими потерями, но все же оттеснили сидов к морю. Одна беда – нелюди успели перебраться через реку и теперь засядут на узкой косе, но все равно бессмертным отступать некуда. Хотя, какие они бессмертные. Любое оружие: будь то меч, копье или стрела – обрывает их жизнь так же, как любого из людей. Другое дело, что сиды обладают магией. Им ведомо и колдовство, и хитрость. Они превосходят людей в ковке оружия, знают тайные свойства металлов, умеют видеть будущее и понимают, о чем говорят звезды.

Все время, пока шла война, сиды насылали на людей дожди и густые туманы, путали тропы и заманивали в болота. Но Николас пожелал сровнять Холмы с землей и с мощью древнего ледника прошел по землям детей богини Дану.

Правда, далеко не сразу король людей заметил, что убитые вчера враги сегодня вновь встали в строй. А когда заметил, вспомнил, что у волшебного народа есть еще один навык – врачевание. Много времени людям короля понадобилось, чтобы лишить их этого преимущества. Сначала они выследили и убили собак Хозяина Холмов, что оказалось легче сказать, чем сделать, потому как, во-первых, сид берег своих борзых, а во-вторых, умертвить животных следовало всех трех за раз, ибо если оставалась в живых хоть одна, то она зализывала раны и воскрешала своих сестер.

В «битве за трех сук», как ее прозвали солдаты, полегло полсотни отменных воинов.

Потом один из жрецов поведал, что у сидов есть священный источник, способный исцелять самые тяжелые из ран. Люди долго выслеживали волшебный родник. А когда нашли – засыпали его землей и камнями так, что даже памятного места не осталось. Защищали его дети богини Дану, как не защищали ни один из своих Холмов. Все, кто там стоял, полегли, хоть им и предлагали сдаться.

Уставшие, изголодавшиеся по домашнему теплу люди надеялись, что после битвы у волшебного родника сиды запросят мира, но не тут-то было. С севера на подмогу своим братьям прибыли три корабля. Страшен был их стяг – три черных ворона на белом полотне. Но ужаснее всего оказалась их предводительница, Кам Воронье Крыло – сида нечестивого двора, ярая и беспощадная к людям. Ее неудержимая сила и жажда крови переломили положение дел. Города и села объяло огнем, а войско короля Николаса впервые дрогнуло. Однако правитель не мог позволить себе поражение, и из оврага Бренмарского замка было поднято Огненное копье. Стоило Николасу взять его в руки, как оно ожило, требуя кровавую дань, а почуяв скорую битву, воспылало и запросилось в бой. Король с улыбкой на устах разжал пальцы, и оружие, высвободившись, устремлялось прямо в ряды врагов. Никто не мог устоять перед Огненным копьем и мощью короля людей, владевшего им. После сражения, вдоволь насытившись кровью, копье покорно вернулось к своему хозяину. Перевернув его в руке, Николас ударил древком лежащего рядом изрубленного воина, и раны того затянулись, а жилы и кости срослись. Увидев доселе небывалое чудо, люди во второй раз поверили, что их победа близка.

Однако, потерпев поражение, Кам Воронье Крыло сменила тактику. Она напитала Холмы своей темной силой, и теперь то, что срывали, за ночь возвращалось на место. Магия тянула жизнь из самой земли, иссушая и обескровливая все вокруг. Сама же воительница поделила сидов на малые отряды, и те, словно осы, жалили, нападая, изматывая людей.

Девять лет шла война, девять лет король, ведомый брачной клятвой, не смел убрать меч в ножны, уничтожая ненавистных сидов, и девять лет его друг, советник и тесть шел рядом.

Грег Умайл пошевелил затекшими плечами. Боль в руке вонзилась в сознание, прогоняя сон. Он мог бы попросить залечить рану. Скорее всего, перед новой битвой король потребует этого, но пока лэрд Умайл хотел чувствовать ее. Хотел чувствовать себя живым. То, что творилось сегодня ночью, казалось ему ненастоящим, неправильным. Слишком тихо кругом. Не шумит ветер в листве, не горланят лягушки, ни одна лошадь не всхрапнет. Даже цикады, и те молчат.

Советник отошел от костра и огляделся. Мир казался нарисованным: напитанный тьмой, выверенный и совершенно нереальный. Грег аккуратно достал из поясной сумки крохотный бутылек с зельем, сваренным из четырехлистного клевера – подарок короля, – и сделал глоток. Миг, и словно открылся театральный занавес. Вернулись тени, звуки, запахи. Со стороны чертополохового поля, у края которого они разбили лагерь, донеслись шорох и тихая ругань. Лэрд насторожился. Вдруг кто-то вскрикнул, и советник в свете яркой луны увидел высокий силуэт сида.

– Тревога! Нападение! – Советник сдернул с пояса рог и затрубил что есть мочи. Звук, громкий, низкий, разнесся по полю, пробуждая все живое, захлебнулся, оборвался стоном и затих. Острая стрела пробила Умайлу шею, но лагерь людей уже очнулся ото сна и морока.

* * *

Впервые за неполные пятьсот лет правления Хозяин Холмов столкнулся с силой, с которой не мог совладать. Он знал, что его народ превосходит людей сноровкой в искусствах и ремеслах, а потому относился к маложивущим снисходительно. Время от времени сиды выбирали молодых, любопытных и дерзких, чтобы поделиться знаниями. Иногда от связи сида и человека рождался ребенок, но далеко не всегда он оставался в Холмах. Так среди людей стали появляться сейдконы, спаконы и мастера гальдра, живущие намного дольше смертных и умеющие впитывать и отдавать мудрость. Вот и выходило, что люди постоянно соприкасались с волшебным народом, хоть и жили порознь. Человеческая кровь разбавляла сидскую, делала ее сильнее, а детей здоровее и выносливее. К тому же люди гораздо быстрее учились всему новому, и порой сидские идеи обращались в невероятные формы.

В начале времен великая богиня Дану намеренно крепко-накрепко связала два народа, желая, чтобы они гармонично развивались, дополняя друг друга. Но даже те сиды, что чтили традиции, находили людей скорее забавными зверушками, чем равными союзниками. А много веков назад среди детей богини Дану появились те, кто считал, что «зверушки» нуждаются в хозяйской руке, правильном воспитании и грамотном разведении. Королева Морриган, презрев заветы праматери, объявила себя человеческой богиней и стала вершить дела смертных, подчиняя их волю. Она стравливала целые страны, греясь огнем пожарищ. Ее магия, как и магия тех, кто следовал за ней, изменилась. Теперь уже не природа питала их, а человеческие страсти. Многие тогда оказались с ней не согласны и были объявлены предателями. Произошел раскол и первая война детей богини Дану. Бадб Морриган победила, но позволила всем проигравшим взять корабли и отплыть в земли, где спит солнце.

«Рано или поздно вы поймете, что людей нужно держать в страхе. Они как малые дети: не понимают слова “нет” и слишком быстро учатся плохому», – сказала она Нуаду на прощанье.

Ноденс родился после раскола, однако слова Морриган жили в его памяти. Но только сейчас он понял, насколько она была права и в то же время как сильно ошибалась. Люди, которых сиды едва ли воспринимали всерьез, жгли священные рощи, срывали холмы и разоряли святилища. Лучшие из детей богини Дану умерли, так и не сумев дать достойный отпор, а король Николас, не зная усталости, двигался вперед. А провидению все как будто было мало. И вот теперь перед троном Хозяина Холмов, скрестив на груди украшенные черной вязью руки и скаля белые, как глаза смерти, зубы, стоит Кам Воронье Крыло – сида нечестивого двора.

– Я не звал тебя, госпожа темной стороны луны, – прошелестел Ноденс вместо приветствия.

Гостья с насмешкой взглянула на своего собеседника и тряхнула смоляной гривой.

– Ну, попробуй прогони меня. Я приплыла со своей семьей и двором. Высадилась на севере, и вот я в центре человеческих земель. Знаешь, сколько туатов встретилось мне по пути? Ни одного живого. А вот головами мертвых местный королек успешно украшает дороги. Что, в ваших землях еще ходит поверье о том, что наши мертвые глаза светятся в ночи?

Ноденс впился удлинившимися когтями в перила трона, из волос его полезли оленьи рога, глаза почернели и утратили всякое сходство с человеческими.

– Что тебе нужно, почтенная Кам Воронье Крыло?

– Я предпочитаю, чтоб меня звали Кам Люга! – Воительница стряхнула со своего плеча крошечное воронье перо. – Моя мать отправила меня к вам, сказав, что только здесь я найду достойного соперника и добрую сечу.

– Как поживает белоликая Морриган? – Ноденс почувствовал жгучую ностальгию. С северных островов со времен переселения Пчелиного Волка не поступало вестей. Но при том культе войны, что воздвигла королева нечестивого двора, желающих оспорить ее право на трон должно быть как желудей под дубом. Тем не менее он чувствовал, что Бадб еще жива, а значит, придется ждать.

– О-о-о, спасибо за заботу, Хозяин Холмов, – Кам насмехалась и не скрывала этого. – Истинная королева так же молода и прекрасна, как тысячу лет назад, но тебе, перерожденному, не суждено смотреть на ее лик. Ты умрешь в этих землях.

– Как и ты, – проскрипело из дальнего угла зала. Кам медленно повернулась. К трону ковыляла старая, горбатая сида. Она обошла кругом гостью, разглядывая ее летящий изумрудный наряд, исписанные черной вязью руки, задумчиво пожевала губу и уселась на пол подле трона.

– Или старая ворона не пожелала сообщить тебе такую мелочь? – Сида достала из-за пазухи обугленную баранью лопатку и принялась скоблить ее ножом. – Хотя зачем? Останься ты на севере, не прошло бы и столетия, как трон стал бы твоим. А так… не по зубам тебе окажется противник, и сеча принесет не славу, а позор и унижение. Уходи, Кам, тебя тут быть не должно.

Воительница побелела. Круглый зрачок ее сузился, превращаясь в черную точку на янтаре.

– Всяк, взявший в руки оружие, уже мертв. Я знаю это и не боюсь смерти!

Старуха покачала головой.

– Извилистыми тропами порой ходят страхи, Кам Люга. И встречаем мы их не там, где ждем. Я сказала свое слово. Знай, у тебя хватит сил сойти с предназначенной тропы.

– Я услышала тебя, всеведущая. – Кам сняла с запястья золотой браслет и протянула старой сиде. – Поплачь обо мне, выстирай мою окровавленную рубаху. Я не сойду с предназначенного пути, – воительница подняла глаза на короля, – но теперь, зная свой вирд, я предлагаю тебе, Хозяин Холмов, договор. Смертельным дождем я прольюсь на земли людей, и не будет ни единого целого дома, ни единой полной семьи. Местный правитель захлебнется в крови, и мертвым падать станет некуда, ибо всюду будут тела. Ты же дашь мне клятву, что после кончины моей разделишь власть с Кайлех, дочерью Грианана, ибо течет в ней моя кровь.

Ноденс подпер подбородок кулаком. Вот оно – распутье. Сдаться на милость Николаса или разделить власть с нечестивым двором? Он вопросительно посмотрел на всеведущую.

– Оба ответа одинаково плохи, – проскрипела сида, – но ты выберешь худший для себя вариант – такова твоя плата за спасение туатов.

Хозяин Холмов прикрыл глаза. Ждать милости от короля людей уже не выйдет, Николас в своей слепой ярости зашел слишком далеко, да и ведут его, судя по знамениям, боги. Но и отдать власть нечестивой наследнице Морриган никак нельзя… С другой стороны, дети темной стороны луны, как ни крути, ближе людей. Их мотивы и помыслы понятны, а значит – они управляемы.

– Добро, Кам Люга, я даю тебе клятву, что после твоей смерти разделю власть над Сидом с твоим ребенком.

Воительница, изобразив насмешливый поклон, удалилась.

– Она не сулила тебе победу. – Старуха поднялась со своего места и повернулась к Лесному Царю.

– Верно, но и я не обещал разделить свою власть с дочерью Грианана.

– Пожалуй, это большее, что ты мог сделать. Ведь Николас не остановится, пока не изопьет чашу мести до дна. Но меня страшит не это, а то, что, встретившись с войском Кам, он вспомнит о копье.

– Пусть бы и так. По мне, чем больше детей темной стороны луны лягут в сече, тем лучше.

– Загребая жар чужими руками, ты рискуешь лишиться своего огня в очаге.

– Тлеющие угли моего очага раздуют дети, не так ли, Тэрлег?

Глаза старухи потеплели, она улыбнулась, отчего лицо ее, испещренное морщинами, стало похоже на кору дуба.

– Я отреклась от сида и отца, но малышка Эйнслин вырастет тебе славной дочерью. Человеческая кровь сильна в ней, а потому в свои три с половиной года девочка резво бегает и сносно лопочет. Но и сила Холмов в ней велика. Она так запутала дороги и тропы вокруг деревни, что никто чужой не может в нее попасть. Пока идет война, у нас ни одно поле не сгорело, ни одно хозяйство не было разрушено. Пожалуй, мы одни такие остались во всем королевстве.

Глава 14. Чертополохово поле

Лунный свет падал на лицо красивейшей из женщин, ласкал ее тонкую кожу. Кам прикрыла глаза. Тут же сознание наполнилось лязгом оружия и криками. Битва на равнине Героев крепко держала ее воспоминания в своих тисках. Потерять две трети отряда. Родных, близких, тех, кто поверил ей и пошел за ней. Странно, что до сих пор никто не оспорил ее право вести за собой туатов. Морриган за такое заставила бы съесть собственное нутро. А виной всему копье! Ноденс знал, какой подарочек оставил людям первый Хозяин Холмов. Знал и с радостью отправлял детей темной стороны луны умирать. Хорошо людям, годы стирают из памяти даже самые тяжелые моменты, оставляя лишь тупую боль. Сиды помнят все, и шесть лет, прошедшие с той самой битвы, казались шестью днями. Стоило ей закрыть глаза, как Кам вновь видела летящее Огненное копье. Видела, как ее хранитель ложа замертво падал. Видела, как мечется охваченная пламенем молодая воительница, лишь декаду назад получившая право брать в руки меч. А дальше все мнется, как старый пергамент, сливается в общий гул…

Когда тот бой завершился, люди зажгли костры и сложили на них все тела без разбора, отправив мертвых сидов на суд к человеческим богам. Кам скривилась. Вряд ли Высокий смог помочь своим собратьям. Силенок не хватит.

– Маха окрасила ночь чернильной мглой. Ты уверена, что сейчас подходящее время для атаки? Мы могли бы использовать тьму, чтобы уйти. Маха сказала, что видит воинов твоих в красных рубахах, а тебя с окровавленными по локоть руками. Я не смогла понять ее видение, и мне это не нравится, – Кайлех Зимнее Солнышко, всеобщая любимица и хохотушка, нахмурила шелковые брови.

– Для нас не бывает плохих ночей, дочь моя. Лагерь людей тих. Они устали и спят. Мы три недели отступали, выматывая их, жаля и не давая ни минуты покоя. Они ранены и голодны. Сегодня отличная ночь для битвы. Я чувствую, ее воспоют в легендах.

– Было бы неплохо… – Кайлех скривила нос. – За эти годы война мне порядком надоела. Вначале было весело, но знаешь, что? Местные говорят, что за девять лет противостояния родились новые люди, а те, что были младенцами, возмужали и взяли оружие. Я тут посчитала: если они так быстро плодятся, то в конце концов одержат верх. Был бы у нас дракон…

– Но у нас нет дракона, Кайлех! – грубо прервала ее Кам. – Никого нет, кроме нас самих. Никто не стоит за нами, и никто не ждет нас впереди, запомни это.

– Ты поэтому покинула королеву, да? – едва слышно спросила юная сида.

– И поэтому тоже… – Кам отвернулась. Признавать подобное было больно, да и не открылась бы она никогда, если бы не предсказание всеведущей. – Три достоинства есть у великой Морриган: она умна, хитра и беспощадна. И три недостатка дано ей: она красива, властолюбива и плодовита. Много мужчин принимало ее ложе, много детей вышло из чрева ее… Да вот только ни один из них сотую луну не встретил. Меня же ночное солнце берегло. Я была достаточно сильна, чтобы побеждать в стычках, и достаточно умна, чтобы всегда просить у королевы то, что смогла бы взять силой. Морриган позволила мне завести семью и двор. Я стала ее тенью, левой рукой, обвинителем и палачом. Я знала, что танцую в зале, кишащем змеями, но самонадеянно верила, что не оступлюсь. Однако все изменилось, когда ко мне пришла Маха и сказала, что видит меня королевой. Я испугалась. Ведь если моей провидице открылось такое, то и Морриган тоже все известно. А значит, мне и всем, кто за мной стоял, грозила смерть. В тот день я пошла к матери и спросила, есть ли для меня какое дело, и тогда Морриган сказала, что ее предсказатели велели мне отправляться на запад, к туат де Дананн. Я могла остаться и попытаться оспорить власть королевы, но испугалась, покорилась ее воле и отступила. А теперь большая часть воинов, что ушли со мной, мертвы. И убили их люди… О великая луна! Так, наверно, чувствует себя пастух, когда обезумевшее стадо овец роняет его наземь и топчет копытами. Я ранее не видела, чтобы бессмертных убивали в таком количестве. Неужели этот глупый король не понимает, что наши женщины не нарожают за десять лет и сотни туатов?!

– Мы могли бы найти другие земли. – Кайлех с тревогой взглянула на мать. – Помнишь того смешного человеческого моряка Лейва? Он рассказывал о земле винограда, дальше на западе. С ним было весело играть. Под конец бедняга вообще перестал спускаться на каменистый берег, наверное, шелти его прибрали к себе.

Кам посмотрела на дочь. Она никогда не могла понять, кто прячется под маской недалекой хохотушки.

– Ладно, луна вошла в полную силу. Собирай туатов, я буду ткать мост через реку.

Кайлех упорхнула, а Кам протянула руку, и лунный луч лег на ее ладонь. Ловкие пальцы подхватили серебристый шелк, поделили его на тонкие пряди, тянули, свивали. Блестело в руках веретено, вилась тонкая ровница. Виток, еще один, и вот уже натянута крепкая нить, снует челнок, стучит бердо, ткется лунный мост через реку.

Сиды, укутанные тьмой, босыми ногами бесшумно вступили на волшебный мост. Ни одного смертного такая переправа не выдержала бы, но у детей темной стороны луны свои секреты. Они могли искупаться в лунном свете или голыми руками взять невесомый серебристый луч. Только вот беда – любая одежда, даже самая тонкая, рассеивала магию. А потому войско Кам продвигалось по лунному мосту, сняв сапоги.

Первым переправился храбрый Дугальд. Он надеялся, что Кам оценит его удаль в бою и сделает хранителем ложа.

Сид спрыгнул с моста в траву и взвыл от боли, напоровшись на листья чертополоха.

* * *

Кам Воронье Крыло оказалась права. Битва на поле чертополоха действительно стала легендарной. Люди, очнувшиеся от морока, окружили сидов, словно стая диких волков. Бессмертные, отрезанные рекой, поняли, что угодили в собственную западню, и бились с отчаянием загнанного зверя. Каждый знал – враг пощады не даст, и каждый продавал свою жизнь втридорога. Страшна была ночная сеча, но страшнее всего оказался рассвет. Вновь воскресшее солнце пожалело, что увидело этот день, и скрылось за вуалью темных туч.

Утренний туман рассеялся, и люди увидели, что все чертополоховое поле усеяно телами. Мертвые лежали на живых, а живые, уставшие и израненные, падали на мертвых. Зеленая трава бурела от крови, а ярко-фиолетовые цветы чертополоха распускались из зияющих ран. Настолько лютой, тесной, кровавой и дикой была эта битва.

В полной тишине раздался гром, и Николас почувствовал, как брачная клятва разжала ледяные тиски. Он размазал по лицу первые капли дождя, дабы никто не видел на грязных щеках его две ровные дорожки. Месть свершилась, но она не вернула ему утраченное.

«Зачем же ты тогда нужна, если не приносишь ни радости, ни успокоения?! Отчего, забрав так много, ты ничего не даешь взамен? Я как раб, жаждущий свободы, шел, скованный клятвой. И вот нет более в земле сидов ни одной семьи, где бы не выла банши. Так отчего же на сердце не радость, а пустота? Я достиг того, чего хотел, и могу наконец вложить меч в ножны. Но, раздери меня Фенрир, если я сыт этой местью! Нет… клятва так долго терзала холодом мое сердце, что оно привыкло биться о ледяной панцирь. Но я знаю, кто растопит его».

Николас оглядел пленников. Худые, измученные, с черными провалами вместо глаз. Они стояли молча, гордо подняв головы. Но сейчас его интересовала только одна сида. Та, которая шесть лет не давала ему покоя, та, которая дни напролет изматывала его людей, а ночами терзала во снах его самого. Та, которая сегодня соткала лунный мост и возглавила атаку.

– Кам Воронье Крыло, – гаркнул Николас, – выйди, и я сохраню жизнь тебе и твоим людям!

Стоило королю произнести это, как в него полетел сгусток сырой тьмы. Мелькнуло в руке Огненное копье, отражая удар, и вот уже Николас направляет раскаленный наконечник в шею растрепанной черноволосой сиды.

– Так вот ты какая, воительница нечестивого двора, – почти нежно произнес король, опуская оружие. Взгляд его скользнул по стройному телу и остановился на испещренных вязью руках. Черные узоры напоминали размазанную копоть. Перед глазами встали обожженные предплечья супруги. Николас почувствовал запах гари. Сглотнул, прогоняя дурноту, а после кликнул гвардейцев: – Отрубите этой ведьме руки, прижгите и приведите обратно, нам есть о чем поговорить.

– Не смей! – Николаса обожгло зимним ветром, и перед ним возникла другая пленница. Тонкая, почти прозрачная, с иссиня-бледной кожей и при этом неуловимо похожая на желтоглазую предводительницу сидов. – Сделаешь это – прокляну. Захиреет твое семя и некому будет передать трон.

– Кайлех, замолчи! – Кам впервые изменило самообладание. Она готова была принять пытки и смерть, но страх накатил волной, когда ей представилось, что дочь пройдет этот путь вместо нее.

– Не властны надо мной проклятья, глупая сида! – рявкнул Николас и потянулся к квилону[39]. – Меня ведут боги.

– Ты не тронешь ее, человек! – прошипела воительница, закрывая собой дочь, и сотни ворон, приманенных на чертополоховое поле поживой, каркнули в один голос. Николаса пробрал мороз. Эти сиды нечестивого двора не были похожи на своих утонченных собратьев. Неистовое, опасное, непокорное племя. Их дикая магия будоражила сознание, а неукротимый характер разжигал заиндевевшую кровь.

– О прекрасная Кам, я не сделаю твоей дочери ничего дурного, – промурлыкал король, перекатывая на языке каждое слово. – Если ты, конечно, не заставишь меня долго ждать.

Он кивнул, и воины увели предводительницу сидов. В полной тишине раздался женский крик, и перепуганные вороны, громко каркая, взметнулись в небо.

Не прошло и шестой части часа, как взмокшую, с отрубленными руками и прокушенной губой Кам поставили перед Николасом.

– Вот видишь, я, как и обещал, даже пальцем не тронул эту прекрасную деву. Что ты на это скажешь, о грозная воительница?

– Что ты такая же вшебородая скотина, как и десять минут назад! – прохрипела Кам.

– Больно? – Николас нежно приподнял пальцами женский подбородок. – Сейчас все пройдет. – Он перевернул копье и древком коснулся сиды. Раны на ее теле тут же затянулись, а обожженные обрубки зарубцевались.

– Прости, но руки оно вернуть не в силах. Хотя… думаю, так даже лучше. Теперь ты не сможешь творить свою ужасную волшбу… А меня не будут мучить ненужные воспоминания.

Рядом всхлипнула Кайлех:

– Чудовище!

Николас повернулся к ней, и глаза его опасно блеснули.

– О, когда сиды толкуют о морали – прячь детей. Это вы пришли войной в мои земли, – прорычал он. – Это вы жгли мои города и разоряли деревни. Так по какому праву ты, девочка, называешь меня чудовищем?

– Ты первым поднял меч на моих братьев. – Боль отступила, и Кам изо всех сил попыталась перетянуть гнев правителя на себя.

– Братьев?! – Николас запрокинул голову и расхохотался. – Воистину девять лет следовало дышать дорожной пылью, гарью и конским потом, дабы услышать такое. Ну что ж, моя драгоценная Кам, я отпущу твою дочь к нашему «брату». Пусть она пойдет и скажет, что я жду его на этом поле, дабы оговорить условия его пребывания на моей земле. И еще пусть скажет, что каждый день промедления будет стоить ему одной сидской жизни. Так что советую поторопиться.

Кам подняла на Николаса глаза.

– Скажи, что отпускаешь ее, человек.

– Насовсем? – Правитель сделал вид, что задумался.

– Да.

– О, это большой дар. Что столь ценного ты можешь дать мне взамен?

Кам выпрямилась и расправила плечи, черный зрачок затопил глаза, а рот скривился в оскал.

– Дитя. За жизнь моего ребенка я дам тебе то, чего лишил Ноденс – истинного наследника этих земель. У тебя будет сын от сиды королевских кровей. Магией, силой и статью обладают наши дети от людей. И нет им равных в бою и знании законов. Скажи, король, хочешь ты себе такого наследника?

Николас облизнул пересохшие губы. В данный момент он хотел не наследника, а сиду, сулившую его.

– Будь, по-твоему, Кам Воронье Крыло. Я отпускаю Кайлех. Ты же будешь моей женой. Снимай одежды.

Дочь Грианана услышала освобождающее слово и, обернувшись ледяным ветром, взмыла ввысь. Она видела, как человеческий король овладевает матерью на чертополоховом поле на глазах у своих воинов и пленных сидов. Слышала, как ломаются колючие стебли под соединенными телами, ощущала запах боли и повторяла: «Вот она, цена, уплаченная за мое право разделить власть в Холмах. Что ж, я приму ее в долг и верну с лихвой».

Глава 15. Проклятье Кам

К Ноденсу Кайлех прибыла в полдень. Правитель сидов выслушал ее с бесстрастным лицом, кивнул и поднялся.

– Следуй за мной в глубь холма, Зимнее Солнце. Мы будем на месте до заката. Сегодня не умрет ни один туат.

– Не стоит давать обещаний, о соправитель, исполнить которые ты не в силах. Кам Люга еще жива, но ее вирд – смерть, и иные пути отсечены.

– Рано ты мед погребальный разливать стала, Кайлех. – Ноденс сделал вид, что не заметил, как назвала его молодая сида. Пусть тешит пока себя этой мыслью. Но покуда Кам жива, лишь он правит Холмами, а если поверженная воительница исполнит условия сделки с Николасом, у нее появится еще один ребенок. Но, в отличие от Кайлех, воспитанный вдалеке от традиций нечестивого двора. Вот с ним можно будет разделить трон, не нарушая клятвы.

– Ты молода, но мудрость неподвластна возрасту, – продолжил он, шагая сквозь темные коридоры Холмов. – Слушай и запоминай. У всякого, кто ходит по этой земле, вирд – смерть, а вот какой тропой к ней прийти, мы решаем сами. Каждое наше слово, каждый наш шаг или жест открывает один путь, пусть и прячет сотню иных. Неужто не поняла ты, что Кам Люга легко могла уйти сегодня на перерождение. Полетала бы год-другой мухой и возродилась бы в новом теле. Но она поспешила выкупить твою свободу и отсрочить свою смерть.

– Так что, судьбу можно обойти?

Ноденс пожал плечом. Интересные мысли роятся в голове у молодой дочери Грианана.

– Судьба не скала, не столб, не вода стоячая. Она хитра и коварна, как лесное болото. Ты можешь знать нужные тропы, а можешь рухнуть с первой кочки, и она поглотит, утянет в трясину, свяжет по рукам и ногам. Маши руками не маши, кричи не кричи – все одно.

– Значит, я выучу все тропы, – сжав кулаки, произнесла Кайлех.

– Ты – да, – согласился Ноденс. – Мы пришли. Это холм Бан Финд, и вон чертополоховое поле недалеко. Я буду сам говорить с королем, а ты проведай мать.

Рядом с Холмом паслись две взнузданные лошади. Черная и белая. Крепкие, широкогрудые, со вьющимися хвостами и гривами.

– Как?! – восхищенно выдохнула Кайлех.

– Да, это тебе не людей морочить, Зимнее Солнце, – усмехнулся Хозяин Холмов, вскользь подмечая хмурый взгляд и заострившиеся скулы своей спутницы.

В лагерь людей двое сидов прибыли в назначенный срок. Ноденс покривился, чувствуя запах гари от погребальных костров. Король людей вышел встречать его в чистых одеждах и с умасленными волосами.

– Я смотрю, ты прибыл без охраны, Хозяин Холмов. Ты настолько бесстрашен или, напротив, решил показать, что покорен моей воле? – подивился Николас.

– Ни то и ни другое. Просто мне открыта моя смерть… – Ноденс замолчал.

– Ты хочешь сказать, что знаешь, что умрешь не от моей руки, и потому пренебрег охраной?

– Или то, что приму смерть именно от тебя, и решил не подвергать опасности братьев. – Сид посмотрел на задумчиво пригладившего бороду правителя. – Ты мне лучше скажи, полна ли чаша мести?

– Она налита доверху. Я пью ее, однако она остается полной. Но всякую войну следует заканчивать миром.

– Ты сделал мне довольно зла, правитель каменного леса, теперь хочешь успокоить свой дух договором?

– Все так, – Николас вышел на середину поля. – Слушай мои условия. Ты можешь или согласиться на них, или взять корабли моей супруги и уйти искать новые земли.

– Ты взял Кам в жены? – Ноденс удивленно поднял брови.

– Мы босые трижды при свидетелях обошли вокруг пылающего костра. Это видели мои воины и пленные. Теперь она королева Альбы. Не переживай, я не брал с нее клятв сверх той, что она сама мне дала.

Ноденс и не беспокоился. Он знал, что нечестивый двор легко клянется и ловко обходит данные клятвы. И Николаса от связи с Кам ждет скорее беда, чем радость. Но рассказывать о таком Хозяин Холмов не стал. Кто сеет зло, пожнет расправу.

– Что ж, прости, что без свадебного подарка. Хотя нет… погоди. Вот мой дар, запоминай: твоему сыну, рожденному от Кам, я дарю колодец, что стоит посередине Бернамского леса.

– Я позвал тебя требовать, а не просить, – зло бросил Николас, не зная, чего ждать от странного дара. – Слушай меня и запоминай. Я милостью своей позволяю тебе и твоему народу жить на моей земле. Отпускаю твоих воинов и не возьму золота за разоренные земли. Но я желаю, чтобы ты исполнил три моих требования: во-первых, ты отдашь мне меч Нуада, во-вторых, скроешь Сид от людских глаз и, в-третьих, все ваши священные рощи отныне подлежат вырубке.

Ноденс глубоко задумался. Он знал, что Николас поставит условия. Но думал, что он потребует реликвий, золота и знаний.

– Зачем тебе сокрытие Холмов и вырубка священных деревьев? – спросил он.

– О, тут все очень просто, друг мой. Я желаю, чтобы ты применил свои чары и набросил на Сид покров невидимости, для того чтобы люди со временем забыли о вас и перестали надеяться на ваши знания, силу и магию. Пусть живут своим умом. Это произойдет не сразу. Пройдут поколения, и вы превратитесь в быль, миф, а после и вовсе в сказку. Вам это тоже пойдет на пользу. Но сначала вырубят все священные дубы, ясени и тисы. А вот это я желаю сделать для того, чтобы люди помнили. Каждый, кто шел со мной в бой, каждый, кто оплакивал погибших, кто голодал и болел, будет иметь право вырубать ваши деревья для своих нужд.

– Так надолго леса не хватит.

– Не переживай, Бернамский лес останется цел. Мне нужно место, где можно охотиться.

– Добро. Я готов выполнить твои требования, но мне тоже нужно охотиться. А мои подданные не могут все время жить в Холмах. Дай нам время с Самхейна по Йоль[40], когда мы смогли бы покидать Сид для празднования свадеб и проведения большой охоты. И… – Ноденс замялся. – Позволь мне забрать не только пленных, но и мертвых. Вы жжете тела, а мы предаем их земле, насыщая ее.

Король, не задумываясь, кивнул. И со всей мощи воткнул Огненное копье в середину поля.

– Я, Николас Хредель, правитель Альбы, принимаю в дар от Ноденса с Холмов меч Нуада и обещания скрыть Сид. Так же, в качестве платы, мы возьмем ваши священные дубы, ясени и тисы. В ответ на это клянусь, что я и народ мой первыми не поднимем более меч на волшебный народ, не будем рубить Бернамский лес, за исключением оговоренных деревьев, и позволим сидам покидать Холмы с Самхейна по Йоль.

– Я, Ноденс с Холмов, принимаю требования Николаса из каменного леса и в знак мира передаю меч Нуада в руки его. – Он отвязал с пояса клинок в ножнах и протянул его королю.

Николас принял его и произнес:

– Да будет Огненное копье хранителем этого договора, «а я – стражем его исполнения».

И в третий раз за вечер удивился Ноденс, ибо вросло копье в землю, вспыхнуло, словно факел, и огонь был виден на многие сотни ярдов вокруг.

* * *

Так завершилась вторая война людей с туат де Дананн. Девять лет походов и сражений подошли к концу. Из двадцати трех лет правления короля Николаса только два оказались мирными. Эти годы взрастили целое поколение, что держало меч крепче, чем плуг. Тем не менее люд ликовал. Воинов встречали цветами и песнями, и только в карету королевы летели комья грязи и гнилые яблоки. Николас выделил отряд охраны. То ли защищать сиду от людей, то ли людей от сиды.

Кам с отвращением смотрела на свои культи. Колдовать она не могла. У нее, как у всякой сейдконы, основная сила заключалась в руках, а не в словах. Ведь любое магическое слово должно быть подкреплено действием, иначе толку в нем не больше, чем в детском лепете. Правда, воительница могла бы плюнуть на мостовую да произнести проклятье позаковыристей. Призвать чуму ей бы, пожалуй, злости хватило. Кам криво улыбнулась, представляя, как каждый уходит с площади, унося в свой дом заразу. Жаль только, такие магические болезни заканчиваются так же быстро, как и вспыхивают. Два-три десятка умерших в масштабах королевства – сущий пустяк. Этот надменный королек и не заметит. Э… Нет. Месть, как удар кинжалом, должна быть хорошо подготовлена, безупречно выверена и осуществлена в самый подходящий момент. Тогда одного удара в нужное место будет достаточно. «Будет тебе наследник, глупый король, сам не рад станешь, что со мной связался».

В замке королеве отвели Восточную башню. Николас приказал завесить каменные стены огромными гобеленами со сценами охоты, в углы поставить тяжелые кадки с живыми деревьями, а на пол постелить зеленый шелковый ковер. В камине всегда горел огонь, но сам очаг был закрыт кованой решеткой. Внутреннее убранство покоев напоминало то, что довелось видеть Николасу в Холмах. Однако двери и окна покоев были отделаны холодным железом, а подпол коридора, где неустанно караулила стража, засыпан солью. Не сбежишь. Но Кам и не планировала покидать башню. Во всяком случае, живой.

«Сбылось твое предсказание, всевидящая Маха, я стала королевой. Как бы я ни бежала от судьбы, она меня нагнала».

Николас приходил каждую ночь до той поры, пока положение Кам это позволяло. Королева была тиха и покорна.

«Надо же, как истинный хранитель ложа. Не дает постели остыть, а жене – заскучать», – думала Кам, глядя, как колышутся в такт скрипу кровати пыльные складки балдахина.

* * *

Умирала и вновь возрождалась луна. Один месяц сменялся другим. Наступила и прошла темная часть года. Люди отпраздновали долгожданный Белтайн. Всюду, сколько хватало взора, расцвел желтым ковром утесник[41]. И вот в один из таких дней в замок вошла увешанная амулетами высокая дородная повитуха. У королевы начались схватки.

– У нее же нет ни капли магии! – Кам попыталась потереть культями поясницу. Боль накатывала волнами, но пока минуты покоя длились дольше.

– Естественно, – Николас сидел за застеленным белой скатертью столом и ужинал, – я не собираюсь очередного ребенка отдавать твоим «братьям».

– Больно им надо. – Кам подошла к окну, желая вдохнуть побольше холодного воздуха. Железная оковка доставляла неудобства, но не жгла, как в первые месяцы заточения.

– Так, девки, быстро ставни позакрывали, госпоже волосы расплели да на кровать ее уложили, – трубой загрохотала повитуха. – Вы, ваша милость, тута сидеть будете, шоб засвидетельствовать, что нелюди ребеночка не поменяют, али в пиршественный зал пойдете?

– Тут буду, – хмуро отозвался Николас.

– Ну, тута так тута. Только коридорным скажите, пусть вона идут. А то, когда мужиков рядом много, на свет девки родются. Приманиваете вы их.

Николас встал и вышел отдать приказ страже покинуть башню. Сам он намеревался присутствовать при рождении сына.

– Тряпки несите, какие есть, да согрейте госпоже вина со специями. Ты рожала уже, нелюдка? – впервые обратилась к Кам повитуха.

– Рожала. Руки со щелоком вымой. И окна закрывать не смей, от духоты раньше времени помру здесь, – холодно бросила сида.

Повитуха дернулась, покраснела, отчего на лице стали заметны белые оспенные рубцы.

– Эка всяка недобитка мной помыкать будет! Своих рук нет, она к моим пристает!

Хлопнула дверь, и Николас вернулся на свой наблюдательный пункт.

– Если ты не хочешь, чтобы твой сын подхватил заразу, пусть эта свинопаска выскоблит руки да ставни распахнет, а то натопили, как у Велунда в кузне.

– Не то что? – Николас удивленно поднял брови. Только что Кам сказала больше слов, чем за прошедшие девять месяцев.

– Ничего. Лягу и прикажу своему сердцу биться медленнее, а крови становиться гуще. Думаю, мне хватит пятой части часа, чтобы отделить дух от тела. Дальше неисполненная клятва не позволит мне уйти на перерождение, и я стану злобным броллаханом[42], не знающим собственного обличья.

Очередная схватка заставила Кам замолчать.

– Хоть бы крупицу магии, унять боль.

– Моя подойдет? – Король встал из-за стола, а Кам поняла, что произнесла последние слова вслух.

– Да, – решила не спорить она. Силы следовало беречь. – Тех крох, что у тебя есть, хватит ненадолго. Подойди ближе и положи руки мне на спину. Вот так, замечательно… И пусть эти феи безмозглые откроют окно!

Николас кивнул служанкам, и те выполнили указание. Повитуха, громко топая, ушла на кухню чистить руки.

– Родишь наследника, – Николас нагнулся к самому уху Кам, – и ты свободна. Неволить не буду. Но я хотел бы, чтоб ты осталась в замке. Я говорил с Ноденсом, у него есть лекарь, который сделает тебе серебряные руки. Сказал, что они будут как настоящие, хоть шелком вышивай, хоть на лире играй. Останься, прошу, и я сниму все обязательства с сидов. Разрешу им покидать Холмы, перестану рубить рощи. Только не уходи.

Кам сглотнула. Слова пьянили. Обменять месть на благополучие своего народа. Вернуть все на круги своя. Воспитывать сына и прожить долгую жизнь королевой людей. Николас уже немолод, борода да волосы в серебре. Сколько ему еще жить: десять лет, двадцать? Разве это срок для сиды? А дальше, как Бадб Морриган, объявить себя перерожденной богиней. Покорить людей и сидов… Заманчиво. Красиво. Кам готова была согласиться, она прикрыла глаза, представляя, как возьмет серебряными руками ребенка, как сядет на трон, а внизу у ее ног будет стоять Ноденс. Но вместо этого в памяти всплыл древний закон. Калека не может править сидами. Хозяин Холмов знал это лучше других. И вместо замка и идиллии с ребенком на руках ей вспомнился бой среди королевских курганов. Крики, кровь и хрустальные глаза хранителя ложа… Его не вернешь, как и других. А убийца стоит рядом, и она беззаботно подставляет ему спину.

«Да, Люга, растеклась, словно медуза на берегу, забыла, что рядом враг, а во чреве его дитя. Разнежилась в каменных стенах да на перине пуховой».

Кам подобралась и легко, словно морской угорь, выскользнула из рук короля.

– Все. Твоей магии едва хватило снять приступ.

Николас хмыкнул в бороду и отошел. Вернулась недовольная повитуха. Служанки вскипятили тряпки и нагрели воду для обмывания младенца. В какой-то момент неторопливая маета сменилась сосредоточенной работой. Рожать сидя, держась за скрученное в жгут полотенце, Кам не могла, поэтому ее уложили на перину, и повитуха, хмурясь и бранясь, как последний башмачник, нависала всем своим исполинским ростом над кроватью и цедила сквозь зубы:

– Тужься, да тужься же ты, худосошная!

Наконец задремавший было Николас услышал плач ребенка.

– Мальчик у вас, ваша милость, – пробасила повитуха, обмывая крошечного сморщенного человечка в бадье. – Несите ритуальную чашу.

– Сначала имя, – прокаркала Кам.

Николас кивнул. Взял запеленатого ребенка, подошел к сиде и положил его на грудь. Сида неуклюже прижала тельце культями.

– Посмотри, как он красив. Черные, как у тебя, волосы, белая, как у тебя, кожа, сиреневые глазки. Интересно, почему они такие? – Кам рассматривала мальчика, но на последней фразе дернулась, как от удара, и подняла на короля янтарные глаза. Николас замолчал, глядя на супругу.

– Тебе интересно, – прошипела она. – Что ж, на этот вопрос легко ответить.

Кам потянула зубами завязку камизы, высвобождая белую грудь. Новорожденный малыш засопел носом, чувствуя материнское молоко. Присосался, ощущая тепло и защиту. Кам крепче прижала его к себе, поднимаясь с кровати. Злость придала ей сил, вернула развеявшуюся уверенность. Сида прошипела проклятье и пнула ногой корзинку с тряпками. Те рассыпались по полу шипящими змеями.

Николас отступил на шаг и уперся в каменную стену. Висевший плотный шерстяной гобелен не спасал, и холод пробирал спину, замораживая кости.

Кам подняла на короля налитые чернотой глаза. На лице ее проступили перья, а нос изогнулся.

– Посмотри, король, и хорошенько запомни. У твоего сына глаза, как те цветы, что проросли из ран моих воинов. Чертополох! Ребенок поверженной матери. Отныне любая женщина, взглянувшая на него, падет замертво. Пусть его уродство станет так же сильно, как моя ненависть к людям. Он, как репейник, что разорвал мою спину во время зачатия, будет пускать кровь всякому, кто коснется его!

Сказав это, Кам прошла босыми ногами по полу, словно он не кишел змеями, впечатала младенца в руки опешившего отца и с широкой улыбкой на прекрасном лице повернулась к окну.

– Пусть кровь моя скрепит проклятье, – произнесла она, и едва успел король понять, что сейчас случится, рухнула вниз.

Змеи тотчас исчезли, а младенец начал кричать и выгибаться. Слева на спине стал расти горб. Кожа на теле морщилась, сминалась, словно сухой пергамент, трескалась, сочась сукровицей.

Опешившая от увиденного повитуха подскочила к младенцу.

– Выкини, выкини это отродье вслед за матерью! – прокричала она, но тут же свалилась замертво.

Король прижал младенца к себе, ото всех его защищая.

– Пошли вон! – гаркнул он служанкам. – И позовите моего советника! Немедленно!

Николас поднял с пола ритуальную чашу, повертел ее, раздумывая, как быть дальше. Потом, все же не отпуская младенца с рук, резанул себя по запястью. Несколько красных капель упало на дно. Николас добавил к ним немного вина, перемешал и поднес к губам младенца.

Глава 16. Противовес

– Не стоит этого делать, сир, – запыхавшийся лэрд Конна возник в дверях. – Лучше придушить его и сказать всем, что королева не смогла разрешиться от бремени.

– У тебя есть дети, Льял? – Николас поднял на советника тяжелый взгляд.

– Нет, сир, только племянница.

– Тогда понятно, почему ты говоришь мне такое. На первый раз я прощу тебя, но впредь постарайся, чтобы твои советы были более разумны, – Николас влил в младенца ритуальную смесь. – Я признаю его своим сыном и наследником.

– Но король не может быть изувеченным! – Советник был в ужасе от увиденного.

– Он не изувечен, а проклят. И потрудись скрыть этот факт. Найди слепую кормилицу. Мой сын не должен испытывать голод и неудобства. Остальные слуги пусть будут мужчинами. И вот еще что: моя супруга мертва. Я желаю, чтобы ей насыпали курган в Долине королей. Она заслужила свое право покоиться там… – Николас замолчал, а потом все же закончил: – Мне кажется, она так и не вернулась с той битвы. Жаль, но месть порождает лишь месть и ничего иного. Ненависть замыкается колесом и мчится под гору, круша все на своем пути.

– Ваше величество, это лишнее. Она сида, предавшая ваше расположение и проклявшая наследника. Кинуть тело собакам, и дело с концом.

Николас вздохнул, сил на спор с советником не было. Однако оставить дерзость без ответа он не мог.

– Как ты думаешь, Льял, мне лучше женить тебя, а потом приказать умертвить супругу и бросить ее тело псам или все же вздернуть тебя самого за непристойные речи в сторону своей королевы? И с каких это пор ты стал перечить моим прямым приказам?!

Советник поджал нижнюю губу, и алая полоса рта целиком исчезла в складках кожи. Он не любил, когда ему указывали, как поступать. Пока король и лэрд Умайл воевали, лэрд Конна полностью взял на себя бразды правления страной и сейчас с неохотой возвращал власть. Поклонившись, он вышел, и только одна мысль грела его душу. Как бы ни упирался король, уродца никогда не примут на троне. А значит, рано или поздно Николас будет вынужден жениться в третий раз. Вот тут-то он и не упустит своего шанса. Пусть собственных детей лэрд не нажил, но на далеком острове Мэн подрастает племянница, которую он надеется рано или поздно посадить на трон.

* * *

Похоронили Кам Воронье Крыло по обычаю сидов – насыпали курган без жертвенного огня, устроили шумную тризну и позвали плакальщиц. Одна из женщин в синем плаще на завязках растрепала волосы и стенала громче остальных. Она выла и раздирала на себе одежды.

– Хорошо плачет эта горбатая старуха, – довольно произнес Николас. – Пусть позовут ко мне, я щедро одарю ее за труды.

Старуха подошла к столу правителя, и Николас, сняв с пальца кольцо, протянул ей.

– Ты громко рыдала по моей жене. Расплела свои косы и сидела у подножия кургана до самого захода солнца, расчесывая их. Я доволен тобой.

Женщина покачала головой, не желая принимать королевский дар.

– Кам оплатила мой плач сполна. Ты же, король Альбы, выслушай сначала, а после реши, как одарить. Люди называют меня спаконой Тэрлег, и я знаю о твоем горе. Возьми мою руку, и тогда я скажу, как можно помочь твоему сыну.

Николас задумался, он не любил магию и все то, что с ней было связано. Тем не менее проклятье сына тяготило его, и он не знал, как от него избавиться, не отправляясь на поклон к ненавистным сидам. Король хмуро взглянул на старуху, силясь вспомнить, где мог видеть ее. Ведьма терпеливо ждала, и он рискнул протянуть руку. Спакона вцепилась в запястье длинными узловатыми пальцами, и мир вокруг замер: повисла в воздухе летящая собаке кость, остановила свое падение капля эля с бороды лэрда Конны. Виночерпий замер с кувшином в руках, а скальд едва успел коснуться пальцами клавиш колесной лиры.

– Чем меньше ушей это услышит, тем лучше. Говори, какое проклятье произнесла Кам?

– Ты же сказала, что знаешь.

– Знаю лишь то, что оно есть. Ну же. Или ты думаешь, мне просто удерживать время?

Николас опешил от напора старухи и попытался высвободить руку. Безуспешно.

– Я жду!

– Дословно не помню! – рявкнул король. – В этом-то и беда. Вначале она бормотала о поле чертополоха, на котором полегли ее воины. Потом сказала, что ребенок будет страшен, как ее ненависть ко мне, и каждый, кто до него дотронется, получит раны, а любая женщина, посмотревшая в его глаза, умрет. Стоило Кам скрепить слова собственной смертью, как проклятье начало действовать, и младенец превратился в уродливого горбуна.

Старуха задумчиво покусала губу.

– Плохо твое дело, король. Кам нарекла младенца, но ты не знаешь как… Теперь слушай меня внимательно, запомни и передай сыну. Не бывает проклятий без противовеса и без условия снятия. Кам, по понятным причинам, не назвала их, но они известны уже многие сотни лет. Хотя проще от этого не стали. Первое, что ты должен знать. С посмертным материнским проклятьем отдается и вся ее сила. А потому твой сын целиком получит магию матери. Она была сильной сейдконой, и он не будет уступать ей в искусстве. Он легко сможет соткать туман, распустить радугу, превратить траву в золото или воду в эль. Однако сейд – это женская магия, и вряд ли кто-то из мужчин сможет обучать принца. Поэтому я пришлю ему наставницу. Не перечь. Она знает, как обойти условие и не погибнуть. Как только ребенку исполнится семь, сейдкона придет в ваш замок и станет его обучать. Далее. Проклятье можно снять, но для этого нужна любовь настолько сильная, насколько была сильна ненависть Кам. Любовь, способная удержать. Но и этого недостаточно. Проклятье спадет только тогда, когда будет названо истинное имя принца. Ты понял меня, король?

– Понял, – выдохнул Николас, и, стоило произнести это, как ведьма отпустила его руку. Время продолжило свой ход, а горбатая старуха исчезла, словно ее и не было. В тот же миг он вспомнил, где видел эту женщину. Старая сида, обитавшая в Холмах Ноденса и некогда рассказавшая, как спасти Давину от помешательства.

Король скривился, как от зубной боли, раздумывая, стоит ли верить одной из сид, но сказанное не отпускало его, а мысль избавить сына от проклятья затмила все остальные.

«Ладно, до прихода сейдконы еще целых семь лет. Будет время принять решение. Однако если разрушить чары может любовь, то надо дать ребенку всю заботу и ласку, на которую я способен, и, быть может, настанет день, когда отцовские чувства смогут разрушить материнские чары».

С тех пор король окружил ребенка лучшими слугами и учителями. Он платил им золотом и требовал лишь неразглашения тайны короны, безукоризненного выполнения долга и подобающего отношения к принцу. Увы, любовь за золотые монеты не купишь, и учителя, прекрасно выполнявшие свой долг, все же не питали нежности к уродцу и лишний раз брезговали притронуться к ребенку. Единственной отдушиной маленького наследника стали ежедневные беседы с отцом. Король положил за правило каждый вечер проводить с сыном. В один из таких вечеров Николас и познакомил его с гроганом.

– Когда-то давно мой отец совершил огромную ошибку, не представив мне хранителя замка. Знай, Брен Кухул – это то существо, на которое ты сможешь положиться, даже если весь мир обернется против.

Ребенку понравился гроган, он знал много сказок, а кисточка его хвоста приятно щекотала бока. Лишенный прикосновений, принц больше всего на свете любил, когда Брен Кухул играл с ним.

Шло время, и в день, когда черноволосому наследнику трона исполнилось семь, в дверь замка постучалась нескладная, состоящая из сплошных костей и острых углов девчушка.

– Я от спаконы Тэрлег, король обещал мне работу! – прокричала она на весь двор. И Николас понял: пришел час принимать решение. Он хотел прогнать гостью прочь, но увидел ее пепельную косу до пят и не посмел.

– Как тебя зовут, дитя, и отчего ты решила, что можешь быть учителем для моего сына?

– Делать мне нечего, как всякому встречному-поперечному свое истинное имя называть. Вот отгадаешь загадку – скажу!

Лязгнул о каменную стену доспех – это один из молодых гвардейцев, пораженный дерзкими речами гостьи, непроизвольно попятился назад. Николас мысленно пообещал запомнить юнца и отправить его на конюшню.

– Ну что ж, давай свою загадку, – хмыкнул король.

– Пожалуйста. У крестьянина была кобыла, конь да телега. И вот однажды крестьянин под телегой нашел жеребенка и растрезвонил всем, что его телега жеребенку мать. Соседи смеялись над ним, потешались, а он знай одно твердит. Телега – мать, а кобыла с конем ни при чем. Ну что, прав крестьянин?

Король хмыкнул. Угловатая девчушка его веселила.

– Ответ очевиден: телега не может родить ребенка.

Гостья заулыбалась во весь рот, и улыбка эта впервые за долгие годы отозвалась теплом в сердце короля.

– Не слушал ты меня, повелитель Альбы. От этого и беды твои. Не спрашивала я, кто родил жеребенка, а спрашивала, кто мать его.

– Разве это не одно и то же? – Николас понял, на чем его поймала девчушка, но отступать не хотел. Разговор его забавлял.

– Конечно, нет! Если кобыла унеслась в поле, а телега закрыла от палящего солнца, опрокинула крынку с молоком, дабы накормить жеребенка, застопорила колеса, пока крестьянин не нашел малыша, не она ли мать? А, ваша милость?

– Ладно, твоя взяла. Если ты в сейде так же искусна, как в разговорах, то цены тебе не будет, но как мне называть тебя?

– А как вы назвали своего сына? – не унималась гостья. Кто-то из стражников с грохотом уронил копье.

«Совсем распоясались, – покачал головой король. – Нужно срочно отправить всех в поход. Лэрд острова Мэн второй раз подряд “забыл” мне ежегодную дань выслать».

– Я называю его Румпельштицхен, что дословно означает «хромец со смятой кожей».

Девчушка скривила свой острый носик.

– О, сколько отцовской любви заключено в этом слове! Неужто вы не знаете, какая сила кроется в именах, даже не в истинных? Ладно, дело ваше, но я буду звать его Румпель – это такой рычаг, определяющий ход лодки. Думаю, будущему правителю такое имя подойдет больше. Меня же, ваша милость, можете называть Силис.

Король даже привстал со своего места.

– Силис? Что значит «слепая»? Почему ты так назвала себя?

– Потому что взгляд на принца не причинит мне вреда. Здорово я с именем придумала, верно?

– Что ж, если ты погибнешь, плакать по тебе не стану, болтливая сейдкона.

– А вы и так по мне ни слезинки не проронили, сир, – хохотнула девчушка, а потом добавила: – Ну, ведите меня знакомиться с вашим сыном. Сил нет, как любопытно!

Первая реакция принца на Силис оказалась совершенно неожиданной – он закрыл лицо руками и закричал:

– Уходи!!!

Учителя вбили ему простую мысль: показываться на глаза женщинам нельзя.

Король опешил, а юная сейдкона только фыркнула:

– И не подумаю. Я ведь только пришла. А у тебя комната больше, чем мой дом от флигеля до заднего двора, и игрушек вон сколько. Ты один с ними, что ли, забавляешься?

Принц раздвинул пальцы. Пурпурный глаз осмотрел наглячку с ног до головы, но стоило ей повернуться, как он тут же зажмурился.

– О! Мы с тобой в прятки играем?! Тогда не подглядывай.

Силис сорвалась с места и, роняя на ходу деревянных лошадей, ринулась под стол.

Учитель древнего права недовольно кашлянул. Николас почесал бороду. То, что творила сейдкона, не укладывалось ни в какие рамки этикета, но на другой чаше весов лежал взгляд сына, полный восторга.

«Раз ему хорошо, то пусть остается. Девочка старше, умнее и, если не мать, так сестру заменить сможет. А дальше видно будет. Девицы – существа влюбчивые, вдруг и освободит сына от проклятья».

– С этого дня вы и другие учителя обучаете леди Силис наравне с моим сыном, – обратился Николас к раскрывшему рот преподавателю древнего права. – Ты же, всеискусная, не забывай об обещании, что дала мне спакона Тэрлег.

– Идет! – ответила Силис и взвизгнула, когда принц схватил ее за подол платья. – Теперь я вожу!

– Ваше высочество, тан Хредель! – чуть не плача, воскликнул учитель. – Прошу вас, сядьте на место.

Принц застыл, не зная, как ему поступить.

– Я выучу эту нудятину быстрее тебя! – сейдкона плюхнулась на скамейку, подперла кулаками щеки и уставилась на преподавателя.

– Еще чего! – Принц уселся рядом. Учитель жалобно посмотрел на короля, но наткнулся на твердый взгляд и стушевался, прячась за толстым фолиантом.

– «Сыновьями семейства делает не только природа, но и усыновление. Посредством усыновления не умаляется достоинство усыновляемого, но увеличивается. Поэтому сенатор, если он усыновлен плебеем, остается сенатором, также остается и сын сенатора…[43]», – продолжил чтение учитель. Король довольно кивнул и вышел из покоев сына.

Сейдкона Силис, словно вода, заполнила собой все жизненное пространство принца. Очень быстро наследник принял и имя, данное ей, и манеру поведения. Девушка словно не видела его уродства, не страшилась прикосновений, а главное – смогла стать не только учителем, но и другом. Маленький Румпель настолько привязался к ней, что и не заметил, как отец женился в третий раз. Но всему хорошему рано или поздно приходит конец, вот и трехгодичное обучение сейду завершилось.

– Я вынуждена оставить тебя, мой принц, – в разгар жаркого лета произнесла Силис. – Моя матушка сговорила меня замуж за мельника, и после этого я уже не смогу смотреть тебе в глаза. Мне безумно жаль, что придется расстаться, но моя бабка говорит, что наши пути еще не раз пересекутся. Я буду ждать этого с нетерпением. Ты научился всему, что было мне доступно, но знаниям нет конца.

Румпель хотел расплакаться, но потом вспомнил, что он принц и наследник целых десяти лет отроду. И не стал. Вместо этого он преклонил колено, взял руку Силис и поцеловал ее.

– Леди, есть ли у вас желание, которое я мог бы исполнить?

Сейдкона задумчиво посмотрела на принца. У нее было желание, которое она могла бы озвучить, но она не знала, имеет ли на это право. Потом дева вспомнила, что любые дар и предложение, если они честно заработаны, принято принимать, и произнесла:

– Есть то, что ты можешь сделать, юный принц. Пообещай, что придешь на помощь к моему чаду в час наибольшей скорби и опасности, поможешь ему в трудную минуту.

Принц поднялся и кивнул.

– Я, тан Хредель, наследник без имени, клянусь, что где бы ни был и что бы ни делал, приду на помощь ребенку сейдконы Си…

– Эйнслин, мое истинное имя – Эйнслин.

– Ребенку сейдконы Эйнслин, – закончил клятву Румпель.

Наставница покинула замок, и Румпель с ужасом начал замечать, что забывает ее. Сначала стерлись из памяти лицо и голос, потом людское и истинное имя, а после и вовсе факт ее существования. Наследник лишь помнил, что был некто, научивший его сейду, но воспоминания о том, кто именно это был, утекали, словно песок.

Глава 17. Страшиться сидов – в лес не ходить

Долго правитель Альбы не хотел признавать очевидное. Румпелю не стать королем. Ни один из колдунов за все это время не сказал больше, чем старая сида. А шарлатанов, обещавших снять проклятье посредством приготовления панацеи[44], Николас вешал вдоль дороги, ведущей в замок. Да так успешно, что иначе как Миля Мудрецов ее никто нынче и не называл. Однако вера в то, что истинное имя ребенка будет произнесено, таяла с каждым днем, а уродство рвало сердце в клочья. Много раз стареющий король представлял, как мог бы выглядеть его сын без проклятья, но мечты эти разбивались о неумолимую реальность. И не спасали положение ни тренировки, ни изнуряющие занятия, коими нагружал Николас своего отпрыска.

– Ваше величество, – сказал в один из ветреных дней лэрд Конна, – так дальше продолжаться не может. Вы не молодеете, а вопрос наследия престола так и не решен. Неужели вы позволите распре разорвать государство на части?

– И как ты себе это представляешь, Льял? – Николас с грохотом опустил кубок на стол. – Неужели тебе не страшно привозить в этот Хегговый замок даму благородных кровей? Или я, по-твоему, похож на чудовище, способное поставить жизнь своей жены под угрозу? Что, если она случайно встретится с Румпелем?

Первый советник сжал кулаки. Перстни на руках зловеще блеснули. Разговор этот поднимался не в первый раз и не приносил никакого результата. Притом лэрд Конна был не единственный, кто желал упрочить свое положение за счет правильного наследника. Предложения найти жену, равно как и отправить про`клятого принца куда подальше на юг, сыпались, словно из Дагдова котла, но вызвали у короля лишь приступы ярости.

– Насколько я знаю, в Восточной башне без вреда для собственного здоровья отирается девчонка. Быть может, и молодую супругу минует несчастье, – аккуратно продолжил лэрд гнуть свою линию.

– Я не намерен рисковать и ждать, когда моя борода из седой станет синей! А сейдкона на то и ведьма, чтоб уметь обходить проклятье. Ты думаешь, я не спрашивал, как она это делает? Но ответ един – безопасность в ее естестве, и точка. Нет ни зелья, ни порошка, ни слова.

– Закрыть бы девку в подземелье и допросить с особой тщательностью. Она явно знает больше, чем говорит.

– Тронешь сейдкону хоть пальцем, – прорычал Николас, – и я тебя на ремни пущу!

Лэрд Конна замолчал, пережидая бурю. Но не отступил.

– Тогда нужно взять невесту из опального рода, – наконец придумал он, как повернуть разговор в нужное русло. – Чтоб жалко не было, в случае если она по глупости своей столкнется с тан Румпелем. Думаю, дочь последнего лэрда, правящего островом Мэн, идеально подойдет. Помните, вы разрушили его замок в прошлом году?

– Конечно, я помню твоего брата, – раздраженно бросил Николас. – Только из-за уважения к тебе я так долго терпел его выходки.

– Все верно, – лэрд Конна состроил страдальческую гримасу, – так вот у его дочери этой весной пошла кровь. Призвав ее к себе, вы усмирите буйный нрав моего братца, получите невесту из древнего знатного рода и в случае, если она внезапно скончается, уж точно жалеть ее никто не будет. Ведь главное, чтобы она успела родить вам ребенка. Даже не важно, девочка это будет или мальчик. Люд примет любого из рода Хредель.

– Вот как. Значит, время пришло… – задумчиво протянул Николас и откинулся на резную спинку стула. Как бы ни старался король оттянуть неизбежное, судьба дышала ему в спину. Стоило наконец развернуться и взглянуть ей в лицо.

– Что ж, Льял, давай, вези свою племянницу, посмотрю, насколько она любит своего короля.

* * *

Гинерву Мэнскую ко встрече с правителем первый советник готовил лично. Он ревниво осмотрел богато украшенное платье из тончайшей шерсти и шелка и недовольно бросил сопровождавшим ее нянькам:

– Это никуда не годится. Вы ее что, совсем на своем острове не кормили?! Она на ребенка похожа, а не на женщину.

– Но леди, определенно, женщина – ей уже пятнадцать, и Индех Мэнский прислал рубаху в подтверждение того, что кровь уже шла.

Лэрд Конна поморщился.

– Мне мало это интересно, а королю и вовсе будет все равно. Давайте, – он покрутил рукой над головой Гинервы, – конус этого жуткого убора сделайте повыше, а вуаль сверху пожестче. Камни с пояса перенесите на лиф и привяжите ей, ради всех богов, паттены[45] к ботинкам. Она мне в пояс дышит, а что тогда о Николасе говорить!

Пока дамы колдовали над нарядом племянницы, советник еще раз внимательно посмотрел на нее, словно сомневаясь, стоит ли тратить время на разговоры, но все же, поразмыслив, решил, что некоторые наставления дать все-таки надлежит.

– Слушайте меня внимательно, юная леди. Сегодня вас представят королю. Надеюсь, вы достаточно хорошо обучены, и понимаете, что это значит для вашего отца, меня и, в конце концов, вас лично. Так вот, основная и единственная ваша задача – понравиться его величеству. Поэтому улыбайтесь и молчите, если вас не спрашивают, смотрите в пол, будьте милы и покорны. Если боги будут на вашей стороне, вы вскоре станете королевой и родите наследника. Большего и не нужно… пока.

– А потом? – Гинерва подняла глаза. Платье оттягивало плечи, камни давили на ребра, а еду последний раз ей приносили вчера днем.

– Похлебка с котом! – рявкнул лэрд Конна. – Выполните хотя бы это. И запомните: вы должны быть послушны. Не смейте перечить и своевольничать. Я не потерплю скандала.

– А супруг? Супруг что должен своей жене? – прошептала Гинерва.

– Ничего! – Хлесткая пощечина обожгла щеку. – Неужто вы настолько глупы, что не способны понять даже этого? Будьте добры, впредь избавьте меня от подобных вопросов!

Платье привели в порядок, и Гинерва Мэнская тем же вечером предстала перед правителем Альбы. Николас удостоил ее лишь мимолетным взглядом.

– Это и есть та самая невеста?

– Да, сир.

– И вас не смущает, что она явно младше, чем моя старшая дочь?

– Не смущает, – лэрд бросил на племянницу равнодушный взгляд, – главное: она из древнего рода и способна родить вам наследника.

– Что ж, – протянул Николас, – хочется в это верить.

* * *

Свадьба состоялась через месяц. В покои, где ждала его молодая супруга, король заявился вусмерть пьяным.

– Сколько раз я смотрел смерти в глаза, но вот ложе делю с ней впервые, – сказал он и захрапел.

В ту ночь Гинерва глотала горькие слезы: ведь с главным своим обязательством – зачать наследника – она не справилась, и страх перед гневом дяди захлестывал с головой.

На следующий день Николас приказал Румпелю перебраться в Западную башню, освободив для супруги Восточную.

– Тут жили мои предыдущие жены, а значит, и вам понравится. Вы можете устроить все по своему желанию. Содержание я вам выделил достойное, хватит на все женские глупости, но, если понадобится сверх того, обратитесь к казначею. Он даст. Люд исправно платит налоги.

– Но, сир! – Гинерва вскинулась, однако, испугавшись собственной смелости, сжалась под пристальным взглядом короля. – Может, вы не будете переселять сына и дадите мне Западную башню? Право слово, совершенно не обязательно селить меня в Восточной.

– Вы перечите мне, леди? – с едва заметной угрозой произнес король. – Восточная башня находится в женском крыле, и обе королевы занимали ее. Так почему вы не желаете? И вот еще что. Запомните: ради вашей безопасности вам запрещено без сопровождения покидать женскую половину замка и тем более посещать Западную башню, а также видеться с тан Румпелем. Вы поняли меня?

– Да, сир, но если у вас есть наследник, зачем вам еще одна жена? – Король открыл было рот, чтобы поставить наглую девицу на место, но Гинерва стушевалась, втянула голову в плечи и залепетала: – Простите. Ради солнца, простите меня, сир. Это только ваше дело. Я буду рада видеть вас у себя в любое время.

* * *

Главные покои Восточной башни оказались поистине огромны. Толстые стены, увешанные гобеленами, пушистые шерстяные ковры, резная мебель, темный камин с кованой решеткой и узкие проемы окон, пропускающие лишь тонкие ниточки света.

Гинерва вместе со служанками разложила свои вещи по сундукам, приказала заменить перину и выбелить стены. Постелила новую льняную постель, разожгла огонь и принялась ждать мужа. Но Николас не пришел в эту ночь, впрочем, как и ни в какую другую.

Годы шли, смена сезонов соревновалась со сменой фавориток его величества, а для юной королевы все оставалось по-прежнему. Муж не желал делить с ней ложе. Лэрд Конна попрекал за неспособность очаровать мужчину. А придворные и слуги относились как к вещи, забывая порой убрать покои или подать еду в дни его отсутствия. Однако подслушанный однажды ночью разговор заставил Гинерву пойти на отчаянный шаг.

Глазами и ушами королевы стал личный гроган Кейр Мулах, которого она привезла с острова. Когда Николас разрушил Берфудский замок, принадлежавший ее отцу, дух-хранитель начал чахнуть. Ведь для поддержания жизни гроганам нужны не только эмоции и силы хозяина, но и жар очага. Увы, простой дом согреть замкового духа был не способен. Однако грогану повезло. Гинерве среди прочего приданого передали и заветную цепь с крюком. Но у Бренмарского замка уже был свой хранитель, много поколений служивший семье короля. Прогнать такого Кейр Мулах даже в свои лучшие годы не мог, а уж будучи ослабленным и подавно. Потому вместо силы дух сделал ставку на хитрость и не прогадал. Сумел приспособиться, выжить, не попасться на глаза истинному хранителю замка, а заодно помочь своей королеве.

– Госпожа! – Гроган появился без вызова, это значило лишь одно: беда. – Нужно уходить, бежать!

Гинерва замерла, не в силах пошевелиться. Страх потек по венам. Как в тот раз, когда солдаты короля ворвались в замок…

«Нужно уходить, бежать!» – раздался крик замкового духа и грохот. Обрушилась северная стена. Отец до последнего не желал выводить семью из замка, надеясь устоять в осаде. Не устоял. Он всегда считал, что бегство – не выход. Загнанный зверь дерется насмерть. Может, и правда, если речь идет о мужчинах. Она же тогда не дралась и не бежала. Так и застыла статуей, заслонив собой маленького духа и глядя на незнакомца в черненом шлеме с золотыми узорами. С его меча медленно стекала капля крови. Кого он убил минуту назад и кого убьет в следующую?

«Оказывается, у моей смерти голубые глаза, – произнес незнакомец глухо. – Интересно, я мог бы тебя сейчас прирезать?.. Хотя провидение все равно сыграет со мной злую шутку, поэтому живи». – Он развернулся и ушел, чтобы потом вернуться в кошмарах.

– Госпожа, ну опомнитесь, очнитесь! Скорее, пойдем. Я знаю выход!

– Что произошло, Кейр Мулах? – Гинерва все же нашла в себе силы спросить.

– Лэрд Конна и леди Исеут замыслили убить вас сегодня ночью. Пойдемте же!

Однако королева не сдвинулась с места.

– Я не понимаю, почему мой дядя и фаворитка сира Николаса решили от меня избавиться? Что я им такого сделала?

Гроган торопливо переступил с ноги на ногу. Время утекало. Магия, которой он окутал стражу Восточной башни, таяла, как снег на солнечной опушке.

– Госпожа, леди Исеут ждет ребенка от короля. Лэрд Конна узнал об этом раньше других и, раз вы не оправдали его надежд, предложил ей сделку. Вы умираете, а она становится королевой и матерью наследника. А он – ее советником и любовником. Нужно спешить, спасаться!

– Нет! – слово рассекло жизнь на до и после. – Мы не будем убегать. Пока я здесь королева, хоть об этом, кажется, все и забыли, включая тебя, Кейр Мулах.

Гроган стушевался, взял в руки хвост и принялся нервно теребить его кончик. Уши его безвольно повисли.

– Жду приказаний, моя госпожа.

Гинерва некоторое время молчала, расхаживая по комнате. Мысль, которая возникла еще в первый год замужества, наконец сформировалась если не в план действий, то хотя бы в идею.

– Скажи, Кейр Мулах, ты можешь меня отвести к Холму?

Гроган поднял удивленные глаза.

– К какому именно Холму хочет пойти, отправиться госпожа?

– Мне нужен холм Дин Ши, владения дочери Грианана.

Из духа словно выбили весь воздух, он сжался, скукожился, как высохший бычий пузырь.

– Это плохая, неправильная идея, госпожа.

– Знаю, – отмахнулась королева, – но другой у меня нет. Веди.

И Кейр Мулах повел. Удивительно, но тропа сама стелилась под ноги. Трава приминалась, открывая ход, а ветки кустов раздвигались. Лес вдруг расступился, и королева оказалась на ровной, круглой поляне, усеянной множеством светящихся грибов и цветов аконита.

– Дальше госпожа сама. Если госпожа найдет, отыщет дверь, Холм впустит.

Гинерва сглотнула, пытаясь продавить сухой ком в горле, сжала руки в кулаки и сделала шаг на поляну. Зеленые листья зашуршали, застрекотали и взметнулись в небо сотней маленьких фей. Гинерва остановилась, сердце бешено колотилось, страх звенел в ушах, аромат цветов заполнил легкие. Следующий шаг дался с трудом. Ноги налились свинцом. Из глаз брызнули слезы, губы онемели. Трава звенела, будто стеклянная, и от этого звона голова пошла кругом, накатила слабость. Гинерва упала на колени, силы испарились. На их место пришла злость. «Все равно дойду, а не дойду, так доползу». Острые стебли секли руки, земля забивалась под ногти, но заветный холм приближался дюйм за дюймом. У подножия появилась маленькая деревянная дверь. Королева собрала всю свою волю, сделала последний рывок, схватилась за ручку и провалилась в черноту холма.

– Как же долго я ждала тебя, дитя. Открой глаза. Здесь тебе нечего бояться.

Гинерва не сразу поняла, что лежит на полу, зажмурившись. Боль и тяжесть отступили, и она распахнула глаза. Над ней, опершись на посох, нависла старуха с синим, словно от холода, лицом.

– Вы сида? – Королева поднялась, отряхивая от сорной травы и земли свое платье.

– А кого ты ожидала увидеть в холме Дин Ши, девочка?

Гинерва вспыхнула.

– Я вам не девочка! Я королева Альбы!

– Хорошо, что ты наконец осознала это. – Старуха улыбнулась, обнажая ровные белоснежные зубы. – Так зачем ты так настойчиво искала меня?

– Я хочу ребенка! Сына королевской крови, наследника трона! – звонкий голос королевы разнесся эхом.

– Вот как! – Сида выглядела довольной. – И чем же ты расплатишься со мной за колдовство?

– Мне ничего не жалко! – выпалила Гинерва.

Скрипучий смех был ей ответом.

– Сказала та, чьи булавки от чепца и те мужу принадлежат. Ладно, не грусти. Есть у тебя то, что так и не досталось королю. Пойдем.

Сида повела гостью по подземным коридорам и залам. Отовсюду слышались шорохи, скрипы и стоны. С потолка капала вода, и звуки эти усиливались тьмой.

– А мне говорили, что Холмы сидов прекрасны.

– Они лишь отражение твоего мира, девочка. Мы с тобой одинаково смотрим вокруг, но видим разное. Вот, пришли.

Гинерва огляделась. Этот зал ничем не отличался от всех предыдущих. За исключением того, что тут было жарко, а у стены, на мху, лежало светящееся яйцо. Сида подошла к нему и нежно коснулась пальцами.

– Вот, королева, твое спасение. Здесь заключена жизнь. Хочешь, я дам ее тебе?

Гинерва нахмурилась.

– Что я буду должна взамен? Я знаю, любая магия требует оплаты.

– Лично я за это ничего с тебя не возьму. Цена чуда рождения и так слишком высока, но ты, как и хотела, получишь ребенка. Мальчика.

Глаза Гинервы блеснули.

– Я согласна.

– Скажи это в третий раз, и ты получишь желаемое.

– Я согласна на твою магию!

Сида расхохоталась, отчего по теплой пещере заплясал ледяной ветер.

– Твои слова услышаны, супруга короля людей. Взгляни: это яйцо наполнено жизнью. Выпей его содержимое и ровно в срок ты родишь дитя. Но у всего есть своя цена. Плод, растущий в твоей утробе, станет питаться твоим сердцем и к моменту своего рождения выест его целиком.

Гинерва облизнула пересохшие губы.

– Я умру?

– Не самая страшная цена. Тем более ты сказала, что тебе ничего не жалко.

– Кроме собственной жизни!

– Ах так! – Сида сделала вид, что задумалась. – Но тогда это уже второе желание. И мне придется попросить что-то взамен. Что-то настолько же ценное… Думаю, жизнь короля людей подойдет.

Гинерва попятилась, глядя, как разъезжаются губы старухи, как заостряются зубы, а синее лицо покрывает изморозь.

– Но я не могу…

– Тогда пей яйцо и уходи, но знай: если передумаешь и выполнишь свою часть договора, просто крикни: «Я согласна, Кайлех!» И ты останешься жить.

Королева взяла трясущимися руками подарок сиды, разломила тонкую скорлупу и проглотила содержимое. Ведьма следила за ней, не отрывая глаз.

– Очень скоро твое тело начнет источать аромат, привлекательный для мужчин. Советую тебе к этому моменту оказаться как можно ближе к спальне короля, девочка. До скорой встречи.

Гинерва молча вложила в руки сиды две половинки яйца, развернулась и пошла прочь. Она не видела, как ухмыляющаяся старуха превращается в прекрасную белолицую женщину с голубыми, как лед, глазами.

– До скорой встречи, моя дорогая! До очень скорой! – Сида стукнула посохом по полу, и холм преобразился, ожил, заискрился, заиграл золотом и огнями. Отовсюду полились музыка, песни и смех. Залы наполнились дразнящими ароматами можжевельника, меда и жареной оленины.

Гинерва вылетела из холма так, словно за ней мчались призрачные гончие. Добежала до края поляны и остановилась, тяжело дыша.

– Госпожа выполнила, сделала то, зачем пришла?

– Да, Кейр Мулах.

– Тогда мы можем вернуться в замок?

Гинерва задумчиво кивнула, затем обернулась, сорвала темно-синий цветок аконита и протянула его грогану.

– Разотри это, залей вином и поставь с утра на стол в покоях леди Исеут. А теперь пойдем.

Глава 18. Королева без сердца

Николасу не спалось. Он перечитывал донесения кэрлов из разных уголков страны, и то, что он узнавал, нравилось ему все меньше и меньше. Некогда первый советник попросил за службу реки страны, король, будучи молодым, опрометчиво дал такой ленд и вот теперь имел неудовольствие наблюдать за последствиями. Лэрд Конна строил плотины и заводи, перекрывая доступ к воде земледельцам и взимая дань за полив. Ввел налог на рыбную ловлю. Но самое скверное было то, что под видом речных надзирателей советник собрал целый флот. Узкие, быстроходные лодки с вооруженными гребцами контролировали все артерии страны. Король нахмурил седые брови и прошел к карте. Если верить донесениям о количестве судов, их оснащении и скорости передвижения, выходит, что люди Конны были способны дойти до Бренмара меньше чем за неделю.

«Чего он тогда ждет?»

Король прошелся по комнате. К предательству советника он был не готов. Это выходило за рамки истории. Гинерва – вот от кого следовало ждать судьбоносного удара в спину. С другой стороны, лэрд Конна – ее дядя, а потому вполне может быть к нему причастен. На вторых ролях.

Правитель устало опустился в кресло. Полвека он упрямо цеплялся за жизнь, вгрызался в нее всеми доступными способами. Хотя уже давно должен был сгинуть в пылающем замке. Что ж, пора перестать бегать от вирда и повернуться к смерти лицом.

Николас сам наполнил свой кубок. Слугу он отпустил, надеясь, что сегодня придет леди Исеут, но фаворитка не торопилась, и король потягивал вино и смаковал одиночество. Он пытался бороться с судьбой, он пытался подстроиться под судьбу, он пытался покориться судьбе, но вот о том, чтобы перехитрить ее, не было и речи. Правильно – поганка не любит болтунов…

В дверь постучали. Николас хмыкнул и отставил кубок. Долго же леди Исеут шла до его покоев. Пожалуй, настало время выдать замуж очередную спутавшую солнце с луной фаворитку.

Король распахнул дверь и замер, наткнувшись на ту, которую меньше всего ожидал увидеть. За пять лет пребывания в замке Гинерва вытянулась, округлилась в должных местах и стала похожа на спелую грушу, в которую так и хотелось впиться. Запах, что источало ее тело, пьянил, а алые губы приковывали взгляд.

Николас тряхнул головой, прогоняя морок.

– Что вы тут делаете? Вам запрещено покидать свою часть замка без сопровождения, – Николас постарался добавить в голос стали, но тот предательски охрип. Взгляд утонул в разрезе женского платья. Тонкая рубашка со множеством складок мешала рассмотреть, созрели ли персики на этом юном древе.

– Стража на моем этаже лежит обездвиженная, а в покоях кто-то есть. Я слышала, как скрипят половицы. Мне страшно. – Королева держалась из всех сил, хоть предательские слезы душили, мешая говорить. – Позвольте мне остаться у вас.

Николас посторонился, пропуская супругу в свою опочивальню. Манящий аромат мягко окутал сознание, хотелось уткнуться лицом в волосы и дышать, дышать…

«Вот какая ты, смерть, самая приятная и самая постыдная из всех возможных».

– Позволю, конечно, позволю, – прошептал он, запирая дверь и поворачиваясь к супруге. Гинерва стояла, завороженно глядя на еще не растерявшего мощи короля. Николас подошел ближе, положил тяжелые руки на хрупкие девичьи плечи и медленно заскользил вниз. Он нашел пояс, поддерживающий грудь, и рванул его с невероятной силой.

– Не уходи никуда, не исчезай. Я скучал. Ты дважды покидала меня, останься на третий, – шептал Николас, словно в бреду, неистово чередуя слова признания с поцелуями. Гинерва старалась отрешиться, не слушать, не понимать, о чем идет речь. Утонуть в сладком мареве чужой страсти. Хотя бы раз познать то, о чем люди говорили лишь шепотом.

«Эх, надо было выпить вина, прежде чем прийти сюда, – подумала она и содрогнулась. – Не-е-ет. Вино оставим для Исеут, а я ясной головой запомню эту ночь. Каждый вздох, каждый стон. Я запомню боль, перемешанную с наслаждением, простыни, липнущие к спине, колючую бороду и слова, из которых ни одно не предназначено мне. Я напьюсь ощущениями сполна, ибо ни одно вино не пьянит так, как украденная страсть».

Утром, когда утомленный ярой ночью король заснул, в дверь осторожно постучали. Гинерва взглянула на разорванную вдоль камизу, хмыкнула, накинула меховой плащ на голое тело и отворила засов.

– Ваше величество! – На пороге, не сумев совладать с удивлением, застыл лэрд Конна. – Простите, я… перепутал.

– Отчего же, вы совершенно правильно назвали свою королеву, лэрд! – Гинерва с потаенной радостью отметила, что голос ее не дрогнул, а спина осталась столь же ровной, как и минуту назад.

– Могу я увидеть короля? – Лэрд Конна быстро взял себя в руки и начал судорожно соображать, как связаны между собой утренние новости и наличие племянницы в покоях Николаса. – Я обязан доложить, что одна из придворных дам, леди Исеут, скончалась сегодня ночью.

– Вот и доложите в урочный час. Думаю, леди уже все равно, и вы с докладом можете не торопиться.

Дверь перед носом советника захлопнулась. А Гинерва юркой лаской вернулась в постель. Впервые за долгие годы она была счастлива.

* * *

Лэрд Конна не находил себе места. Весь план полетел Фенриру под хвост. Леди Исеут мертва, лекарь разводит руками и что-то лопочет о слабом сердце, король рвет и мечет, но не о кончине фаворитки, а потому что в спальне королевы погром и изодрана перина. Гинерва сидит рядом со скорбным лицом, то и дело касаясь руки супруга. Если бы советник предполагал у племянницы наличие хотя бы унции ума, то решил бы, что она сыграла свою партию. Но откуда, скажите на милость, мозги у женщин, да и зачем они им нужны? Булавки пересчитывать?

Значит, или Николас узнал о планах советника, или кто-то третий решил провести пешку в настоящие королевы. Теперь нужно узнать, кто стоит за этими ходами. То, что глупышку Исеут отравили, ясно как светлый день. Видимо, кто-то узнал, что дама понесла, и решил поторопить события. Но кто идет по следу, где прячется неизвестный игрок, за кем следующий ход?

Конна растянул силки, расставил сети и принялся ждать, когда Гинерва и ее тайный помощник попадутся. Светлая часть года подходила к концу, а королева ни действием, ни словом, ни взглядом не выдала своего покровителя. А Николас явно поменял отношение к своей супруге. Вот он уже и тан Румпеля ограничил в передвижениях по замку. Раньше мальчишке позволялось, накинув капюшон, сновать где угодно, а теперь дальше Западной башни он и ступить не смел.

Наконец терпение лэрда Конны треснуло, как худо слепленный кувшин. Во время большой охоты он схватил Гинерву за локоть и отвел в сторону.

– Что ты задумала, ослица? – прошипел он в бешенстве.

Гинерва посмотрела на руку, держащую ее локоть, затем на перекошенное лицо советника. Приподняла бровь и холодно усмехнулась. От ледяного спокойствия племянницы лэрда пробил озноб. Пальцы свело судорогой. Повисло молчание. Лэрд Конна не выдержал и медленно отпустил руку королевы.

– Благодарю, – голос Гинервы был сух и официален. – Впредь не смейте меня касаться без особого дозволения. Впрочем, как и обращаться первым.

– Да как ты смеешь? – Советник подавился воздухом. – Отвечай, с кем связалась, иначе дорого поплатишься за свою дерзость!

Гинерва не менялась в лице, и лэрду почудилось, что перед ним одна из раскрашенных статуй, а не женщина. Казалось, дотронься он сейчас до ее щеки – и ощутит под пальцами мрамор, а не теплую кожу.

– Лэрд, мне странен ваш гнев, – уголки тонких губ слегка дернулись. – Разве я не в точности исполняю ваши распоряжения?

– В точности? – Советник наконец взял себя в руки и вновь перешел на повелительный тон. – Вам было велено зачать наследника, а не сидеть подле трона!

– Боитесь, что мы втроем не поместимся? – Королева так и не поменялась в лице, но голос ее стал тягуч, словно мед по весне. – Думаю, тут вы правы. Высоких кресел только два, а вот претендентов я насчитала намного больше. Но вы же с этим справитесь, дядя, ведь так?

Лэрд нахмурился, пытаясь сообразить, что имела в виду племянница, а Гинерва отошла на шаг, коротко ему подмигнула, потом вскрикнула подстреленной птицей и упала на траву. Выехавший в эту секунду на поляну король дернулся, как от удара, соскочил с коня и подбежал к супруге.

– Миледи!

Гинерва открыла глаза, слабо улыбнулась и мягко коснулась глубокой складки, что пролегла меж седых бровей мужа.

– Не переживайте, ваша милость. В лесу душно, а мне с самого утра нездоровится, вот и повело.

Николас подхватил королеву на руки, кивнул своему лекарю и скрылся за пологом шатра.

А к вечеру каждый из свиты знал главную государственную тайну – королева ждет дитя.

Гинерва лежала на подушках и смотрела, как по плотной ткани шатра ползет паук. Маленькое животное деловито плело прозрачную паутину, а королеве казалось, что она та самая муха, которой суждено попасть в нее. Сердце болело. С каждым днем эта боль становилась все сильней и нестерпимей. Гинерва понимала, что медленно умирает, но при этом чувствовала себя как никогда живой. Король влюблен в нее, словно юнец. Его потребность быть рядом, дышать, касаться тешила женское тщеславие. И она хотела бы обмануться, но не могла – знала, что дело было лишь в том неуловимом аромате, что она источала после посещения Холма. И это знание рвало ей душу. Горько принимать ласки, трепетать от поцелуев, слушать терпкие слова и знать, что все это навеяно магией сидов, а не ее личным очарованием. Любовь короля – сладкая ложь, но она примет ее, ибо правды рядом не было и не будет.

По щеке скатилась едкая, как щелок, слеза.

Ничего вскоре не будет. Она родит дитя, подарит королю долгожданного наследника и умрет. Пусть Гинерва молода, но отнюдь не глупа. Ясно как светлый день, что сида не просто так расщедрилась на такой дорогой подарок. Ждет плутовка, что королева не устоит перед соблазном продлить свою жизнь. Но нет: как можно убить того, с кем делишь хлеб и постель, в чьих руках горишь?! Кто шепчет признания ночью и громко говорит о них днем. Именно поэтому хочется урвать клочок счастья, хочется ослепнуть от любви и оглохнуть от сладких речей, именно поэтому дядя больше не был ей страшен. А стук сердца в груди воспринимался как песня.

Тук-тук, тук. Тук-тук, тук. Тук-тук, тук.

* * *

Зима в тот год выдалась снежная. Люди судачили, будто синелицая Кайлех согнала с горных вершин своих овец да принялась их стричь не в сезон, оттого и белым-бело стало кругом, пожухла вся трава, состарилась. Облетели листья. Бернамский лес застыл в ожидании холодов.

В замке заколотили на зиму часть башен. Топили только в Центральной да Западной, да еще на кухне тепло поддерживали, разве что черно все было от торфа.

Кухари сидели, бороды чесали, головы ломали, что б госпоже на стол подать. Сытное да легкое. А то бела, как снег за окном, и худа, словно банши. Без слез не взглянешь. Одни глаза голубые на пол-лица горели, и светильников не надо.

– Овсяный суп, – басил один.

– Не-е, мясную похлебку да погуще, – гудел второй.

– Лучше рыбу со сливками да белым хлебом, – тянул третий.

Наконец они решили подать все. Даром, что у королевы отменный аппетит. Сразу видно – сына носит, воина, славного потомка великого героя. Вон и живот огромный, что из-под подола туфли стало видно. Но чем больше рос и крепчал ребенок в утробе, тем бледнее и тоньше становилась мать. Уж и близость короля сменилась теплой заботой, и советник в почтенье гнул спину, улыбался, заглядывал в глаза, словно ждал чего. Не дождется. В голове не было мыслей – лишь покой и забвение.

«Убей короля», – свистел февральский ветер.

«У меня съедается сердце, а не разум. Я не сделаю это».

«Убить можно и бездействием».

«Вон пошла из моей головы, гадкая сида!»

Смеялась в ответ черная птица, хлопала тяжелыми крыльями.

Сердце стучало, словно капли тающего снега. И боль привычная, почти родная, стачивала силы.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

* * *

Земля просыпалась медленно, тяжело, с дождливым плачем и громовыми перекатами. Дождь растопил снег в грязных подворотнях и потек реками по извилистой мостовой. Там и тут бегали мальчишки, подгоняя щепки, соревновались, чья быстрее дойдет. Самая резвая вылилась на широкую улицу и разломилась под конскими копытами.

Гонец вез письмо, скрепленное печатью первого советника, а что в нем, даже королю было неведомо. Торопился лэрд Конна, чуял, что цепь золотая, сюзереном подаренная, удавкой на шее стягивается. Вот и ответ держать пришлось, отчего рыбаки так недовольны. И королевский отряд сгинул, когда с проверкой явился в Уйсгерский[46] форпост. Потому спешил гонец, вез приказ поднимать паруса и идти на столицу. Нужно ловить свой шанс, ибо второго не представится. В день, когда появится наследник, король умрет. Конна долго служил монарху и знал, когда нанести точный удар.

Королева сидела в кресле, сложив руки замком. Указательные пальцы едва касались тонких алых губ, а в голубых глазах плясало пламя. В груди почти не болело, и можно было думать ясной головой. Близился срок родов, а значит, и окончание жизни. Сейчас это не вызывало слез, но что останется после? Не перечеркнет ли ее смерть все старания? Не станет ли она пустой, бессмысленной жертвой? Способен ли стареющий король защитить сына от алчущего власти дядьки? Сколько золотых ниток ему отмерили вечные пряхи? И что будет с сыном после смерти отца? А что, если тан Румпель снимет проклятье? Есть ли хоть одна живая душа, готовая защитить ее ребенка? Гроган? Увы, он слаб. Мало того, что от замкового огня ему достаются лишь стылые головешки, так еще и с ее смертью он лишится хозяина и подпитки. Ребенок кормить духа не может, ведь нужно добровольное согласие. Оглядываясь назад, королеве было понятно, что вообще не следовало связываться с сидой. Но жалеть о прошедшем так же глупо, как пытаться руками поймать ветер. Нужно думать о грядущем. Дядя что-то затевает. Кейр Мулах собрал столько свидетельств – хватит не на одну плаху. Только вот король был слишком спокоен. Знал? Тогда почему не схватил? Чего-то ждал? Гинерва закрыла глаза, слушая, как тихо, словно далекое эхо, бьется последний осколок ее сердца.

Тук. Тук. Тук.

Скрипнула тяжелая дверь, и в покои вошел Николас.

– Лэрд Конна затевает переворот! – Гинерва приняла решение. Мужу она доверяла больше, чем дяде.

Король обошел кресло и уткнулся в волосы супруги, стараясь надышаться.

– Не успеет. Твой яд убьет меня раньше. Или ты думала, что я не знаю, чем пахнет «поцелуй сиды»?

Гинерва повернула голову и хмуро посмотрела на супруга, ожидая продолжения.

– Мне нет пользы от твоей смерти, – наконец произнесла она. – Напротив, твоя смерть ослабит шансы нашего ребенка дожить до своей первой охоты.

– Только если ты не нашла себе сильного союзника из племени богини Дану. – Король обошел кресло и сел на медвежью шкуру, прислонившись спиной к ногам Гинервы. Женщина хмыкнула и провела пальцами по жестким седым волосам.

– Ты так спокойно говоришь об этом.

– Я знаю свой вирд и готов принять смерть от руки твоей, точнее, от аромата, что ты источаешь.

Гинерва молчала. Крошечные остатки сердца разогнали по венам злость. Мерзкая сида обманула. Николас умрет в любом случае. Только вот смерть от яда – прямой путь во тьму к Двуликой. Высокий не откроет своих чертогов павшему вне поля боя.

«Ничего не делая, я поспособствую большему злу», – мысль придала ей сил и решимости. Гинерва сжала плечо мужа.

– Клянусь, что ты умрешь как воин! – процедила она сквозь зубы.

Николас поднял на нее удивленный взгляд.

– Тогда и похорони меня по древнему обряду.

Гинерва кивнула. Она знала, как исполнить свою клятву.

Ночью, когда супруг заснул, королева поднялась с кровати, приоткрыла дверь и окликнула служанку:

– Беги за повитухой!

Девка вскинулась и исчезла в темноте коридора. Вскоре пожилая опрятная женщина в белоснежном переднике предстала перед своей госпожой. Гинерва прижала к губам палец и молча проследовала в смежную со спальней комнату.

– Осмотри меня и скажи день, когда я буду рожать.

Повитуха покачала головой, взяла свечу и проверила королеву.

– Точно не сегодня, потерпите, ваша милость, еще пару дней.

– Нет. Нужно сегодня. Я знаю, у тебя есть специальные травы, да и умения не занимать.

– Это может быть опасно как для вас, так и для дитя.

– Может. Но я дала обещание и намерена его исполнить.

– Если это обещание убить себя и ребенка, то я не собираюсь в этом участвовать!

Повитуха поджала морщинистые губы, накинула на плечи шаль, желая уйти.

– Стоять! – Гинерва злилась. Чувство, что возникло несколько часов назад, так и не выветрилось из крови. – Я приказываю тебе сделать так, иначе ты пойдешь на плаху, а мне придется искать другую повитуху. Совершенно не обязательно, что она будет обладать твоим умением и твоей щепетильностью. И тогда твои слова окажутся пророческими.

Повитуха вновь покачала головой. Не следовало ей идти в замок – слишком опасной оказалась работа. Хоть и платили золотом. Притом в двойном объеме. Король – за заботу о супруге во время родов, а советник – за информацию о состоянии здоровья и начале схваток.

Делать нечего. Женщина достала котелок, покидала в него спорынью, крапиву, душицу и еще какие-то едко пахнущие травы, залила все водой и повесила над огнем. Затем растворила настежь ставни. Ослабила подвязки на чулках королевы, расстегнула застежки на ее туфлях.

– На рубахе шнурок распустите и дайте мне свой гребень.

Королева достала из сундука костяной гребешок и протянула его повитухе, ежась от холода.

– Плащ на плечи накиньте, только не стягивайте его ничем. А окна я шкурами завешу, но закрывать их нельзя. Теперь сядьте, я вам косы расплету.

Гинерва достала шелковый плащ с меховым подбоем и уселась в кресле. Повитуха подала ей исходящий паром кубок, распустила тяжелые рыжие косы и принялась чесать.

– Развяжись, раскройся, распустись,

От бремени тяжкого освободись!

Горькая водица,

Помоги дитю родиться.

Женщина чесала Гинерве волосы, пока те из волнистых не сделались прямыми и тяжелыми. Королева от тепла камина, взвара и тихого бормотания разомлела, погрузилась в сон. Но тут поясницу словно обожгло железом. Начались схватки.

Глава 19. Измена

Николас проснулся рывком. Кругом стояла вязкая тишина. Ощущение надвигающейся беды полоснуло по нервам. Он огляделся. Гинервы рядом не было, но в соседних покоях горел свет.

«Началось», – промелькнуло в сознании, и вместе с этим накатило спокойствие, словно на душу надели доспех.

Король поднялся, оделся, не рискуя искать чистые вещи или звать постельничего, достал меч и покривился. Не самое лучшее оружие для боя в помещении. Хорошо, что под подушкой всегда лежала его уменьшенная копия. С этими мыслями Николас опоясался и, стараясь не шуметь, приотворил дверь в соседние покои. Там, опершись на резную спинку кресла и положив голову на руки, стояла Гинерва. Глаза ее были прикрыты, а по лбу стекала струйка пота. Стон, вырвавшийся из ее уст, скрутил нутро Николаса в тугой жгут.

– Ходи, девочка, не стой, – раздался из глубины комнаты голос, и король узнал повитуху.

– Ты что… – но договорить ему не дали. Гинерва открыла мутные от боли глаза и отрицательно покачала головой.

– Я разрешаюсь от бремени, а ты не подходи близко. Лэрд Конна уже знает. Я известила его. Твоя задача, Николас, защитить нашего ребенка, слышишь? – не успела королева прохрипеть это, как из воздуха соткался обеспокоенный гроган.

– Повелитель, измена! На замок напали. На нижних этажах бой, сражение. Нужно скорее уходить.

– Куда я побегу с рожающей супругой?! – рявкнул король.

Гроган возмущенно ударил хвостом по полу, отчего во все стороны полетели щепки.

– От вашей супруги и плода тянет волшбой нечестивого двора! Ничего с ней не станется! – впервые за всю свою долгую жизнь разозлился дух. – Я слышу топот десятков ног и лязг стали. Советник предал вас. Нужно уходить, спасаться, чтобы потом ударить в полную силу.

– Нет! – Николас опустился на одно колено, но все равно возвышался над гроганом. – Послушай, друг, я набегался, и путь мой подходит к концу. Я не оставлю королеву и наследника одних, а ты вспомни, что обещал мне. Найди и выведи Румпеля, он сейчас в неменьшей опасности. И отведи его к озеру лох-Каледвулх. Пусть заберет то, что ему принадлежит по праву. Скажи, что я хотел сделать подарок на день первой охоты, да вот так вышло. Не медли, прошу! Прощай, друг, и прости за все! – Николас обнял хранителя и поднялся. Брен Кухул молча поклонился и исчез.

– Пришло время заслужить свое место на пиру у Отца людей, – хмыкнул король. – Дамы, запритесь.

Но выполнить этот приказ уже не вышло. Дверь в королевскую опочивальню сорвалась с петель и с грохотом рухнула на пол.

«Слишком легко она поддалась, а ведь я тридцать золотых монет отдал магу за нанесение защитных и охранных рун», – подумал Николас, насаживая первого «гостя» на острие клинка. Воин истошно заорал, инстинктивно пытаясь зажать рану на животе, и повалился на пол, преграждая путь остальным.

«Эх, люблю я узкие коридоры и дверные проемы», – хмыкнул Николас про себя, обрушивая удар на незащищенную шею другого бойца. Противник еще успел шагнуть вперед, но потерял равновесие и рухнул под ноги королю. «Горжет,[47] конечно, дорог, но порой жизненно необходим», – пролетела очередная мысль, и Николас оттолкнул ногой тело, чтобы не мешалось. Правда, третий нападающий задел бок, заставив короля зашипеть от боли и вспомнить, что у него самого не то что доспехов, но и простеганного дублета сейчас не было. Только опыт и более удачная позиция, при которой противник сам себе мешал. Но сколько он так простоит в дверях, пока усталость не возьмет свое? Четверть часа? Половину? «Лишь бы гроган успел увести Румпеля».

На какое-то мгновение натиск ослаб, словно нападавшие колебались, не желая бесславно умирать.

– Вы знаете, песьи дети, что напали на короля вашего и господина? – пробасил Николас, радуясь передышке.

– Не сметь вступать в разговор с колдуном и сидом под личиной короля! – послышался из глубины коридора голос, как две капли воды похожий на его собственный.

Николас удивленно поднял брови. «Вот, значит, как. Интересно».

Много лет назад он уже был свидетелем подобного колдовства. Но вот вопрос, как булавка, смоченная его кровью, попала к Льялу Конна? Не мог же Ноденс отдать ее… или мог? В любом случае комбинацию советник придумал отменную. Но почему ждал, когда Гинерва начнет рожать? Хотел знать наверняка, что будет преемник, от имени которого можно править? Желал таким образом вывести королеву из игры? Или потому, что в срок родов основную массу мужчин убирают из крыла, чтоб они рождение девочки не приманили? Почему бы, например, не прирезать тихо на охоте? К чему такие сложности?

За спиной раздался протяжный крик Гинервы, а следом прерывистое бормотание повитухи. Это отвлекло от праздных мыслей и добавило злого задора.

– Мое лицо открыто перед людьми, богами и предками, – насмешливо произнес Николас, – а ты, самозваный король Альбы, отчего в тени прячешься? В моих руках оружие, не магия, а за спиной рожающая супруга, не огни Холмов. Мною повержена не королевская стража, а воины без герба на котте. Кого ты хочешь обмануть, а, Льял? Выйди, не прячься.

В коридоре повисла тишина. Потом раздались шаги, и в дверном проеме возникла точная копия короля. Гинерва сдавленно охнула. Повитуха едва слышно скомандовала:

– Тужься!

Николас выдохнул и напал. Конна, не ожидавший резкого выпада, успел лишь закрыться левой рукой и принять удар на гарду[48] кинжала. Раздался хруст, и локоть пронзила боль. Советник на мгновение потерялся, и это чуть не стоило ему жизни. Меч пронесся в дюйме от головы и срезал прядь волос. Льял нутром почувствовал, как клинок на развороте снесет ему голову, и пригнулся, стараясь уйти за боевую руку противника. В узком помещении да с умением советника воевать длинный меч скорее мешал. Конна потратил драгоценные секунды, чтобы отбросить его и перехватить из бесполезной левой руки кинжал. Николас попытался выбить оружие, но его противник уже понял, что единственное преимущество перед уставшим королем – скорость, и вновь ушел от удара. Необходимо было порвать дистанцию, а потом – или приблизиться для того, чтобы достать кинжалом короля, или отдалиться для того, чтобы спрятаться за спинами своих воинов. При неудачной попытке сделать это советник пропустил удар мечом в бедро, но тут, видимо, боги посмотрели в его сторону. По комнате разнесся плач ребенка. Николас отвлекся, и лэрд Конна использовал свой шанс сполна, вогнав кинжал в сердце своего короля.

– Я согласна, Кайлех! – произнесла пересохшими губами Гинерва, глядя на то, как ее муж падает замертво.

Время споткнулось и остановилось, а у кровати из снега и холодного тумана слепилась синеликая статная женщина.

Ведьма огляделась, подошла к повитухе, заглянула в лицо к младенцу, хмыкнула, потом резко развернулась и уставилась на Николаса с кинжалом в груди. Подлетела к распластанному телу, погрузила руку в теплую кровь, поднесла ладонь к лицу и провела языком по стекающим каплям.

– О-о-о-о, король Альбы, как же ты меня сегодня порадовал. Я почти довольна тобой! Жаль, что ты не увидишь, как я уничтожу твоих отпрысков. Братца при первой же возможности просто убью. Он туат, а значит, равный, а вот с этим. – Кайлех мотнула головой в сторону ребенка, – как же все удачно вышло. Настоящий возрожденный дракон! – Ведьма осветилась широкой острозубой улыбкой, поднялась и подошла к королеве, нахмурилась и взяла ее за руку.

Гинерве в первое мгновение показалось, что она не успела и ее смерть пришла раньше, чем Николаса. Потом увидела перед собой помолодевшую, но от этого не менее жуткую сиду и отшатнулась, но Кайлех держала крепко.

– Я выполнила условие и хочу жить, – собственный хрип показался Гинерве страшнее вороньего карканья.

– Король мертв, но его убила не ты.

– Не было такого условия, что только от моей руки он должен умереть!

– Ты думала перехитрить меня? – Сида нахмурила инистые брови. – Приблизила срок родов, подтолкнула заговорщиков к активным действиям. Зачем?

– Затем, чтоб ты знала – таская каштаны из огня чужими руками, ты рискуешь остаться с одними головешками. Тебе нужна была месть и смерть короля, ты получила их, а сверх того – обойдешься. Теперь исполняй свою часть договора. Я знаю, магия действует, иначе бы она не притянула тебя сюда.

Кайлех скрипнула зубами и, словно обвал в горах, прогрохотала:

– Будь по-твоему, королева без сердца! Мне даже любопытно посмотреть на то, как ты станешь влачить свое существование. Вот тебе песочные часы, созданные из скорлупы того яйца, что ты выпила. Песка в них ровно на сутки. Пока песок сыпется – ты живешь. Надоест, просто перестань переворачивать. – Кайлех поставила часы на каминную полку, но песчинки и не думали падать. Сида постучала по прозрачной скорлупе длинным ногтем и усмехнулась.

– Смотри, не разбей случайно. И вот еще что: раз ты приблизила срок родов, то небольшой кусочек сердца у тебя все же остался. Я решила сделать тебе подарок и наполнить этот клочок одним полезным чувством – злостью. Не благодари! – И сида, обернувшись ледяным ветром, улетела прочь.

Замок ожил. Посыпался песок в часах на каминной полке, захлебнулся плачем младенец, сдавленно охнула повитуха, Льял в образе короля повалился на пол, зажимая рану на бедре рукой.

– Схватить его! – просипела Гинерва пробившимся наконец с нижних этажей и ввалившимся в покои стражникам.

– Но ведь это его величество! – ошарашенно произнес один из мужчин.

– Ваш король предательски убит, а это – колдун, – злость текла по венам. – В темницу его, в кандалы из холодного железа и не выпускать, пока у меня не появятся силы посетить его.

Стражники схватили истекающего кровью советника и поволокли вниз. Двое остались и перенесли тело короля в другую комнату, накрыли его плащом. Гинерва ревностно проследила за этим и, только убедившись, что все кончено, позволила себе уплыть в небытие.

* * *

Румпель сидел над толстым фолиантом и увлеченно читал. Губы беззвучно повторяли формулы, а лоб хмурился. Правая рука придерживала листы книги, а палец левой водил по строчкам. Вдруг на соседнем стуле возник гроган. Маленький слуга подтянул колени к груди, положил на них подбородок и некоторое время наблюдал за старшим сыном короля. В глазах хранителя плескалась печаль. Наконец Брен Кухул вздохнул и тихонько позвал:

– Тан Румпель!

Мальчишка, увлеченный книгой, не ответил. Гроган взглянул на страницы и хмыкнул. «Физика» древнего мудреца Аристотеля. Надо же, парню достался сильнейший материнский сейд, да и мужской магией он наделен сполна, а разумно тянется не к волшебным книгам, а к основам мироздания. Интересно, он уже понял аллегорию в мифе о великане Имире? Гроган кашлянул. Время неумолимо утекало. Острый слух хранителя распознал звук торопливых шагов внизу башни. Брен Кухул махнул рукой, входная дверь захлопнулась и исчезла, словно ее никогда здесь и не было.

От громкого звука принц вздрогнул и поднял глаза на нежданного гостя.

– Тан Румпель, на короля напали, нужно уходить, бежать.

– Что?! – Ребенок, кажется, не до конца осознал, что сказал ему гроган. Поднялся из-за стола и, ковыляя, кинулся к стене, где висела его перевязь с коротким мечом. – Я не уйду без отца!

– Это приказ, юный тан, и нам нельзя его ослушаться, нарушить. Пойдемте, я знаю тайные ходы.

– Нет! Веди меня к отцу! – Румпель бросился к двери, но не обнаружил ее, выругался сквозь зубы, выхватил из камина уголь и принялся рисовать новый проход. Гроган, впервые за свою долгую жизнь столкнувшийся с подобной реакцией, опешил сперва, а потом подбежал, слегка коснулся шеи принца и произнес:

– Спи.

Румпель мешком свалился на пол.

Брен Кухул вздохнул так, словно познал тайны бытия. Поднял принца, взвалил его на плечо и, тихо шипя от боли, скрылся за неприметной панелью. Дальше дело привычное. Тайные ходы и секретные комнаты хранитель знал лучше щетинок на собственном хвосте. Несколько раз он останавливался, шевелил ушами, прислушиваясь к тому, что творится в замке. Выходило, что всюду идет бой. Это хорошо, значит, не все воины предали своего короля. Гроган вздохнул. Своей сделкой с богами Николас не решил проблему, а переложил ее на плечи своих сыновей. И теперь старший из них бежит в возрасте более юном, чем сам король. «Ага, бежит, как же, – хранитель поправил сползшее тело Румпеля, – не усыпи я его, ринулся бы в бой, не щадя своей шкуры. А так, гляди, захватчики не увидят в проклятом ребенке угрозы своей власти. Только вот к мечу Нуада его сейчас отводить не следует. Давать в руки ребенку, потерявшему родителя, оружие, бьющее без промаха, – значит толкать его на дорогу мести. Нет, не для того мы с Эйнслин вытягивали из парня тьму, чтобы окунуть его сейчас туда с головой».

Брен Кухул никогда не забудет, как залечивал наследнику рассеченную бровь, как пытался подобрать нужные слова поддержки и утешения, как объяснял, почему обидчиков нельзя вздернуть на суку или засечь до смерти. Хотя, пожалуйся тогда Румпель отцу, с десятилетними сорванцами именно так и поступили бы. Но, слава домашнему очагу, в замок вернулась тан Эйнслин. Дочь Давины смогла призвать грогана, хоть и не была Хредель по крови, но, видимо, магия замка признала ее хозяйкой. Они просидели за разговором всю ночь, и дева щедро делилась своей силой и эмоциями. Оказалось, сейдконе многое открыто.

«Мой сейд – дороги. Но ведь путь – это не только там, где ты идешь, но и куда приходишь, а главное, к чему стремишься. Порой тропа выводит меня в прошлое или недалекое будущее. Я знаю, чем пожертвовал отец, и вижу, как далеко разрослись грибницы этой жертвы. Его судьба переплетена с сотнями жизней. У меня есть немного времени, пока она не начнет вновь влиять на меня, и я хочу потратить эти несколько лет с умом. Блуждая по тропам, я видела брата. Он стоял на распутье множества дорог, и большинство из них вели в пропасть. Нужно их завалить буреломом, затянуть болотами и засыпать камнями, чтоб даже взгляд не упал туда».

«Ты расскажешь ему будущее, тан Эйнслин?» – гроган помнил, как все заиндевело внутри, пока он ждал ответа. А девчонка лишь смешно фыркнула да тряхнула пепельной косой.

«Я сейдкона, хоть и воспитывалась у той, кому доступна магия спа. Но, Брен Кухул, я уважаю чужой вирд и не буду навязывать свою волю разумным. Поэтому мой ответ – «нет»: я не расскажу брату, что мне открылось, но попробую помочь ему определиться с дорогой так, как это делают смертные. Показывая варианты, а не отсекая их. И тебя попрошу делать так же, ведь у ребенка нет ближе друга… И еще: ты же понимаешь, что я не имею права соприкоснуться с вирдом отца. Полотно уже соткано, и трогать его – значит, бередить ткань мира и злить богов. Поэтому я отвела королю глаза, и он не узнал меня».

«Воистину, мир будет вращаться до той поры, пока дети мудрее родителей. Николас сделал свой выбор, мне жаль его, но я рад, что у тебя есть собственная воля. Я сохраню твой секрет».

Так тан Эйнслин, не узнанная никем, поселилась в замке. Гроган не знал, магия сейда спасала ее от проклятья или сидская кровь, но дочь Давины без опаски могла смотреть на брата, однако, если она касалась его, то ранилась, как все остальные. Только вот девчонку это нисколько не заботило.

«Подумаешь, царапины, я вон, когда с яблони упала, колени так разодрала, что кору потом целую седмицу вытягивала».

И Румпель нес Эйнслин яблоки, чтобы та больше не лезла на дерево.

Мальчишек они тоже проучили вдвоем. Собственно, после этого принц и научился стоять не только за себя, но и за тех, кто слабее. И вот теперь это светлое, честное нельзя замарать местью. Но как это сделать, если принцип «око за око» впитывается с молоком матери, с горным воздухом и морской солью? Где получить не только убежище и защиту, но и мудрость?

Брен Кухул даже остановился на мгновение, пытаясь найти ответ. Потом глаза его вспыхнули, и он уверенно зашагал по темному подземелью. В голове созрел план, как не просто спасти Румпеля, но и дать ему то, что он никогда не получит в Альбе. Далеко, на северо-западе, на острове Гардарсхольм, живет старый колдун Эрилаз – знаток рун и начертаний. Два столетия назад Брен Кухул вывел его из осажденного замка вместе с королевскими детьми, и тогда маг дал вассальную клятву прямым потомкам рода Хредель. Видимо, пришло время воспользоваться ею. Одно плохо: в Гардарсхольме нет замков, а огонь их вытянутых хижин слишком слаб. Но об этом гроган старался не думать. Впереди ждало долгое и опасное путешествие.

Глава 20. Воздаяние

Гинерва плавала в мутном вареве кошмаров. Отсутствие сердца не спасло организм от лихорадки. Огонь лился по венам, выжигая все живое. Ей снился Николас, глядевший с теплотой и просивший похоронить его по обряду предков, аконит, колышущийся на ветру, Огненное копье, пылающее посреди чертополохового поля, и дождь, барабанящий в окно. Острой иглой в сознание вонзался плач ребенка. Несколько раз она вскакивала и бежала – нет, не к колыбели, к часам. Но песчинки, насмехаясь над ней, кружили за стеклянной преградой, словно сонные мухи. Падая медленно, вязко, одна за другой.

Наконец горячка отпустила, и королева проснулась. В покоях стояла гулкая тишина. Няньки, сиделки, слуги словно испарились. Младенец спал, а за окном разлетелся пурпурно-охристыми брызгами закат. В соседней комнате на кровати лежало тело короля. Его обмыли и нарядили в дорогие одежды, расчесали волосы и бороду. Казалось, монарх заснул: коснись руки, он откроет глаза, и хмурая складка ляжет меж бровей. Гинерва присела на край кровати, всмотрелась в знакомые черты, такие мягкие и спокойные теперь. Все страсти, сомнения, что бушевали в душе долгие девять месяцев, схлынули, как вода в час отлива. Не было ни сожаления, ни радости. Что сделано, то сделано. Теперь надо идти вперед: похоронить супруга, наказать бунтовщиков, укрепить власть и сохранить ее для сына. А у нее ни одной живой души, на кого можно было бы положиться. Слуги, и те разбежались, словно крысы. Помедлишь, и разорвут страну, как ветхое полотно.

Гинерва поднялась, превозмогая слабость. Следовало одеться, найти кормилицу и спуститься в общий зал. Траурного одеяния она не нашла и надела то, в котором ходила вчера. Вопиющее нарушение этикета, но возможности найти и выгладить иной наряд не было. Платье привести в порядок удалось с трудом, болтающуюся ткань с боков пришлось скрывать тяжелым наборным поясом, но королева не могла себе позволить выглядеть небрежно.

Коридор обнял ее тишиной. Не дремал постельничий на маленькой скамеечке, не играли в кости гвардейцы, не ждала распоряжений служанка. Послав все кары небесные на голову слуг, Гинерва взяла ребенка на руки и спустилась в общий зал. Внутри стоял шум рыночной площади. Лэрды и эрлы кричали, словно торговцы рыбой, и так были этим увлечены, что заметили свою королеву, лишь когда она вышла на середину зала. Гул схлынул, споры стихли. Гинерва молча прошла к тронным креслам и села на свое место. Окинула взглядом придворных и громко приказала:

– Принесите колыбель королю!

Зал отмер, зажужжал, как растревоженный улей.

Требование королевы исполнили, и теперь все смотрели на нее десятками испуганных глаз. Стояли, пригнувшись, как пшеница на ветру, шептали, не в силах ни слово произнести, ни промолчать.

Гинерва впитала в себя эти взгляды, звуки, недоумение и страх. Да, чужой страх она теперь чувствовала особенно ярко. Пока что он разрознен, поверхностен и направлен в разные стороны. Королева видела липкие нити страха, знала, как подхватить их и дернуть изо всех сил.

– Почему вы здесь? – спросила она и замерла, отмечая замешательство на лицах.

– Где ж нам быть? – пробурчал сенешаль замка, но в тишине его слова прозвучали словно шум обвала в горах.

– Конечно, вы, кэрл Мелвилль, на своем месте, – Гинерва позволила яду разлиться медом. – Ведь слуги при деле, приготовленье к похоронам и коронации начались, покои королевы и новорожденного короля хорошо охраняются, а служанка подала положенный мне после родов бульон. Или вы спустились в общий зал, чтобы умолять меня освободить вас от должности?! – Голос усиливался, отражаясь от каменных стен. – Вы все сюда могли прийти лишь с одной целью: просить о прощении и даровании права разделить смерть со своим королем.

– Миледи, не много ли вы на себя берете?! – не выдержал упреков лэрд Сомерленд – королевский казначей.

– В самый раз. Я королева, вдова короля и мать короля. Я была рядом с мужем до последнего его вздоха, а где были вы, шакалы трусливые?

– Ваш дядя возглавил восстание! – не унимался казначей.

– Ах, мой дядя?! А вы, значит, знали и молчали! Я, например, не ведаю, кто возглавил отряд и вломился в наши покои под личиной Николаса, а вам это известно. Стража!

Два крепких мужа предстали перед троном.

– Проводите лэрда Сомерленда в темницу, он арестован за соучастие в заговоре, и приведите сюда убийцу короля.

Пока воины исполняли приказ, никто более не посмел высказаться. Придворные стояли в раздумьях, и каждый в этот миг решал, как ему быть далее. Королева-мать не оставила надежд на то, что передаст регентство одному достойному мужу или совету избранных. И теперь следовало понять, как выйти из щекотливой ситуации с наименьшими потерями.

Стражники привели пленника, и Гинерва вздрогнула. Стоящий перед ней мужчина был как две капли воды похож на Николаса. Рана на бедре терзала его, и он стоял, перенеся вес на здоровую ногу, слегка пошатываясь.

Гинерва впилась пальцами в резной подлокотник.

– Отвечай, изменник, кто ты?

– Я твой король и господин, женщина, – прохрипел пленник. Королева скривила губы. Нет, теперь она видит подмену: не та мимика, не тот голос, не те движения.

– Хорошо. Это легко проверить. Раз ты назвался моим господином, то скажи, как ты желал назвать нашего ребенка?

Лже-король замялся, но после, вскинув подбородок, произнес:

– Эггтеов.

– Хорошее имя ты назвал, славное. Так звали родителя Пчелиного Волка, но не этим именем хотел мой муж назвать наследника, так ведь? – Гинерва взглянула на трех филидов[49], что стояли в самом дальнем углу зала и молча слушали. – Имеете ли вы право, мудрейшие, сказать нам всем, что завещал король?

Старший из жрецов вышел на середину зала и произнес:

– Имеем. Нам давно открыта дата, когда следовало прийти в замок и передать волю покойного короля. Согласно давнему обычаю, мы слушаем и запоминаем сказанное, а не пишем, ибо все перенесенное на бумагу – ложь. Так вот, его величество король Николас Хредель сказал следующее: «По смерти моей власть пусть делится так: тан Румпель есть и остается первым претендентом на трон. Однако, пока он не снимет проклятье или пока не отречется древней клятвой, регентом при нем останется Гинерва. Тан Гарольд, сын мой нерожденный, – второй на очереди. Он править сможет полноправно лишь в случае смерти или отречения своего старшего брата».

Гинерва вымученно улыбнулась. Не такую волю она ожидала услышать, но на сегодняшний день и это победа. Она сняла с руки перстень и протянула жрецу.

– Спасибо.

Филид поклонился и отошел к своим собратьям.

– Ты не король, – слова ударили хлыстом. – Охрана! Отдайте его палачу. Мне интересно, кто это и как он принял облик монарха. И передайте: изменник должен дожить до эшафота.

Слова филида оказались далеки от того, на что надеялась сама Гинерва, но думать о них она будет позже. Пока придворные должны видеть ее уверенность, впитывать ее и нести в люд. Пора слабостей прошла, настало время силы.

– Несите чашу, Гарольда нужно принять в род. И так как мой муж мертв, пусть тан Румпель посетит нас для ритуала.

– Наследник исчез. – Молодой воин, неуловимо похожий на казначея, вышел вперед и преклонил колено. – И нигде нет его следов. Мы не знаем, убили ли его захватчики, взяли в плен или юному тану удалось скрыться.

Королева поджала губы. Происходящее ей совсем не нравилось. Мальчишку, ради собственной безопасности, следовало найти и уничтожить, пока смерть наследника еще можно списать на бунтовщиков.

– Лэрд, – Гинерва не знала, как обратиться к воину.

– Эрл Сомерленд. Я младший сын и не наследую титул.

– Эрл Сомерленд, хотите стать лэрдом? Соберите людей и найдите Румпеля. Я не переживу, если со старшим сыном моего мужа и наследником трона случится беда.

Воин нехорошо улыбнулся, поклонился и спешно удалился.

Гинерва и не подумала смотреть вслед. Она знала: он понял все правильно.

Подали ритуальную чашу. Подданные молча ждали. Нужно было срочно придумать, как ввести сына в род Хредель. Раньше не было такого, чтобы у ребенка не осталось ни одного родственника по мужской линии.

– Принесите мне окровавленную рубаху короля, – наконец нашла решение Гинерва. Когда распоряжение было исполнено, она оторвала побуревший от крови клок и положила его на дно, залила вином и поднесла к губам ребенка.

– Исполняя волю моего мужа, я ввожу ребенка Гарольда в род Хредель, признаю его сыном короля Николаса и потомком славного Пчелиного Волка, – насколько противоречило такое принятие в род всем правилам, Гинерва старалась не думать. Главное, ее голос звучал твердо и уверенно, а подданные в благоговейной тишине опустились на колени.

Ночью Гинерва не сомкнула глаз. Страшилась нападения. Пока непонятно, кому можно доверять. Страх пришлось скрывать за бурной деятельностью. Принять присягу и дать малую клятву регента, найти кормилицу, разобраться с охраной покоев, дать указания сенешалю и приказать найти архивариуса.

Когда розовая полоса восхода разделила туман за окном на две неравные части, в покои королевы постучался сухонький старичок.

– Ваше величество, кэрл Норри мак Филиб, хранитель книг и свитков.

– Зайди и запри дверь. – Королева сидела перед серебряным тазом с тряпицей в руках и осуществляла утреннее омовение. Можно было заставить архивариуса ждать и принять его в тронном зале, но на церемонии не было ни сил, ни времени. Слишком много вопросов требовало срочного решения.

– Я вызвала тебя вот по какому делу. Мой супруг просил перед смертью похоронить себя по древнему обряду. Я пообещала исполнить его волю, но в чем заключается и чем отличается этот обряд от современного, не имею ни малейшего понятия.

Архивариус крякнул, почесал плешивую бороду, да так, что из нее полетела пыль, осмотрелся и проскрипел:

– Ваше величество, разрешите мне сесть, рассказ не короткий, а колени у меня старые, боюсь, развалюсь, пока говорить буду.

Гинерва торопливо махнула рукой на стул. Старик уселся, покряхтел, вновь потрепал бороду и наконец начал:

– Кажется, наш обряд ничем не отличается от древнего. Могила, курган, тризна. Но сейчас всякого умершего сжигают, прах его кладут в колоду, а над колодой возводят холм. А раньше, если воин был знатен и богат, его усаживали в ладью. С ним клали его оружие, личные вещи, еду. Убивали животное или раба, если хотели, чтобы они последовали с умершим в чертоги Высокого. Несколько дней у кургана шла тризна, и только потом ладью и все содержимое поджигали и засыпали камнями и землей.

Королева задумчиво кивнула. Исполнить волю мужа оказалось проще, чем она думала.

– Почтенный, организуй все, как подобает, и я награжу тебя.

– Где королева пожелает воздвигнуть курган? В Долине королей? Рядом с захоронениями первых жен?

– Нет! – воскликнула Гинерва и сама поморщилась от того, как громко прозвучал ее голос. – Нет, – сказала она уже спокойней. – Пусть его похоронят на поле чертополоха у Огненного копья. Так будет правильно. Так он хотел.

Архивариус поклонился и вышел, а королева уронила голову на руки и некоторое время сидела неподвижно. Потом она рывком поднялась и направилась в темницу. Еще один вопрос ждал ее решения.

В подвале пахло сыростью и крысами. Тусклый свет и длинные плотные тени пленяли воображение, заставляя его рисовать причудливые картины. Гинерва шла по коридору, зажмурившись. Даже гвардейцы, что ее сопровождали, не могли развеять чувство страха и омерзения. А потому в пыточную она влетела в испарине. Палач, крепкий седовласый мужчина, сделал вид, что не заметил ни бледности лица, ни выпавшего локона из прически. Он усадил свою госпожу в удобное кресло, а сам мягким, нежным голосом заговорил с заключенным. Гинерву затрясло от этих интонаций и от того, с какой любовью ее дядя смотрел на палача, с какой охотой отвечал на его вопросы. Прежде ей не приходилось видеть поломанных людей. «Интересно. Чем выше ты стоишь, тем больше граней бездны тебе открывается». – Королева прикусила губу изнутри, и теплая, солоноватая жидкость, наполнившая рот, позволила не рухнуть в пучину истерики.

Дядя хотел править. То, что имел, он считал жалкими подачками, недостойными потомка Пчелиного Волка. Да, его прабабка была сестрой короля, и кровь рода Хредель, хоть и здорово разбавленная, текла в его жилах. Лэрд ненавидел Николаса за то, что тот забрал замки, земли и уравнял знать с простолюдинами в правах. За то, что его первой женой была дочь Умайла, а второй – «грязная сида». Он считал, что сможет править лучше, возлагал надежды на племянницу, но та оказалась слишком глупа, и теперь ей придется самой крутиться, как свинье на вертеле. Переворот, о, переворот он планировал давно. Еще когда прежние жены рожали, видел, насколько удобное это время для удара. Вот и ждал появления наследника от двух ветвей Хредель. Как принял образ короля? Все очень просто. Много лет назад посольство сидов приехало на свадьбу Николаса с леди Давиной. Один из нелюдей обронил булавку, лэрд ее поднял и вскоре обнаружил, что она способна создавать личину короля. Правда, действует проклятая магия исключительно по ночам. Но и этого хватало и для встреч с фаворитками, и для посещений казны.

Гинерва слушала признания дяди, смотрела, как он доверчиво заглядывает в глаза палачу, и понимала, что ни одному советнику не стоит давать столько власти. «Стравливать их между собой, ослаблять боями и следить, чтобы никто из них не поднял голову от миски с костями. Шантаж, угрозы и казни придется плотно замешать с королевской щедростью и лестью, чтобы они ненавидели друг друга, а передо мной ползали на пузе. И тогда, быть может, я удержусь на троне, который все больше и больше напоминает мне птичий насест».

Лэрда Конну казнили на центральной площади Бренмара в тот же день, а вечером из стен замка выехала траурная процессия к месту последнего упокоения короля.

Таких странных похорон не видели даже старожилы. Весь королевский двор, все лэрды и люд из ближайших селений собрался поглазеть на то, как предают земле великого правителя. А посмотреть было на что. Переставляя огромные бревна, с моря приволокли ладью. Легкая и быстроходная на воде, на суше она казалась неповоротливым исполином. На палубу положили тело Николаса, а рядом у его ног водрузили тушу черного коня. В руки вложили меч, и каждый, кто желал попрощаться, приносил дары. Вечером, под светом Огненного копья, расставили столы. Поминальные слова да крики плакальщиц разносились на многие мили кругом. Наконец, на ладью с пылающим факелом в руках поднялась Гинерва.

– Мне не за что просить прощения. Я сделала, как ты просил. Надеюсь, Высокий обратит взор на этот костер, – произнесла она еле слышно и подожгла сухие ветки. Спустилась и первая осушила кубок. А ночью, в самый разгар тризны, прогремел гром. Тучи с грохотом налетели одна на другую, вздыбились и обрушились на землю проливным дождем. Кто мог, торопливо отбыл к себе, остальные скрылись в шатрах. Но и промасленные, натянутые полотна не смогли спасти от стихии. Небо грохотало, рвалось на части вспышками молний, лилось на землю сплошным потоком. Огненное копье шипело, парило и наконец потухло. Землю расчертили сотни потоков. Вода поднималась с невероятной скоростью. Отъезд Бренмарской знати с Чертополохова поля напоминал бегство. Побросав припасы, вещи и открытый курган, они спрятались в близлежащем городке и уже там продолжили тризну по своему королю. Дождь лил четыре недели, плотной стеной отгородив друг от друга города и селения. Дороги превратились в каналы, а поля в озера. Дождь пили, дождем дышали, в дождь кутались, выходя за порог. И сквозь капельную дробь все чаще, ночами, за наглухо закрытыми ставнями слышался топот копыт и тихое ржание. Незримый всадник следовал по мокрым улицам, словно искал кого.

Глава 21. Келпи

Среди огромных серых валунов в вечерних сумерках сгорбленная фигура в сером плаще была совершенно не заметна. Путник застыл на гладком мшистом камне, глядя на белые холки волн. Говорят, когда-то давно у этого побережья погиб и обратился в камень водяной змей. Его гребень стал вереницей острых пиков, торчащих из морских глубин, а уродливая голова превратилась в остров, что сейчас был сокрыт сизым туманом. Но человек не смотрел на окаменевшего змея, его взгляд приковал маленький парусник, постепенно растворявшийся в белом ничто.

Три года назад они с гроганом прибыли в Гардарсхольм. Остров снега, водопадов, суровых воинов и сильных колдунов. Румпель порывался домой, кричал, проклинал всех вокруг. Дело дошло до того, что он взял рыбацкую лодку и попытался уплыть домой. Безжалостный ветер и прибрежные волны чуть не отправили на дно юного принца, и горячка, в которой он пролежал всю седмицу, была наименьшим наказанием. Все это время Брен Кухул не отходил от своего подопечного и говорил, говорил, говорил. Он рассказывал о Николасе, богах и выбранной королем судьбе, просил не повторять его путь, равно как и путь Кам Воронье Крыло, пожертвовавшей своим народом, своим сыном и, в конце концов, самой собой ради мести.

«Поймите, юный тан, месть не приносит ни покоя, ни удовлетворения. Она, как споры плесени, порождает лишь черный мох в алом сердце. Порой кажется, что, стоит отомстить, и с души упадет, свалится тяжелый камень, станет легче дышать. Но это не так. Отмщение порождает лишь отмщение и затягивает в пучину безумия все новые и новые поколения. Сложнее понять и суметь, если не простить, то хотя бы переступить через жажду расправы и идти дальше. Найти другие ориентиры. Да, юный тан без труда узнает и разыщет тех, кто повинен в смерти отца, но, если вы положите свою жизнь на алтарь воздаяния, вместо того чтобы снять проклятье и стать королем, значит, Кам победила, а Николас проиграл. Лучше оставить праведный суд богам, а самому заняться непомерно тяжким трудом – движением вперед».

Румпель лежал в странном длинном доме колдуна, смотрел, как пляшет тень от очага, и впитывал слова грогана, не понимая их до конца, но цепляясь за них, как тонущий за обломок корабля.

Старик Эрилаз сдержал свое слово и взял наследника дома Хредель в ученики, а его правнук, юркий рыжеволосый Орм, которого боги обделили ростом и статью, зато щедро одарили хитростью, ловкостью и умением чувствовать оружие, показывал, как владеть мечом.

«Тебе не победить в честной битве, парень, – хохотал он. – Значит, придется учиться драться бесчестно. Это в жизни благородство – опора для шага, а в смерти, если уж приглядеться, все равны. Для врагов же есть только один вид чести – быстрая смерть. Решил убить – убей, не тяни, не играй. Ведь слабый сегодня завтра обретет силы».

Старик Эрилаз бил правнука клюкой по спине, гнал со двора прочь и чертил палкой руны на мерзлой земле. То была магия твердая и выверенная, как горный хребет.

Шли месяцы. Люди в долине свыклись с угрюмым мальчишкой-горбуном, прятавшим лицо, и уже не сторонились его. Жизнь вошла в свое спокойное, размеренное русло, далекое от дворцовых интриг и страстей. Однако Румпель стал замечать, что Брен Кухул мерзнет. Суконная одежда, подбитая мехом, не могла согреть щуплого духа, а огня от открытого очага в длинном доме не хватало, чтобы напитать его теплом. День за днем делился Румпель своей силой с гроганом, но тот медленно угасал.

«Достаточно, хватит! – не выдержал однажды Брен Кухул. – Юный тан и так отдает много. Вам пора прекратить истязать себя. Ваше тело растет, крепнет, а я, словно омела, питаюсь вашими соками. Отпустите меня, прошу».

«Нет!» – Румпель был упрям, как всякий из рода Хредель.

Брен Кухул промолчал. Он понимал мальчишку, но выполнять его приказ не собирался. Ведь не спрячешься от Двуликой за широкой спиной друга. Потому и спорить не стал, лишь мягко улыбнулся, а ночью собрал все остатки жизненных сил, всю свою магию и тепло и употребил их на прощальный дар. Дар защитной, обережной любви, той, которую дети получают от матерей, и той, которой Румпель был лишен. От этого дара часть лица и тела принца разгладились, сделавшись обычными, человеческими. А наутро Румпель обнаружил лишь горсть теплого пепла у своей кровати и понял, что остался совершенно один.

«Рано или поздно череду потерь сменит череда обретений. Твой гроган сделал великое дело. Не омрачайся, такой сильный дух найдет себе воплощение», – произнес задумчиво Эрилаз, но сухие слова мало утешили Румпеля, а новое обличье не принесло радости.

Вопреки словам старого колдуна, череда потерь и не думала завершаться.

У бонда[50] Олафа выросла дочь Айсвен, красивая да умелая. Одна беда: любопытна была не в меру. Нет бы девице за станком сидеть да отцу теплую накидку ткать – решила она узнать, отчего горбун лицо прячет. Нет, слышала она, конечно, что на тинге[51] говорили, мол, женщинам смотреть на него нельзя, ибо любая, взглянувшая на лицо его, упадет замертво. Только вот всякая, да не каждая. Младшая сестренка Хельга хвасталась, что видела юношу у реки, по пояс раздетого. И горб видела, и полтела витыми шрамами изуродованное. И лицо видела, глаза, говорит, необычные, пурпурные, как канты на плаще у ярла[52].

Жутко хотелось Айсвен посмотреть на гостя с далекой земли. Как только она ни исхитрялась, но горбатый ученик колдуна ускользал, словно рыба из мокрых рук. Однажды она подловила Румпеля у колодца, когда тот нес воду. Подбежала, хохоча, откинула капюшон и, схватившись за сердце, упала замертво. Вслед на землю из ослабевших рук полетели ведра. Юный маг кинулся к девушке, но смерть оказалась быстрее.

На крик сбежались люди. Разъяренной толпе не было дела до корней произошедшего. Они видели тело девушки и жуткого колдуна, склонившегося над ним. В ход пошли камни и палки. Румпель не сопротивлялся. Оцепенение, сковавшее тело, лишило его воли. Он и сам полагал в тот момент, что смерть – лучший выход.

Самосуд остановил ярл. Собрали тинг, и долго-долго совещались свободные землевладельцы долины. Наконец решили: нет вины юного мага в смерти Айсвен. Девица сама накликала на себя беду. Румпелю от этого легче не стало. Лишь себя он считал виновным в смерти дочери бонда.

Через две седмицы после тинга Эрилаз позвал своего ученика в горы собирать особый плоский камень, пригодный для нанесения рун. Там-то их и ждали братья Айсвен и ее жених. Ловко оттеснили воины старого колдуна и окружили Румпеля. Трое на одного – не честный хольмганг[53], а месть и расправа. Тут-то пригодились советы хитрого Орма и пришло понимание того, о чем говорил гроган. А еще возникло желание жить. Всю свою ловкость, всю силу меча своего применил Румпель, чтобы победить в том бою, а когда последний из противников упал на мягкий мох, сел на камень и молча принялся чистить свой меч.

«Понравилось убивать?» – Колдун угрюмо смотрел на внешне спокойного юношу.

«А это может нравиться?» – ответил вопросом на вопрос ученик. Оправдываться он не собирался.

Старик покривился и сплюнул наземь.

«Родственники Айсвен не успокоятся, пока не признают тебя вне закона или пока не убьют. Ты прожил у меня три года, и я научил тебя всему, что знал сам, разве что… – колдун задумчиво пожевал губами. – Вот, гляди, думаю, это тебе пригодится: если начертить руну манназ на собственном лице, то под капюшоном твоего плаща соткется тьма, которой даже солнечные лучи не страшны. Это убережет от женского любопытства. Пойдем, я отведу тебя в южную гавань, там чаще всего бросают якорь купцы из твоей страны».

По прошествии трех недель Румпель ступил на родную землю. Он был свободен в выборе пути. Ничто не держало его, но и ничто не направляло. Как строить свою жизнь, чем заниматься, где искать опоры? Мысли крутились в голове, как рой пчел, с помощью которого следовало слепить ровные соты собственного бытия.

«Первым делом следует достать меч, о котором мне рассказывал Брен Кухул, потом разыскать спакону Тэрлег. Гроган говорил, что она знает, как снять проклятье, потому как из отцовых сказок я ничего не понял».

После определения хоть маленькой, но цели дышать стало легче, а свобода уже не казалась бескрайним океаном, готовым поглотить одинокого моряка.

Медленно спустившись с плоского валуна и взяв под уздцы смирную лошадку, Румпель зашагал прочь. Впереди ждала встреча с хозяйкой озера лох-Каледвулх.

Добраться до места назначения не составило труда. Дорога словно сама ложилась коню под копыта. И вот посреди Бернамского леса возникло гладкое, искристое озеро. Ровное, словно зеркало, что великанша обронила. Румпель остановил коня.

«И как же мне достать меч? Самому нырнуть? Позвать хранительницу? Или спрятаться и ждать, пока не прилетят купаться прекрасные лебеди?»

Размышления прервал шорох в траве. Румпель мягко соскользнул с седла и, бесшумно ступая, подкрался к зарослям тростника.

В первое мгновение юный принц не понял, отчего шевелится куча ила и водорослей, а когда разглядел, хотел отскочить, лишь бы не смотреть в затягивающиеся белой пеленой глаза, не дышать смрадом высохшей на солнце тины, не прикасаться к дергающемуся в путах крупу водяного коня. Однако сострадание взяло верх над страхом, и он приблизился к хрипящему духу. Келпи дернулся и попытался укусить человека.

– Да успокойся, я не обижу, – Румпель изловчился и начертил на морде коня три нужные руны. Дух дернулся и обмяк, отдавая свою жизнь в руки незнакомца.

Распутать келпи оказалось сложнее, чем представлялось Румпелю поначалу. Сеть не разрезалась ножом, а все попытки заклясть делали ее только крепче. Коню же становилось хуже. Большая радужка с янтарными прожилками закатилась, и, несмотря на обездвиживающие руны, по телу прошла судорога.

– Не смей! – крикнул в отчаянии юноша и дернул за уздечку, чтобы подтянуть к воде хотя бы голову. Пересохшая кожа не выдержала, лопнула, и Румпель повалился в липкую грязь. Зарычал, оглядываясь по сторонам и соображая, что можно сделать. Взгляд упал на собственную лошадь. Там к седлу был привязан небольшой котелок. Кинулся туда, дернул, зачерпнул воды в озере и плеснул на морду келпи. Судороги прекратились, но было ли это хорошим знаком, Румпель не знал. Зачерпнул еще и попытался напоить коня.

– Не смей умирать у меня на руках, слышишь, чудище ты озерное! – злость на свою беспомощность заволокла сознание. На бесконечно долгое мгновение стало тихо-тихо, пусто-пусто. Словно весь мир лишился звуков и красок. И вот в этом белесом ничто Румпель отчетливо увидел, как алыми углями горят узлы на сетке.

«Конечно! Как же я раньше не понял! Это не случайность, кто-то специально смастерил сеть для келпи!»

Конь захрапел, и Румпель изловчился сунуть его морду в котелок. В несколько глотков дух выпил воду и затих. Приступ забрал последние силы.

– Лежи тихо, я, кажется, знаю, как тебе помочь, – юноша первым делом выпутал разорванную уздечку, скрутил ее и убрал в поясную сумку. Будет время – починит. Потом достал кресало, трут[54], сломал несколько стеблей сухого тростника и развел небольшой костер. Конь скосил на человека карий глаз и сжался весь, когда пылающий пучок трав приблизился к крупу.

– Не бойся, не наврежу. Сеть сейдконой сплетена. Уж не знаю, кому ты так насолил, но узлы она навязала крепкие, магией не разрушишь, втягивает ее, как губка. Сделана пакость специально для тебя, а потому перед огнем защиты не имеет. Правильно, конечно. Или вещь хороша или универсальна – по-другому быть не может, – Румпель говорил и говорил. Собственный голос отвлекал от ненужных мыслей. Насколько опасно создание глубин? Кто решился на столь дерзкий поступок? Как поведет себя дух, оказавшись на свободе? Все же келпи своенравны и к людям недружелюбны.

Медленно, нехотя, но сеть поддалась. Раскрылась и вместо западни превратилась в груду нитей и узлов.

– Я сейчас сотру с твоего лба руны, только ты не кусайся и не лягайся. Потрать лучше силы на то, чтоб доползти до воды. Я помогу.

Румпель убрал начертанные символы, и конь заскреб ногами по чавкающей жиже, но чуда не произошло. Сил на то, чтобы добраться до спасительной воды у духа не имелось. Наконец юный маг сообразил использовать свою лошадку. Общими усилиями, вымокнув и испачкавшись до исподнего, они дотянули келпи до воды.

– Все. – Юноша размазал грязь по лицу. – Свободен. Советую уплыть подальше, если ты не хочешь встретиться с теми, кто поставил сеть.

Конь взвыл, ударил по воде крепким чешуйчатым хвостом и скрылся в толще вод озера лох-Каледвулх. Румпель криво улыбнулся, почистил магией одежду, кинул в тлеющий костер сеть и принялся разбивать лагерь.

Весело трещал огонь, булькала в котелке похлебка. За шкурой келпи так никто и не пришел. Юный тан сидел, опершись спиной о дерево, и чинил уздечку. Та была прекрасна. На выкрашенной в красный цвет коже блестели золотом и рубинами накладки, изображавшие лошадей. Некоторые были обычные: с четырьмя ногами и правильным хвостом, другие – больше походили на тюленей, которых Румпель видел на каменистых берегах Гардарсхольма. Юноша так увлекся рассматриванием накладок, что не услышал, как сзади кто-то подкрался.

– Отдай немедленно! – что-то гаркнуло за спиной, и наследник рода Хредель применил всю свою выдержку, чтобы медленно обернуться. Хвататься за оружие не было смысла. Хотел бы незнакомец нанести удар – нанес, а не кричал во все горло.

Совсем рядом, подпирая плечом соседнее дерево, стоял статный молодой мужчина. С всклокоченной темной шевелюры капала вода, а под глазами залегли круги.

– Отдай уздечку! – повторил он, злобно сверкнув карими глазами.

– Нет, – Румпель вернулся к починке.

– Я тебе за нее жемчуга отсыплю столько, сколько пожелаешь.

– Нет. – Принц даже головы не поднял.

– А что ты хочешь? Золото? Я дам тебе золото, у меня много. Зачем тебе чужая уздечка, на свою кобылу ты ее все равно не наденешь! – Незнакомец уже кричал, но ближе не подходил.

– Заберу на память, – усмехнулся Румпель, – об одном бестолковом келпи, который сначала попался людям в сеть, а потом, не успев прийти в себя, обернулся человеком. Или ты думаешь, я не увидел водоросли в твоих мокрых волосах и не догадался, кто ты такой?

Водный дух застыл, не зная как поступить. Ситуация вышла препаршивейшая. Глупое увлечение белогрудой сейдконой чуть не стоило ему жизни. А теперь и вовсе лишило свободы, передав в руки жуткому горбуну, от которого кровным проклятьем за милю тянет.

Румпель же закончил ремонт, повертел вещицу в руках, полюбовался и, противореча сказанному ранее, бросил ее келпи.

– Лови!

И келпи, не веря глазам своим, ее поймал. Схватил, боясь спугнуть свое счастье, и со всего разбега прыгнул в озеро.

Похлебка сварилась, Румпель придирчиво посмотрел на разбухшие куски соленой рыбы, помешал ложкой и попробовал. Съедобно, но за последнюю пару лет надоело до зубовного скрежета. Силки он, конечно, на ночь поставил, а пока опять придется есть солонину.

– Чем это так пахнет? Рыбой? – Темноволосый вновь стоял у дерева, только выглядел на этот раз чуточку лучше. В ярко-зеленом кафтане да с золотой с рубинами цепью на шее. – По запаху вроде неместная.

– Треска. – Румпель был рад незваному гостю, хоть и старался это скрыть. Одиночество надоело сильней солонины. – Будешь? – Он зачерпнул побольше опостылевшей похлебки и с видом глубочайшего удовольствия съел ее. Келпи потоптался, взвешивая только ему известные за и против, и наконец сел рядом. Румпель молча протянул гостю единственную ложку. Некоторое время они, не говоря ни слова, опустошали котелок. Наконец, когда показалось блестящее дно, келпи довольно прикрыл глаза, а его сотрапезник поднялся, сполоснул котелок в озере, набрал воды и снова повесил над огнем.

– Почему ты отдал мне уздечку? – не выдержал любопытный дух.

– Ты просил, – Румпель дернул плечом.

– Но почему ты не взял жемчуг или золото?

– Мне это не нужно.

Келпи удивленно поднял брови.

– Ну ладно, золото и драгоценности тебе неинтересны, но зачем-то же ты пришел к озеру лох-Каледвулх?

– Угадал. Я прибыл за подарком отца на день первой охоты. Здесь спрятан меч Нуада, и я хочу дождаться появления Владычицы озера и попросить отцовский дар обратно.

– Хозяйка озера Нимуэ мертва. Шесть лет назад лэрд Конна решил построить Уйсгерский форпост – укрепление, которому нет равных. Он поймал Нимуэ, завладев ее уздечкой. Она, как и все хранители озера, обладала невероятной силой. Лэрд Конна заставил ее таскать тяжелые камни для строительства крепости. – Дух прикрыл глаза, словно слова доставляли ему боль. – Нимуэ умерла зимой, когда озеро целиком замерзло. Мы в холодное время года особенно слабы. Но перед смертью она прокляла лэрда, и, насколько я знаю, слова ее оказались пророческими.

Румпель сжал пальцы в кулак. Выходит, дядя мачехи, поднявший восстание против отца, стал причиной смерти Владычицы озера.

– А Нимуэ была тебе женой? – едва слышно спросил он.

– Матерью, – по лицу собеседника пробежала рябь. – Сегодня ты спас хранителя озера, и у меня перед тобой долг жизни, сын короля Николаса. Не переживай, я принесу твой меч. И да, можешь звать меня Калдер.

Келпи сдержал слово. Не успели солнечные лучи посеребрить озеро, а меч Нуада уже покоился на коленях у Румпеля. Маг хмуро рассматривал гладкое лезвие.

– Ты выглядишь так, словно ночью я украл твою последнюю лепешку, а не принес легендарное оружие. Что не так? – не выдержал угрюмого молчания хранитель.

– Да вот думаю, худа ли мне ждать от такого дара или добра?

Калдер на это лишь фыркнул. Терзания мага были ему чужды. Любое оружие худо сулит, если головы на плечах нет. А у принца все явно на месте.

– Спасибо тебе. – Румпель наконец поднялся и опоясался. Первая часть плана удалась. Нужно двигаться дальше. Сидя под деревом, судьбу не встретишь.

Маг взобрался в седло и повернулся к келпи попрощаться.

– И куда ты так торопишься? – Калдер изогнул дугой бровь. – Насколько я знаю, трон твоего отца давно и прочно занят мачехой. Оставайся, я тебя с кеасками[55] познакомлю, они, конечно, не такие фигуристые, как бубри[56], но и кричат в самый ответственный момент не так громко. Лично мне никаких прелестей не надо, если кровь из ушей литься начинает.

Румпель застыл и удивленно моргнул.

– Женщины? – переспросил он тихо.

– Ну как, кеаски наполовину рыбы. Но пока в воде по пояс, от женщин ничем не отличаются, а бубри… нет, к бубри я тебя без подготовки не пущу. – Келпи передернул плечами, вспоминая не самый приятный опыт в своей жизни.

Румпель бросил короткий взгляд на озеро и поспешно накинул капюшон.

– Эй, ты чего?! – в голосе келпи сквозила обида.

– Не надо женщин! Мое проклятье для них смертельно.

– Для всех? – Калдер с любопытством заглянул во тьму капюшона.

– Да.

– И для сидов?

– Скорее всего.

– То есть ты не знаешь?

– Как-то не было возможности! – Румпель начал раздражаться.

– А на келпи? – не унимался водяной конь.

– На всех!

– Ух ты! Да нет здесь никаких женщин, снимай капюшон.

Румпель некоторое время недовольно сопел, а потом все же сдернул худ. Калдер улыбнулся загадочно, отошел на шаг, и черты лица его поплыли, меняясь, перестраиваясь. И вот перед ошарашенным магом стояла темноволосая красавица с огромными карими глазами. Зеленое платье из тонкой шерсти было плотно утянуто шнуровкой, а на груди блестела золотая брошь с рубинами. Девушка откинула за плечи мокрые волосы и задорно улыбнулась.

– Видишь, на келпи твое проклятье не действует, – прозвенела она.

Румпель вцепился в поводья и протолкнул ком, застрявший в горле.

– Будь добр, верни как было, – просипел он, стараясь унять дрожь в пальцах. Слишком свежи были воспоминания.

Девушка знакомо фыркнула и вернула прежний облик. Румпель спрыгнул с седла, схватил здоровой рукой Калдера за грудки и что есть силы тряхнул.

– Не делай так больше, – процедил он сквозь зубы.

Дух если и впечатлился, то виду не подал. Оправил зеленый камзол, отжал воду с волос, выбрал пальцами особо надоедливые водоросли и произнес:

– Да ладно, это была шутка. Просто я думаю, что ты не знаешь всех граней своего проклятья, а потому незазорно и поэкспериментировать!

– Не буду я экспериментировать над чужими жизнями! – взорвался принц. – Если тебе не жалко своих селедок, то сам их в бочках и соли, а меня к этому не примешивай!

– Ну, нет так нет. – Калдер пожал плечами. – Тогда надо спросить у знающего.

– Отлично! – Румпель тяжело дышал. – Я отправляюсь спрашивать, а ты остаешься со своими кеасками!

– Переживут пока без меня, – белозубо улыбнулся келпи, – тем более я знаю самый короткий путь к Хозяину Холмов. Да и одной пышногрудой сейдконе я задолжал ответный подарочек.

Глава 22. Дал слово – держи

Сколько раз пожалел Румпель о том, что взял говорливого коня с собой, столько же и порадовался. Неугомонный дух умудрялся на пустом месте попадать в передряги, из которых его едва удавалось вытащить. Но Румпель, внешне ругаясь, внутренне ликовал, чувствуя, что в кои-то веки нужен.

Немудрено, что к сидам они добирались уже седмицу, и, несмотря на то что конь бурчал, якобы Хозяин Холмов путает нежеланных гостей, принц всем своим естеством чувствовал, что это не так.

Одним ранним утром, когда туман стелился по земле плотной кисеей, оседал серебром на бархатных листьях и шелестел, словно прибой, Румпеля разбудило странное чувство. Маг открыл глаза и огляделся.

«Надень капюшон», – зашелестело вокруг.

Румпель послушался. Привычным движением начертил руну, накинул худ и огляделся.

«Под ногами», – вновь послышался голос.

На земле подпрыгивал в нетерпении маленький шерстяной клубок. Стоило взглядом за него зацепиться, как он понесся вперед, разматывая алую нить. Румпель поспешил следом. Путь оказался на удивление коротким, а клубок исчез у огромного цветущего терна.

– Стой тут, – раздался мелодичный голос. – Зачем ты тревожишь покой Холмов?

Румпель нахмурился, вспоминая, где он мог его слышать.

– Я хочу понять, – сказал он наконец, – в моей голове много вопросов. Каждое утро я спрашиваю себя, отчего Кам так ненавидела меня, и каждый вечер засыпаю с мыслью, виноват ли мой отец в проклятье?

– Твои вопросы бесполезны так же, как удар палкой по воде. Спроси меня трижды и трижды я отвечу тебе, ничего не скрывая. Только прошу, прежде хорошенько подумай.

Румпель нахмурился. Три вопроса – это ничтожно мало. Как уместить в них весь ворох сомнений?

– Хорошо, раз ты готова, то скажи мне, как снять проклятье?

– Я-то готова говорить, – усмехнулась та, чье лицо он так и не разглядел под вуалью тумана. – Приготовься слушать, ибо эти слова произносятся в последний раз. Снимет проклятье любовь. Сильная, самоотверженная и крепкая. Та, которая ни на что не взирая. Та, которая ни за что и вопреки. Та, которой не будут важны титул, деньги, место и время. Та, которая сможет узнать и удержать. Та, которая не будет сомневаться, думать и взвешивать. Та, что своим напором снесет все запруды, разрушит все преграды и перевернет весь мир с ног на голову. Та, что сможет пробиться сквозь твой щит сомнений и нанесет удар в самое сердце. Скажи, принц Альбы, ты готов к такой любви? Не оттолкнешь, не пройдешь мимо? Если нет, то и не ищи своей судьбы – ты не готов к ней. Не готов раскрыться, сделать шаг навстречу, поверить и протянуть руку. Ты сильный. Но достаточно ли, чтобы принять помощь? Я вижу, гроган сделал то, что не подвластно даже богам, но ты до сих пор не принял этот дар душой. Так сможешь ли ты идти дальше, зная, что спасет тебя та, что заведомо слабее? Сумеешь ли найти силы взять то, что тебе дадут?

Румпель закрыл глаза, впитывая сказанное вместе с дурманящим ароматом колючей сливы. Слова манили, притягивали и одновременно жалили своей правдивостью.

– Но как мне ждать любви от женщины, если каждая, взглянувшая на меня, умирает?

– Глупый, глупый принц! Ты так ничего и не понял за эти годы. Сердцу глаза не нужны. Оно и так не слепо! А в проклятьях всегда действует буква, не дух! Оно сказано и неизменно. Всякая женщина, взглянув на тебя, умрет. Слушай и услышь, наконец: не всякая дочь – женщина. Не заставляй меня думать, что учителя плохо обучили тебя, а я зря потратила свое время.

Румпель попытался собрать все сказанное воедино, но кувшин из черепков не клеился.

– Спасибо тебе, всеведущая. Теперь скажи мне, что делать дальше? Как жить? Чего бояться и к чему стремиться? Что уготовано мне великими пряхами?

В ответ раздался звонкий смех.

– Эх, сколько лет прошло, наследник Альбы, а ты все ждешь, что другие определят твой путь. Э, нет. Теперь ты свободен, а свобода – это великая ответственность. Ты ошибся, я не спакона, но знаю: норны редко ткут на заказ. Ты сам творишь свою судьбу, а они лишь запечатлевают результат. У тебя есть дар и обязательство, вспомни о них. Быть может, они и станут твоей опорой.

Туман рассеялся, а вместе с ним исчез и голос. Резко стало пусто и одиноко, хоть вой. Румпель лег на землю, вдохнул полной грудью пьянящий аромат и стал смотреть, как с неба падают белые лепестки отцветающего терна. Сыплются на землю душистым снегом. Маг лежал, глядя на летний снегопад, пока вдали не послышался обеспокоенный голос Калдера.

– Нет, ну что за безобразие?! Тебя что, ночами тоже сторожить? Ты чего под терном разлегся? У костра не спится? О, смотри, колодец! – последнее было сказано с таким неподражаемым удивлением, что Румпель перекатился и поднялся на локтях, чтобы посмотреть, что там такого интересного нашел келпи. И действительно, в пяти ярдах от тернового куста стоял колодец.

– Эге-ге-гей! – прокричал дух, опустив голову поглубже вниз. Потом выпрямился и с обиженным выражением на лице пролепетал: – А у меня уздечка… то есть цепь с шеи соскользнула и упала.

Румпель устало прикрыл глаза и поднялся. Начался новый день.

– Ты слышал всплеск воды? – Теперь уже две головы опустились в прохладную темноту колодца.

– Нет, если бы слышал, обернулся бы рыбой и прыгнул вслед.

– Ну все, друг, поздравляю, твоя цепь упала на самое дно. Скорее всего, там живет троллиха, и она станет твоей хозяйкой и госпожой! – Румпель поднял голову, посмотрел на сникшего келпи и хрюкнул, пытаясь сдержать смех.

– Тебе все шутки! – Водяной конь осуждающе посмотрел на друга. – А мне-то что делать? Может, ты спустишься вниз, а я тебя подстрахую?

– А почему не сам?

– Я высоты боюсь.

Румпель закатил глаза.

– Тут не высота, тут глубина. И это, кстати, невероятное свинство второй раз за неделю просить меня вернуть тебе уздечку.

– До конца жизни буду обязан!

Румпель пробурчал в ответ нечто нечленораздельное, проверил крепость веревки на во`роте. Подумал, начертил две руны: укрепляющую и замедляющую. Схватился двумя руками за конец пеньки и прыгнул вниз.

Дальше произошло что-то совершенно не поддающееся законам мироздания. Уши на мгновение заложило, в переносице защипало, и Румпель упал на мягкий мох. Прямо под ногами блеснула уздечка. Оглянулся. За спиной стоял брат-близнец лесного колодца. Дальше шелестела листвой буковая роща, а за ней виднелся каменный бок дома. Любопытство взяло верх, и Румпель, убрав в поясную сумку уздечку, зашагал по аккуратной тропинке.

Дверь оказалась заперта, но стоило магу взяться за ручку, как она тут же со скрипом отворилась. Легкий ветерок пронесся по дому, разгоняя пыль и зажигая огонь в камине. Румпель осмотрелся. Комната небольшая, но светлая. Добротный стол, два крепких стула, полка со всякой утварью. Еще три двери по сторонам света, окна в каждой стене, лестница на второй этаж. Хорошо, уютно, словно домой попал, только вот… Маг не сразу понял, что его смутило, а когда догадался, не поверил своим глазам. Одно окно выходило на край городской улицы, а с той стороны другого на него уставилась удивленная коза. Из третьего же хорошо были видны домики, разбросанные у подножия горы.

– Рыбьи потроха! Это что за сидский морок! – раздался за спиной удивленный возглас келпи. – Почему мы в четырех местах одновременно?

– Сидский, точно… – Румпель задумчиво потер изуродованную часть лица. – Отец говорил мне, что правитель сидов даровал мне колодец в Бернамском лесу. Видимо, я нашел свой подарок. Хорошо хоть голову не придется ломать, где жить. – Маг растерянно протянул уздечку Калдеру. – Ты как тут оказался?

– Так же, как и ты. Спрыгнул.

– Ты ж боялся.

– Боялся. Но за тебя, как оказалось, сильнее. Ну что, пойдем по городу гулять или скинем в колодец твою кобылу? Раз я смог, то и у нее получится.

* * *

Вскоре в разных уголках страны сначала шепотом, по большому секрету, потом громче и уверенней стали передавать друг другу страшную тайну: мол, завелся у них колдун темный, силы неведомой, мощи неслыханной. Явно знатный господин, ведь держит себя как лэрд. Нелюдимый, молчаливый и страшный. Всякий может прийти к нему со своим делом, но не всякому будет в беде подспорье. Ни от щедрости даров, ни от громкости проклятий не зависит милость колдуна. Сплетни разлетались как осколки, и чем дальше они падали, тем невероятней зарождались истории. Но самая интересная была скрыта от посторонних глаз.

Холодным осенним вечером Румпель почувствовал беспокойство. Ему послышался тихий плач. Одну за другой маг открывал двери, слушая вой вечерней стужи, но стоило закрыть их все, как снова слышались всхлипы. «Для банши слишком тихо». – Он прикрыл глаза и мысленно потянулся к плачу. Всхлипы затихли, и Румпель недовольно поднял веки. Каково же было его удивление, когда он обнаружил себя не в собственном доме, а посреди уютной, но совершенно чужой комнаты. На высокой, устланной периной кровати зарычало что-то огромное и мохнатое. Румпель подобрался и потянулся к кинжалу. Но рука так и замерла у пояса, стоило из-за спины пса высунуться маленькой мордашке. Несколько секунд они разглядывали друг друга. Румпель смотрел на пепельноволосую девчонку, а она с любопытством глядела на черный провал капюшона.

– Фу, Грей! Не рычи! – осадила девочка пса. И маг аж задохнулся от возмущения.

– Ты что творишь, бедовая?! А вдруг я разбойник, душегуб или дух неприкаянный? Ты зачем пса успокаиваешь, он же тебя защищает.

Девочка склонила голову на бок и лукаво улыбнулась.

– Такой большой, а глупости говоришь. Дух неприкаянный стонал бы, звал да силу тянул. А душегуб или разбойник, тем более маг, разговоры бы городить не стал, а сразу за дело бы свое темное принялся. Ты же, скорее всего, подарок матушкин.

– Чего?! – Румпель от удивления даже шаг назад сделал.

– Да не бойся ты меня, – серьезно посмотрела на него бирюзовыми глазами девчушка. – Не трону. И Грей зубы скалить больше не станет. Показать кое-чего хочу.

Румпель начертил в воздухе руну, развеивающую морок, но хитрая беловолосая бестия так и продолжила сидеть на кровати. Только розовую ногу вниз свесила да болтала ею в воздухе. Все происходящее отказывалось укладываться в голове, но интуиция и чувство опасности молчали. Маг заложил руки за спину и сделал шаг к кровати.

– Грей, подвинься! – Девочка попыталась столкнуть мохнатую глыбу.

– Я постою, юная леди. И так верх неприличия оказаться ночью в вашей спальне, поэтому лучше не усугублять мое и без того незавидное положение.

Маленькая егоза прыснула в кулачок.

– Да уж, удивится папенька. Ладно, смотри. – Она выложила на кровать свои сокровища. – Это наследство мне от матушки досталось.

Румпель взглянул на золотые брошь и кольцо. От них веяло магией Холмов, и он поднял на девочку недоуменный взгляд. Та, хоть и не видела его лица, заливисто засмеялась, словно и не плакала несколько минут назад.

– Удивлен? И я недоумевала, где это видано, чтобы матушкиных даров прощальных только два было. Ни в одной книге я такого не читала. А вот теперь все сходится: ты мой третий подарок. Мне было плохо-плохо. Грустно-грустно. И я так хотела разделить с кем-то одиночество. Ведь поделенное на две части оно чуточку легче.

Румпель не знал, что ответить. Он молча переводил взгляд с даров на девчонку и обратно, силясь понять, какой невидимой силой его притянуло и как теперь вернуться домой. Из состояния глубокой задумчивости его выдернул окрик за дверью:

– Айлин, ты с кем там разговариваешь? – Раздался скрип петель, и прежде чем маг успел что-либо предпринять, девчонка кинула на него плед и прошипела:

– Стой тихо.

Румпель замер. Дверь отворилась, и в комнату вошел мужчина средних лет. Еще достаточно крепкий, но серый, поникший, словно с него дождем смыло все краски.

– Ты с кем говорила, росинка моя?

– Я Грею показывала матушкины дары. Он нашел их полезными.

Мужчина погладил дочь по щеке и печально улыбнулся.

– Скучно тебе, сходила бы завтра, погуляла, чего сиднем за станком ткацким сидеть?

– Обязательно, папа. Доброй ночи.

Глава семьи ушел, а Румпель сдернул с себя плед и стал его рассматривать. Большой, добротный, сотканный и подваленный, чтобы ни дождь, ни снег были ему не страшны. С фамильной клеткой и пушистой бахромой. Но самое главное не это, а то, что хозяин дома смотрел и не видел скрытое за ним.

«Сейдкона», – пришло понимание, а вместе с ним всплыло давнее обещание: приходить на помощь дочери Эйнслин.

– Нехорошо старших обманывать, – глухо произнес Румпель.

– А я и не обманывала. – Девочка насупилась. – Сказала, что Грею показываю дары. А то, что папа третий дар не заметил, так в том нет моей вины.

– Ну-ну, а плед откуда? Сама соткала, или от матушки достался?

– Сама, – не без гордости ответила Айлин. – Я заметила, что он сокрыть может, еще когда Грея от мальчишек прятала. Но иные вещи не выходят.

– Хочешь научу? – Румпель поймал себя на том, что улыбается.

– А ты сказки знаешь? – Девочка аж подпрыгивала на месте.

– Знаю.

– Тогда хочу! Только звать тебя как? Я, конечно, могу и подарочком, только вот, думаю, тебе неприятно будет.

– Ну-у-у, – Румпель намеренно сделал паузу, уж очень ему было интересно, как отреагирует егоза. – Люди называют меня Темный лэрд, и я думаю, тебе этого имени будет достаточно.

– А-а-а-а! – У девчонки, словно два факела, загорелись глаза. – О-о-о, вот, значит, как! Простите меня, сэр, конечно, я хочу быть вашей ученицей.

– Хорошо, тогда начнем с простого. – Румпель приметил большой сундук и уселся на него. – «Шерсть-говорунья». Принеси четыре пучка шерсти и хорошенько растрепли их…

Они прозанимались всю ночь, но стоило небу стыдливо порозоветь на горизонте, как Румпель почувствовал, что пора расставаться.

– Всего доброго, малышка Айлин.

– До встречи. Я буду ждать вас!

– Зови, и я приду.

И она звала. Три года Темный лэрд обучал девочку сейду. Три года длилась дружба ребенка и колдуна, коего после победы над жутким демоном Наклави боялись все от мала до велика. Но всему приходит конец, вот и им суждено было расстаться на долгих десять лет.

А все началось с того, что Магда, соседка, уж очень хотела стать женой вдового мельника и под окнами его усадьбы проводила больше времени, чем у себя дома. Она-то и приметила свет в окне девичьей спальни да темный мужской силуэт.

– Иден, а кто это к твоей дочери ночами ходит? – спросила она однажды мельника.

– Нет никого, – буркнул он, а сам призадумался. Стал на ночь собак отвязывать да двери сам запирать, но в доме все оставалось по-прежнему.

– Не поймал гостя? – поинтересовалась Магда седмицу спустя. – Я его так в окнах и вижу.

Несколько ночей подряд караулил мельник под дверьми спальни дочери, даже вломился один раз, когда смех ему почудился. Но только и увидел заспанного ребенка да рычащего пса.

А соседка не унималась, все смеялась. Мол, значит, не простой человек в гости ходит, а сид. Увели дети богини Дану жену, теперь и дочь морочат. Не выдержал мельник, отослал Айлин на мельницу, якобы свежий помол сторожить, а сам содрал доски с пола в ее комнате да засыпал подпол солью. С той поры ночью в девичьих окнах свет более не горел. Правда, и сама молодая хозяйка словно потухла вся, бледная стала, как льняное полотно. Шептали люди, что однажды даже на озеро топиться ходила, да живая вернулась. Брехали, наверное. Кто темное дело сотворить хочет, редко когда останавливается.

Время шло, и выросла мельникова дочь красавицей и умелицей, да такой, что сам король Гарольд пожелал ее в жены взять.

Интерлюдия 4

Под ветвями раскидистого ясеня бежал ледяной ручей. В тени, у самых корней, дремала, свернувшись клубком, змея. Юркая белка сновала с ветки на ветку и громко стрекотала. На самой вершине чистил перья огромный орел. А неподалеку, во врытой в землю хижине, три женщины недоуменно рассматривали полотно. На горизонтальном станке между двумя валами пестрела сложными узорами ткань. Та, что помнит прошлое, водила по ней когтистым пальцем, словно по карте.

– Вот здесь, сестры, прилипло, словно пыль, сказание об Огненном копье. Навилось и потянулось через основу. Никто не заметил ошибку, ведь сказки и легенды прямо не влияют на полотно. Мы пряхи и ткачихи, а не каменщицы. Ткань бытия гибка. Но ровница растянулась на долгие годы, прочно вошла в ткань, притворилась основой, и вот уже новый виток. Мы его сами воткали, помните изменение истории? Той, что чтит настоящее, показалось кощунством то, что смертный целиком будет знать свой вирд. Она вплела в последний год жизни короля алый узор. Мы все ее тогда хвалили, как ладно вышло. А вот эта нить напиталась доверием и подтянула обещание. Простое, незамысловатое, но мы знаем – где полотно соприкасается с другими судьбами, вирд особенно тонок. Что ж, алый узор оказался не только хорош, но и на обе стороны ладен. Королева пожелала особое посмертие своему мужу, и черная ровница стала толще.

– Толще-то толще, но ровница еще не нить, – Та, что знает будущее, волновалась. Демон Наклави протоптал новые, темные тропы вероятностей.

– Верно, сестра, вот тут-то и вмешался дождь.

– Дождь?! – хором воскликнули вершительницы судеб.

– Дождь. Он потушил погребальный костер, не дав душе отсоединиться от тела, усмирил Огненное копье, соединил море с сушей и породил чудовище.

– Но для чего? – Сестры выглядели обеспокоенными.

– Для того, чтобы проследить за выполнением договора. Обещание, даже не высказанное вслух, сильно, если давший слово, намерен его сдержать.

Интерлюдия 5

Огни плясали, выгибаясь на стенах причудливыми тенями. Лизали каменное нутро Холма, растекались черными кляксами, чтобы начать жить собственной жизнью. Не менее веселой и беззаботной, чем существа, породившие их. Смех, волшебная музыка и пьянящие ароматы наполняли залы, усиливались, отталкиваясь от стен. Ночь впитывала всеобщее веселье, насыщалась им, становилась темнее, гуще, опасней.

Тонкие, гибкие сиды в летящих одеяниях растворялись в танце, отдавая всех себя на милость невзрачного человека. С блуждающей улыбкой он водил смычком по струнам тальхарпы, извлекая из простого инструмента ритмичные звуки. Льюис Молчун удостоился великой чести играть для детей богини Дану. Зеленоглазые, хрупкие девы поили его вином и кормили алыми ягодами. Сок стекал по бороде музыканта, а красавицы ловили его собственными губами, дабы мастер не отвлекался и не прекращал игры.

Вдруг по залу промчался ледяной вихрь, пол и стены покрылись изморозью, а вода в кубках замерзла. Музыка оборвалась. Льюис недоуменно посмотрел на заледеневшие струны, потом поднял глаза и зажмурился от колкой красоты синеликой женщины.

– Боишься меня, человек? – проурчало над самой головой. Льюис открыл глаза, чтобы утонуть в ледяных озерах. – Боишься, – печально признала она. – А так? Лучше? – Сида отступила на шаг, и морозная синева кожи сменилась снежной белизной.

– Что ты здесь делаешь, Кайлех? – мощный голос бурей пронесся над залом. Обитатели холма расступились, и дочь Кам Люги наконец увидела того, к кому пришла.

Ноденс с Холмов, Лесной Царь и повелитель сидов, восседал на высоком троне, увенчанном оленьими рогами. У ног его играли три щенка. По левую руку, на низком стуле, уместилась старая сида, что предсказала Кам смерть в этих проклятых землях, а справа… Кайлех задохнулась от мощи той, что положила свою руку на правое плечо Хозяина Холмов. Дочь Ноденса, его преемница и будущая повелительница сидов, стояла перед ней. И это вмиг развеяло все надежды на то, что слово, данное некогда Кам, будет исполнено.

– Я пришла требовать обещанное. Я желаю сидеть подле тебя, повелитель сидов. И править нашим народом вместе! – Кайлех отметила, как усмехнулась старая ведьма, а женщина за спиной Ноденса мягко склонила голову набок.

– Никто не скажет, что я не исполняю данных клятв, госпожа темной стороны луны, но отчего ты решила, что править будешь ты? Кажется, за тобой встали сиды Кам Люги, вот и отвечай за них, я не возражаю.

– Но ты обещал! – змеей прошипела сида, и лицо ее стало покрываться синими пятнами.

– Обещал, что разделю власть с ребенком Кам Люги, но ты ведь не единственное ее дитя. Есть еще мальчик, сын короля Николаса, помнишь такого?

Глаза Кайлех заволокло инеем. Хотелось разнести Холм на куски, погребя под завалами правителя и его подданных. Увы, сил бы ей не хватило, а значит, нужно ждать и действовать хитростью.

– Будь по-твоему, Хозяин Холмов. Но, насколько я знаю, мальчишка проклят, а потому не может править сидами.

– Все верно, – Ноденс довольно улыбнулся, – а потому мы вернемся к этому разговору, когда с принца спадет проклятье, так неосмотрительно наложенное вашей матерью.

«Или когда он умрет», – скрыть ледяной блеск в глазах Кайлех не удалось. Злость на людей, сидов, мать, войну, Ноденса закрутилась в груди смерчем и рухнула лавиной с далекой Карморской вершины.

– Что ж, да будет так. Время не препятствие для бессмертных. Хотя материнское проклятье даже перерождением не всегда снимается. Но есть еще одно дело, с которым я посетила тебя, Лесной Царь. Ты прав: сейчас нечестивый двор под моей ладонью. Но нам негде жить, мы разбросаны и разрознены. Позволь нам занять один из Холмов. – Кайлех постаралась, чтобы за просительными интонациями Ноденс не учуял страха. Страха за судьбу тех, кто вынужден существовать рядом с почитателями богини Дану.

– Берите холмы, что вы напитали темной магией, – великодушно согласился повелитель, даже не пытаясь скрыть надменной усмешки.

– Они не пригодны для жизни, и тебе это известно! – Кайлех сжала кулаки.

– Да. Но вы сами уничтожили наши дома. И не надо мне говорить, что их все равно срыли бы люди, не надо рассказывать о малой крови и войне. Я все знаю. Но моему народу тоже нужно где-то обитать, так почему же я должен делиться с тобой последним?

Зубы Кайлех скрипнули, она опустила голову и тихо, покорно, с мольбой произнесла:

– Тогда, мой повелитель, позволь в честь Самхейна владеть холмом Дин Ши день и ночь.

Ноденс сделал вид, что задумался.

– Что ж, позволю, – наконец произнес он, – если ты заберешь всех до единого детей темной стороны луны.

– Да-а-а! – расхохоталась Кайлех и рассыпалась сотней ледяных осколков. Холод перестал терзать нутро холма, и вновь послышались звуки тальхарпы, на этот раз нежные, тягучие.

– И что ты наделал, среброволосый? – пророкотала старуха. – Зачем отдал ей холм, или ты не знаешь, что не бывает в мире иного, кроме дней и ночей? А потому не видать тебе Дин Ши как собственных ослиных ушей.

Ноденс хитро улыбнулся. Ах, как не стыдно попасться на столь очевидную уловку!

– Умна ты, старая, но в фидхелл[57] пока меня побеждает лишь Эйнслин. Что скажешь, дочь, я зря отдал холм Кайлех?

Сида вновь склонила голову набок и посмотрела на танцующих собратьев. Ловкие, гибкие, бессмертные и совершенно далекие от того, что творится на земле. Еще полтысячелетия назад туат де Дананн активно вмешивались в дела людей. Помогали, направляли, заводили семьи, а сейчас дальше Холма носа не кажут. И дело тут не в запрете, наложенном Николасом. Положа руку на сердце король законом обозначил то, что и так имело место. Ноденс это видел и понимал – такое затворничество ведет к неминуемой смерти. Медленной, растянутой на века агонии. Как бы ни благоволила своим детям богиня Дану, все в этом мире подчинено законам природы, а значит, должно рождаться, стареть и умирать, чтобы вновь возродиться. Последователи Морриган давно узрели проблему и смогли выдернуть себя из болота вечности. Бессмертные по своей природе сиды нечестивого двора взглянули на культ жизни через призму смерти. Ведь нет ничего более дорогого, чем то, что ты можешь легко потерять. Потому Ноденсу и нужна была Кайлех Варе.

Ноденс побыл фигурой в партии короля Николаса и, хоть остался раздосадованным той ролью, что ему была отведена, не мог не признать красоту задумки. Правда, встряхнуть свое замшелое болото Хозяин Холмов собирался без вмешательства людских богов. Сиды сами себе боги… и демоны.

– Думаю, мне понятны твои мотивы, отец. Пусть Дочь Грианана радуется победе, пусть строит планы, пусть приводит их в жизнь. Сидам нужен понятный враг и равное противостояние, а не навеянная чужой волей война и забытье внутри Холмов.

– Еще нужна жертва и объединяющее знамя, – Ноденс накрыл своей рукой ладонь дочери.

– Тебе не страшно? – Эйнслин в одночасье поняла, что задумал Хозяин Холмов. Дрожь рассыпалась по телу ледяным песком.

– Нет. Я смогу сохранить свою память при перерождении. Так уже было.

– Нуад?

Легкая улыбка коснулась губ Хозяина Холмов. «Спасибо тебе, Николас, ты сделал мне воистину бесценный дар. И, несмотря ни на что, я помню это».

Интерлюдия 6

Из шелкового кошелька на стол высыпались почерневшее кольцо и фибула. Две женщины, молодая и старая, склонились над ними. Обе смотрели хмуро, не торопясь дотрагиваться до украшений руками.

– Что стряслось? – Молодая взяла с полки спицу и поддела кольцо. – Золото не темнеет, не портится и легко удерживает магию. Ты уверена, что они настоящие?

– Уверена, – хитро прищурилась старая. – Только вот не знаю, какими свойствами будут обладать после очищения. Твоему дальнему предку, Ойсину Кумалу, они достались от одной влюбчивой сиды в качестве дара внимания. Скальд был хорош собой, а от его песен хотелось смеяться и плакать. Много дев желало лечь с ним, но он смотрел лишь на дочь Лесного Царя. И она бежала с ним, отреклась от Холмов, отца, бессмертия. Вот как сладки были его песни. Но мужская любовь что снег на южном склоне. Растаяла, утекла журчащим ручьем, и вот уже скальд показывает дому и очагу иную невесту. Дочь Лесного Царя даже в ярости своей не пожелала серьезно навредить любимому. Прокляла его род лишь рождением девочек до той поры, пока одна из них не возьмет в мужья сида. Так или иначе, дары ее остались в роду любвеобильного скальда. Их берегли и передавали от матери к дочери. Вещицы не обладали сильной магией. Брошь защищала от морока, а кольцо… Кольцо делало прекрасней ту, которая его надевала.

– И эти вещи отдала моя мать тем женщинам? За детей? И они согласились?

– Трижды да. Только вот счастья безделушки им не принесли. Видишь ли, любые магические вещи, даже самые слабые, обладают собственным… не разумом, нет, скорее толком. Они верны законным хозяевам и несут беду любому, кто завладел ими недобросовестно. – Старая горбатая женщина аккуратно подхватила украшения все той же спицей и кинула их в горящий камин.

– Но мать же по своей воле отдала вещи.

– Верно, но они все равно принесли беду. Вспомни историю Пчелиного Волка, он тоже клад добыл честно. Убил великанов, спас множество людей. Но золото не признало его. Так и здесь. Не повезло обеим. Кухарку застежка чуть с ума не свела. Стоило девке обмен совершить, как ей всюду детский плач мерещиться стал. Она ж от своего сосунка избавилась оттого, что тот орал громко. С тех пор у других тишина, а у нее в ушах дитя орет с утра до ночи. Смекнула, что дело в застежке, да разве от нее избавишься? Уж чего только девка с проклятой фибулой не делала! И дарила, и продавала, и в реке топила, а наутро та вновь на одежде, и все муки по кругу. Так бы и лишилась ума, да, видимо, хранитель рода помог. А может, сама по себе справилась. Кто знает. Только вот однажды в закатном часу, возвращаясь из леса, услыхала она плач детский. Решила поначалу, что это вновь голос лишь у нее в голове. Потом засомневалась. С закатом же стихать все должно. Пошла на звук, а там – девчушка, к дереву привязанная, хнычет едва слышно. Война тогда шла, голод всюду, вот и свели родители лишний рот в лес. Кухарка малую к себе забрала и со следующего дня плач слышать перестала, а вскоре и застежка почернела да спала, как окалина с железа. А как спала, так и у меня оказалась.

– А кольцо? Кольцо тоже спало?

– Нет, с кольцом совсем иная история вышла. На кольцо птичница своего одиннадцатого ребенка поменяла. Все страшилась не прокормить рты голодные. Но стоило дар на палец надеть, как тяжелеть перестала. Обрадовалась, даже не смутило ее, что золотой ободок не снять более. Невелика расплата. А тут война с сидами пришла. Старших тут же рекрутеры забрали. И не видел их никто боле, а младшие начали один за другим умирать. Парни, девки, все без разбору. Кто от голоду, кто от болезней. За десять лет опустел дом, обветшал. Только один мальчишка, младшенький, хромоногий, остался, и тот чах, словно цветок сорванный. Давно еще смекнула птичница, от чего ее горести, да все не знала, как подступиться, где решение найти. А тут, как малец в горячке свалился, взяла топор и рубанула палец, на котором кольцо было.

– И как, поправился мальчик?

– Поправился, еще и один старший с войны вернулся целехонький. А колечко ко мне прикатилось.

– А почему?

– Да потому, – хихикнула старуха, но мысль продолжать не стала. Поворошила кочергой раскаленные украшения, подцепила фибулу. – А теперь подставляй руки да решай быстро, что эта вещица делать будет.

Молодая женщина сложила лодочкой ладони и, лишь коснулся раскаленный металл кожи, произнесла:

– Хочу, чтоб застежка защищала от любых темных сил.

Лишь сказала, вмиг остыла фибула, заблестела золотом.

– Хорошо. Теперь кольцо.

Второй раз всегда страшнее, ведь не спрячешься за незнанием.

– Хочу, чтоб кольцо, – женщина запнулась, мысли путались, – горело алым, если хозяин любим.

И вновь, стоило упасть словам, металл остыл, а красный рубин сверкнул в темноте.

– Добро. – Старуха пожевала нижнюю губу и криво улыбнулась. – Достойный дар вышел. А от себя я сделаю так, что, стоит Айлин надеть кольцо и закрепить фибулу, она узнает о свойстве вещей.

Часть 3. Слово той, что знает будущее

Сестры обеспокоены. Красивейшее полотно испорчено. Мне, как младшей, осталось лишь срезать работу со станка, но я брать в руки ножницы не спешила. Вижу, что история не завершена. Плохо допустить ошибку, но еще хуже бросить, не доделав. Так что рано было моей средней сестрице выпускать челнок из рук. У истории есть будущее. Зыбкое, дрожащее, словно вода в нашем ручье. Я убедила их повременить, позволить героям этой сказки самим разобраться со своей судьбой. Боги любят храбрых, хоть и редко поступают честно. Но кажется мне, срежь сейчас полотно, и демона, потерявшего нити основы, не остановят даже боги. Я вижу, как его вирд плотно вплелся в судьбы людей. Вон сидит у колодца маг с материнским проклятьем. Принцесса двух народов плачет, опустив голову на колени. Королева без сердца льет приворотное зелье в кувшин с водой. Король-дракон видит сны о прекрасной сиде. А служанка, по собственной воле вошедшая в канву, спешит в замок. Мой взгляд устремился дальше, а там десятки больших дорог и сотни мелких троп. Даже эта ночь полна вероятностей. Нет, сестры, теперь мы будем только смотреть и превращать увиденное в узор.

Глава 23. Поздний ужин

К середине ночи Мэри наконец вернулась в Бренмар. «Что ж там такое случилось с госпожой, раз она от короля у очага отреклась? Да так громко, аж сиды услыхали, а дочь Лесного Царя сама нас встречать вышла. Хозяйка только за сейд же сесть должна… или не вышло у нее ничего в этот раз? Соломы-то там, наверное, полная комната, никаких сил не хватит. Но от брака с королем отказаться, да еще бежать надумать! Ох, добром все это не кончится… И покои ее наверняка заперты, а у дверей стража стоит. Раньше утра не пустят. Так почему сида торопить стала? И как попасть к госпоже, минуя всех? Это вон келпи может кем угодно обернуться и сидеть в одной мыльне с королем, а мне как? – от мыслей о келпи в душе потеплело. – Надо же, водяной конь, существо, по сути своей, враждебное людям, а такой очаровательный. Да и своего жеребца мне дал. Хотя лошадь, скорее всего, настоящего лесничего. Надеюсь, хоть жив почтенный эрл, а не на дне рыб кормит… Интересно, сведет ли еще судьба меня с этим Калдером? Уж больно хорош, так и чешутся руки в локоны его витые пальцами зарыться».

С такими мыслями Мэри добралась до замковых конюшен, сдала красавца коня мальчишке груму и поспешила к хозяйке.

«Может, удастся уболтать стражу, пропустят. Чай, не чужая».

Но планам Мэри не суждено было сбыться. Вход в башню со стороны конюшен оказался закрыт, пришлось огибать крыло и искать другой. Дворовые часто оставляли лазейки, чтобы наведываться в гости к замковым девицам. Вот и сейчас проход на кухню остался открыт.

Скрипнула дверь, и Мэри оказалась в холодной, сырой, пахнущей щелоком каморке, куда стаскивали посуду для чистки. Протиснулась между здоровенными медными котлами, отдернула занавеску и, наконец, попала в кухню. Внутри было тепло, и ароматы витали такие, что рот мигом наполнился слюной. Мэри оглядела пустое темное помещение. Никого. Слышно было только мерное звяканье металла о камень. Раз, два, три. Тишина. Мэри выдохнула, шагнула к двери и замерла, заметив движение внутри камина. Она медленно повернулась.

– Надо же, как быстро хозяйка нашла еду Кейр Мулаху, не то что в прошлый раз.

Засов на двери со скрежетом закрылся, отрезая путь.

Пожалуй, будь эта встреча сегодня первой, служанка и испугалась бы, а так странное существо в щегольской суконной одежде вполне гармонировало с келпи и пепельноволосой сидой.

– Здравствуйте, а вы кто, брауни? Если вы голодны, то я могу предложить вам лепешку и сыр, а то главный кухарь всю еду на ночь в амбар спрятал, даже блюдца с молоком не оставил.

– Я? – Дух был немного удивлен. – Нет, Кейр Мулах не жалкий брауни. Кейр Мулах – гроган. Мне не нужно молоко. Я выпью, осушу тебя.

Мэри силой воли подавила дрожь и вытерла о юбку вмиг вспотевшие ладони, пряча панику поглубже. Убежать от такого не выйдет, победить – тем более. Значит, остается одно – договориться.

– Совсем, до смерти выпьете? А какую из четырех жидкостей?

Гроган приподнял в удивлении мохнатые брови, а хвост его описал дугу по дну камина, подняв облачко пыли.

– Мы питаемся эмоциями и жизненными силами. Если кричать и вырываться не будешь, то останешься в живых, а если придется силой брать, тогда Кейр Мулах остановиться не сможет. Всю съест, выпьет досуха. Только пустая оболочка останется.

«Отданное по доброй воле ценнее взятого силой», – вспомнились слава сиды, и Мэри решилась.

– Ну, зачем против воли-то? Я тебя с удовольствием накормлю эмоциями, силой, даже лепешкой с сыром. Мне не жалко, тем более для хранителя замка.

Кейр Мулах со свистом втянул носом воздух.

– Ты добровольно отдашь мне это?

– Не будет больно?

– Нет.

– Что нужно делать?

– Быть, находиться рядом, лучше говорить, общаться, так эмоции плавнее перетекут.

– Тогда чего мы стоим. – Мэри притянула лавку поближе к потухшему камину, развернула свой узел с едой, отломила сыр, хлеб и подала грогану. – Поговорить я люблю. Бывало, зимними вечерами соберемся всей семьей у очага, а я сказки рассказываю о вороновой королеве и дикой охоте, о болотных огнях, что пляшут у холмов, и о троллихе, ворующей детей. Только вот никогда не думала, что так запросто встречу сказку у себя на пороге. Столько всего чудного произошло за седмицу, просто жуть. Вот и с самим хранителем замка хлеб делю.

Кейр Мулах растерялся: с ним давно никто не разговаривал просто так, не просил совета или пригляда за малышами. Он не мог помочь ввести женщину в род, не мог спасти наследника в случае беды. Замок не принимал его, скрывал тайные ходы и двери, так как к моменту смерти прежнего хранителя королева уже не была в состоянии поделиться ни своими эмоциями, ни жизненными силами, ибо не имела ни того ни другого. Огонь замка лишь грел духа, но не доверял ему. А ведь когда-то давно, почти в прошлой жизни, у грогана имелся свой собственный замок, немногим младше Бренмарского. И где он теперь? В руинах. На покрытых мхом развалинах вьют гнезда птицы, а под камнями прячутся змеи. Пастухи пасут овец на месте главного зала и спят в тени единственно уцелевшей стены. Отчаяние стало осязаемым и приобрело форму ностальгии по дому, теплу и уюту. Старик Брен Кухул погиб как истинный гроган, защищая своего хозяина, а он размазывает свое существование, служа той, у которой нет сердца.

– Кейр Мулах неправильный, плохой хранитель, – сам от себя не ожидая, выдал гроган. – Замок не слушается… Нет, не так. Замок не слышит, спит. Кейр Мулах как крыса, таракан, плесень на северной стене. Паразит, почти двадцать лет не получавший добровольный дар. – Он презрительно фыркнул и отвернулся.

– Мне жаль тебя, – Мэри села на пол около камина и аккуратно, кончиками пальцев, погладила кисточку хвоста. Мягкая. – Я понимаю, каково быть подневольным и голодным. А еще понимаю, что таких, как ты, остались единицы. Замки-то король-объединитель приказал все разрушить. Да, за последние годы на их руинах стали появляться новые, но если я хоть что-нибудь смыслю, то подобные тебе там появятся не скоро, если вообще появятся. Подумай об этом на досуге.

– Ты жалеешь меня, Кенна? – Гроган удивленно поднял брови. – А ведь я служу Гинерве, и я открыл ей секрет, как леди Айлин делает золотую пряжу. Меня за это наградили сытным ужином в виде тебя.

Мэри невольно поежилась. Скорее всего, ей просто не повезло оказаться в дурном месте в ночной час. А королева еще только размышляет, кого отправить на съедение. Но, как бы там ни было, она действительно понимала духа, знала, каково быть бесправным слугой.

– Я, конечно, глупая деревенская девица, волей случая выбившаяся в замковые служанки, но думаю, страшен не сам клинок, а рука, его держащая.

Гроган хмыкнул, не желая развивать этот разговор. Он и так сказал больше, чем положено, больше, чем собирался. Духам-хранителям не свойственны человеческие понятия о дружбе, любви, преданности. Они должны нести службу и не более. Как можно полюбить того, кто умрет через жалких пятьдесят-семьдесят лет? Никакого ведь сердца не хватит, если рвать его с кончиной каждого хозяина. Хотя старик Брен Кухул явно привязался к про`клятому наследнику. И эта привязанность стоила ему жизни. А ведь именно он был первым брауни, заключившим договор с хозяином замка. Первым, кто поклялся на домашнем очаге, что в обмен на эмоции и жизненные силы будет хранить род… Гроган качнулся на цепи. Интересно, как должен поступать хранитель, если его хозяин не может исполнять свои обязательства? Нет, королева Гинерва быстро нашла выход, подсовывая вместо себя слуг, и он долго не чувствовал разницы, а вот сейчас вспомнил, каково это – просто сидеть рядом и наслаждаться эмоциями, а не тянуть их, словно пиявка.

– Светает, – Кейр Мулах задумчиво посмотрел сквозь узкие окошки под самым потолком кухни. – Вам пора, госпожа. Спасибо и всего доброго.

– И тебе светлых дней, хранитель, – Мэри поднялась, помедлила и все же произнесла то, что хотела: – Пока я буду в замке, ты можешь приходить и кормиться моими эмоциями тогда, когда посчитаешь нужным.

Глаза грогана блеснули.

– Это великий дар, – произнес он задумчиво, поклонился и исчез.

Служанка несколько минут стояла, собираясь с мыслями, потом вздохнула, подобрала юбку и поспешила в покои к Айлин. Уже на верхнем уровне она нагнала одну из фрейлин, прислуживавших Гинерве. Дама несла кувшин воды, подкрашенной вином с шафраном, и серебряное блюдо с финиками.

– Ее величество королева Гинерва приказала невестке гостинцев подать перед завтраком, – надменно произнесла она.

– Я сама обслужу тан Киркоулл, – прошипела Мэри. – Пошла прочь.

– Да как ты смеешь, безродная!

– Легко, – Мэри выхватила кувшин и блюдо, – а будешь балаганить, так по лодыжке получишь, раз так вовремя напомнила о моей безродности.

– Сильно надо. – Дама смерила Мэри брезгливым взглядом. – Служанка под стать своей госпоже-деревенщине, – развернулась и, задрав подбородок, пошла прочь.

Стража легко пропустила Мэри к Айлин в покои. Юркнув внутрь и заперев дверь на щеколду, девушка огляделась и замерла, пораженная увиденным. Все вокруг было покрыто пеплом. В сером, матовом мареве выделялась лишь корзина с золотой пряжей, да неполное веретено в прялке, словно работу бросили на середине. Под окном, на полу, завернувшись в клетчатый плед, сидела Айлин. В сухих глазах ее кружилась пустота.

Впервые за долгие сутки Мэри стало по-настоящему жутко.

– Леди Айлин, – прошептала она.

Ответа не последовало.

– Леди Айлин, – Мэри постаралась позвать громко, уверенно, но получился жалобный писк, на который хозяйка не обратила ни малейшего внимания.

Не представляя, как привести госпожу в чувство, но понимая, что нужно сделать это в кратчайшие сроки, Мэри подлетела и вылила полный кувшин подслащенной вином воды на голову Айлин.

Знала бы Гинерва, каким варварским способом было растрачено ее любовное зелье, пожалуй, прибежала бы собирать драгоценные капли да вливать их в рот строптивой невестке, но королева была уверена, что наказ, данный фрейлине, выполнен неукоснительно. Ведь дама отчиталась, что сама лично налила в кубок воды и поднесла пряхе.

Айлин моргнула, потом еще раз, растерла по серому от пепла лицу воду и подняла глаза на Мэри.

– Он ушел, – слова из пересохшего горла выходили с трудом. – Я его прогнала, а он ушел. Я звала, кричала, срывая горло, а он исчез, как в прошлый раз, но теперь мне некого винить… А говорят, душа не может болеть. Как бы хотелось оторвать ее от тела и пустить в погоню за тем ветром. Догнала бы, оплела, как лоза кувшин, – Айлин закрыла глаза. – Как же я устала. Как я хочу домой, к папе… и чтоб мама тоже была рядом. Раз уж его больше не будет.

Мэри в потоке непонятных слов выхватила одно, за которое и ухватилась. Мама. Пепельноволосая сида с яркими бирюзовыми глазами.

– Вот, – Мэри протянула клубок, – ваша матушка передала. Наверное, это она была… Сказала, как прийти надумаете, кинуть перед собой, он и приведет.

Айлин медленно перевела взгляд от красной пряжи к служанке и обратно. Нахмурилась, пропуская сказанное вглубь себя, примеряя, словно новую одежду. Поднялась. Тьма постепенно отступала. Мокрое платье холодило спину, кожа зудела от налипшего пепла, а комната походила на Велондову кузню. И посреди этого хаоса алел клубок.

«Забирая одно, жизнь тут же дает мне другое, и так раз за разом, раз за разом, подсовывая мне все новые и новые «игрушки», чтоб я, дитятко неразумное, не плакала».

«Так повзрослей, девочка моя», – прошелестел теплый ветер, оглаживая ее растрепанные волосы.

Айлин стряхнула с плеч плед и с силой растерла лицо.

– Я ухожу. Мне надоело плясать под чужую волынку. Вокруг меня творится слишком много странного. Мать, которую я похоронила много лет назад. Колдун, который, непонятно какими силами, связан со мной, Холмы, что манят и отталкивают одновременно. Непослушный сейд. Я потерялась сама и потеряла дорогих сердцу людей. И уж точно ничего не найду из этого, сидя в каменном мешке.

Дева методично обходила комнату, собирая свои немногочисленные пожитки. На прялку при этом она ни разу не взглянула, словно той и не было вовсе. Мэри покачала головой. Это ж насколько сильной нужно быть, чтобы вот так, одним махом, сойти с предначертанной тропы? Сильной и отчаявшейся.

– А как же король? – не выдержала служанка.

– Король?! – Айлин скривилась. – Неужели ты не понимаешь, что, ложась с собакой, я рискую проснуться с блохами, – и, видя, как округлились глаза Мэри, уже спокойно добавила: – король и королева не те люди, которые смогут ужиться со мной, а я не тот человек, который сможет ужиться с ними. В нас слишком много похожего. Но то, что дозволено монархам, непозволительно крестьянке из Фортгала.

– Королева знает, что вы, госпожа, сейдкона, и как вам удалось напрясть золотую пряжу. – До Мэри, наконец, полностью дошел смысл сказанного гроганом. – Она вас так просто не оставит. Она даже… – Мэри помедлила, с опаской оглянувшись на дверь, и гораздо тише закончила: – Даже сумела схватить Темного лэрда и держала его в темнице, чтобы тот покорен стал ее воле. Да вот несколько дней назад маг исчез. – Тут девушка закрыла ладонями рот и уставилась на побледневшую и начавшую оседать Айлин. – О, очаг тепло дающий! Так это вы мага вызволили? Точно, по дням ровно выходит, а он вам помогал все это время. И теперь вместе бежать хотите? Да вас королева Гинерва из-под земли достанет, даже Холмы сидов не спасут. – Мэри замолчала, пораженная открытием. Кровь забурлила, словно пенная брага. По лицу одна за другой проносились эмоции. Наконец решившись, она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать, и спросила: – А можете вы меня в себя превратить? Я-то клятву огню не давала и если за сира Гарольда замуж выйду, то вас искать не станут, а я сделаюсь королевой.

Айлин добрела до стула и устало опустилась. Мысли, привыкшие к размеренной деревенской жизни, не поспевали за событиями последних дней. А от ее решений сейчас зависели собственная жизнь, судьба Мэри и сира Румпеля. Мысли о последнем болезненно отозвались в каждом нерве. Нет, о нем она будет думать позже. И так уже таких дел наделала, что у бессмертных прях кубло вместо челнока.

– Ты в своем уме, Мэри? – спросила она у служанки. – Да тебя королева в муку перемелет, из той муки лепешку сжарит и съест!

– Подавится, – хмыкнула служанка, и Айлин наконец увидела ту девицу, что сидела у нее в спальне и вышивала кошель. Прямую и надменную, с колючим холодным взглядом человека, прогрызшего себе путь из хлева на самый верх. Эта метаморфоза окончательно успокоила Айлин, принесла ясность в поведение собственной служанки. Девочка, вырвавшая себя из голода и нищеты, просто не знала слова «невозможно», она была гибка и шипаста, как стебель марены. Цеплялась, приспосабливалась и играла по тем правилам, что давали другие. Играла и выигрывала.

«Жаль, мало времени прошло. Хотела бы я рассмотреть тебя настоящую, Кенна». – Пряха поднялась, взяла из умывальни таз, наполнила его водой и вернулась к столу.

– Ты понимаешь, что, получая мой облик, ты добровольно берешь все мои проблемы, но не дар. Сейдконой ты не станешь.

– Зато я буду королевой, женой короля и матерью короля. На весах очень тяжелые гири.

– Но и противовес нелегок. Гинерва будет гнуть и пытаться сломать, двор будет презирать, а король… не думаю, что Гарольд испытывает ко мне хоть какие-то чувства. Скорее всего, тут желание добавить в королевский род сидской крови и сделать наперекор матери. Поэтому верности от него не жди.

– С повадками старой змеи Гинервы и ее змеенышей я знакома. На своей шкуре испытала, тут меня не удивишь. Его величество, главное, пусть выполнит свой долг перед страной и сделает наследника, а дальше количество его фавориток меня не волнует, главное, чтобы менялись почаще! – твердо ответила Мэри, а про себя добавила:

«Я и сама планирую поймать одного каштаногривого за хвост да проверить сладость его губ».

– Последний раз прошу тебя подумать, Мэри, ведь личину придется носить, не снимая день и ночь. Спать в ней, есть, мыться. Даже родные не узнают тебя.

– Знаю и согласна. Трижды ты спросила меня, сейдкона, и трижды я сказала тебе «да». Теперь поговорим о плате. Что ты хочешь за свой сейд?

Айлин отпрянула и облизнула пересохшие губы. Поднят вопрос цены. С этого и начинается сейд. Если сейчас она ошибется и неправильно заявит плату, ничего не выйдет, магия не получится. Сейдконы умеют слушать мир и знают, что взять и когда. Но как быть, если сейд не для себя Айлин творит впервые? Как не ошибиться и почувствовать, что хочет мир? Пряха закрыла глаза, пытаясь уловить колебания.

«С одной стороны сейд мне выгоден, а с другой желанен Мэри. Но непонятно, к чему это нас в итоге приведет. Слишком все зыбко и во многом зависит от личных поступков. А значит, ничего материального брать нельзя. Вещи отпадают. Хм, плохо. Нужен равноценный дар. Дар, имеющий смысл в будущем. А вот он! Нашла! Ой, как все обтекаемо. Трактуй, как хочешь».

– Оплатой будет обещание, Мэри. Ты принимаешь чужой облик и входишь в семью под моей личиной. Дай мне слово, что однажды ты примешь в свою семью того, кто будет носить чужое лицо.

– Обещаю, – прошептала Мэри. Слово упало, зазвенело булавкой для волос. Айлин дрожащими руками подняла ее, проколола свой палец. Несколько алых капель упало в воду. Потом то же самое проделала с рукой Мэри. Опустила булавку на дно таза.

– Ты все еще можешь отказаться, – Айлин заметила, как спала с лица служанка. – Точнее, не отказаться. Договор ты уже заключила, но использовать булавку необязательно.

– Нет уж. Горшок следует не только слепить, но и обжечь в печи. Я не брошу начатое. Спасибо тебе, сейдкона Айлин, – и Мэри заколола булавку на нижней рубахе. Воздух пошел рябью, и простенькое пышнощекое личико стало меняться. Заострились скулы, выровнялся нос, глаза приобрели ярко-бирюзовый цвет, а ресницы вытянулись до самых бровей. Пепельная коса отяжелила голову.

– Ох, да только ради того, чтоб так выглядеть, можно отдать все, что есть.

– Все, что есть, не надо, – Айлин горько усмехнулась. – Не разбрасывайся такими словами, тем более в присутствии сидов и других волшебных народцев. А внешность всего лишь оболочка. Самые близкие смотрят сердцем и видят его же. Скидывай свое платье, нам следует обменяться одеждой. И еще: тебе необязательно носить булавку на камизе. Можно вколоть в волосы или взять в рот. Главное, не потеряй.

Только девушки успели поменяться платьями да обняться на прощание, как в дверь постучали. Айлин отстранилась от своего двойника, подхватила вещи, накинула на голову клетчатый плед и исчезла, а Мэри легким движением расправила плечи и повернулась к своим будущим родственникам.

Глава 24. Хижина под Холмом

Как только дверь распахнулась и в комнату просочились королевские особы с малой свитой, Айлин, никем не замеченная, выскользнула наружу. Обернулась, отметив, как кривится ее величество, рассматривая покои, запорошенные пеплом, и невольно хмыкнула:

«Интересно, как Мэри все это объяснит?»

Но ждать развития событий она не стала. Мало ли как через минуту судьба повернется: тень кто приметит или на плед наступит. Так что пока коридорные, вытянув шеи, с любопытством наблюдали за развернувшимся действом, дева поспешила вниз по лестнице.

Во внутреннем дворе замка, несмотря на раннее утро, бурлила жизнь: сновали слуги, шумела скотина. В распахнутые ворота въезжали конники. Судя по знаменам – рыцари с западного форпоста. Король Гарольд, не тратя времени, начал стягивать силы для борьбы с демоном.

«А тан Румпель в одиночку Наклави прогнал…» – мысли о Темном лэрде все еще обдавали внутренности кипятком. Айлин запретила себе думать о нем. А пока нужно выбраться из города и понять, что нужно той женщине, что дала клубок.

Протиснувшись в ворота замка, Айлин зашагала по узкому мосту, ведущему через ров в Бренмар. Город встретил толчеей, какофонией звуков, запахов и красок. Кругом сновали мелкие лоточники, раскрывали ставни небольших магазинов лавочники. Слышались звонкие удары молота о наковальню. Мальчишка мел мощеную улицу. Пожилая женщина тянула на веревке тощего осла. Под ноги Айлин кто-то выплеснул затхлую воду. Пряха едва успела увернуться и тут же юркнула в ближайший закуток сдернуть с себя плед. Быть узнанной она боялась меньше, чем растоптанной. Дальше идти стало проще. Единственным, что ее смущало, было ощущение чужого пристального взгляда.

Айлин, не оборачиваясь, потянулась к поясной сумке. Нащупала несколько мелких монет, связку пуговиц, пару пряслиц и деревянный гребень – вот и все богатство.

«Нет, гребешок для города не годится, да и жалко, собственноручно вырезанный. Его только в крайнем случае бросать. Медяшки тоже не подойдут, в скольких руках побывали. А вот пуговицы мои, личные, бронзовые, со старого платья срезанные. Расточительство, конечно, но друг так смотреть не будет, придется чем-то жертвовать». – Сейдкона разорвала льняную нитку, сжала пуговицы в кулаке, прошептала над ними несколько слов, а потом резво бросила через левое плечо. Пуговицы рассыпались по мостовой, и там, где они со звоном падали, появлялась пепельноволосая девушка в накинутом на плечи клетчатом пледе. Чужой взгляд заметался, спутался и, наконец, соскользнул. Айлин нырнула в толпу и не спеша зашагала прочь.

Из города удалось выбраться еще до полудня. Ворота были открыты, стража лениво грелась на солнышке, попивая из общей фляги ледяной[58] сидр. Воины расслабленно проводили одинокую фигурку, спешащую в сторону леса, и только начальник стражи своим цепким взглядом отметил, что девушка слишком хороша для такого простого платья. Отметил и тут же забыл.

Айлин добралась до леса и прислонилась к большой разлапистой ели, выравнивая дыхание. Это села близ родного селения были изучены на многие мили вокруг, а тут чужая земля. Да не простая. Бернамский лес – вотчина сидов.

– Лесной Царь, прости, что без приглашения, – промолвила она, доставая из сумки лепешку и высматривая что-то в опавшей листве. Наконец нашла, вскрикнула радостно и положила угощение под хиленький росток ясеня. – Защити от Королевы сидов, уведи призрачных гончих, отвадь от болот. Без зла в сердце вступаю на твою землю.

Ясень затрепетал голыми веточками, качнулся и снова заснул, а сверху упала веточка рябины.

– Спасибо. – Айлин подняла ее, заткнула за пояс, вынула из сумки клубок и бросила на землю. Тот подпрыгнул и покатился, разматываясь. Первый шаг дался с трудом, словно сквозь толстую воздушную стену пришлось пройти. Дальше стало легче. Лес зашелестел, заскрипел, раздвигая кусты, и ровная тропинка, устланная мягким мхом, легла под ноги. Много часов шла пряха, глядя лишь на алую нить пути. Но чем дальше она уходила от города, тем тревожней становились мысли. Отчего она не вернулась к отцу, а пошла неведомо куда? Доверилась служанке, которую знает меньше седмицы. Зачем взяла сидский клубок? Ведь каждый знает: им лишь бы заманить человека в чащу, а дальше заморочат или едой накормят, от которой собственное имя забудешь, или в танец утянут, и будешь плясать, пока замертво не упадешь. На что она повелась? На обещание встречи с матерью? А нужна ли той дочь после стольких лет молчания? Айлин почувствовала, как к горлу подбирается горечь.

«Проще было бы и дальше чтить ее как мертвую, чем смириться с мыслью о том, что она предпочла Холмы собственной дочери. А, быть может, у нее там вечно молодой и прекрасный сид есть? Правильно, к чему ей, бессмертной, стареющий мельник и дитя-обуза? Но зачем тогда клубок дала?»

И чем мрачнее были мысли Айлин, тем сильнее смыкались лесные тени, тем путаней становилась дорога. «Может, не могла она иначе, не смела? Ведь всякому действу свой черед нужен. А ответ на вопрос невозможно получить, ни о чем не спросив. А вопросы эти не посмела бы задать ни мельникова дочь, ни королева Альбы. Но сможет кто-то иной. Я ж ни разу не задумывалась над тем, кто я на самом деле. Примеряла чужие мненья, как наряды, а теперь пришла пора содрать все лишнее и взглянуть на свой страх, как в зеркало?»

Словно в ответ на эти мысли вдалеке забрезжил тусклый огонек. Айлин потянулась к нему мысленно, приблизила и вскрикнула от удивления, когда перед лицом ее возникла большая деревянная дверь.

* * *

Каждый из племени богини Дану знал, где живет дочь Лесного Царя. Хозяйка троп облюбовала холм, один из тех, что во время войны с Николасом был лишен магии и наполовину срыт. Построила небольшую хижину, да так хитро, что и не поймешь, где заканчивается человеческое жилище, а где начинается сид. Посмеялись бы туаты над такой прихотью, да вот видели, как возвращается жизнь в мертвый холм. Как зарастает изумрудной зеленью вершина, льется свет из окошка, на два мира дивно пахнет выпечкой. Да вот только тропы перед домиком спутались так, что ни одно существо не подберется близко без дозволения хозяйки.

Каково же было удивление сиды Эйнслин, когда поздним вечером в дверь ее жилища постучали. Женщина отложила вышивку и поднялась, торопясь открыть дверь.

Айлин барабанила со всех сил, и, не поддержи ее сида, упала бы, когда дверь распахнулась. А так с порога очутилась в знакомых с детства объятиях. Отстранилась, впитывая глазами забытые черты, и почувствовала, как медленно оседает на пол.

– Матушка… – Переживания последних дней, бессонная ночь и блуждание по запутанным тропам выпили силы до дна, и на новое потрясение их попросту не хватило.

– Айлин! Девочка моя! – Эйнслин подхватила дочь, не позволяя той упасть, и помогла добраться до кресла. – Как же так! Я же только час назад твоей служанке клубок отдала. Ее взволнованные бирюзовые глаза были последним, что увидела Айлин, уплывая в небытие.

* * *

Пробуждение вышло мягким. Скрипнула дверь, и Айлин очнулась. Не было ни легкой полудремы, когда тело уже готово к новому дню, а душа пребывает в объятиях сна. Не было ломоты и вязких минут непонимания, где ты и кто. Стоило ей проснуться, и Айлин явственно вспомнила события прошлого дня, свои метания в тумане и то, как очутилась там, куда направлялась.

Пряха открыла глаза, приподнялась и осмотрелась. Она уже не сидела в кресле, а лежала на мягкой, пахнущей луговыми травами перине, накрытая собственным пледом. В закрытые ставни настойчиво стучал ветер, упрашивая его впустить. Но не найдя ни одной щели, он полетел дальше, к приоткрытой двери.

– Ну, не стой на пороге, заходи давай, все тепло выйдет!

Вновь скрипнула дверь, и в дом вошла большая черная кошка. С мокрой шерсти капала вода. Кошка вальяжно подошла к камину, уселась на круглый вязаный половик и принялась вылизываться. Дверь с грохотом закрылась.

– Да что же творишь, Айлин разбудишь! – вновь раздался из глубины дома женский голос.

Гостья перестала вылизываться и посмотрела на мельникову дочь. Убедилась, что та не спит, стряхнула влагу с шерсти и принялась расти.

Айлин, раскрыв рот, наблюдала, как увеличивается в размерах обычная с виду кошка. Сначала она стала с хорошего дворового пса, а потом и вовсе по высоте сравнялась с деревянным креслом, что стояло у камина. Айлин успела лишь моргнуть, а вместо кошки стояла спакона Тэрлег в синем плаще и мокрой шапке из меха черной кошки.

– Не спит твоя дочурка, – проскрипела ведьма, подвинула кресло поближе к камину, уселась в него и вытянула ноги. – Ты, Эйнслин, так дороги у своего дома поперепутала, что никогда не знаешь, в какое время к тебе придешь, а главное, когда от тебя выберешься. Хуже, чем под Холм попасть. Там хоть законы времени незыблемы, а тут…

– Не ворчи, сестра, – пепельноволосая сида вышла в общую комнату и вытерла руки о передник. – Я бараний пирог испекла, как ты любишь, с элем. Поэтому снимай плащ и давай ужинать, – потом женщина повернулась к Айлин, мягко улыбнулась и кивнула, указывая вглубь комнаты. – Там, за занавеской, таз с чистой водой, обмоешься и присоединяйся к нам. Знаю, у тебя много вопросов, и не все они дождутся конца трапезы.

Айлин молча поднялась и последовала к умывальне. Вопросы, да, пожалуй, они и были, но после блужданий в тумане часть отпала, а часть перестала иметь значение. Буря в душе улеглась, и осталось только желание разыскать Темного лэрда. Она сделает то, что он просил, назовет его истинное имя и поставит точку в их странной связи.

Вода освежила, придала сил и бодрости. Исходящий паром бараний пирог поднял настроение. На мгновение Айлин показалось, что она дома. Ведь «дом» – это не стены, это родные люди, дарующие нам свое тепло и заботу. «Дом» может быть даже просто объятиями. Не выдержав, Айлин подошла к сидевшей сиде и обняла ее. Сжала, словно страшась, что та исчезнет.

– Девочка моя, – Эйнслин не выдержала, приникла к дочери, глотая соленые слезы, – как же я скучала!

– Скучала, – эхом повторила Айлин, – и все равно оставила нас, – сказала и сама удивилась тому, что в голосе не было упрека, только наречение сделанного.

– Я не могла иначе, – отозвалась сида. – Садись, ешь, я все тебе расскажу.

И Айлин послушалась. Села, отломила себе кусок румяного пирога, обмакнула его в густой жирный бульон и принялась есть, слушая невероятный рассказ о короле Николасе, объединителе земель, о его детях, женах и борьбе с сидами.

– Вот так и вышло, что мой родной отец был в первую очередь королем, а Николас – любящим супругом. Несовпадение этих двух идеалов и привело к войне. Каждый хотел обвинять. И ни один не желал слушать, – закончила Эйнслин тогда, когда первые лучи солнца протиснулись в комнату сквозь запертые ставни.

– Пойду отворю окно, – проскрипела сейдкона Тэрлег, а Айлин задумчиво посмотрела на мать.

– Выходит, король Николас расплатился тобой как первенцем, за помощь сидов, и ты дочь Лесного Царя – правителя сидов – и королевы Давины, а я его внучка?

Эйнслин кивнула. А Айлин, сомкнув брови, продолжила:

– Тан Румпель, получается, сын короля Николаса и королевы сидов нечестивого двора? А значит, наследный принц не только людей, но и сидов.

Эйнслин снова кивнула, а вернувшаяся со двора всеведущая с хитрым прищуром поинтересовалась:

– А какое тебе до мальчишки дело? Из-за материнского проклятья он не может править ни одними, ни другими. Потому над людьми главенствует королева без сердца, прикрываясь регентством, а во главе сидов нечестивого двора стоит Кайлех – сестра Румпеля по матери.

Айлин застонала и спрятала лицо в ладонях. Все эти династические переплетения были слишком сложны для дочери мельника. С другой стороны, тут был скорее вопрос восприятия. Кем она будет себя ощущать, в того постепенно и превратится. Захочет остаться простушкой из Фортгала – никто и слова не скажет. Такая судьба ничем не хуже любой другой. Но у нее есть выбор – вот что самое прекрасное. Мало кому в этой жизни позволено стать кем-то иным, а не следовать своему предназначению от колыбели до гроба. Айлин чувствовала, как перед ней простираются три пути. Она может остаться в сиде и обрести вечную молодость, дед будет только рад тому, что внучка предпочла Холмы людям. Она может попросить мать обучить ее сейду, вернуться к отцу и жить, не зная горя. Люди чтут сейдкон, и будет у Айлин все, что она пожелает: будь то деньги, уважение или свобода от власть имущих. А может пойти напролом, игнорируя все правила приличия и нормы хорошего тона. Найти мага, выполнить то, что должно. И дальше пусть скажет ей, глядя в глаза, что она ему не нужна. Ведь это раньше она могла спрятаться за щит разности статусов и культур, а теперь не выйдет.

«А ведь еще есть неисполненная плата за сейд. Как бы он ни возмущался, как бы я ни была зла, но магия приняла его слово и мое согласие. Назад пути нет… или есть?»

– Матушка, – Айлин попробовала слово на вкус и зажмурилась от удовольствия. Теперь оно будет ассоциироваться у нее с бараньим пирогом и душистым рябиновым взваром. – А плату за сейд можно как-то изменить или обойти?

– Ты успела дать обещание?

– Да, Темному лэрду, – Айлин потупила взор, – и теперь мне надо понять, что будет, если обе стороны откажутся от сделки. Золото станет соломой, а нас настигнет кара, или можно поменять одно обязательство на другое?

– Нет, – Эйнслин покачала головой, – магия сейда тонка и сложна в плетении, особенно та, что зиждется на соглашении. Пойми, ваши условие и согласие уже стали тканью этого мира. И как бы вы оба ни бежали от судьбы, она вас настигнет. Вы сами своим колдовством отрубили себе иные пути.

– Сколь пряже ни виться, а конец всегда настанет, – довольно проскрипела спакона Тэрлег. – Чего ж ты такого пообещала мальчишке, что теперь на попятную идешь?

Айлин сжала кулаки. Кому-либо говорить о сути договора с Темным лэрдом, да еще и обсуждать свое отношение к нему, она не желала.

– Отчего это на попятную? Я свое слово держать привыкла. А потому, как бы хорошо мне тут с вами ни было, а идти нужно. Разыщу тан Румпеля, исполню обещанное, а там видно будет…

– Не пойму, к чему тебе торопиться? – Эйнслин стала убирать тарелки со стола, – плата за сейд все равно тебя настигнет. Оставайся у меня, учись сейду, живи, а маг пусть идет своей дорогой. Ты ведь этого хотела, когда прогоняла его?

– Нет! Да! – Слова сорвались взметнувшейся птицей. – Я запуталась и хочу понять отчего так горько…

– Жизнь – это наши ответы на вопросы судьбы, девочка моя. А обидеть может лишь тот, кто дорог. Выходит, тебе не безразличен Темный лэрд? Чудовище, которого опасается даже королевская семья. – Эйнслин сделала вид, что ужаснулась. – Поэтому ты пообещала ему своего первенца? Ведь видела, что не с принцем из сказки дело имеешь, а с колдуном. Или ты надеялась, что подаренный тобой ребенок изменит его темную душу? Знай же: пытаться править других любовью – эгоизм.

Айлин вздрогнула. Слова матери подняли внутри волну протеста. Тяжело вести беседу с тем, кто знает больше, чем ты говоришь, с тем, кто мудр, с тем, кто много для тебя значил и при этом с тем, с кем ты в корне не согласна. А Эйнслин не смолкала:

– Как ты думаешь, каков он внутри: сильный и одновременно презираемый всеми? Наследник трона, не способный взять то, что ему принадлежит по праву, ребенок, проклятый собственной матерью. У вас с ним была сделка, договор? Он выполнил условия, получил желаемое и ушел. Поступи так же.

– Вот поэтому я и не хотела вам говорить, боялась, что отговаривать начнете! – Злые слезы потекли из глаз. Сказанное матерью расставило все по своим местам, разорвало все прежние нити, оставив лишь одну крепкую, важную. – Вы знаете о нем ровно столько, сколько и все. Вы видите чудовище снаружи и не замечаете человека внутри. Я не буду тебе, матушка, что-либо доказывать. Мы знакомы с ним с моих семи лет. Раньше я думала, что это ты послала его ко мне… Он не чудовище, просто люди боятся того, чего не понимают… Сиды, видимо, тоже. А я не боюсь и понимаю, и вижу, каков он внутри. Просто… Боги! Это же такая глупость любить тело, форму, оболочку! Спадет она, и все – ориентиры потеряны, берега размыты. Я не собираюсь превращать чудовище в человека, ибо нет никакого чудовища! Но я хочу снять проклятье. Не во имя «долго и счастливо», не в качестве оплаты долга, а просто потому, что могу это сделать. Могу и хочу. И я найду его с вашей помощью или без нее!

– Ишь, какая резвая! – Спакона Тэрлег словно и не слышала всей этой гневной тирады. – Проще ветер в поле поймать, чем твоего мага. Бери решето, да наноси воды в дом, а я пока думать буду, как беде твоей помочь.

– Да пока вы думать будете, уважаемая спакона, мыши ваши башмаки съедят! Вы, помнится, давали мне дозволение задать иной, правильный вопрос. Так вот он: как мне найти тан Румпеля?

– До чего же нетерпеливая девица! – хлопнула старуха себя по колену. – Мало найти твоего мага. Его ж еще узнать надо будет, имя назвать да удержать, – спакона всплеснула руками. – Вопрос твой о будущем должен быть!

– Э… нет. Что такое будущее? Лишь прошлое, примирившееся с настоящим. И для того чтобы создать свое, мне не нужно искусство спа.

Всезнающая тут же перестала веселиться и внимательно посмотрела на Айлин.

– А ты поумнела с нашей прошлой встречи. Что ж, я принимаю твой вопрос. И отвечу на него, ибо открылся мне вирд, которого я давно ждала и уже не надеялась увидеть. Темного лэрда не сложно найти, но нам нужно не только где, но и когда. А потому отправляйся к Хозяину Холмов в Йольскую ночь. В ночь выбора и ночь перелома. Собирайся, возьми мой путеводный клубок и следуй за ним, не теряя нить из виду. Заплутаешь, и даже твоя мать не сможет найти тебя.

– Так только Самхейн прошел, значит, у меня еще два месяца впереди?

– Милая моя, в сид ведет не тропа, а намерение. Но слишком многое против того, что б ты попала туда вовремя. Поэтому придется поспешить, ведь ты должна успеть до того, как Кайлех осуществит задуманное. И прошу, следуй строго за клубком.

Глава 25. Хранитель замка Бренмар

Взять себя в руки Румпелю оказалось на удивление легко. Маяком во тьме безысходности горел алый рубин на кольце. И этот свет заставил его подняться и попытаться пробить проход в замок.

Закрыто.

«Неужели огонь очага очнулся от долгого сна и признал в Айлин хозяйку? Как невовремя. Да и с чего вдруг? Она же отказалась связывать свою жизнь с Гарольдом. Теперь ни один свадебный обряд не пройдет как должно», – Румпель стиснул зубы и снова начертил руну переноса. Пусто. Даже воздух рябью не пошел.

«Такого не может быть». – Румпель зашагал к дому. Не выходит попасть при помощи магии, значит, получится пойти другим путем. Благо одна из дверей ведет в Бренмар, а там и до замка рукой подать. Ворота его всегда пропустят. Как-никак он старший из рода Хредель, да и хранителем замок так и не обзавелся.

Воспоминание о грогане отозвались старой ноющей болью.

«Не хватает мне тебя, друг. Тебя и твоей мудрости. Сейчас твой совет пришелся бы как нельзя кстати».

Но вместо ответа за спиной послышались торопливые шаги. Румпель обернулся и обнаружил непривычно хмурого келпи.

– Ты похож на то, что кошка притащила, – произнес вместо приветствия Калдер, не замедляя шага. – Что у тебя стряслось?

Румпель отвернулся. Хотел бы он сам дать себе ответ на этот вопрос. Но по привычке даже думать себе запрещал в том направлении. Признать, что любим? Что был слеп и глух, а потому потерял то, что не смел обрести? Поверить в то, что проклятье не помеха. Снять с сердца броню и позволить ему биться в такт с чужим дыханием. Слишком много стряслось и слишком мало из этого понятно. Так ради чего воздух сотрясать?

– В Бренмар мне надо.

– А, так ты уже знаешь, что твой пустоголовый брат решил вырубить Бернамский лес?

– Он что, окончательно из ума выжил?! Сначала охотится в Самхейн, теперь это… – Маг резко остановился. – Это же прямое нарушение договора отца с сидами.

– Вот-вот, а еще в дне пути от Бренмара видели Наклави. И Гарольд решил идти с ним сражаться. Сам.

– Опять? И так далеко от моря? – Румпель потемнел лицом. – Надо поднять свои старые записи, не просто так демон из морских глубин поднялся. Его что-то вновь потревожило… Понять бы что.

– Так это не все вести, – не унимался Калдер, – невеста Гарольда отказалась становиться его женой. Представляешь, какова! Но вот тут я не удивлен. Пряха из Фортгала самому Лесному Царю внучкой приходится. Уж точно твоему братцу не чета девица. Жилы тонки такую на ложе брать. Хотя для чего она игру с пряжей затеяла, я так и не понял, да и разузнать не успел. Только начал служаночку ее расспрашивать, так Хозяйка дорог из тумана соткалась да к тебе отправила, – Калдер сам не заметил, как погладил шаперон. Ему никто раньше не делал подарков. А тут такая вещица чудная: греет не только снаружи, но и внутри.

Румпель недоуменно поглядел на друга и привычным жестом растер покореженную часть лица. Надо же! Айлин – внучка Ноденса. Дочь того самого ребенка, которым его отец расплатился за право сесть на трон. Может, потому ее замок принял? Интересно, как так вышло, что за все то время, что он живет в Бернамском лесу, они с Хозяйкой дорог так ни разу и не пересеклись? Хотя та же Кайлех каких только козней не строила. Сначала проникла в дом в виде кошки и душила кошмарами, потом, когда проход ей туда закрыли, завалила колодец огромным тяжелым камнем, а вместе с ним закрылись и все двери в доме. Тогда, если бы не Калдер и его умение передвигаться в любой стоячей воде, умерли бы с голоду. Рунная магия без связи с внешним миром оказалась совершенно бесполезной. А прошлой зимой сестрица и вовсе заманила его в ловушку да натравила диких зверей. Хорошо, в этот раз он ее ослабил так, что она всю темную часть года за границу Холмов выйти не сможет, а там, глядишь, Йоль пройдет, и снова вздохнуть спокойно можно будет.

– Знаю, – бросил маг, заходя в дом, – потому мне надо в Бренмар попасть. Как бы брат не учинил чего, получив отказ от Айлин.

Келпи удивленно приподнял бровь. Он ведь не называл имя пряхи из Фортгала. Откуда Румпель тогда его знает и чего хмурый, словно туча грозовая? Уж не связано ли одно с другим? Помнится, десять лет назад мага именно в Фортгал притягивало чуть ли не каждую ночь.

«Ох, не кончится все это добром», – Калдер хмуро наблюдал за тем, как Румпель открывает одну из дверей и выходит в грязный проулок Бренмара. Как накидывает на голову капюшон и, чеканя шаг, идет в сторону торговой площади. Как замирает каменной статуей, услышав глашатая:

– …а потому отныне перед богами они считаются мужем и женой. В честь сего, его величество король Гарольд отдал приказ выкатить из подвала двести бочек вина.

Собравшийся народ радостно загудел. Выкрики с пожеланиями, сначала разрозненные, постепенно обрели силу штормовой волны. Затопили, запенили город.

Калдер схватил ближайшего мужика за локоть и легонько тряхнул.

– Кто с кем нынче сочетался, а, любезнейший?

Мужик пожелал было возмутиться, но приметил серебряные пуговицы да золотое шитье на дублете и передумал.

– Так как же вы прослушали, ваша милость? Наш славный король Гарольд женился сегодня на этой, как ее, тан Киркоулл, тьфу ты, язык сломаешь! Говорят, девка простая, из народа, да только красоты невиданной, вот и не устоял государь.

– Но этого не может быть! – едва слышно произнес Румпель. – Она же поклялась! Да и… – маг бросил мимолетный взгляд на кольцо. Убедился, что оно не потускнело, – или Гарольд ее силой взял? – Жуткая догадка пробила током не хуже тех пластин, что он собирал недавно. Распихивая ликующих горожан, маг поспешил в сторону замка. Но стоило ему ступить на мост, как он словно налетел на невидимую стену. Остановился, недоуменно глядя по сторонам. Дотронулся рукой до плотного воздуха.

«Похоже, у замка сменился хозяин, и он не имеет никакого отношения к королевскому роду. Всеотец, что же там творится?»

Румпель присел и прям на земле начертил руну хагалл. Незримая стена осталась нетронутой, а вот мост затрясся, в воду полетели камни. Стража на воротах отреагировала молниеносно. Послышались крики, ругань и топот множества ног.

– Эй, ты чего творишь? – Калдер потянул друга за руку. – Приди в себя! Ты что, снова к Гинерве в подземелье захотел? – Келпи утянул Румпеля в толпу. – Прекрати неистовствовать! Хочешь попасть в замок, тогда остынь и вспомни, что у тебя на плечах голова, а не медный котел.

К огромной радости келпи, Румпель позволил себя увлечь подальше от стражи.

– Мне надо попасть внутрь и узнать, какого Нидхегга там творится. Ты можешь проникнуть в замок? – Голос мага, излишне спокойный, собранный, но лишенный привычного налета насмешливости, пробрал келпи до костей. Новый Румпель его пугал.

– Нет, – Калдер отрицательно покачал головой. – Ты ж знаешь: я дух и без приглашения в чужой дом войти не могу. Вчера я принял облик лесничего и получил разрешение, но оно перестало действовать, когда я обернулся собой.

Румпель коротко кивнул и, не произнеся больше ни слова, отправился домой. В Бренмаре ему больше нечего было делать.

«Нужно найти способ поговорить с Айлин. Я хочу знать, по своей воле она за Гарольда вышла или нет. Пусть скажет мне в глаза, как можно ночью клясться огнем, а утром – нарушить данное слово. И если мне для этого разговора придется взять замок штурмом, так тому и быть».

* * *

Мэри с удовольствием наблюдала, как разгорается огонь в камине. Пламя и хлеб приняли ее клятвы, сделав женой короля Гарольда, а та гора золота, что напряла Айлин, закрыла рот всем недовольным. Служанка, ох нет, уже королева Альбы, подняла взгляд-молнию, осмотрев всех присутствующих. Вельможи застыли с причудливыми гримасами на породистых лицах, отчего Мэри казалось, словно она не на королевской свадьбе находится, а посреди театрального представления.

«Все равно, лицедеи, моя маска лучше. Вот только ее надо поскорее научиться носить, чтоб прилипла, как вторая кожа, и не смела спадать».

– О чем, дама грез моих, задумалась?

Мэри внимательно посмотрела на Гарольда. Красив, как и положено королю. Молод, огромен, рыжебород и крепок. Задержалась на темно-янтарных глазах, пытаясь найти в них отражение сказанного. Но прямой, твердый взгляд ничего не выражал.

«Вот чему воспротивилась леди Айлин. Не пожелала брака без любви. Но я не столь щепетильна, мне вполне хватит статуса и полного стола. А любовь… пф, тоже мне центр человеческого мироздания! От отсутствия оной еще никто не умирал, а вот от голода пухнут, да. И от сырости в каменных домах кашляют кровью. Как по мне, главное, чтоб Гарольд был в состоянии сегодня любить меня, а остальное приложится».

– Жду не дождусь, мой король, когда все эти льстецы, окружающие вас, разойдутся наконец пить то дорогое ромейское вино, что стоит на столах, а вы, словно дракон из сказки, похитите меня и закроете в собственных покоях.

– Одну? – Гарольд довольно щурился. Он привык получать желаемое, но строптивая пряха походила на книгу, написанную восточной вязью. Вроде бы держишь в руках фолиант и миниатюрами красочными любуешься, а прочесть не можешь. Теперь же вязь начала приобретать знакомые и понятные очертания.

– Я надеюсь, вы не будете столь жестоки и смилостивитесь над вашей супругой? – Мэри кокетливо улыбнулась.

– Вы достаточно восстановились для этого? – Король вспомнил комнату, запорошенную пеплом, и бледную невесту, которая едва стояла на ногах.

«Я отдала свою силу, чтоб выполнить ваше указание, сир», – прошептала она, теряя сознание. В то мгновение он понял, что собственная алчность сыграла с ним злую шутку. Ему в руки попала настоящая сейдкона, а он так бездарно растратил ее силу. «Ну ничего, кровь детей богини Дану не вода. Такая супруга все равно усилит славный род Хредель. Я желаю много детей. Крепких и здоровых. А если в них еще и магия проснется, так можно будет прибрать земли соседей к своим рукам. Все равно они не следят за ними толком».

– Ваша огненная кровь, сир, творит чудеса. Мне стоит коснуться вас, и все внутри горит. Не могу дождаться того момента, когда вы достанете свой меч из ножен. – Мэри знала, что говорить мужчинам, как на них смотреть, чтобы удержать и распалить их интерес. Просты, как счет до десяти. К худу или к добру, но король оказался из той же плоти и крови, что и любой муж. Вот и сейчас он расплылся в довольной улыбке.

Мэри, не поднимая ресниц, взглянула на королеву-мать, ежеминутно ожидая какой-нибудь каверзы, но ее величество Гинерва находилась в благодушном настроении. Королева искренне полагала, что ее маневр удался, и нити от всеискусной целиком в ее руках. Осталось их наладить, и кукла сыграет нужную роль. Даже смутное чувство тревоги Гинерва списала на зуд предвкушения.

Наконец, когда пир достиг наивысшей точки веселья, а от танцев подпрыгивали на столе тяжелые серебряные блюда, Гарольд утянул молодую супругу в свои покои.

– Мой конь изнывает от жажды. Он погибнет, если ты не напоишь его водой. Я запру дверь, ты только не бойся. Просто я не хочу, чтоб в нашей опочивальне толклась толпа вельмож. Утром – пожалуйста, а пока пусть лучше пьют, чем стоят тут и раздают советы.

Мэри напряглась. Посторонние в спальне во время соития – это точно лишнее. Она, конечно, еще утром поставила себе пиявок, а пару часов назад убрала их, так что кровь в нужный момент польется, и не какая-нибудь овечья из губки, как это делают городские дурехи, а ее собственная. И будет что подтвердить наиболее ревностным блюстителям семейных заветов славнейшей из богинь. Но все равно хотелось разделить эту ночь на двоих. Запомнить ее, как пик собственной жизни, когда держишь в руках тело самого короля. А на мысли она и не претендовала.

Гарольд лязгнул щеколдой, Мэри вздрогнула. Ее резко возникшую скованность и страх король воспринял по-своему и проявил несвойственную его натуре нежность. Но молодая жена плавилась под его руками, словно мягкий воск, и он лепил из нее одну за другой фигуры, ощущая себя наисчастливейшим из скульпторов.

Мэри разбудило мерное постукивание каминной цепи о стену. Один раз, другой, третий, и тишина. Плотная, осязаемая, тягучая. Мэри аккуратно выскользнула из-под теплого одеяла, накинула тонкую шерстяную камизу, порадовавшись про себя мягкости ткани. Это не те колючие дерюги, что ткут себе крестьяне, и даже не то добротное одеяние, что перепадало от королевы за годы службы. Хорошо говорить о бренности благ, когда их у тебя полная чаша. Хорошо рассуждать о внутренней красоте, если внешне ты красив. Хорошо слыть благородным, имея в своих руках силу и власть. Но лучше всего ощущать то, чего не имел и чего достиг сам. Упорным трудом или волей случая, не важно.

– Кхм…

Мэри обернулась на звук и расплылась в широкой улыбке. В камине, качаясь на цепи, сидел ее новый знакомый – Кейр Мулах, в праздничном кафтане и зеленом колпаке.

– Здравствуй, ты проголодался? – Молодая королева без опаски подошла к грогану.

– Госпожа Мэри повторит свое обещание? – хранитель замка произнес это на одном дыхании и замер с надеждой в глазах.

– О! Ты узнал меня! Конечно, Кейр Мулах, я с удовольствием поделюсь с тобой жизненными силами и эмоциями. К тому же они сегодня прям льются через край.

Тело грогана пошло рябью, с него словно сдули вековую пыль. Одежда, лицо, волосы, даже кисточка хвоста стали опрятнее, чище, свежее. Черные глаза блеснули, а задорная улыбка озарила некогда угрюмое лицо. Хранитель спрыгнул с каминной цепи и ударил ею со всей силы о стену. По замку прошелся гул. Неуловимо светлели каменные стены, становились чище окна, исчезали зазубрины на дверях и полах.

– Он ожил! Замок Бренмар ожил! И признал меня своим хранителем, а вас, госпожа Мэри Хредель, моей хозяйкой!

– Тише, Кейр Мулах, не кричи, – Мэри самой хотелось смеяться и плясать, но она сдержала свой порыв. Просто подошла к духу и взяла его лицо в ладони. – Разбудишь короля.

– Кейр Мулах не разбудит. Все спят глубоким сном. Многие там, где стояли. Кейр Мулах усыпил их, чтобы показать хозяйке замок. Хозяйка ведь желает осмотреть свои владения?

– Желает! – Мэри обняла щуплого духа. – Веди и рассказывай. Как догадался, что это я, почему замок проснулся, почему я твоя хозяйка, а не Гинерва Мэнская?

Замок оказался поистине огромным. От темных подземелий, узких ходов до кладовых и богато обставленных покоев донжона. Величественный, монументальный. На века сотворенный руками человека.

– Долгое время замок спал. Старый хранитель погиб, спасая наследника, а Кейр Мулах к тому моменту уже не имел истинного хозяина, а потому не мог сделаться гроганом Бренмара.

– А как же леди Гинерва, разве она не твоя хозяйка?

Гроган удрученно вздохнул, отчего хвост его и уши безвольно поникли.

– Так и не так. Королева-мать привезла грогана из разрушенного Берфудского замка. Кейр Мулах должен был погибнуть там, но цеплялся за жизнь и был готов быструю смерть заменить на долгую агонию. Долгие годы Кейр Мулаха грела лишь зола от каминов. Зато королева Гинерва щедро кормила своими эмоциями и безропотно делилась жизненными силами. Мало для жизни, но достаточно для существования. Время шло, и в одну темную ночь Кейр Мулах не смог уберечь хозяйку, над ее головой блеснул меч. Но госпожа оказалась истинной дочерью своего отца и отказалась бежать. Вместо этого она заключила договор с Королевой сидов и отдала свое сердце. После чего кормить грогана госпожа уже не могла. Кейр Мулах получал замковых слуг, пил их страх, – Гроган передернул узкими плечами. – Он горек. Хоть и считается, что у чувств нет вкуса, но Кейр Мулах до сих пор ощущает гниль на языке… Ты первая не испугалась и добровольно насытила чудовище. А после сделалась супругой короля Гарольда и хозяйкой замка.

– Под чужой личиной, – хмыкнула Мэри.

– Замку это безразлично, он, как и я, чувствует внутреннюю суть. Лицо ему не важно. Ведь и господин Гарольд, скажем так, не тот, кем его считают.

– Что ты хочешь этим сказать? – Мэри остановилась и посмотрела на грогана.

– Только то, что госпожа Гинерва сначала зачала ребенка в Холмах, а только потом попала на ложе к королю Николасу. И дите, пока росло в утробе, питалось ее сердцем. Король носит имя Хредель, но он не потомок Пчелиного Волка.

– Зачем ты мне говоришь это?! – Мэри в ужасе прикрыла рот руками.

– Нам, гроганам, не знакомы человеческие чувства и терзания. Первый из нас заключил договор с хозяином замка и очагом о защите и помощи. С тех пор мы служим тому, кого принял дом. Ты добровольно согласилась кормить меня, и огонь признал тебя хозяйкой, а потому у Кейр Мулаха нет перед тобой тайн. Гроганы не могут предать.

Мэри хмыкнула: по ее человеческим меркам в данный момент происходило именно предательство. Дух замка без колебаний принял ее, чужачку, отринув ту, которой был верен многие годы и обязан спасением из руин прошлой жизни. И все потому, что она не могла лично выполнять условие договора и не захотела передать эту обязанность сыну. Хозяин замка сам лично кормит духа замка своими силами и эмоциями, а за это получает защитника и осведомителя. М-да, вассальная клятва прямая и лишенная иносказательных толкований. Ты – мне, я – тебе, а огонь нашему договору – свидетель и гарант. Гинерва этого не знала или не придала должного значения?

– Что ж, – Мэри аккуратно прощупывала тонкий лед под собственными ногами. – Меня устраивают подобные условия. Вот только скажи, раз леди Гинерва отдала собственное сердце за дитя, то отчего она до сих пор жива?

Гроган вздохнул, прикрыл глаза, словно ему физически было тяжело говорить, но все же ответил на прямой вопрос:

– У госпожи есть песочные часы. Раз в сутки она переворачивает их, продлевая собственное существование.

Гроган поник, а Мэри почувствовала, как за ее спиной вырастают крылья. Вот они, те самые вожжи, что приструнят «дорогую матушку». Вот только использовать знание нужно с умом.

– Кейр Мулах, ты можешь создать точно такие же часы?

Гроган весь сжался, съежился, постарался уменьшиться до мышиных размеров.

«А говорит, что чувства ему чужды», – грустно усмехнулась Мэри, присела на корточки, сравнявшись в росте с хранителем и, глядя ему в глаза, произнесла:

– Пойми, я прошу это только для того, чтобы обезопасить себя и своего будущего ребенка. Королева думает, что я Айлин – сейдкона, наделенная силой. Она не поверила в то, что я утратила сейд, выполняя последнее задание.

– Леди Гинерва знает, что пряхе помогал тан Румпель. Он первый наследник трона Альбы, и стоит снять проклятье, как он сможет претендовать на корону. Поэтому королева желала или убить старшего сына Николаса, или взять с него клятву отречения. Она считает, что пряха имеет власть над тан Румпелем и может призывать его по собственному желанию.

Мэри кивнула. Приятно осознавать, что твои умозаключения из обрывков фраз сложились в верную картину. А вот насчет истинного наследника она пока думать не станет. Если леди Айлин убежала с ним, то этим двоим и так трудно придется, даже если им напрямую никто мешать не станет. И вообще, для подобных дум у нее муж-король есть. Ее задача и так сложна – удержаться подле.

– Вот видишь, и меня она в покое не оставит, а если раскроется обман, то и вовсе со свету сживет. Мне нужна защита. Давай я пообещаю тебе, что если не будет прямой угрозы мне или моим детям, я не посягну на часы леди Гинервы. Хочешь, я отдам их тебе, и ты сам будешь их переворачивать?

Глаза грогана стали как два больших блюдца.

– Вы, вы доверите мне такое?

– Ну, ты хранитель замка, его тайн и обитателей. Ты не человек, а потому не забудешь, не устанешь. Тебя не терзают демоны алчности и тщеславия. Да, Кейр Мулах, ты же хотел стать полновластным гроганом. А власть – это не только права и привилегии. Это ответственность и труд. Ну что, выполнишь мою просьбу?

– Я бы и так не смел отказаться, – Кейр Мулах дернул острым ухом.

– Ты помнишь? – Мэри так и сидела на полу напротив маленького духа. – Там, на замковой кухне, я сказала, что понимаю тебя. Но если бы ты с высоко поднятым хвостом побежал предавать свою прежнюю хозяйку, я б тебе и ржавый котел не доверила.

Гроган приложил руку к груди и поклонился. А после растворился в воздухе, чтобы через треть минуты появиться вновь. В одной руке он держал огромную каминную цепь с крюком для котла, а в другой – сверкающие песочные часы.

– Вот. – Хранитель замка протянул Мэри цепь. – Если буду нужен – просто подвесьте ее над потухшим камином и раскачайте. Когда она трижды ударится о стену, Кейр Мулах появится, и можете просить о любой услуге. Рассказать историю, проследить за гостем, проверить коней или найти потерянную серьгу – гроганы многое могут.

Мэри взяла цепь, а на песочные часы лишь кивнула.

– С ними как?

– Поставил обычные и наложил на них иллюзию.

– Хорошо. А леди Гинерва сможет тебя призвать?

– Нет, если вы не дадите мне такого указа.

Мэри призадумалась. Была б она сильна в дворцовых интригах, может, и смогла бы принять верное решение, а так, как ни крутила, никак придумать не могла, чем ей подобная скрытность поможет.

– Нет, пожалуй, не надо появляться.

На том и сошлись. Мэри вернулась в мягкую постель к теплому плечу мужа. Стоило ей лечь, как легкая рябь прошла по замку. На конюшне заржала лошадь. Постельничий скрипнул за дверью раскладным стулом. Через некоторое время прокричала, сменяясь, стража. Король Гарольд подмял под себя супругу, уткнулся в ее волосы и, не просыпаясь, произнес:

– Станцуй со мной, о прощальное пламя. Обожги меня поцелуями, пей меня, дыши мной, дочь Грианана, моя королева.

Глава 26. Встреча у ручья

Решение просить помощи у сидов далось Румпелю с трудом. Слишком свежи в памяти рассказы грогана о плате, которую был вынужден дать отец за право сесть на трон. Нет, идти к сидам следовало не с просьбой, а с предложением. И предлагать надо так, чтобы отказаться у Хозяина Холмов не было никакой возможности. А вот тут, как говорится, все, что ни делается к худшему, делается к лучшему.

– Так. Что там братец говорил про вырубку Бернамского леса? – Румпель достал с полки огромную книгу, сдул с нее пыль и начал медленно переворачивать страницы, ища свои записи десятилетней давности.

– Да то и говорил. Город растет, дома строить негде, леса слишком много. Вот и велел мне, – Калдер фыркнул и принялся искать, чем можно поживиться в кладовой. – Точнее, не мне, а лесничему начать полную вырубку. Прям со стороны Бренмара.

Румпель поднял взгляд от книги.

– А лесничий-то жив?

– Жив. Что ему, дураку, будет? Решил, видишь ли, коня ничейного возле озера поймать. Приманил меня краюхой медовой. Хотел погладить, да прилип, бедолага. Ох, я его от души по лесу покатал, а потом в озеро с головой и макнул. Да щедро так, на полную глубину, чтоб не забывал, в каком лесу он службу несет. Выплывать, конечно, не стал помогать, а вот когда этот тюленчик наплавался вдоволь, обернулся человеком да предложил до дома проводить. И этот дурень сам пригласил меня в дом! Представляешь, даже не заметил, что у меня с волос капает да водоросли торчат. Только вот беда – у бедняги дома жар начался. Пришлось ему просить меня королю весточку передать: мол, заболел его верный слуга, сопровождать на охоте не сможет. Я же решил братца твоего дурными вестями не расстраивать да веселье ему в Самхейн не перебивать. Обернулся этим самым лесничим, кобылицу черногривую из стойла взял и поехал честь по чести Гарольда сопровождать. Оказалось, не зря. Тебя вон предупредить успел, когда он в туман за кабаном сиганул. Ну а потом явился наш рыжебородый король да на пир в мыльни позвал, а я что, скудоумный, что ли, от еды и красавиц отказываться, тем более когда все это изобилие само в руки идет?! Оттуда и новости горячие, как лепешки из печи.

– Ясно. – Румпель, казалось, и не слушал завершения рассказа, внимательно вычитывая что-то в своих записях.

– Ага! В прошлый раз Наклави появился десять лет назад. Вышел он из моря также в темное время года, и о нем не было ни слуху ни духу аж до самого Гойдхила. А вот там начался ужас. Демон отравил землю, заразил местных той дрянью, что потом в округе долго еще бушевала. Выжившие очевидцы все твердили, будто он искал кого-то.

– Угум, – Калдер спешно проглотил кусок буженины, что успел уже положить в рот. – Помнишь, спакона Тэрлег тебе еще говорила, что успокоить Наклави можно, рассыпав на могиле отца твоего прах психа того, Трэйлла Деннисона, охотника на ведьм. Только вот мачеха твоя отказалась рассказывать, где курган короля Николаса. Вот чудище и вернулось.

– Вернулось. Хоть я этого Деннисона и так накормил собственными кишками, когда узнал, что тот вытворял.

– Да, с такими людьми и демонов не надо. Слушай, может, опять какой душегуб появился, вот Наклави и покинул свои глубины?

– Не знаю, друг. Но мне тоже кажется, что не просто так море выплевывает жуткого всадника без кожи. Но о Наклави я буду разговаривать с Гарольдом. Вряд ли брат справится сам. А вот о судьбе Бернамского леса стоит поговорить с Ноденсом. Тем более пока темная часть года и Холмы открыты.

Калдер приободрился. Сейчас в Холмах пора праздников и веселья. Столы, заставленные яствами, бездонные кубки, котел, в котором не переводится мясо. Песни, от звучания которых на стенах холмов распускаются ароматные цветы. Тонкокостные девы в легких одеяниях, звонко хохочущие и пускающиеся в пляс, стоит лишь повести бровью. Хотя после пышнотелой красотки Мэри, дочери богини Дану, они уже не казались столь привлекательными. «Но если взять двоих… – келпи довольно сощурился, водя в воздухе руками, – э, нет, два угря еще не лосось».

Как ни поторапливал друга Калдер, выбрались они из волшебного колодца ближе к вечеру. Сумеречный лес встретил их колким ветром и криками совы. Довольный еще некоторое время назад келпи весь сник, поглубже кутаясь в плащ. Шорох шагов в опавшей листве переменялся лишь с тихим бормотанием хранителя озера. Так и шли на праздник – хмурый молчаливый человек и недовольный ворчащий дух. Вдруг почти у самого ручья, в полутьме, келпи споткнулся и, выставив вперед руки, полетел на землю. Сел, потирая ушибленную ногу.

– Совсем местные бабы о совести забыли, ты глянь, валек[59] на берегу бросили и целую корзину белья.

Румпель задумчиво глянул на вещи.

– Так здесь люди не живут, далеко до…

Но договорить не успел. Совсем близко раздался истошный крик, да такой силы, что мерзлая земля под ногами разлетелась во все стороны. Калдер повалился на спину, а Румпель выхватил меч и круто развернулся. Но стоило ему приметить под можжевельником тонкую женскую фигурку, как он опустил оружие и накинул на голову капюшон.

– Можешь не прятать лицо, принц без имени. Я давно не принадлежу к живым.

– Но и среди мертвых не числитесь, госпожа Бенни. – Маг убрал меч в ножны.

Женщина одним смазанным движением поднялась и приблизилась вплотную к Румпелю. Он с трудом подавил инстинктивное желание отпрянуть. Выдержал прямой взгляд заплаканных глаз и, приложив руку к груди, почтительно склонил голову.

Та, которую назвали Бенни, подняла валек, совершенно по-человечески шмыгнула носом и стала вылавливать из ручья перепачканную в крови рубаху.

– Ну, вот опять, – сквозь слезы произнесла сида. – Я ее стираю, стираю, а кровь все не уходит.

– Чья это рубаха, госпожа? – Румпель присел на корточки рядом с женщиной.

– Скоро увидишь, скоро сам все увидишь, принц без имени, – Бенни откинула от лица седые волосы и посмотрела на мага. – Хочешь, я постираю твою рубашку?

Румпель удивленно поднял брови и мысленно порадовался, что так и не снял капюшон. Калдер издал непонятный булькающий звук и попытался отползти подальше от жуткой сиды. Но та не обращала никакого внимания на келпи. Буравила заплаканными глазами черный провал лица напротив. Маг криво улыбнулся и рассудил, что от подобных предложений не отказываются.

– Почту за честь.

Он привычным движением начертил на лице нужные руны, а когда почувствовал, как тьма прильнула к коже, снял плащ, отколол фибулу, подарок Айлин, и положил ее в сумку. Расстегнул и сбросил с себя дублет, потянулся к завязкам камизы, стянул ее через голову и передал прачке.

– Хорошая у тебя застежка. Крепкая у нее воля и тебя оберегает по чести. Защитит даже от сильной магии. Носи ее, не снимай, глядишь, и дело добром кончится, – сказала она и замолкла, глядя, как по вороту рубахи растекается кровавое пятно.

– Да что ж это такое?! – взвыла Бенни и принялась со всей силы бить вальком по ткани, тереть ее и вновь полоскать. Румпель сглотнул и тихо произнес:

– Не утруждайте себя, госпожа. Чему суждено случиться, того не миновать.

– Э, нет. Тут запачкано совсем немного. И не будь я Бенни-прачкой, если не смогу отстирать хотя бы эту рубаху!

Румпель, не чувствуя холода, сидел на берегу лесного ручья и смотрел, как сида разбивает собственные пальцы в кровь, пытаясь вывести алое пятно у самого ворота его камизы. Женщина цедила сквозь зубы ругательства, дула на мешавшую прядь волос и терла, терла, терла. Наконец она опустила несчастную рубаху в воду и довольно улыбнулась, выуживая сияющую лунной белизной ткань.

– Да! – вскрикнула она так, что заиндевевшая трава прижалась к земле. Встряхнула, раскидывая по округе сотни ледяных брызг. – Надевай!

И маг полез в мигом ставшую колом рубаху, путаясь в мокрых рукавах и озябшими пальцами пытаясь стянуть шнурок на треклятом вороте. Мелкая противная дрожь разбегалась по телу, и Румпель молился всем богам, чтобы сида приняла ее за следствие холода, а не страха. Ведь одно дело – встать с Волчьей сестрой лицом к лицу, заглянуть ей в глаза и с надменной улыбкой принять ее дары. А другое – вот так сидеть и безучастно наблюдать, как вершится твоя судьба. Маг застегнул фибулой дуплет и поднялся.

– Спасибо тебе, госпожа. – Румпель взглянул на ободранные в кровь руки сиды, нахмурился и попросил:

– Позволь? – Он аккуратно взял женские ладони, сложил их лодочкой и начертил на них бесконечную руну дагаз. Раны на глазах начали затягиваться. Щеки женщины порозовели, и она отвела взгляд.

– Благодарю и буду надеяться, что моя помощь была не зря. Позволь, принц без имени, дать тебе один совет: порой выбор быть твердым и несгибаемым не самый верный. Представь, что каждый удар судьбы будет откалывать от тебя кусок. Взглянешь на себя через годы, и ты уже не скала, а галька под чужими ногами. Пойдем, я открою вам проход в Холмы.

Женщина из сидов подхватила корзинку со стираными вещами и, не оборачиваясь, пошла вдоль ручья. Румпель с келпи последовали вслед на ней. Разговаривать больше никого не тянуло. Маг обдумывал слова, произнесенные сидой, и не мог оторвать взгляда от окровавленной рубахи, лежавшей поверх другой одежды. Ему все казалось, что он где-то видел этот узор вышивки. Бенни подошла к небольшому пологому холму, украшенному мерцающими во тьме грибами, и потянула за ручку неведомо откуда взявшиеся двери. Та бесшумно отворилась, впуская в свое нутро.

– Вам во-он по тому светлому коридору, прям до главных чертогов Лесного Царя. И передайте ему… а, впрочем, не надо, он все и так лучше меня знает, – женщина гулко хлопнула дверью и, понурив голову, скрылась в противоположном темном туннеле.

Подземный путь вышел на удивление длинным. В какой-то момент Румпель усомнился, не сыграла ли с ним банши злую шутку, вынуждая ходить кругами. Но вот эхо стало доносить разрозненные крики, и вскоре перед путниками возник огромный, освещенный сотней факелов зал. Огонь лизал стены подземного дворца, выглаживал их своим янтарным блеском. Ароматы мяса, ягод и трав опьяняли. Столы ломились от яств, а золотистый эль лился ручьем. В глубине зала горел очаг, над которым паром исходил громадный котел. В самом центре на высоком троне сидел Хозяин Холмов и внимал стоявшей напротив Кайлех. Румпель спешно утянул келпи в темную часть зала.

– О, Лесной Царь! Позволь мне и достойнейшим из моих туатов присоединиться к тебе в праздновании темной стороны года, когда холмы наполняются музыкой и весельем. Я пришла не с пустыми руками. Взгляни, я принесла кабана, что семь лет кормился одним лишь молоком и не касался копытами земли. Пусть каждый из подданных твоих получит долю по своим подвигам и победам.

В зал внесли огромную тушу, сочащуюся медовым соком, и водрузили на стол. Сиды дружно ахнули, ибо никто доселе не видел столь большого, тучного и соблазнительного кабана. Все подались вперед, желая отведать угощенье, но вдруг один из туатов, оттолкнув иных, воскликнул:

– Не найдется средь детей богини Дану тот, кто посмеет оспаривать у меня право делить этого кабана!

– А среди воинов темной стороны луны? – насмешливо подняла бровь Кайлех. – Неужто ты думаешь, что нечестивый двор беден на героев?

– Твои сосунки не чета мне! – распалялся сид. – Я воспитал многих из них!

– Да, помню, – встрял в спор новый воин, – как ты привязывал бедняг к лошадиному хвосту. Сядь! Не бывать тому, чтобы Абарта делил кабана раньше меня! Ведь я сражался еще в первой войне туатов и многих последователей Морриган сразил мой меч!

– О, – воскликнул один из тех сидов, что пришли с Кайлех. – А не ты ли позорно бежал с Хессдаллен, оставив там умирать троих сыновей? Э, нет, среди почитателей Дану закончились храбрые воины. Вы даже людей приструнить не смогли, потому уж лучше молчите!

– Конечно, – выплюнул высокий русоволосый сид, – мы и молчали, а вот ты, Дугальд, кричал как белуга, наступив на колючку чертополоха! Ты не воин, а девица!

– Девицы, по-твоему, не воины? – спросила Кайлех, подогревая спор. – Да я любого из вас одолею в поединке.

– Только если этот поединок будет проходить на ложе, – хохотнул в ответ Абарта. – Тебя вон твой младший брат победил одним ударом. Говорят, ты настолько была увлечена человеческим королем, что не услышала его шагов.

– Пусть говорят что угодно. – Кайлех вскинула подбородок, – но про`клятого принца здесь нет!

– Отчего же, Кайлех, ты так уверена? – Румпель вышел из тени и, прихрамывая, подошел к столу, молча достал нож и отрезал от кабана огромный кусок. – Ваши подвиги древней замшелых камней Махри Мур[60]. И похвастаться вы можете разве что хорошей памятью на былое. – Маг развернулся и преподнес мясо Ноденсу.

– Приветствую тебя, Хозяин Холмов, хранитель Бернамского леса, мой бывший и будущий родич.

Ноденс взял подношение, а Румпель замер, разглядывая знакомый узор на рукаве его рубахи.

– По какому праву ты решил делить мясо, про`клятый принц? И почему дважды назвал меня родичем?

– Я просто устал ждать, когда твои туаты сойдутся с подданными синеликой Кайлех. Да и ни один из них не пересилит меня в поединке. А родич ты мне, о не единожды рожденный, в прошлом через предков моих, а в будущем через твоих потомков.

Ноденс удивленно приподнял бровь и хотел что-то сказать, но его перебили.

– Конечно, юнец, похваляться с мечом Нуада на поясе всяк горазд! – громче положенного произнес Абарта.

– Ты можешь вызвать меня на поединок, – в голосе Румпеля зашелестел ветер, – хоть в словесности, хоть в магии, хоть в метании копья. Везде я буду лучше!

– Будь по-твоему, сын человеческого короля! Мы сойдемся с тобой в словах, магии и силе!

Глава 27. Поединок

Румпель с любопытством взглянул на того, кто не побоялся прервать Хозяина Холмов и потребовать поединка с гостем. Высокий, статный сид со старым шрамом, рассекшим тонкий и острый подбородок, стягивал свои медные волосы в хвост. Зал застыл. На хмурые лица гостей густыми мазками легли тени. Многие поняли, что сейчас будет, и лишь единицы осознали, чего им только что удалось избежать. Кровавой распрей чуть не обернулся пир, но пришел чужак и оттянул на себя гнев. Те, кто узрел неисполненный замысел Кайлех, незаметно, но слаженно приблизились к трону. Остальные с предвкушающе горящими глазами смотрели на спорщиков.

– Учитель, ты же знаешь, что наш гость не человек, а потому судить я вас буду как равных? – Ноденс откинулся на высокую спинку трона, хитро сощурив глаза.

– Мне известно, кто почтил Холмы своим присутствием. Я слыхал о его подвигах и знаю, что сказанное им – не пустые речи. Иначе не затребовал бы поединка. Мало чести в победе над смертным хвастуном.

– Будь по-вашему, – кивнул Хозяин Холмов. – Каждый из вас произнес уже много слов, поэтому в стихотворном поединке я желаю краткости. Послушаем, кто сумеет, произнеся лишь полвисы[61], описать свой самый страшный бой.

Абарта изогнул точеные брови. Много веков прошло с тех пор, как ему не было равных в умении складывать слова в строки. Но он не единожды слышал, о чем пели скальды людей, заставляя присутствующих смеяться и плакать.

– У меня есть нужные слова, повелитель. – Сид взял в руки лиру. – Ни дня я не забывал битву при Хессдаллен, расколовшую наше славное племя на два куцых обломка. Вот мои полвисы:

Ясень бури мечей

Трепетал над обрывом,

Гибель рода гигантов

Предвещал его зов.

По залу прошелся гул одобрения. Многие из туатов помнили междоусобицу сидов, но не многие из ныне живущих участвовали в ней.

– Твои слова тяжелы и правдивы, как придорожный камень, – проскрипел вдруг старушечий голос, и из темноты вышла спакона Тэрлег. – Ты славный воин и добрый скальд, Абарта.

Сиды обрадованно загалдели. Ведь каждый живущий под холмом знал – всеведущая высоко ценит поэзию. Абарта с достоинством поклонился и передал лиру Румпелю. Тот молча принял ее и, не говоря ни слова вступления, пробежался пальцами по струнам. Инструмент запел, разбивая звуки на тысячи сверкающих осколков:

Ливень красных щитов

Согнул древо клинка,

Но сломаться не дали

Две луны и рука.

Музыка оборвалась и затихла, а вместе с ней замерло все вокруг. Лишь поленья в костре продолжали мерно потрескивать. Вдруг в глубине зала раздался короткий всхлип, затем еще один.

– Великое умение нужно, чтобы правильно сложить слова в строки, и огромная дерзость, чтобы нарушить незыблемые правила стихосложения, – спакона Тэрлег уже сидела на низеньком стульчике у ног Ноденса. Она задумчиво подперла кулаком подбородок и после короткого раздумья продолжила: – А ведь правда, самая страшная битва – это та, что внутри нас. Соперник всегда равен по силе, но, не победив его, мы не сможем идти дальше.

– Я нашел, ради чего сражаться, госпожа. – Румпель поклонился.

– Вижу, вижу. Две луны, значит. Я рада, что ты обратил внимание на их лазурное свечение. Но удержишь ли ты протянутую руку, а, принц без имени?

Румпель промолчал, предпочтя оставить вопрос неотвеченным. По его мнению, за протянутую руку он даже ухватиться не успел.

– Ну что, Абарта, – глухо прошелестел Ноденс, – хватит мужества признать, что проиграл?

– Соглашусь. Юный туат де Дананн в этом умении меня превзошел, – едва уловимо скривил губы воин. – Но пусть не думает, что в других испытаниях я буду так же уступчив.

Сиды встрепенулись, загомонили, обсуждая произошедшее, повторяя, желая запомнить разлетевшиеся слова. А Румпель прикрыл глаза, впитывая только что услышанное. Его назвали потомком богини Дану. Его – сына человека и сиды нечестивого двора. Маг позволил фразе провалиться в сознание. Пусть полежит там на самом дне, быть может, из нее однажды проклюнутся ростки принятия.

Ноденс поднял руку, и зал стих.

– Продолжим. Каждому, в ком течет кровь туатов, доступна магия. Сид – это не только Холмы. Сид – это умение менять суть вещей. Принесите сюда щиты из Зала Забвения!

Не прошло и пары минут, как маленькие юркие феи, трепеща стрекозиными крылышками, внесли два разбитых геральдических щита. Стоило Румпелю взглянуть на их рисунок, как по спине ледяными крошками прокатилась догадка. Это были отличительные знаки родов Эйлп и Урби, что полегли у Холма Бейн Глойн, впервые встретившись с мощью войска Кам. После того боя не нашлось ни одного живого, способного рассказать о том, как пали его товарищи. И вот сейчас разломанные щиты лежали у ног правителя немым свидетельством былого поражения.

«У нас подобная реликвия хранилась бы в Зале Славы, а не в Зале Забвения», – подивился в очередной раз странной логике сидов маг.

– Эти щиты мертвы уже много лет. А их хозяева обречены вечно скитаться в облике собак по Бернамскому лесу. Тот из двух воинов, чей щит окажется лучше восстановлен и выдержит испытание на прочность, получит мое прощение. Второй же останется бродить по лесу дальше. Тан Румпель, ты победил в прошлом испытании, тебе и выбирать, судьбу какого рода ты попытаешься спасти.

Маг скривился. Он не любил такие моменты. Тем более что с представителями обеих семей был хорошо знаком. Как смотреть в глаза одним, зная, что мог спасти их сгинувшего предка, но предпочел протянуть руку помощи другому?

– Я взял бы оба щита, а почтенный Абарта пусть чинит то, что принадлежит туатам, но не людям, – росток принадлежности к детям богини Дану погиб, так и не успев взойти.

– Мы будем танцевать, проверяя крепость щитов. Неужто ты думаешь, что мы подобным образом поступим и со своей геральдикой? – в голосе Лесного Царя послышалось шипение змеи.

– Тогда прикажи принести щит моего отца! Насколько мне известно, он раскололся надвое, когда король Николас прикрыл тебя в бою. Давай в очередной раз испытаем крепость рода Хредель!

Глаза Ноденса опасно блеснули. Румпель понял, что преступил запретную грань. Но злость на сидов, захлестнувшая его при виде разломанных щитов, не позволяла мыслить трезво. Одно дело убить врага быстро и безжалостно, но совсем иное – обречь его на годы страданий и выставить чужое унижение напоказ.

– Успокойся, щенок, – прорычал ему на ухо Абарта, – не плоди врагов там, где можешь получить друзей, – а вслух сид произнес:

– Повелитель, в роду Урби течет моя кровь. Малкольм Урби, что нынче топчет мерзлую землю мягкими лапами, мой дважды правнук, и я сделаю все, чтобы освободить его от твоего проклятья.

– Тогда я возьму щит Эйлпов, – совладав с собой, наконец произнес маг.

– Что ж, пусть будет так. У вас есть время, пока не поспеет омела, – у Ноденса в руке появилась зеленая веточка с молочно-белыми ягодами. – Когда они станут красными, вы покажете нам свое мастерство, – ветка омелы повисла под самым сводом Холма, и от нее полился мерный белый свет. Румпель взял щит Эйлпов и сел на дальнюю скамью у стены, мельком бросив взгляд на Абарту. Тот разместился напротив, у противоположной стены. Стоило соперникам занять свои места, как сиды заполонили зал. Вновь послышался смех, заиграла музыка, закружились, все убыстряясь, хороводы. Среди танцующих мелькнула каштаногривая макушка келпи. Маг покачал головой и принялся рассматривать свою «добычу». На выцветшем синем полотне был изображен заяц, призывно дующий в рог. Когда-то давно на гербе Эйлпов был просто заяц – символ чуткости, богатства и бесстрашия. Но отец бедняги Эррола, нынче вынужденного бегать в собачьем обличье, попал в засаду вместе с королем Николасом во время войны за трон. Он был самым младшим в отряде, и, пока воины короля сражались, паренек трубил в рог. Трубил так, что кровь полилась из ушей, но подмоги дозвался. За что и был пожалован дополнительным элементом на герб.

Теперь, полвека спустя, Румпель смотрел на разбитый ветхий щит с посеченной кожей, с рассохшимися ремнями, с древесиной, изъеденной жуками, и поражался, как тот в его руках еще не развалился.

«Здесь руны и сейд не помогут. Магии даже зацепиться не за что. Под пальцами труха одна, куда уж танцевать на таком», – маг аккуратно вертел щит в руках, пытаясь найти решение. Наконец его осенило.

«Если нет возможности спасти былое, нужно найти в себе силы помочь ему отправиться на перерождение», – слова старика Эрилаза прозвучали так явственно, словно старый рунолог стоял подле.

Румпель, не тратя больше времени, содрал старую кожу с прогнивших досок. Затем, не щадя сил, разломал ветхое дерево.

Пока сид Абарту ювелирно стягивал древесные волокна, наполнял их влагой и жизнью, Румпель превращал некогда славный щит в пыль. Когда не осталось ни единой щепки, он собрал все и ссыпал в старую выцветшую кожу, добавил туда заклепки, ремешки и принялся сшивать, образуя странного вида бурдюк. Шило с иглой мелькали в его руках. И чем быстрее работал маг, тем краснее становился свет от наливающихся спелостью ягод омелы. Наконец неказистый мешок был готов. Румпель поднялся со своего места и, уворачиваясь от пляшущих сидов, протиснулся к столу.

– Что ты ищешь, юный туат де Дананн? – окликнул его Абарта.

– Вино.

– Хех, я б тоже не отказался смочить горло. Оно в серебряных кувшинах. А эль – в стеклянных.

Румпель поднял глаза на сида. Тот выглядел ужасно: светлая кожа стала тонкой и почти прозрачной, а на висках выступили жемчужные капельки пота. Подхватив два кувшина, Румпель, словно лодка в бушующем море, преодолел оставшуюся половину зала и протянул питье сопернику.

– Держи, поить не буду. И так боюсь не успеть.

– Спасибо. – Сид забрал подношение. – Думаю, в этом году омела поспеет поздно, – хмыкнул он и бросил мимолетный взгляд на парящую над потолком ветку. Маг обернулся и с удивлением обнаружил, что за то время, пока он ходил к столу и относил эль сиду, ягоды не изменили цвета. Покачав головой, он молча вернулся к своей работе. Залил в неказистый бурдюк вино и хорошенько все перемешал. Некоторые из бессмертных обитателей Холмов уже перестали танцевать и вовсю глядели на непонятные манипуляции гостя. Впрочем, вокруг Абарты также собрались любопытствующие. Но магия древнего туата была для сородичей понятной и знакомой. А вот сейд пришельца вызывал только смех.

– На таком «щите» не спляшешь, убьешься после первого же прыжка!

– Вино в себя надо вливать, вороненок!

– Эх, такую вещь испортил!

Но Румпель не обращал внимания на издевки. То, что сопровождает тебя с рождения, воспринимается обыденным. Вместо этого он сосредоточился на рунах.

Впервые он творил магию вот так, не по готовой, заученной, схеме, а импровизируя. Соединяя сейд и руны.

«Небесный защитник, позволь воспользоваться знаниями, что ты открыл Яльви и Рескве, и оживить не козла, но целый род»[62].

Нужное сочетание рун зажгло под пальцами: дар, преодоление, воссоздание. Начертанные символы засветились, преобразовывая, возрождая былое. И на месте бесформенного бурдюка появился геральдический щит. Сиды одобрительно загудели, а Румпель поднял его с пола, перевернул и простонал. Голубое полотно кожи оказалось девственно чистым.

– Держи, – над головой раздался голос Абарты, – только сам рисуй. Иначе, боюсь, зайца не узнаешь.

По залу прокатилась волна смеха. Сиды давно не праздновали столь задорно. Румпель с благодарностью принял краски и начал рисовать геральдический символ Эйлпов.

«Такое чувство, что мы соревнуемся не друг с другом, а на одной стороне. Что ж, такого, как Абарта, я б предпочел видеть другом, а не врагом. Но если мне нужно было привлечь внимание Ноденса, то какую цель преследует этот сид?»

– Время! – пронесся по залу голос Хозяина Холмов, когда все пространство залилось алым светом.

– Интересно, – протянул он, внимательно осмотрев щиты, – впервые вижу магию начертаний в действии. Чего не отнять у людей, так это умения изобретать новое. Кто бы мог подумать, что одаренные кровью туатов создадут собственное колдовство и научатся наделять силой знаки. Что может быть более материальным и в то же время более невероятным, чем письмо? Мне и впрямь любопытно, как долго продержится этот щит. Ну что ж, приступим! Есть желающие проверить, какой из них крепче? – Ноденс обвел зал взглядом. Вперед вышла сида, прекрасная, как восход солнца. Высокая, гибкая, в летящем шелковом платье. Длинные волосы цвета неспелой пшеницы струились по спине.

– Я станцую, – твердо заявила она.

Ноденс коротко кивнул, и щиты положили на пол. Загудела волынка. Дева взметнулась, вспорхнула и опустилась голыми ступнями на гладкую поверхность. Она легко перепрыгивала, взлетала. Тонкие, ровные ножки едва касались щитов кончиками пальцев. Быстрые, едва заметные короткие шажки порхали в умопомрачительном темпе. Казалось, туата растворилась, превратилась в мираж, призрак, туман. Именно в момент танца Румпель понял, почему многие люди считали сидов нематериальными существами, способными идти по лесу, не приминая травы. Сейчас плясала стихия, весенний ветер. Так могли трепетать языки пламени, крылья бабочки или семена одуванчика.

Наконец мелодия смолкла, и сида спустилась со щитов на пол. Румпель взглянул на поверхность. Даже краска не сошла с геральдических рисунков.

– Э не, так дело не пойдет, – раздался подвыпивший голос, и, расталкивая присутствующих локтями, в центр зала вышел человек. Самый обычный малый, судя по одежде, паж или слуга при богатом хозяине. – Разве так танцуется горский флинг?! Что за нежности на лугу? Неужто дивный народ боится испробовать на прочность щиты человеческой знати?! Если мне дадут пару деревянных башмаков, я покажу, как принято отплясывать хайланд у меня дома.

Зал загудел, зашуршал, заскрежетал сотней эмоций.

– У меня есть пара башмаков! – Кайлех взяла со стола доску, стряхнула с нее хлеб и разломила пополам. В руках у нее тут же возникла пара клоги[63]. – Держи!

Человек с довольным видом принял добротную обувь.

– Хозяин Холмов, я готов испытать магию этих двоих! – дерзко крикнул парень.

Воздух в зале сгустился. Лицо Ноденса заострилось, утратило человеческие очертания, синий рисунок вен проступил сквозь кожу, а из пышной шевелюры полезли оленьи рога. Янтарным светом блеснули глаза.

– Ты уже обратил на себя внимание дивного народа, смертный. Готов ли ты довести начатое до конца?! Уверен, что сможешь разломать эти щиты?

– От моего хайланда переворачивались телеги и горы крошились в песок, что мне два деревянных щита? – не унимался гость.

– Как тебя зовут, человек?

– Джон.

Румпель настороженно взглянул на Абарта. Туат хмурился и сжимал тонкую ладонь той, что минутами ранее порхала в танце. Маг знал множество сказок о глупцах, забредших в Холмы, но ни одно человеческое предание не говорило о том, как люди вели себя в королевстве бессмертных. Чаще всего именно сиды выступали в роли абсолютного зла.

«Может, они принимают меня за своего, а потому не пытаются заморочить? Знают, что бесполезно», – Румпель оставил разрешение этого вопроса на более спокойное время.

– Ты думаешь, Ану недостаточно хорошо испытала поединщиков? – голос Хозяина Холмов раздался со всех сторон.

– Я видел, ее ступни ни разу не коснулись поверхности щитов.

– Что ж, – Ноденс подобрался, как змея перед броском. – Я не планировал повторять испытание. И что же ты поставишь на кон?

Человек запоздало понял, что угодил в ловушку собственного тщеславия, но озвучить цену своим словам не мог.

– Если не разломаешь эти щиты до того состояния, что они не смогут защитить воина во время боя, ты отправишься в услужение госпоже Ану на десять лет, десять месяцев и десять дней. Но если тебе удастся сделать это, то я отдам тебе свой кубок, тот самый, в котором вино никогда не переводится. Согласен? – Ноденс лукаво взглянул на прекрасную деву. Та кивнула и хищно улыбнулась. Румпель увидел, как блеснули в темноте ее острые зубы, и в который раз за вечер порадовался, что состоит в родстве с дивным народом. А еще он отметил, что дерзкого слугу ему не жаль. Ни капли. Тот, кто в угоду амбициям готов сплясать на чести своего народа, не достоин сочувствия.

– Согласен! – Человек резво переобулся, закрепил клоги на ногах и приготовился. Вновь заиграла волынка, но теперь в такт музыке барабанной дробью неистово били деревянные башмаки о кожаные полотна щитов. Щепки летели во все стороны, и там, где они падали, распускался красный вереск. Вскоре все пространство вокруг танцующего походило на поле. Каждый, кто слышал ритмичный стук под стоны волынки, видел и тот страшный бой. Крики умирающих и звон мечей был, громче музыки. Свистели стрелы, бурлила магия, но ни один из туатов не шелохнулся, позволяя призракам показать ту сечу. На дерзкого танцора больше не обращали внимания.

Наконец волынка стихла, и изможденный слуга сошел на пол. Тонкий дублет его насквозь пропитался влагой, а некогда очаровательные кудри свисали ветхими тряпицами.

Румпель опустил взгляд на щиты и с трудом подавил стон. Те выглядели ужасно. Краска сошла, оголилась бурая, рваная кожа. Ранты[64] выгнуло и повело. А одна из досок на щите Малкольм Урби разломилась надвое. Но Ноденс, казалось, не замечал этого. Он с довольным видом тер подбородок.

– Славный был танец, но оба щита целы и могут уберечь своего хозяина от удара стрелы, меча или копья.

– Да этой рухлядью даже камин не затопишь! – Слуга явно гордился своим танцем.

– Ты уверен? – Ноденс сделал вид, что задумался. – Тогда следует их испытать. Тем более что у нас осталось последнее состязание. Воины еще не метали копья. Поэтому бери щит, Джон, и вставай на середину зала. Надо проверить, славно ли ты потрудился.

Человек побледнел и обвел туатов шальными глазами. Может, ждал поддержки, а может, искал ту, которая привела его сюда. Но сиды застыли каменными изваяниями, и он понял: ждать милости не придется. На негнущихся ногах он подошел, подобрал щит Эйлпов и встал, где велено. Колени его тряслись, а зубы стучали не тише, чем ранее его башмаки.

– Абарта, твой черед метать копье, – Ноденс отбил ритм когтистыми пальцами по резному подлокотнику. – Джон выбрал тот щит, что восстанавливал тан Румпель.

Сид взял в руки легкий четырехфутовый дротик, размахнулся и со всех сил кинул его в Джона. Дротик вошел на полпальца в полотно щита. Настигнутый нечеловеческим ударом слуга отлетел и впечатался в земляную стену. Сотни светлячков взметнулись ввысь.

– Щит цел! – прогудел Ноденс. – Абарта не смог пробить его, хоть и бросок был достоин легенд. Джон, бери второй, вставай в центр. Тан Румпель, прошу.

Несчастный Джон с обреченным видом поднял почти развалившийся щит Урби. Доски держались лишь на клочках кожи. В другой момент он бы гордился своим танцем, но сейчас проклинал тот момент, когда его дернуло обратить на себя внимание Лесного Царя. Бедняга трясся, как осиновый лист, и не знал, сумеет ли укрыться за разбитой защитой.

Румпель взял копье в здоровую руку и поковылял в конец зала. Он видел, что щит, который ремонтировал Абарта, сломан, и хватит слабого удара, чтобы отправить надменного юношу в царство Двуликой, одержав тем самым победу. С другой стороны, а нужна ли ему победа такой ценой? Все и так видно, но унижать древнего сида, убивать безусого юнца и обрекать главу рода Урби на вечное скитание в образе зверя – не слишком ли большая плата за потеху? Однако Румпель только что имел удовольствие наблюдать, как изощренно расправляется Хозяин Холмов с теми, кто дерзостно осмеливается противиться его воле. Но и Румпель не безусый паж, чтобы не суметь постоять за себя.

Обрывая ненужную вереницу мыслей, маг с разворота запустил в полет копье. Зал замер на вздохе. Наконечник блеснул и скрылся под сводом. Копье легко, словно кинжал сало, прошило центральную колонну, подпиравшую балки потолка.

– Прости, Лесной Царь, я промахнулся, – без унции сожаления произнес Румпель.

Туаты молчали.

Ноденс, слегка прищурившись, взирал на застрявшее намертво копье.

Джон молился, чтобы никто не обратил внимания на его позор. Дублет был слишком короток и не мог скрыть, как льнут к телу мокрые брэ.

– Интересно выходит, – протянул наконец Ноденс. – Не хочешь ли перебросить?

– Нет. Я признаю, что Абарта кидает копье лучше меня. Щиты наши одинаково прошли испытание, а в словесности объявили меня сильнейшим. – Румпель в который раз порадовался, что на его голове капюшон и Хозяин Холмов не видит кривой улыбки.

– Признаю, – встрял Абарта, – молодой туат де Дананн – достойный противник, и я был бы рад видеть его не врагом, но братом.

– Согласен. – Румпель первым достал кинжал и разрезал левую руку, ту, что ближе к сердцу. Ему подали кубок с вином, и алые капли крови смешались с жидким рубином. Абарта повторил ритуал и вернул кубок. Маг отпил и передал сиду.

Ноденс наблюдал за этим действом, и множество мыслей роилось в его голове. Что заставило сына Николаса, всегда стоявшего в стороне, прийти в Холмы? Отчего улыбалась, выставляя щербатые зубы напоказ, спакона Тэрлег? А главное, как удалось тридцатилетнему вороненку пробить столб, лично им зачарованный?

Глава 28. Один из дюжины

Когда кабан был съеден, а от танцев устали даже сиды, пришло спокойное время сказаний. Абарта забрал щиты и ушел в лес. Ану, прихватив всхлипывающего пажа и поклонившись Ноденсу на прощание, отбыла в свой Холм. Калдер помелькал волнистой гривой и ускакал с одной из древесных дев вглубь владений Лесного Царя. Остальные расселись: кто вдоль мшистых земляных стен, кто за неиссякаемым столом.

Даже имея право покидать Холмы с Самхейна по Йоль, сиды не спешили на поверхность, закрывшись в собственном бессмертном мирке.

Маленький, невзрачный скальд с жидкой, словно выдранной бороденкой, не зная устали, пел балладу на двенадцать голосов. Его история расцветала красками. Как и все скальды, он говорил о быстротечности любви и вечности смерти.

Румпель сидел по правую руку от Хозяина Холмов, на месте не пришедшей сегодня дочери Ноденса. Лавка жгла. Вопрос, связано ли отсутствие сиды с замужеством Айлин, рвался наружу, но Румпель молчал. Спросить о таком значило показать свою слабость. А сидам нельзя давать над собой такой власти.

– Думается мне, ты явился не для того, чтобы вмешаться в спор туатов и показать свою удаль, – наконец не выдержал правитель.

– Я знаю, насколько хитра и коварна Кайлех.

– И я знаю… Тем не менее, отправляясь сюда, ты не предполагал, что так будет.

– Верно, – согласился Румпель и, неожиданно для самого себя, продолжил: – Я видел дивную госпожу Бенни. Она стирала твою рубаху.

– Отстирала? – Ноденс вопросительно изогнул бровь.

– Нет.

Хозяин Холмов безразлично пожал плечом. Сейчас из его внешности уже исчезли все звериные черты, но даже так он мало походил на человека.

«Скорее на бога. Как их люди себе представляют. А еще на Айлин. Хотя это она похожа на него. Жаль, тут нет ее матери, может, рассказала бы чего…»

– Я ей говорил, – отвлек от размышлений Ноденс, – только Бенни упрямая девочка. Сильно расстроилась?

Румпель кивнул, но любопытство все же взяло верх.

– Ты так спокойно принимаешь свою смерть, Лесной Царь?

Сид благодушно ухмыльнулся, оперся локтями о столешницу и положил подбородок на сцепленные пальцы рук.

– Дети богини Дану бессмертны, – произнес он, пристально глядя Румпелю в глаза. И маг впервые осознал, насколько сид стар. Понял, что ему намного больше тех пятисот лет, о которых говорилось в хрониках. С прекрасного утонченного лица на него глядела вечность.

– Но вас можно убить. – Румпель пытался понять, к чему клонит правитель. Людей маг привык читать с полувзгляда, но с сидом приходилось быть начеку, пока не придет понимание, какую сеть он плетет, и что за роль уготована ему. Помощника? Наживки? Добычи? – Тяжело, не спорю, но не невозможно. Та же Кайлех была проткнута моим мечом насквозь, но успела обратить свое тело в кабанье, а дух увести в Холмы.

Ноденс хотел было что-то сказать, но оборвал сам себя на середине мысли и удивленно спросил:

– А что стало с тем кабаном? Надеюсь, это не его мы нынче делили?

– Нет. Его забрал мой брат. Думаю, на столе Гарольда тот и нашел свой покой.

– Как интересно… – Ноденс потер тонкими пальцами подбородок. – Ладно, не о том сейчас речь. Туаты бессмертны, и не потому, что нас сложно убить или потому, что мы можем воскрешать павших в бою, если тело не начало тлеть. Не смотри на меня так: тот источник, что засыпал твой отец, был самым большим, но далеко не единственным. Да и природа восстанавливается, если ей не мешать. Но я о другом. Для нас не существует смерти, есть лишь утрата оболочки. Мы можем лишиться тела, стать облаком, дождем, личинкой и возродиться вновь. Кто-то помнит свои прошлые жизни, кто-то до определенной поры нет, но сути это не меняет.

– Как-то я привык в иное верить и жить здесь и сейчас, не ожидая других попыток.

Ноденс вдруг улыбнулся: широко, искренне, мягко. Прозрачное лицо его словно наполнилось внутренним светом.

– Это мне и нравится в людях. Этого и не хватает туатам. Ты видел среди нас детей? Нет. Потому что с каждым годом, с каждым столетием возрождаться стихиями, силами природы становится проще. Мы знаем, что смерти нет, и становимся аморфными, инертными, в результате перестаем перерождаться как положено. За последнее столетие погибло около тысячи, а родилось меньше десятка туатов… Это я считаю вместе с тобой и моей Эйнслин.

Имя засело в памяти и принялось царапать сознание раскаленным гвоздем: где-то Румпель его слышал. Даже нет, не так. Он сам некогда произносил его.

Ноденс продолжал:

– Я даже посчитал твою мать, слившуюся с человеческой душой.

– Кам жива?! – Румпель воскликнул так, что Кайлех на другом конце стола подскочила с места.

– Ты не узнал ее? – Ноденс удивленно прищурился и тут же торопливо отмахнулся: – Не бери в голову. Ей все равно не снять твоего проклятия. Тем более она отбыла на север. Так вот, нет печали в том, чтобы умереть. Но не суметь вырваться из круга, навсегда остаться болотным огнем, грозовой тучей или жуком – это страшно.

– Зачем ты мне это говоришь?

– Затем, что я в третий раз тебя спрашиваю: для чего ты пришел в Холмы?

– Гарольд решил вырубить Бернамский лес, – и снова вышло громче, чем нужно. Многие туаты стали подходить или подсаживаться поближе, переключая внимание с баллады на разговор двух мужей. Ноденс нахмурился. Кустистые брови сомкнулись на переносице и позеленели. Из волос вновь полезли ветвистые рога.

– Это повод, юный туат де Дананн, – прошипел он. – Какова причина?

Румпель открыл было рот, но резкие слова так и застряли в горле. На плечи легли тонкие, холодные девичьи руки. Маг медленно обернулся.

За спиной стояла Кайлех. Неимоверно красивая, иссиня-белая, словно вылепленная из снега. Ее алые губы дрогнули, угольные ресницы затрепетали, пальцы потянулись к жемчужной нитке бус.

– Я подошла поздороваться… и поздравить тебя, брат. Ты достойно сражался, – еле слышно произнесла она, нервно перебирая пальцами изящное украшение. – Мне жаль, что все так вышло… Сейчас, конечно, не время, но подходящего момента может не настать, да и неподходящее имеет свойство заканчиваться.

С этими словами сида сорвала с шеи нитку бус и кинула ее перед собой. Жемчужины брызнули во все стороны и застучали по полу барабанной дробью. Ноденс только успел подскочить, роняя кресло, и замер, не способный сдвинуться с места. Каждый в зале, кто увидел то, как скачут сияющие слезы моря, застыл ледяной статуей.

Румпель смотрел, как нутро холма покрывается льдом: стекленеет пол, индевеют стены, превращается в снежные сугробы мох. Сам маг чувствовал, как холод растекается по венам, доходит до горла и, обжегшись о трехлепестковую застежку, шипя, сползает вниз. Румпель попытался дотянуться до меча, но руки не пожелали подчиняться, пальцы настолько онемели, что не способны были даже начертить на поверхности стола руну, не то что сжать рукоять оружия.

Кайлех, острозубо скалясь, обвела взглядом зал. Она остановилась на брате и склонила голову на бок.

– А ты силен, человеческий выкормыш. Ну ничего, я с удовольствием по праву старшей в роду выпью твою силу… а вместе с ней и жизнь.

Румпель с трудом начал поднимать руку. Сдернуть капюшон, и его проклятье хоть раз послужит во благо.

– Э, нет. – Кайлех заметила движение, хлопнула брата по руке и расхохоталась. – Знаешь, мне всегда было любопытно, каким уродцем сделала тебя мать. Думаю, невероятным. – Сида приблизилась вплотную. Разломала между пальцев жемчужину, растерла ее в порошок и подула в лицо. Маг почувствовал, как что-то холодное смешивается с его защитной тьмой и прилипает к коже.

– Вот теперь можно и продолжить. – Кайлех сдернула капюшон и, любуясь искристой, текучей, словно ртуть, полумаской, продолжила: – Точно урод. От твоего вида молоко должно в кувшинах киснуть. Да-а, матушка знала толк в проклятьях. Кстати, ты не знаешь, что этот рогатый говорил? Кам переродилась? Так быстро? Почему тогда она не нашла меня?.. А впрочем, не важно. Она погибла напрасно, этот лесной царек обманул нас! – Кайлех подошла к Ноденсу и провела удлинившимся когтем по его щеке. – Хотя что ждать от труса и предателя? Говорят, бабушка любила его. Не вот его, конечно, а Нуада! Потому и отпустила. Как по мне, совершеннейшая глупость! Ничего. Забрав твои силы, я стану той, с кем ему придется считаться. И смогу взять то, что мне принадлежит по праву.

Кайлех подлетела к магу и впилась в его губы. Румпель почувствовал, как рот наполняется кровью. Сида с шипением отстранилась.

«Никто не смеет коснуться меня, не поранившись, даже ты, сестрица! – Злость придала силы, рука легла на столешницу. – Нужна простая и сильная руна. Желательно огненная, чтобы растопить лед. Соул. Направить на себя или на Ноденса?»

Додумать маг не успел, Кайлех отошла от первого потрясения и вновь вонзилась поцелуем. Ее кровь потекла по подбородку Румпеля, закапала на ворот рубахи.

– Отойди, ведьма! – звонкий девичий голос отразился от заледеневших стен.

У входа в большой зал Холма, сжав руки в кулаки, стояла Айлин.

Румпель мысленно простонал и влил все оставшиеся силы в руну Соул, направленную на Ноденса. Мир начал темнеть, и последнее, что увидел маг, – испуг в ярко-бирюзовых глазах.

«Она же видела меня, так почему сейчас на ее лице ужас?»

Упасть Румпелю не позволила магия Кайлех, он так и стоял, отвернувшись от стола, а по столешнице тонким ручейком текла рунная магия.

Дочь Грианана нехотя оторвалась от своей добычи. Айлин с ужасом смотрела на развернувшуюся сцену и вспоминала вчерашний туманный морок.

* * *

Красный клубок резво катился вперед. Айлин уходила все дальше и дальше от материнского дома, и все безрадостней становились ее мысли. Примет ли ее маг после того, как она прогнала его? «Это я матери так пылко ответила, а на самом деле надежда в сердце борется с сомнениями. А что, если не справлюсь? Или справлюсь, но буду не нужна. Ведь это на его пальце горит красным кольцо, в моей душе лишь тлеют угли надежды. Он ведь совершенно правдиво упрекнул меня. Ведь я сама, без принуждения, согласилась лечь с одним, будучи невестой другого. Повела себя как прелестница, а потом еще и у огня в жены себя предложила». – Айлин осела на землю и закрыла лицо руками, теряя из вида путеводную нить…

А когда отняла руки, увидела перед собой покои Восточной башни и события минувшей ночи. Вот Темный лэрд долго молчит, угрюмо размышляет, потом называет цену. Его глаза горят надеждой и гаснут, когда он слышит ответ. Айлин видела, как маг отвернулся к окну, как плескалось в его глазах разочарование. Айлин поднимается, кричит, но крик захлебывается в том, другом:

«Уходите прочь!»

Айлин бежит, пытается схватить, удержать обернувшегося ветром лэрда, но руки прошли сквозь воздух и упираются в громадный обомшелый камень. Не успела. Тяжелое дыхание потонуло в белом густом тумане. Не видно даже вытянутой руки. Айлин опустила глаза на землю, пытаясь отыскать алую нить собственного пути, но тщетно, клубок растворился в белесой мгле. Айлин упала на колени, шаря руками по земле, шурша опавшей листвой. Где-то насмешливо каркнул ворон, затем еще один. Дева ползала по земле, и страх ее был настолько осязаем, что вот-вот грозил отделиться от тела и превратиться в призрачную гончую, способную разорвать своего создателя на куски. Но тут туман пронзил плач. Айлин вздрогнула и обернулась на шум. А за спиной остались вновь опостылевшие покои Восточной башни. У окна стояла сида, прижимая младенца к груди обрубками рук. Прекрасное лицо женщины изуродовала гримаса презрения.

«Посмотри, король, и хорошенько запомни, – произнесла женщина, с ненавистью глядя на ребенка. – У твоего сына глаза, как те цветы, что проросли из ран моих воинов. Чертополох! Ребенок поверженной матери. Отныне любая женщина, взглянувшая на него, падет замертво. Пусть его уродство станет так же сильно, как моя ненависть к людям. Он, как репейник, что разорвал мою спину во время зачатия, будет пускать кровь всякому, кто коснется его!» – Ребенок сиды кричал, выгибаясь, а женщина, не отводя глаз от Айлин, обернулась вороной: нос вытянулся черным клювом, белое лицо покрылось перьями. Черные крылья не могли удержать младенца, и он медленно, словно через толщу воды, летел на пол. Айлин с криком пыталась его поймать, не дать случиться беде. В ладонях хрустнула сухая ветка, развеивая жуткое виденье. Айлин легла на промерзшую землю. Холод сотней иголок впился в спину. Чужой взгляд, что преследовал в городе, плитой придавил ее к земле.

«Хорошо, хоть такая опора есть, а то в этом тумане все ускользает. Даже сознанию, и тому не за что зацепиться».

Глубоко в туманной зыби слышалась песня, но слова были понятны, словно их шептали на ухо.

Баю-бай, под тобой земля.

Погляди, я старалась не зря,

Накинуть чары скорей

На двух молодых королей!

Глаза закрывались сами собой, а земля уже не казалась такой холодной. Тревоги, переживания ушли на второй план. Зачем куда-то идти, к чему-то стремиться, ведь путеводная нить исчезла. Айлин перевернулась на бок и укрылась пледом с головой. Так она исчезнет насовсем, станет листвой, растворится в темном лесу. Два ворона кружили над пустой поляной, призывно каркая. Наконец один из них сел на невидимый холм и со всей силы забил крыльями по воздуху. Айлин вскрикнула, сбрасывая оцепенение, завертела головой, пытаясь понять, отчего саднит плечо. Туман в голове рассеялся, вокруг осталось лишь марево.

«Так, хватит! Чего это я разлеглась? Свою судьбу следует встречать, твердо стоя на земле ногами. Ведь иначе шаг навстречу не сделать».

Дева поднялась. Отряхнула сухие листья с платья и сделала шаг в неизвестность.

«Так даже лучше. Раз нет клубка, значит, я сама выбираю свой путь, а не следую обозначенной тропой».

Сбоку раздался девичий смех. Айлин на этот звук невольно обернулась, опасаясь вновь увидеть покои Восточной башни, но нет: везде все тот же туман. Только вот две фигуры в нем видны четко, как в самый ясный день. Сердце сделало удар и замерло.

– Мой лэрд, – сил Айлин хватило лишь на шепот. Ноги подкосились. Дочь Грианана нехотя оторвалась от своей добычи. Смех пронесся по залу ледяным вихрем.

– Уже не твой. Теперь мой. Ты его прогнала, не смогла удержать, а я давно хотела в свои объятия. Видишь? Я могу смотреть на него, касаться его, – с этими словами сида примкнула к губам мага. По подбородку лэрда потекла алая кровь, яркая, как камень на его пальце. Айлин попятилась, не в силах оторвать взгляд. «Отступиться. Оставить как есть? Не похоже, чтобы лэрд бы против… или… о боги! – Айлин только сейчас заметила, что вокруг не туман, а зал, в котором словно статуи замерли сиды. – Что это? Морок или явь? А впрочем, не важно! Нидхегга тебе, а не Румпеля!» – Айлин шагнула ближе. Она уже не та глупая девчонка, что блуждала в тумане, она может отличить ложь от правды!

* * *

– Отойди от него, ведьма! – Айлин смотрела жестко, прямо. В эту самую минуту она чувствовала, что у синеликой красавицы нет ничего против нее.

– О-о-о, невеста моего супруга, что ты делаешь здесь одна-одинешенька, среди Холмов?

Айлин пропустила обращение Кайлех мимо ушей. Каждый знал: поведешься на сладость речей сиды, и через минуту будешь лежать с отравленным кинжалом в груди.

– Пошла прочь, Зимнее Солнце!

– Иначе что? – Кайлех со злой веселостью смотрела на деву из Фортгала. Сильна сейдкона. Смогла скрыться в городе, выбраться из морока леса. Сильна, а значит, опасна, но, чем больше опасность, тем веселее игра.

Айлин, не отрывая взгляда от льдистых глаз Кайлех Варе, достала из-за пояса веточку рябины.

– Это даже не соль и не железо. Это маленькие огненные ягодки, магия самого Леса, специально для тебя, дочь Грианана, припасенная, – Айлин сорвала одну и бросила под ноги. Ледяной пол тут же начал таять.

– Что тебе надо?! – многих трудов стоило Кайлех не отшатнуться. – Ты отреклась от Темного лэрда, изгнала его. А я взяла себе. Считай, поменялись. У тебя мой мужчина, а у меня твой.

– Ошибаешься, ведьма! У меня нет ничего твоего. А с лэрдом мы заключили магический договор, и я желаю, чтоб он был исполнен! И ты не можешь этому помешать. Магия мира все равно сильней.

– О, ты так много знаешь о магии, дитя! – Кайлех расхохоталась и махнула рукой. Очертания зала поплыли, и не успела Айлин моргнуть, как на месте одного Румпеля возникла дюжина. – Но еще больше не знаешь! Я по праву старшей в роду могу взять его себе в услужение. Скажем, лет на сто. Подождут ваша магия и обещания. Согласна?

– Что? – Айлин растеряно вглядывалась в совершенно одинаковые лица, в пурпурные, густые, глубокие и абсолютно безжизненные глаза.

– Угадаешь, какой из них настоящий, забирай, а нет, так он пойдет со мной под Холм. Так и быть, разрешу его вновь навестить, скажем, в следующем веке. Ведь ты сида, для тебя время не имеет значения. Ну что?

– Согласна, – Айлин сжала кулаки.

– Тогда приступим, – расхохоталась Кайлех. – Пожалуй, это даже будет интересно, дева из Фортгала. Трогать нельзя! Только смотреть.

Но Айлин уже не слушала сумасшедшую сиду. Она медленно шла вдоль ряда, пытаясь узнать среди фантомов того единственного, кто ей нужен. Сердце стучало в ушах. Все двенадцать магов были одинаковы. Холодные, безжизненные статуи. В какой-то момент показалось, что Румпеля нет среди них. Айлин проглотила собравшиеся в горле слезы.

«Ищи, ищи. Ведь должно быть то, что отличает его от других. Ведь сердце тянется, чувствует, любит… Точно!»

Айлин закрыла глаза. Они все равно бесполезны – зряче лишь сердце. Прошла медленно и остановилась там, откуда веяло теплом. Подняла глаза и утонула в пурпурном взгляде. Конечно! С такой смесью восхищения, недоверия, гордости и интереса на нее смотрел лишь Темный лэрд. Теперь среди прочих безразличных взглядов этот пылал маяком в черном море. Стараясь не выдавать своего волнения, дева вновь медленно прошла вдоль ряда.

– Ну, чего же ты ждешь? – хохотнула сида. – Или настолько все хороши, что выбрать не можешь?

– Отчего же не могу. Вот он! – Айлин сделала шаг вперед и ухватила за руку мага. Пальцы тут же обожгло. Оцепенение спало. Румпель рвано вдохнул.

«Значит, и впрямь угадала!» – только и успела обрадоваться Айлин.

В этот же самый момент жуткий вой сотряс стены Холма. Кайлех вскинула руки, и с кончиков пальцев ее сорвались острые, как стрелы, льдины. Румпель развернулся и заслонил собой Айлин, не позволяя обезумевшей сиде достигнуть цели.

– Хватит! – раздался глухой рык Хозяина Холмов, и льдины осыпались снегом. Разом все стихло, словно никогда и не бушевало. Кайлех обвила лоза. – Уходи, дочь Грианана, и не смей никогда появляться в моем доме!

– Ты не можешь прогнать меня. Ты дал обещание моей матери и не сдержал его. Я требую, чтоб ты назвал того, с кем разделишь власть над туатами. Сейчас же!

– Погодите! – Айлин высвободилась из объятий мага, но руку так и не отпустила. – Ведь нужно сначала снять проклятье!

– Этого можно ждать до седьмого захвата. Уже мать моя переродилась, а обещание не исполнено.

– Ничего, – вдруг с поразительным спокойствием произнесла Айлин. Однако каждый, кто был в зале, услышал ее слова. – Раз ждала ты столько лет, потерпишь еще пару минут. Ведь ты сида, для тебя время не имеет значения.

И не дожидаясь ответной реакции, Айлин повернулась к магу.

– Помнится, вы просили назвать ваше истинное имя, тан Румпель? – произнесла она еле слышно, склонившись к самому уху мужчины.

– Что ты делаешь, малышка Айлин? – Румпель скользнул по ее лицу пальцами.

– Выполняю обещание, – дыхание обожгло магу кожу. Растопило наносное спокойствие.

– Ты же знаешь, что одного имени мало?

– Конечно. Я готова, а вы тан Чертополох?

Румпель дернулся, но Айлин, помня наказ спаконы, держала крепко. Вдруг тело его начало гнуться, меняясь. Девушка схватила изо всех сил и чуть не выпустила, вскрикнув от неожиданности. Под ее пальцами била крыльями, норовя улететь, огромная черная птица. Айлин всхлипнула и прижала ее к себе, чтобы через мгновение почувствовать, как извивается в руках холодная змея. Дрожь ужаса прошла по спине, но Айлин лишь крепче сжала животное. Вдруг руки обожгло огнем. Уже не змея шипела в ее ладонях, а раскаленный уголь. Айлин почувствовала запах собственной обгоревшей плоти, но не выпустила, удержала то, что ей было дано.

Все же на мгновение сознание покинуло ее. Но голос, настойчивый и знакомый, звал, не переставая:

– Родная моя, любимая, не плачь. Твои слезы рвут мне сердце. Лучше б я умел превращать их в белый вереск, чем солому в золотую пряжу. Открывай свои небесные глаза, возвращайся ко мне, моя храбрая сейдкона.

Теперь Румпель держал невесомую девушку, повисшую на его крепких руках. Держал так бережно, словно боялся ее сломать, настолько хрупкой она ему казалась в этот миг. Мысль о том, что он может дотрагиваться до ее шелковой кожи, не причиняя вреда, теплом разлилось по венам. Тлеющие в сердце угли загорелись настоящим пожаром. Он прижал ее к груди, как самое дорогое на свете сокровище, коим уже и не надеялся обладать. «Что бы там ни случилось в замке, она здесь, со мной. На моих руках. И сердце ее бьется в такт моему. Я слышу его, как свое собственное. Как страшно перестать вслушиваться в это биение. Кажется, отвлечешься на миг, и все растает безумным сном».

Тонкие девичьи руки обвили его шею. Айлин подняла ресницы, долго вглядывалась в его лицо, стараясь уловить и запомнить каждую черточку. А после мягко улыбнулась.

– Мой лэрд! Ваше проклятье спало, надо срочно найти зеркало. Я хочу, чтоб вы увидели это!

– Твои глаза – лучшее из зеркал… Боги, ты действительно сняла проклятье… Надеюсь, это не сон.

– Думаю, я могу доказать реальность творящегося вокруг, – Айлин задорно сощурилась, скривив нос гармошкой, а он не смог удержаться, не пожелал остановиться. Лавина, что родилась глубоко внутри, уже накрыла сознание и выплеснулась в поцелуе. Мир вокруг перестал существовать. Сузился до двоих. Завибрировал, сжался, схлопнулся звоном в ушах и рассыпался на сотню осколков, звуков и красок.

Глава 29. Старые долги

Айлин тонула. В чувствах, ощущениях, эмоциях. Кругом шел бой. Огромный зал буквально ходил ходуном. Сереброволосый великан с ветвистыми оленьими рогами оплетал колючей лозой ярившуюся Кайлех. Ведьма что-то кричала, кидалась ледяными вихрями. Очнувшиеся от заклинания сиды теснили последователей темной стороны луны. Но до Айлин не доходило ни единого звука, словно стояла она под невидимым куполом, плотно защищавшим ото всего на свете, и чувствовала лишь тепло рук, обнимавших ее.

Румпель же мечтал, чтобы этот короткий миг не заканчивался, и ненавидел себя за то, что сам, своими словами должен был разрушить его.

– Ты пришла исполнить магическую клятву? – прошептал он, сдерживая горечь в своих словах.

– Зачем было загадывать то, чего не хочешь? – также тихо спросила Айлин.

– Я хочу. Но не так. Всю тебя целиком хочу, навсегда, – сказал он и провел рукой по пепельным волосам. – Моя сейдкона. Не уходи. Я завоюю для тебя трон Альбы, только останься!

Айлин подняла на него полные ужаса глаза.

– Зачем мне трон?! Только ты мне нужен… всегда… и тогда, и сейчас. Пожалуйста, забудь ужасные слова, сказанные мной в мгновение отчаяния.

– Я не помню их. Услышал и понял лишь то, что ты пожелала быть моей королевой. И если даже тогда, после моих обидных слов, не отреклась, так, может, и сейчас, перед этим огнем, примешь меня? Ведь я, Чертополох Хредель, выбираю тебя, Айлин, дочь Идена из Фортгала. Я выбираю тебя сейчас и клянусь выбирать каждый день. Разреши стать твоей радостью, твоим утешением, опорой, защитой. Согласна ли ты идти со мной по жизненным тропам?

– О, боги свидетели! – Айлин не могла поверить в услышанное. – Согласна! В сидских ли холмах или в человеческом жилище. Не важно где, как и когда, главное – быть с тобой.

Очаг центрального зала вспыхнул, разбросав оранжевые блики по стенам холма. Растопил остатки льда, сотворенного Кайлех. Повсюду зазвенела капель.

– Остановитесь! Судьба сама дала знак. Кайлех! – прогудел вдруг Хозяин леса. И сражающиеся замерли, не смея противиться его воле. – А раз так, пришло время выполнить обещание, данное некогда Кам. Моим соправителем и наследником станет твой брат Румпель, сын короля Николаса и Кам Люги. Он доказал сегодня, что является достойнейшим из туатов, и раз моя внучка приняла его клятвы у очага под Холмом, то ему и быть правителем детей богини Дану. Я принимаю его в свою семью, нарекаю своим преемником и дарую имя. Сеорикс – так будут звать следующего Хозяина Холмов. А ты, просившая приютить тебя и поправшая законы гостеприимства, лишаешься права входить в Сид. Отныне он закрыт для тебя и твоих туатов. Убирайтесь прочь, сеющие распри. Возвращайтесь домой. Морриган мертва, у власти новая королева, она примет вас. Хватит отравлять мой лес ненавистью.

Кайлех взирала на Ноденса, до боли сцепив зубы. Хорошо продуманный план полетел Фенриру под хвост. Представлявшаяся красивой импровизация оказалась там же. И принесла нелегкая эту девчонку, супругу Гарольда. Чего ей, спрашивается, в замке не сиделось?!

– Интересно, каково это, быть женой двух королей, а, дева из Фортгала? Любопытно, кому ты свою девственность подарила, ведьма? Гарольду? Или все же приберегла для его старшего братца?

– Не печалься, синеликая, о людском короле. Он обрел, что желал, – возле трона Ноденса из туманной хмари соткалась Эйнслин. – И не пытайся распылить свой яд. Здесь нет людей, чтоб его вдыхать и травиться. Уходи! – Сида махнула рукой в сторону Кайлех, и та закружилась, заметалась ледяным смерчем, взвилась яростным ветром и умчалась прочь. Зал наконец опустел. Айлин только сейчас заметила, что остальные гости тоже исчезли. Остались лишь они с Румпелем, Хозяин Холмов, мать да спакона Тэрлег, молча возившаяся с мозговой костью.

– Чудный праздник ты затеял, отец, – Эйнслин развернулась к Ноденсу, отбросив за спину косы и уперев руки в бока. Голос ее звенел от ярости. – Думаешь, раз Морриган мертва, то и тебе следует поторопиться, дабы не опоздать на свидание с любимой?

– Остынь, дочь. Все идет так, как должно.

– Эйнслин?! – удивленный возглас Румпеля рассек зал, как выпущенная из лука стрела – воздух.

– Привет, братец, – сменила гнев на улыбку сида. – Славно выглядишь. Смотрю, моя упрямая дочь сняла-таки с тебя проклятье, хотя для этого ваши пути едва ли не узлом пришлось связать.

К чести мага, он не только вспомнил свою наставницу сейда, но и сообразил, кем она ему на самом деле приходится. В глазах вспышкой метнулось понимание, которое тут же сменилось лукавством. Румпель приложил руку к груди и поклонился.

– И как же мне тебя называть, о коварная сида? Сестрицей или матушкой? – А потом повернулся к Айлин: – Ты была права, моя маленькая сейдкона, я твой третий матушкин подарок. Именно клятва, данная Эйнслин много лет назад, и притягивала меня к тебе.

Айлин во все глаза смотрела на преобразившееся лицо Румпеля, пытаясь хотя бы мысленно угнаться за событиями вечера. С того самого момента, как она покинула замок, мир словно сошел с ума. Дева опустила взгляд на свои подрагивающие пальцы. В голове все еще звенели слова Кайлех. Уши пылали. Казалось, все только и ждут, когда она ответит на обличающие речи давно исчезнувшей сиды.

– Я сотворила сейд, – наконец произнесла она, и разговоры в зале стихли. – Не для себя… Заключила договор и взяла плату. Мэри, моя служанка, накинула мой облик и стала женой Гарольда. Огонь признал их клятвы. – Айлин опустила взгляд. Румпель обнял ее за плечи.

– Все же как хорошо, что я не смог попасть в замок и пришел сюда, – произнес он гулко. – А Гарольд… Единственное, что его расстроит, так это отсутствие магии в крови твоей служанки.

– Значит, ты все же искал мою внучку, а не желал помочь с Бернамским лесом? – Ноденс угрюмо оглядел присутствующих. Воздух был насквозь пропитан запахом беды, а минутная вспышка счастья только усилила контраст.

Румпель устало опустился на длинную лавку и притянул к себе Айлин. Молодую супругу, трепещущую, как перепелка, он не желал выпускать из рук, все еще до конца не веря в свое счастье.

– Да, мне нужна была Айлин, и я желал попасть в Бренмар любой ценой. Но не только поэтому я хотел убедить тебя идти на замок. Мой брат словно зачарованный. Все ему Бернамский лес покоя не дает. Сначала охоту в Самхейн устроил, потом, вопреки договору, приказал начать вырубку. Нет, в южной части леса еще с начала осени кто-то несколько сот акров леса сгубил. Не понять, то ли браконьеры потрудились, то ли лэрды своевольничают.

– А ты откуда об этом знаешь? – Ноденс удивленно приподнял бровь.

– Случайно увидел и поспешил в замок поинтересоваться у родственников: неужто король Николас покинул чертоги Высокого, прибыл на землю и изменил условия договора у Огненного копья? Но мачеха явно была не в настроении. И Бернамский лес ее интересовал намного меньше, чем мое отречение от престола… Так и болтался бы в подвале замка по сей день, если бы клятва, данная Эйнслин, не притянула меня на помощь к Айлин. А потом Калдер рассказал, что Гарольд велел рубить лес около замка. И у меня накопилось предостаточно причин поговорить с братцем с позиции силы. Все-таки магическая клятва двух королей обладает колоссальной мощью, и неизвестно, какие беды и разрушения может принести ее нарушение. Не хочется думать, что мой брат настолько глуп, что не понимает этого.

– Думаю, Гарольд испугался пророчества, что озвучила спакона Тэрлег. О том, что конец его правлению придет тогда, когда Бернамский лес подступит к замку, – подала голос Айлин, и все посмотрели на молча поедающую мясо спакону. Та кивнула. – И… – тут дева замялась, – скорее всего, король действительно не разбирается в магических законах. Я ему говорила о плате, которую необходимо отдавать за каждый сейд, но он не придал этому никакого значения и фамильную чашу, из которой поят, принимая в род, легко отдал.

– Еще бы он ее не отдал, – проскрипела Тэрлег. – Ведь связи с родом Хредель у него нет. Для Гарольда это просто безделушка, ничего не значащая вещь. Но не для тебя, Сеорикс, верно? – и видя, как расширились глаза мага, осклабилась щербатым ртом. – Не для тебя… Знала, что так будет. Видела вашу свадьбу. Вот и решила обзавестись подарками. На, держи, это мой первый дар тебе!

И протянула через стол чашу. Румпель почтительно принял ее. Достал из поясного кошелька шелковый платок, завернул подарок и убрал его в дорожную сумку.

– Это великий дар, спакона Тэрлег, вселяющий надежду на то, что род Хредель не прервется. Благодарю.

– Сочтемся, – заговорщицки подмигнула старая сида. – Вы обсуждайте, обсуждайте свои дела, а я помолчу, чтоб тропы вероятностей вам не отсечь, – и она снова принялась выуживать нутро из мозговой кости.

– Легко сказать: «обсуждайте». – Румпель по привычке потер половину лица, замер на мгновение, не ощущая более исходящих сукровицей рубцов под пальцами. Сглотнул подступивший к горлу сухой ком и поцеловал Айлин в макушку. Сотни раз он представлял, как снимется проклятье, но сейчас и вспомнить не мог, какие ощущения он мечтал при этом испытывать. Радость? Облегчение? Вкус жизни? Пожалуй, из всего спектра его сейчас переполняло счастье. Счастье от того, что может прикасаться к своей сейдконе и не жалить ее.

– Наверное, можно использовать предсказание госпожи Тэрлег нам во благо, – осторожно подала голос Айлин. – Если Гарольд напуган им, то глупо не использовать такой шанс.

– Помимо Гарольда, есть еще Гинерва, и ей хватит духу возглавить войско. Да и священные деревья все вырублены, а иные мы не сможем поднять со своих мест и отправить на Бренмар, – Ноденс поставил локти на резные перила и сцепил пальцы в замок.

– Не надо ничего поднимать, пусть каждый сид возьмет по ветке и под ее прикрытием двинется вперед. Добавить к этому простой сейд на внушение, и каждый будет видеть не воина с веткой, а дерево, – понял, к чему клонит его супруга, Румпель.

– Хорошее предложение, – Хозяин Холмов безжалостно сверлил мага взглядом, – но ты получил желаемое. Зачем тебе Бренмар? Или хочешь быть королем и туатов, и людей, а, тан Румпель, старший наследник Николаса-Объединителя?

Маг криво улыбнулся. Да, Айлин теперь с ним. Но он предложил свою помощь и не привык отступать на половине пути.

– Скажи, Хозяин Холмов, я ведь все верно понял? Когда ты объявил Кайлех свою волю, то были не просто слова? Ты исполнил давнюю магическую клятву, не так ли?

– Да.

Румпель хмыкнул и покачал головой:

– Ай да Кам! Щедра оказалась матушка на дары. Не успел я избавиться от одного ее «благословения», как оказался связан другим. Нет, мне не нужна власть над Альбой. Нельзя усидеть на двух тронных креслах одновременно. Я, конечно, не рад, что ты решил мою судьбу за меня, но я приму ее, как принимал все, что мне давал этот мир. И именно поэтому я хочу идти на Бренмар. Бернамский лес – мой дом и дом тех, кто называет тебя Царем и Хозяином. И если в наших с тобой силах предотвратить его разрушение, то к чему все эти разговоры?

Ноденс откинулся на спинку трона.

– Я согласен с тобой, но есть один нюанс, который все вы упустили из виду. Договор нельзя нарушать не только людям, но и туатам. Забыл, что мы не можем покидать Холмы с Йоля по Саймхейн?

– Я помню об этом, – Румпель поморщился, понимая, что теперь над ним и Айлин тоже довлеет отцовский договор. – Два месяца на все. Поэтому я и торопился.

– Ты не понял меня, – Ноденс сокрушенно покачал головой. – Время в Холмах течет иначе. Хоть сегодня двери моего дома чаще были отворены, чем закрыты, но ночь Йоля уже подходит к концу. Туаты до следующего года не смогут ступить на землю. В отличие от людских, за нашими клятвами магия следит напрямую.

В зале повисло молчание. Каждый думал о том, что через год Холмы могут оказаться посреди пашни или по соседству с таверной.

– Послушай, брат, – задумчиво протянула Эйнслин. – А что, если тебе изменить условия договора? Ты же наследник рода Хредель. Копье может принять твои слова.

Румпель недоуменно посмотрел на сводную сестру. Она же, сдвинув тонкие серебристые брови, продолжила:

– Посуди сам: ты единственный представитель победившей стороны. Твой отец заключил договор и мог изменить его условия. Ты – его признанный сын и наследник, обладаешь такими же правами до той поры, пока их не попытаются оспорить. Мы читали с тобой нечто подобное на уроках древнего права.

– Предположим. Но мы не знаем, где Огненное копье. Я был на Чертополоховом поле. Там нет ничего. Только колючки.

– Думаю, вокруг копья Гинерва соорудила курган твоего отца, – тонкие пальцы Хозяина Холмов стучали по подлокотнику. Он нервничал и не считал нужным скрывать этого. – Если тебе удастся достать его и отменить договор, я буду твоим должником.

Румпель не изменился в лице и не двинулся, но Айлин почувствовала, как он напрягся, весь закаменел. Воздух кругом сделался вязкий, как овсяный кисель. Тени увеличились, сгустились, оплетая собой стены холма.

– Как интересно выходит, – вроде спокойно произнес он, но Айлин мороз пробрал по коже. Она заглянула в глаза магу и увидела, как пылал в них потусторонним светом пурпурный огонь негодования. – Когда я вернулся из Гардарсхольма и искал, где похоронен мой отец, ты сказал, что не знаешь этого. Когда Тэрлег велела развеять прах Трэйлла Деннисона на кургане короля Николаса, то тоже не сказала, где тот находится. Как, впрочем, и мачеха. А теперь ты мало того говоришь, что знаешь, где похоронен отец, так еще и предлагаешь осквернить его могилу? Да я лучше умру в этих Холмах без солнечного света, чем совершу подобное!

– Глупец! – взвился Ноденс. – Я понятия не имею, где останки твоего отца, ибо курган Николаса пуст. Скорее всего, их смыло в море вместе с погребальной ладьей. А Блодейвет… вернее, Тэрлег зрит будущее, но не прошлое. Откуда ей было знать, где Гинерва похоронила своего мужа, если она в те времена помогала Эйнслин с дочерью нянчиться? Я и сам-то узнал только потому, что мне рассказал фоа[65], живущий неподалеку. К тому времени туаты уже тринадцать лет как не могли покидать Холмы.

– Но ты не посчитал нужным поведать мне даже этого.

– Как ты тогда спросил, так я и ответил.

Неизвестно, чем бы окончился этот спор, если бы молчавшая все время Тэрлег не рявкнула во все горло:

– Хватит! Два оленя, старый и молодой, вместо того чтоб дело вместе делать да думать, как исправить то, что сгублено, встали, рога сцепили, копытами в землю уперлись и пытаются пересилить друг друга. Тут даже спаконой не надо быть, и так видно, чем дело кончится. Вон тени стали плотными, от стен отделились. Сидят цепными псами, ждут команды хозяина. Ты, Ноденс, думаешь, что одолеешь их? Не бывать тому. Твой преемник – истинный сын Кам Люги и по силе своей не уступает королеве нечестивого двора. Жаждешь смерти? Так будь добр, сделай это не на наших глазах. Мне хватило прошлого раза. А ты, Сеорикс, сколько еще будешь нести чашу скорби, обжигая руки и выплескивая ее содержимое на других? Здесь нет должных тебе. Но ты, как всякий муж, имеешь обязательства. С сильных и спрос больше. Я сказала тебе десять лет назад, как упокоить демона глубин, но ты решил, что убил охотника на ведьм, помахал клинком Нуада перед Наклави, и все – дело сделано. Подумаешь, не нашел курган. Все равно герой, победитель. Мачеха ему, видите ли, не сказала. У тебя келпи под уздой, велел бы ему, он бы всех водных духов на уши поставил от болотных огней до шелки. Кто-нибудь что-нибудь да разузнал бы, вода везде себе ход найдет. Но нет. Ты остановился, обрадованный удачей. Запомни: дело, сделанное наполовину, хуже не выполненного вовсе. Прошло десять лет, Наклави стал в сотню раз сильнее и вновь разоряет земли твоего отца. Заметь, туатов он не трогает, лишь людей. Но нет, вместо того, чтоб развеять прах Трэйлла Деннисона на кургане Николаса и покончить с жутким чудовищем, ты ищешь оправдание своим неудачам. Не хочешь рыть пустую могилу, доставать копье и останавливать Гарольда, не считаешь нужным упокоить демона, разоряющего округу. Тогда будь готов к тому, что эти двое уничтожат все, что тебе дорого. Или придумай иной план, где ты справишься сам, без помощи своего народа. Короля делает свита, мой мальчик. Но пока она колченогая, да и сам правитель не знает, кто он: про`клятый горбун, вечный наследник без права на престол или правитель волшебного народа. Праздная пора прошла, мальчик мой, – настал черед решений, действий и ответственности за них. Ибо только в горниле долга рождаются короли.

– Тебе-то что с того, всеведущая? – спросил уже гораздо спокойней маг, и плотные чудовища вновь сделались тенями. – Отчего радеешь за род людской? Ведь сказала, что демон не трогает туатов? Зачем тебе его смерть?

Сида устало покачала головой.

– Это нужно не мне, это нужно тебе. Скажи, что ты сделал с телом Трэйлла Деннисона?

– Оставил воронам на вершине башни Абернтур.

Ноденс издал странный звук, больше похожий на трель птицы, и в зале появился маленький фей, застрекотал крыльями и плюхнулся ничком на пол.

– Принеси мне из разрушенной башни, что зарастает мхом в самой середине леса, две берцовые кости убийцы сидов.

Фей кивнул и пропал, словно и не было его, а через треть минуты снова возник, держа в каждой руке по кости. Румпель молча поднялся. Забрал останки и, ни слова не говоря, кинул их в очаг. Языки пламени жадно накинулись на добычу, обугливая некогда бывшее белым. Пока огонь пожирал подношение, все молчали. Румпель вспоминал ту жуткую ночь, когда он нашел Трэйлла Деннисона – охотника на ведьм с сидской кровью – и едва успел вырвать из его омытых кровью лап несчастную девушку. Как она смотрела на него! С какой дикой смесью чувств вглядывалась в темный провал капюшона. Страх, неверие, благодарность сменились внезапно накатившим шоком. «Прости, прости меня!» – шептала она, пытаясь трясущимися руками удержать флягу с водой. Деревенская сейдкона. Он так и не понял, за что та просила прощения. Он отвез ее, как она хотела, к холму Аргатлам, где обитал Лесной Царь, и оставил у подножия. Дорога шла ровно, а значит, Ноденс был готов принять гостью.

Почему-то, глядя на горящие кости, Румпель вспоминал не душегуба и истязателя Трэйлла, а ту неказистую девчонку…

Ноденс же думал о своем договоре с Бернамским лесом и о том, что будет дальше, если молодой туат не справится.

Мысли женщин остались сокрыты за дымной пеленой. Костный дым объединил их, сплел воедино сознание и силы. Они, словно три ведьмы у котла, словно три богини судьбы, слились воедино с одной лишь целью – рассмотреть орлог, изначальный закон развития событий, предопределяющий вирд. Глаза их заволокла белая поволока, а руки принялись распутывать нити судеб.

– Вижу! – подала голос старшая. – Посреди поля холм, а внутри холма пустота. Нет там копья! Ничего нет, только тьма.

– Вижу! – вторила средняя. – Будет копье. Черное, смрадное. Демон глубин охраняет его.

– Вижу! – воскликнула младшая. – Исполнится задуманное, спадут оковы договора, когда демон будет повержен!

– Если будет повержен, – эхом поправила средняя.

– Если будет… – гулко согласилась старшая.

– Впервые за пятьсот лет вижу, чтобы ведьмы объединили силы для чтения орлога, – пораженный Ноденс зарылся пальцами в волосы. – Знай, эти слова не предсказание, а основа мира, его канва. Плохо, что в ней нет твоей однозначной победы.

– В этом мире вообще нет ничего однозначного. Просто пришло время исполнить обещанное и возвратить старые долги. Тэрлег права, демон не должен осквернять землю, а туаты заслуживают прощения. – Румпель подошел к еще теплой костной золе, взял пригоршню и ссыпал в кошель. Но пепел просочился сквозь плотные швы, сквозь узкие поры кожи и высыпался прочь. Маг достал грифель и начертил на дне и по краям кошеля руны. Вновь засыпал пепел, и снова он, словно не встречая преград, ссыпался вниз. – Да что ж тебя, в руках нести? – Румпель вновь зачерпнул прах Трэйлла.

– Э, нет, так ты с ним не сладишь, – проскрипела старая сида и протянула шелковый кошель, отданный ей Айлин в ночь Самхейна. – Вот тебе мой второй дар.

– Неужели и третий будет? – криво усмехнулся маг.

– А вот это только от вас двоих зависит, – грустно улыбнулась всеведущая. – Вернешься, тогда будет.

– Фей проводит тебя магией быстрых переходов до ближайшего к Чертополоховому полю выхода. Советую призвать своего келпи. Все же пеший конному не противник. И еще. Меч Нуада бьет без промаха, но не надейся на него всецело. Помни, что его первый хозяин лишился руки, понадеявшись на всесильность клинка.

– Хорошо, я приму и запомню твой совет! – Румпель с легкостью наполнил кошель пеплом, поднялся и отряхнул руки. – Спасибо тебе, Тэрлег, за подарки. И тебе спасибо, сестра. За дочь, за науку и за тепло, коим ты наполнила мое сердце. И… – Он повернулся к Айлин.

– Не смей со мной прощаться, слышишь?! Что бы ни говорили они, я видела иначе! Ты вернешься, слышишь?! А я дождусь. Время не имеет смысла. Сиды бессмертны. – Айлин со злостью растерла по лицу невовремя стекшую слезу.

– Моя маленькая, храбрая сейдкона, – Румпель прислонился своим лбом к ее. – Я верю тебе… Время не имеет смысла, но как же мало нам отведено этой бессмыслицы! Смешно: сиды бессмертны, а мы, как воры, крадем секунды у бытия. Хорошо, мы не будем прощаться, чтобы верить в скорую встречу. А пока будь хозяйкой в моем доме. – Он обнял супругу, не говоря больше ни слова, встал рядом с феем и исчез.

Глава 30. Демон глубин

Гарольд попытался вытереть грязь с лица, но только размазал ее. Крепкий доспех, призванный сохранить жизнь, увы, не уберег его от ранений. Гниющая рана в плече, пара сломанных ребер и постоянный металлический привкус во рту – так, мелочи. По сравнению с мукой тех, кто остался там, в зловонных болотах. Но сильнее боли, сильнее горячки жгло чувство никчемности. Он не смог. Не справился. Положил три отряда элитных бойцов. Лучших мужей. Но так и не сумел победить Наклави. И теперь смрадный демон, отравляя плодородные земли, мчался по их следам. И чем быстрее скакали воины, тем ближе оказывался жуткий всадник.

Каждую ночь, раз за разом, он нагонял их и принуждал дать бой. Раз за разом они теряли людей. Гарольд не мог понять, как одно, хоть и магическое, существо может быть в нескольких местах одновременно. Чудовище словно расслаивалось, и вот уже не один всадник с содранной кожей, а десяток. Маг, коего король нанял в подмогу, сбежал в первом же сражении, оставив людей один на один с разъяренным монстром. Бой вышел коротким. Болотным туманом обернулся демон, и каждый, кто вдыхал отравленный воздух, сходил с ума. Воинам кругом мерещились враги, и они нападали на тех, с кем ранее делили хлеб.

Король хотел выть, рвать волосы, но, увы, не мог позволить себе этой роскоши. Десятки глаз смотрели на него с надеждой, и эта человеческая вера жгла сильнее погребального костра. А дома в замке ждали его женщины. Небесный защитник! Как глядеть им в глаза?

Он хотел, чтоб на него равнялись, почитали, помнили через века. Хотел быть могучим и сильным. Но нет: силой обладал только его голос. Насмешка богов! Не будет же он повергать врагов в бегство собственным криком!

– Если мы успеем укрыться в Бернамском лесу до захода солнца, сир, есть надежда, что Наклави не догонит нас. – Лэрд Сомерленд вытер с губ пузырящуюся кровь, и Гарольд подумал, что уйти на пир к Высокому другу не дает простой тряпичный амулет, зачарованный еще бабкой лэрда. Уж очень она хотела, чтоб супруг с войны домой вернулся, раз такую силу в него вложила, что не могли умереть Сомерленды даже от самых страшных ран, пока не переступят порога собственного дома. Гарольд представил себя входящим в замок с пробитой грудью, полным крови ртом и поежился.

«Ну, уж нет, лучше где угодно, только не на глазах у женщин. Интересно, Айлин будет плакать по мне… тьфу ты! Что за мысли?!» – Король смачно плюнул под ноги коню и обернулся. На горизонте сверкала алым заревом фигура Наклави. Демон мчался, не поднимая пыли, уперев копье в стремя. Неотвратимый, как сама смерть.

– Из котла да в огонь, – Гарольд обреченно посмотрел на чернеющий вдали Бернамский лес. – Сегодня Йоль, самая длинная ночь. Холмы сидов открыты. Не важно, сколько нас войдет в лес – не выберется ни один. Именно поэтому я хотел излечить свое королевство от этой проказы. Отец победил сидов, но не уничтожил их полностью. А сделанное наполовину хуже невыполненного вовсе. Теперь два месяца самого темного времени года лес опасен для каждого смертного, хоть из дома не выходи. Охота сметет любого. Я знаю, о чем говорю…

«И Румпель не придет в этот раз на помощь».

– Поэтому не вижу смысла укрываться от демона глубин в сидских силках, – закончил мысль король. – Предлагаю встретить Наклави лицом к лицу и заслужить свое право пировать в замке Высокого!

Разрозненные, уставшие воины, раскрашенные пылью дорог и собственной кровью, зароптали. Они хотели сидеть за одним столом со своим правителем или, на худой конец, греться у костра домашнего очага, а не завоевывать право лицезреть Высокого. Но каждый понимал: рядом король. И если правитель повернулся лицом к смерти, стыдно другим показывать ей спину.

Воины перестроились боевым порядком, ощерились копьями и принялись ждать. Демон, словно почуяв перемену в их настроении, замедлился, испытывая людей ожиданием, ведь медлительность убивает не хуже спешки. Тягуче падали минуты. Солнце замерло, лишь наполовину скрывшись под землей. Гарольд молил его остаться, не бросать детей своих, но тщетно. Вспыхнув алым заревом, оно навсегда исчезло в темной утробе. И только пурпуром мерцал жуткий всадник, сросшийся с конем.

Казалось, сумерки мира настали здесь и сейчас. Наклави налетел огненным вихрем. Воины бились с демоном, но сражались с собственными страхами, давними обидами и неисполненными мечтами. Гарольду виделась мать. Она раз за разом подносила ему кубок с вином и неизменно там оказывалась кровь. Видение невозможно было разорвать, из него нельзя было выбраться. С каждым глотком, что делал Гарольд, силы покидали его.

«Я ввожу ребенка в род Хредель». Черное копье пробило налокотник, металл впился в руку, державшую щит. Еще один удар – и та повисла безвольной плетью.

«Признаю его сыном короля Николаса!» Гарольд полетел с коня на землю, размахивая мечом в слепом безумии.

«Признаю потомком славного Пчелиного Волка!» король замер, обездвиженный демоническим взглядом. Липкий ужас оплел сознание сильнее самой крепкой сети. Копыта чудовищного коня уже взвились ввысь. Доля секунды – и они опустятся на голову правителя Альбы.

– Наклави! – над полем яростной бурей пронесся знакомый голос. – Мы не договорили в прошлый раз! Приди и дай ответ, по какому праву ты топчешь земли моего отца!

Конь и жуткий всадник исчезли. Растворились, словно их никогда и не было. Холодная, бескрайняя тишина приняла измученное поле в свои объятия. Королю хотелось укутаться в нее, слиться с мраком и никогда более не вспоминать о том, что он Гарольд Хредель – потомок славного Пчелиного Волка.

* * *

Румпель вышел из-под холма Бан Финд и посмотрел на чернеющее небо. Вопреки опасениям Ноденса, самая длинная ночь в году и не думала кончаться. Маг вдохнул полную грудь морозного воздуха и раскинул руки. Хотелось разметать сосновые иглы, взмыть хлестким ветром над лесом, закрутить буран посреди поля и рухнуть в душистый стог сена. Этой ночью, на пороге смерти, он впервые чувствовал себя по-настоящему живым.

Айлин. У него теперь есть Айлин, а у нее есть он. Его маленькая, храбрая сейдкона. Он не расстроит ее собственной смертью.

Румпель стянул растрепавшиеся волосы в хвост и потянулся к поясу. Там, среди серебряных накладок, на самом виду была запрятана одна золотая, с рубиновыми вставками. Румпель потер ее и принялся ждать келпи. Это был их обоюдный договор, простой и давний. Интересно было и то, что именно Калдер инициировал его. С одной стороны, чувствуя, как жгут нити обещания, с другой – желая получить как можно больше свобод, а с третьей – обожая всякого рода авантюры и понимая, что в противном случае маг будет лезть на рожон без него. Так что слухи о том, что Темный лэрд пленил келпи, правдивыми были лишь отчасти. Впрочем, как и любая другая людская молва.

Маг прислонился к дереву и прикрыл глаза, настраиваясь на поединок с Наклави. Нет. Предстоящее сражение его не страшило. Вся жизнь – это череда битв с чудовищами. Не важно, где они затаились: во тьме души или в закутках реального мира. Только вот сам демон… Было в нем слишком много всего неправильного, чуждого, и в то же время Румпелю казалось, будто все действия жуткого всадника подчинены строгому порядку. Все в этом мире имеет свои причины и следствия. Вот и Наклави появляется не просто так. Прошлая встреча с ним не показалась магу особо страшной. Да, он был молод, а молодости свойственно безрассудство…

…Тогда, десять лет назад, Румпель стоял перед широким, но мелководным ручьем. Стоял во всей красе со сдернутым капюшоном, подставляя пыльному ветру изуродованное лицо. Меч Нуада отяжелял ладонь. За эти годы маг привык к клинку и воспринимал его как продолжение руки.

Демон бесновался на другом берегу, не смея вступить в бегущую пресную воду. Его конь испускал смрадный чад из ноздрей, а сам Наклави, сливаясь с алым закатом, вертел безволосой головой.

«Уходи прочь с земель моего отца!» – Румпель крепче сжал клинок.

«Мои-и-и-и… и-и-и-и земли!» – засвистел демон, а конь его фыркнул так, что трава под копытами обратилась пеплом.

«Нет! Не твои. Иди к Волчьей сестре и охраняй ее владения, а среди живых тебе делать нечего!»

«Ты не прави-и-и-и-и-и-ишь. Договор!» – от жуткого свиста у мага заложило уши.

«Не будет между нами договора! Трэйлл Деннисон мертв, и прах его развеян над курганом короля Николаса. Убирайся прочь!»

«Лже-е-е-е-ешшшь. Пожале-е-ешшь!» – Конь демона встал в свечку, рухнул огромными копытами на землю, разрывая каменистый берег ручья на части, и исчез.

Ночь тихой лаской выползла из-под кустов, растеклась по земле. С любопытством заглянула в овраг, которого раньше не было, не нашла в нем ничего занимательного и побежала в горку, шурша звездами под мягкими лапами…

* * *

– Мать моя водная кобыла! – Калдер своим воплем спугнул хищную птицу, и она, недовольно ухая, улетела прочь. – Кто это с тобой сделал? Как ты снял проклятье? Меня всего ж пару часов не было. Я только от сладких речей к терпким действиям перейти успел.

– Айлин, – Румпель удивился тому, как от просто произнесенного имени тепло растекается по телу. – Моя супруга.

– Ох, ничего себе! Какая шустрая девица, не зря ты за ней по всему Бренмару бегал. А чего здесь стоим, а не внутри Холма пляшем?

– Да во, старый должок остался. Вспомнил, что демон Наклави землю портит, и не до веселья стало.

Келпи недоверчиво сощурился, но промолчать не смог:

– Быстро же тебе семейная жизнь наскучила. Давай я обращусь в коня, а ты по дороге мне все расскажешь. Ехать-то куда?

– На Чертополохово поле, так что рассказ мой, как и путь, будет недолог.

Прибыли они на место действительно скоро. Да и поиск разрушенного кургана занял немного времени.

Румпель поднялся на небольшой, кособокий холм. Достал зеленый шелковый кошель и высыпал содержимое на промерзшую землю.

– Наклави! Мы не договорили в прошлый раз! Приди и дай ответ, по какому праву ты топчешь земли моего отца!

В лицо ударил соленый ветер. Румпель перекатился и впрыгнул в седло.

«Зачем ты позвал его?! – вопил в голове голос келпи. – Почему не сказал: “Покойся с миром”?!»

– Ты думаешь, помогло бы? – Румпель, не отрывая глаз от возникшего из ниоткуда огненного всадника, перехватил поводья и вынул из ножен меч.

«Нет, но так он был бы виноват, а теперь – мы!»

Маг на это замечание только головой покачал. Демон мчался во весь опор, пламя летело из-под копыт коня, а черное копье было направлено на противника, увлекая за собой смерть. Но Румпель не желал сегодня встречаться с Двуликой.

Прекрасно понимая, что длинное древко достанет его раньше, чем будет нанесен удар клинком, маг дождался последнего момента, когда демон не смог бы сменить направление удара, и прильнул к седлу, буквально распластавшись по спине келпи. Нырнул под боевую руку. Разворот – и не знающий промаха меч Нуада бьет в круп коня, ломая кости. Огненное чудовище издает истошный вой, и смешиваются в нем человечий крик и лошадиное ржанье. Конь Наклави спотыкается, заваливаясь на передние ноги. Но Румпель не видит падения монстра, его разум уже отравлен демоническим чадом.

«Урод! Сидский ублюдок!» – голоса, смех окружали, становились громче, плотнее. «Убийца! Моя дочь… доченька, что ты сделал с ней?» – Маг смотрел на мертвую девушку у ног и узнал в ней Айлин. «Тебе нельзя было ей показывать лицо. Нельзя! Ты же знаешь, что убьешь любую, кто на тебя посмотрит. Вот и она не стала исключением!»

– Нет. Нет! Это неправда! – Румпель подлетел к безжизненному телу, тряс его, пытаясь оживить.

«Правда. Глупая девочка. Она поверила тебе!»

– Нет. Она расколдовала меня, спасла. Проклятье спало.

«Это твой разум, неспособный пережить правду, придумал все. Оглянись. Ты в Восточной башне».

Маг обернулся и с ужасом увидел, что чужой голос прав. Холодный пот заструился по спине, когда взгляд скользнул по прялке и пяти мешкам соломы. Это их вторая встреча в Бренмарском замке, та, на которой он оказался без капюшона.

– Нет, нет. Ты же обещала, что это не сон, не обман. Я знаю, я помню свое истинное имя. Ты сказала его мне. Ты назвала!

«Правда? И какое же имя дала тебе влюбленная девчонка? Как тебя зовут, воин?»

– Я Ч…

Но договорить ему не дали. На голову обрушилась ледяная вода. Румпель с трудом поднялся на ноги и несколько секунд потратил на то, чтобы вытереть лицо и оглядеться. Никогда прежде он так не радовался холодной Йольской ночи, как сейчас. Рядом фыркал и плевался Калдер в человеческом обличье.

– Прости, пришлось тебя немного умыть. А то ты начал искать проблемы там, где их нет. Еще немного, и отдал бы себя во власть этой твари.

Румпель огляделся, выискивая ту самую «тварь». Нашел и понял, отчего спакона Тэрлег говорила, что Наклави стал в сотню раз сильней. Конь с переломанным хребтом подняться уже не мог. Поэтому, пока маг находился в навеянном кошмаре, демон отсек у коня круп и голову, оставив лишь передние ноги, на которых и стоял. Увидев подобное, кто другой распрощался бы с рассудком, но на мага неожиданно накатило спокойствие. Мягко заключило в свои объятия, оставляя лишь холодный, ясный ум.

«Даже три демона лучше, чем если бы та комната оказалась реальностью».

– Спасибо тебе, друг! – Маг криво улыбнулся и растер по привычке правую сторону лица. – Там, на краю поля, есть небольшая река, восстановись. Я отпускаю тебя. Долг жизни оплачен, – с этими словами Румпель сорвал с пояса золотую накладку и кинул ее келпи. Она блеснула в воздухе, превращаясь в уздечку.

– Но ты не можешь, – жалобно простонал Калдер, ловя знак своей свободы. – Не сейчас…

– Именно сейчас. Уходи!

Больше он в сторону келпи не смотрел. Его занимал только Наклави.

Демон поднялся, неуклюже переставляя лошадиными ногами, и со всей силы ударил древком копья о землю. Реальность завибрировала, выгнулась дугой, отсекая все лишнее, образуя новый Сид. И не было больше Чертополохового поля, звездного неба и кричавшего в пустоту келпи. Только холм и два воина, поглощенные им.

Румпель, не дожидаясь, пока чудовище окончательно придет в себя, ринулся вперед. Единственная надежда одолеть монстра – быть к нему как можно ближе, разорвать дистанцию, дотянуться бьющим без промаха мечом и при этом не напороться на жуткое черное копье.

Сами собой всплыли в памяти уроки фехтования. В голове назойливой мухой жужжало: «Копейщик – худший противник мечнику». На тычок нужно гораздо меньше времени, чем на замах и удар. Да и отбить такой выпад, направленный в грудь или живот, практически невозможно. А значит, есть всего один-единственный крохотный шанс на победу. Отклонить копье на выпаде, поднырнуть под него и ударить по рукам противника. Понять, где тот дюйм на рывок, – вот оно, умение воина. В противном случае увидишь свои кишки на кованом острие.

Черной птицей метнулся маг навстречу копью. Явственно видя тонкий стальной наконечник, летящий в грудь, отклонился, отводя смерть и позволяя демону уйти вслед за собственным ударом. Короткий замах – и меч летит в основание копья, выворачивая его вместе с суставами рук. Человека бы подобный удар лишил кистей, но демон оказался на удивление крепким. Локти монстра с жутким хрустом выгнулись, и Румпеля сбило с ног обратным концом копья. Доля секунды – Наклави перехватил копье, желая еще раз ударить древком и потом, развернув, пронзить наконечником. Маг, желая не допустить второго удара и лишить демона маневренности, схватил свободной рукой древко… И замер, глядя, как растекаются золотые всполохи, очищая черное основание. Огонь захватил копье, теперь оно пылало целиком, освещая место битвы, словно взошедшее солнце. Пламя лизнуло пальцы мага, скользнуло к лишенному кожи демону, пробежалось по его изуродованному телу и вырвалось из глаз.

Румпель всем своим естеством, всей своей сутью понял, что нельзя отпускать копье, ибо это оно, то самое, Огненное, сделанное лучшим мастером короля Нуада. И теперь от того, признает ли легендарное оружие в нем своего хозяина, зависел не только договор, но и жизнь последнего из рода Хредель.

Маг поднял глаза на Наклави и, к огромному своему изумлению, обнаружил, что огонь прояснил их. Вместо черных, мертвых впадин появился осознанный и до боли знакомый взгляд. Лавина понимания обрушилась на принца: пустой курган, отсутствующее копье и эти глаза… Румпель рвано выдохнул и сипло произнес:

– Отец?

Наклави дернулся и впился взглядом в воина напротив. Бесконечно долгую минуту длилась тишина. Румпелю стало казаться, что вокруг необъятный черный небосвод, а они звезды, обреченные вечность провести в оцепенении. Наконец демон медленно и гулко протянул:

– Румпель? Это и впрямь ты?

С детства знакомые звуки родного голоса оглушили сильнее раската грома. Пальцы едва не разжали копье, дыхание норовило сбиться всхлипами. Румпель едва справился с собственным голосом.

– Кто это сделал с тобой? Гинерва?

Наклави нехотя, словно через силу, покачал головой.

– Я сам, сын мой, собственной волей избрал подобную судьбу. Заключив договор у Огненного копья, я обрек себя на роль стража. Желая продлить свое существование после смерти, я поклялся, что буду следить за выполнением слова, данного Ноденсу… Впервые нарушил договор охотник на ведьм. Ведь каждая из них была сидской крови. Их смерти подняли меня из глубин. Второй раз меня разбудил стон Бернамского леса.

– Отец! – Румпель почувствовал, как копье начало тяжелеть. – Позволь освободить тебя от этой клятвы!

– Ты хочешь занять мое место?

Мороз до костей пробрал мага от такой перспективы.

– Нет. Живым место среди живых, а мертвым среди мертвых. Я хочу отменить договор, заключенный между тобой и Ноденсом.

– Не бывать этому! – Крик демона жутким воем разнесся по округе, ударился о запертые ставни человеческих жилищ и рухнул на землю снегопадом. Румпель с ужасом осознал, что еще немного, и он не удержит копье, выпустит его из рук.

– Отец, скажи мне, отец, чем я провинился перед тобой? Скажи, и я смиренно буду просить твоего прощения. Я пожал взращенную тобой месть, обмолол ее, растер в муку и сготовил хлеб. Этот хлеб я разделил с теми, кто мне воистину дорог. С женой своей Айлин, ее матерью Эйнслин, той самой Эйнслин, которую ты отдал Ноденсу. И теперь мы прикованы твоим договором, словно цепями, к Холмам. Ты хочешь, чтобы твой внук видел солнце лишь два месяца в году и мчался бестелесным призраком, растворяясь в Дикой Охоте?

– С тебя сняли проклятье, и ты можешь стать королем людей.

– Не могу. Людьми правит Гарольд, и я не стану свергать брата. Да и Кам привязала меня к Холмам, сама того не желая. Теперь я наследник Ноденса.

Румпель ждал ответа, но демон глубин не торопился давать его. Наконец слова тяжелые, как могильные камни, обрушились на мага.

– Я любил тебя. Любил так сильно, что каждое утро просыпался с надеждой, что моя любовь расколдует тебя. Но ненависть Кам оказалась сильнее. Каждый вечер она брала верх. Как солнце умирает и возрождается ежедневно, умирала и возрождалась моя вера. Я не представляю, как можно любить тебя сильнее, чем это делал я, но если некой Айлин это удалось, то только потому, что в ней течет кровь Давины. Только она умела любить целиком, каждой частицей самой себя. И когда я уничтожил эту любовь, умерла и она. Ты получишь мое согласие на отмену договора. Взамен лишь прошу отпустить меня к Давине. Я выпущу из рук копье, а ты перехвати его поудобней и вонзи в меня. Оборви мою нить, ибо сам я не наделен властью сделать это.

– Я… я не смогу тебя убить, отец!

Демон скривил тонкие черные губы.

– Я умер много лет назад. Был убит изменником и похоронен здесь. Здесь я и хочу остаться. Прошу, пригвозди мое тело к земле, дабы упокоилось оно и не отравляло этот мир чадящей ненавистью. Сделай это, сын мой, ибо так должно. А я освобождаю людей и туатов от договора, произнесенного на Чертополоховом поле у Огненного копья, – с этими словами демон отпустил древко, и взгляд его снова потерял ясность. Румпель дернул копье и, не давая себе времени на раздумья, выбросил его вперед, как змея бросает собственное тело. Наконечник пронзил демона насквозь и воткнулся в мерзлую землю. Жухлая трава расступилась, а после стала оплетать истлевающее тело.

– Пожалуй, я возьму это копье себе, – раздался задумчивый голос за спиной. – Слишком много бед оно принесло людям и принесет еще, если останется среди них.

Румпель обернулся и увидел высокого старца в широкополой шляпе.

– А ты, молодой король, скорее выбирайся отсюда, если не хочешь, чтобы твоя жена все глаза от горя выплакала, – легко вытянув из земли пылающее копье, посоветовал незнакомец и, не говоря больше ни слова, растворился, как туман поутру.

Глава 31. Пока не двинулся вперед Бернамский лес

Сиды почувствовали падение договора в ту же минуту, как заветные слова были произнесены. Магия, державшая их в Холмах, отступила.

Абарта прикрыл глаза. На длинные огненные ресницы падал снег, таял и стекал кривыми дорожками по лицу. Сид любил зиму, помнил вьюжную красавицу еще по северной родине. Но сейчас он не внимал ее ласкам, а слушал, о чем шепчутся растревоженные деревья. Долго сидел он, опершись о ствол скрипучей сосны, потом печально опустил голову. Рыжие пряди водопадом рухнули вниз.

– Мне теперь некуда спешить, – гулко произнес он, протягивая закутанному в плед потомку горячий можжевеловый эль. – Я провожу вас с Эрролом к семьям.

Кайлех, несущаяся над землей колким северным ветром, рухнула на землю. Раскинула иссиня-белые руки и взвыла, выпуская облако пара. Отдышалась, поднялась на ноги и заковыляла прочь. Сиды темной стороны луны отвернулись от нее, Холмы закрылись, и только земля, отринутая некогда Дану, приняла, вернула облик, позволила увидеть пурпурный рассвет.

– Раз мне нет места среди своих, значит, пришло время отправиться к людям. Помнится, у Гинервы было то, что принадлежит мне. Но сначала, Ноденс, я сделаю то, чего не пожелала свершить Морриган, – проскрипела ведьма и поспешила в центр леса, туда, где стоял огромный жертвенный камень.

Калдер шарил руками по мерзлой траве, перемешивая заклинания с ругательствами и пытаясь найти вход в Сид. Безуспешно. Чертополохово поле не желало отдавать взятое. Поворотный рассвет к Светлой части года келпи встретил одиноким криком:

– Румпель!

Водяной конь корил себя за то, что не смог защитить единственного друга. Бил магией в землю, поднимая фонтаны воды вперемешку с грязью, и отказывался верить в то, что мага больше нет.

Наконец он взял себя в руки, сжал уздечку так, что металлические накладки поранили кожу, и произнес уверенно:

– Мы будем ждать тебя дома, друг.

Путь до Холма Бан Финд дался Калдеру с трудом, а потому тонкую фигурку Айлин он заметил, когда она протянула ему кувшин с водой. Келпи молча взял его и принялся пить, восполняя силы.

– Он вернется, – не выдержал гнетущей тишины келпи. Поднять глаза на деву из Фортгала было физически тяжело, но Калдер не посмел поддаться слабости. Заглянул в бездонные моря и твердо повторил: – Он и не из таких передряг выходил. Тем более сила договора пала, а значит, он победил демона. Да и банши добела отстирала рубаху. Не было ни единого пятнышка, все река унесла.

– Я знаю, – спокойно ответила Айлин. – Пошли домой. Ноденс и без нас справится с подготовкой похода на Бренмар.

Но уйти им не дали. Из-за деревьев показался отряд сидов и окружил их. Калдер тут же задвинул Айлин за спину, но воины и не думали нападать. Мужчины и женщины сняли оружие и положили его землю.

– Королева, прими нас под руку свою.

Айлин обернулась, ища, к кому обращаются сиды, но на поляне перед холмом Бан Финд никого больше не было. Калдер, осознав, что деве ничего не угрожает, отодвинулся и встал за ее плечом.

– Это они тебе, – тихо проговорил он.

– Я не королева вам! – Голос дрожал. Разговаривать ни с кем не хотелось. Хотелось тишины и свободы просившимся слезам.

– Мы слышали, что Лесной Царь признал твоего хранителя ложа наследником и сыном Кам Люги. Кайлех же покрыла себя позором, не сумев быстро и четко одолеть противника. Потому мы просим тебя править нами.

Калдер громко фыркнул. Айлин перевела с него взгляд на говорившего сида.

– Но я не поклоняюсь темной стороне луны.

– А щедрой богине Дану? – не унимался воин.

– Не более чем иным богам.

Ее собеседник с трудом сдержал улыбку.

– В иных богов верить не составляет великого труда. Ибо Высокий, Волчья сестра, Небесный защитник и другие – есть туаты. Они отреклись от своих правителей, признав лишь слово Дану, и живут среди людей, обучая их. Уроки эти подчас жестоки и кровавы, но в памяти сидят крепко. Туатам лучше верить в жизнь, ибо нет ничего ценнее того, как ты ее прожил, и того, как ты с ней расстался. Вот поэтому мы и презираем слабость.

– Порой нужно иметь огромную силу на то, чтобы признать свою слабость.

– Я обдумаю твои слова, Айлин. Но должен в третий раз спросить: ты станешь нашей королевой? Мы обрели здесь дом и не желаем возвращаться на север.

– Что ж, когда ты обдумаешь мои слова и придешь ко мне с ответом, взамен я дам тебе свой. А пока туаты, что пришли с тобой, получат пищу, но не кров. Лес защитит вас, но Холмы будут по-прежнему закрыты. Возьми, – Айлин протянула воину клубок. – Как надумаешь, кинь его перед собой, и он приведет тебя ко мне.

После этого Айлин едва наклонила подбородок, показывая, что беседа окончена, и прошла сквозь сидов, как легкий челнок по речному течению. Калдер тенью последовал за ней.

Притихший после ночного снегопада лес встретил их девственной белизной. Айлин шла, молча желая добраться до дома. Волшебство колодца, о котором ей рассказывал в детстве маг, теперь манило лишь одним – надеждой. Дева слушала, как хрустит мягкий снег под тонкими кожаными подошвами. В какой-то момент ей захотелось сделаться настоящей сидой – легкой, как гагачье перо. Пройтись по рыхлому снегу, не примяв его. Она прикрыла глаза, слилась с ветром, желая стать невесомой, но вместо этого ощутила, как на нее пристально смотрит келпи.

– Мы пришли. Наш дом там, в колодце.

Айлин, не говоря ни слова, села на холодный каменный край, спустила ноги в черноту провала и прыгнула. Ее мягко принял мох на той стороне. Вспыхнули голубым светом колокольчики. Дева поднялась и отошла в сторону. Рядом ловко приземлился Калдер. С королевским достоинством отряхнул разорванный дублет и махнул рукой.

– Пошли.

Узкая мощеная дорожка вилась приветливо и ровно, скользила через буковую рощу и упиралась в небольшой каменный дом. Сердце Айлин заколотилось, хотелось сорваться и нестись со всех ног, распахнуть дверь и очутиться в теплых надежных руках. Келпи чувствовал ее настроение и шел размашистым шагом. Под конец не выдержал, побежал, рванул дверь и замер на пороге… Дом был пуст. На столе лежала оставленная ими книга, из камина ветер выдул золу и разметал ее по полу. Под закрытые ставни забилась листва.

– Проходи, Айлин, располагайся, – келпи не смог сдержать разочарования в голосе. – Я пойду, окна открою да принесу торфа, а ты растопи камин пожарче. Здесь зябко.

Дни потянулись за днями. Зима поила землю дождями, трепала северными ветрами, изматывала холодом и сыростью. Ноденс несколько раз присылал маленьких кудельных фей с новостями о готовящемся походе. Айлин слушала их, кивала, угощала молоком, надиктовывала ответ и отпускала. Сейчас она больше походила на скованную холодом землю.

На Имболк[66] Айлин спекла хлеб с тмином, размолола и нажарила овсяных зерен с медом, взбила масло и принялась ждать келпи, обещавшего поймать жирного лосося на праздничный стол. Дверь со стороны колодца хлопнула, и хозяйка, вздрогнув, повернулась. Сердце на мгновение замерло и разочарованно ударило о ребра. На пороге стоял сид нечестивого двора с алым клубком в руках.

– Я был не прав, госпожа, – произнес он вместо приветствия. – И долго думал над вашими словами. Злился на вас за них и за то, что вы не приняли нас, не дали кров. Злился на себя за то, что подвел своих туатов. А потом я понял, о чем вы говорили. Воистину огромная сила нужна для того, чтобы признать свою слабость. Повернуться к ней лицом и посмотреть в глаза. Мне страшно, госпожа. Страшно остаться в этом мире эхом, отголоском себя былого. Мы – другие и не станем такими, как туаты Ноденса, но мы нужны этому миру, как нужна ему ночь. А нам нужна королева. Я понял, что вы не похожи на Кам или Кайлех, но я также понял, что мы, прожив на этой земле, уже не желаем таких королев. Поэтому я пришел к вам. Скажите, что сказать тем, кто идет за мной?

Айлин покачала головой.

– Мой дед – Лесной Царь и Хозяин Холмов. Морриган оставила его предка в живых, но запретила именоваться королем. Разве я могу зваться королевой? Да и вас от силы три десятка. Не двор, а горстка счастливцев, выживших в жерле постоянных войн.

– Мы сами выбираем королев. И власть Морриган больше не довлеет над нами. Да и тебе мертвая ведьма никто. А по поводу количества не переживай. Раз мы выжили – значит, лучшие.

Айлин в который раз поразилась вывертам сидской логики. Наверное, однажды настанет день, когда она начнет понимать их. Так почему бы не сделать этому дню шаг навстречу?

– Я принимаю твое предложение, и стану вашей госпожой, защитницей и покровительницей. Я буду возглавлять Охоту и представлять вас перед Лесным Царем. Быть той, к кому вы пойдете за советом и помощью, той, кто разделит с вами радость и горе.

Туат преклонил колено и склонил голову:

– Согласен. От своего имени и от имени тех, кто пошел за мной.

– Хорошо. Мне дед отдал Холм Бан Финд, что стоит недалеко от Чертополохового поля. Он невелик, и в него только недавно стала возвращаться магия. Но я думаю, мы восстановим и приумножим его богатства. Иди.

Сид поклонился и вышел, а Айлин села на стул и уронила голову на руки. Вспыхнувшая и умершая надежда щелоком разъела душу, лишила так долго скапливаемых сил. Уже не хотелось ни ароматного хлеба, ни праздника.

Скрипнула дверь, в комнату влетел юркий сквозняк и остановился в растерянности.

– Рыбу будешь жарить сам, – произнесла дева, не поднимая головы.

– Терпеть не могу рыбу, – раздался знакомый хриплый голос. Айлин вскинулась и замерла, не веря собственным глазам. Над ней, словно скала над пенным морем, возвышался Темный лэрд.

* * *

Мэри спала плохо. Зимняя сырость замка без труда одолела тепло камина. Горячие камни, греющие постель, уже давно остыли и попросту мешали. Звать служанку, чтобы их убрать, не хотелось, впрочем, как и вылазить из-под тяжелого мехового одеяла. Мэри оттолкнула их на другую половину кровати. Стало немного удобней. Гарольд, вернувшись с похода, спал в отдельной комнате. Сначала по причине ранения, а после узнал, что молодая королева в тяжести. И решил «не беспокоить ту, что носит наследника». Мэри хмыкнула, вспоминая аудиенцию у постели короля, его полные усталого безразличия слова, и потянулась, окончательно прогоняя сон. События последних трех месяцев выстроились ровной чередой.

Изменения организма она заметила не сразу. А почувствовав, выдохнула с облегчением. Получилось. С первого раза получилось! Теперь можно постепенно обживаться, укрепляя свои позиции. И не опасаться интриг, хотя бы пока не придет срок родам.

Первый месяц прошел в относительном покое. С отъездом Гарольда замок стих, укрылся снежной шапкой спокойствия. Две королевы почти не пересекались, предпочитая принимать пищу каждая в своих покоях. Мэри не рвалась к власти, а Гинерва не собиралась ею делиться. А потому на короткий срок установился нейтралитет. Фрейлины вели себя тихо и, пожалуй, с опаской. Слухи о том, как Айлин наказала трех представленных к ней дам, обросли мхом невероятных подробностей и теперь больше походили на страшную сказку, чем на правду. Впрочем, Мэри это было только на руку.

Все поменялось, когда вернулся король Гарольд. Израненный, осунувшийся, с безумными глазами. Вскоре монарх впал в горячку, а Гинерву словно подменили. От холодной, степенной королевы не осталось и следа. Она металась, словно зверь, пойманный в клетку. Ярость лилась по ее венам, мешала дышать. Придворные бежали из Бренмара, словно крысы с пылающего корабля.

Немного успокоившись, Гинерва вызвала к себе Мэри и без каких-либо вступлений приказала:

– Призывай Темного лэрда!

Бывшая служанка и бровью не повела. Опустилась грациозно в кресло, мягко поглаживая небольшую подушечку, нашитую поверх камизы. Живот еще не появился, но свое положение при дворе Мэри предпочла подчеркнуть.

– Нет.

Тонким навыком плетения интриг она не обладала, но прыткий ум быстро просчитал цепочку. Гроган предупреждал, что Гинерва знает о том, что наследный принц помогал Айлин. Соответственно, отпираться глупо.

– Он выполнил свою часть сделки и исчез. У меня нет власти над ним.

– Врешь! По глупости своей врешь, деревенщина. Подумай о ребенке! Темный лэрд – старший брат твоего короля. Проклятый сидский принц. И если с Гарольдом что-то случится, то даже я не смогу тебя защитить! Завтра даже имени твоего никто не вспомнит, – Гинерва впилась ногтями в дерево подлокотников, отчего пальцы ее неестественно побелели. – Призови его, а я уж сделаю так, чтоб он более не побеспокоил нас.

– Вообще-то, – Мэри заговорщицки понизила голос, – каждый в Бренмаре знает, где дом темного мага. Не могу понять, отчего бы не послать слуг да не привести вашего пасынка, раз вы так хотите его увидеть.

Мэри поднялась и медленно подошла к камину. Протянула руки к огню, держась так, чтобы не упускать из виду королеву. Было страшно до звона в ушах. Успеет ли прийти гроган на помощь в случае опасности?

– Ах ты, шельма! А быть может, ты выгораживаешь мага от того, что платой за сейд был ребенок? И не Гарольда чадо под твоим сердцем, а его?! Посидишь в темнице, а если твой драгоценный маг не придет тебя вызволять, то на одну глупую голову станет меньше. Стража!

Но не успела дверь королевской спальни отвориться, как Мэри молниеносным движением руки смахнула с каминной полки песочные часы. Гинерва в ужасе вскрикнула и замерла с искаженным лицом. Гвардейцы в растерянности остановились, а молодая королева, даже не пытаясь справиться с дрожью в собственном голосе, отчеканила:

– Пошли вон!

Стражники, не услышав от Гинервы никаких иных приказов, потоптались и скрылись за дверями. Мэри проводила их долгим взглядом, шумно выдохнула и опустилась в кресло.

– А теперь поговорим спокойно, матушка. К вашему огромному счастью, часы были не настоящие, но на этом хорошие новости заканчиваются. Думаю, вы уже догадались, что мне известен ваш маленький секрет. Более того, часы спрятаны, но я не знаю где. Тем не менее по моей просьбе они переворачиваются. И если такой просьбы больше не поступит… – Мэри развела руками.

– Ведьма! – выплюнула Гинерва, чем сильно рассмешила свою невестку. Напряжение выплеснулось хохотом.

– Интересные вы, люди, право слово! А кто бы иной смог бы ваше дикое желание с золотой пряжей исполнить? Так что теперь не обессудьте.

Гинерва наконец взяла себя в руки.

– Чего ты хочешь?

– Ничего сверх того, что мне и так уже принадлежит, матушка. С той лишь разницей, что отныне мою жизнь вы будете беречь пуще своей. А в остальном поступайте, как желаете. И да, я сказала вам правду. У меня нет власти над Темным лэрдом. Всего доброго.

И Мэри ушла, выскользнула, словно сельдь из рук нерадивого рыбака. Впервые за долгие годы королева почувствовала себя слабой. Она так привыкла быть стальной, несгибаемой, что сейчас хруст, с которым переломился ее хребет, казалось, слышал каждый в замке. Трясущимися руками Гинерва достала сундук и взвыла, не обнаружив там каминной цепи.

Шли недели. Постепенно Гарольд оправился от страшных ран, но о встрече с Наклави продолжал молчать. Сам он сделался больше похож на собственную тень. Да и с кубком вина его видели чаще, чем с мечом.

Мэри перевернулась еще раз и все же поднялась с кровати, желая подбросить дров в камин. Огонь весело затрещал, прогоняя остатки ночи. Наполнил комнату тенями. Да, Гарольд окончательно поправился, но супругу свою избегал. Не то чтобы молодую королеву сей факт огорчал, но ей хотелось поддержки днем и ласк ночью.

«А так, словно тот принц зачарованный, что днем мужчина, а ночью тюлень. Никакого прока, красота одна. Красотой сыт не будешь. Интересно, прогонит, если сама приду?»

Мэри накинула поверх рубахи плащ и тихой лаской тайными ходами прошмыгнула в королевскую опочивальню.

Гарольд спал, раскинув ручищи, а над ним трепетала туманная зыбь. На столбах кровати блестела серебром изморозь. Мэри от неожиданности тихо вскрикнула, выпустив изо рта облачко пара. Туман дернулся и растаял. Король застонал. Только не было в том стоне боли, одно наслаждение. Мэри приблизилась к мужу и с радостным предвкушением отметила, что молодое тело его полностью окрепло после ранения. Забравшись к супругу под одеяло, она обвила мужа, как тонкая лоза. Гарольд сжал ее ледяными руками, разогнал страх и принялся целовать. Жарко, суетливо, словно боясь, что она растворится, так и не подарив ему наслаждение. Глухие стоны короля затмили сознание, его руки заставили забыть обо всем. Молодая королева и не заметила, как затрещала поверженная камиза, как упала с тихим звоном на пол зачарованная булавка.

А Гарольд… Гарольд и подавно не заметил, что раздалась, округлилась его тонкокостная супруга. Ведь в ночных грезах отдавалась ему совсем иная дева. Несчастный король! Не надеясь получить дочь Грианана в реальном мире, он отдавал себя ей в своих мечтах. И так сильна, так обжигающе-огненна была его страсть, что зимний туман, спугнутый молодой королевой, сгустился, вырос, слепился в белоликую деву. Кайлех долго смотрела, как горит огонь страсти на королевском ложе, впитывала силу эмоций. И в тот момент, когда Гарольд достиг наивысшего пика, слышимая лишь ему склонилась и прошептала:

– Ты разрешишь мне прийти в твой дом, любимый?

– Да!

– Позволишь забрать тебя?

– Да!

– Будешь служить мне?

– Да!

Сида выпрямилась и довольно оскалилась.

– Ты трижды дал свое согласие, вскормленный сердцем. Теперь смотри в окно и жди меня. Я приду за тобой.

Взметнулась снежной пылью она и исчезла, превратив испарину на разгоряченных телах в лед.

Гарольд рухнул на подушки. Так и не проснувшись до конца, он обнял обессилевшую жену и захрапел.

А утро принесло потрясение.

Проснувшись полным сил и в прекрасном расположении духа, он обнаружил подле себя не прекрасную королеву сидов и даже не законную свою супругу, а совершенно постороннюю девицу. Круглолицую, полногрудую, рябую, что пруд в солнечный день.

– Ты кто? – Гарольд судорожно пытался вспомнить вчерашний вечер. Неужто он напился до беспамятства и прихватил к себе на ложе фрейлину?

Мэри же, вовремя не смекнула, что к чему, и, как есть, спросонья, выдала:

– Вы что, не узнали меня, господин? Это я, Айлин, супруга ваша.

И только произнеся, услышала свой голос, увидела свои руки и поняла, какую оплошность допустила. Испугалась, заметалась в поисках злополучной булавки. Нашла ее, спешно воткнула в растрепавшиеся косы. Гарольду только и осталось наблюдать, как плывут, изменяются черты, превращая пышнотелую простушку в тонкую сейдкону.

– Как ты это сделала?.. – Король не мог поверить своим глазам. – Когда?

Мэри судорожно придумывала, что сказать, но все умные мысли в испуге забились по углам. Так и стояла посреди спальни нагая и растерянная.

– Молчишь… – Гарольд поднял с пола плащ и бросил его королеве. – Тогда я сам расскажу, как дело было. Уж не знаю, откуда у твоего отца сидская булавка, но даже мне известно: лишь прямые потомки Ноденса носят пепел костров в волосах. Я, право слово, повелся на эту уловку. Обрадовался, какое чудо мне попалось – настоящая сида королевских кровей, но выросшая среди людей. Подарок богов – не иначе… Я должен был догадаться о подмене еще там, в мыльнях, когда ты пришла в своем истинном обличье, узнала все мои планы и выставила с утра это нелепое условие! Но я, Хегг подери, был слеп! – Король ударил по кроватному столбу, раскалывая его надвое. – Сознавайся, ведьма, чем ты меня опоила?!

Мэри, завернутая в плащ, слушала речи короля и поражалась тому, как складно у него все выходит. Только вот неужели он не помнит ее в услужении Гинервы? Хотя с чего вдруг? Ведь в свите королевы всегда было достаточно знатных девиц, и близко не подпускавших безродную служанку к молодому королю. Так или иначе, сейчас пришлось задавить свой страх и вспомнить, что она королева, жена короля и мать короля.

– Вы и так сидой опоены, муж мой, – Мэри сотворила под плащом знак, отгоняющий нечисть, и продолжила: – Той, которую вы зовете дочь Грианана. Думаю, вам лучше знать, кто это. А в остальном вы правы. Но именно меня вы назвали женой у очага и именно я ношу под сердцем вашего ребенка. Так что желаете того или нет, но я ваша королева.

Гарольд сжал кулаки. Ведьма жалила правдой. Сам, сам позарился на подделку. Хотел превзойти брата хоть в малости и вместо королевы сидов взял за себя деревенскую простушку. И главное – никто его не обманывал. Дочь мельника, деревенская сейдкона. А лицо… так с лица воду не пить.

– Пошла прочь! – Король отвернулся к окну. – Сиди в своих покоях и не смей показываться мне на глаза, хоть с булавкой, хоть без.

Звонко хлопнула за спиной дверь, а разочарованный Гарольд смотрел и смотрел в окно. На просыпающийся город, на шумящий молодой листвой лес.

«…жди меня. Я приду за тобой», – шептал холодный ветер, и король ждал. Вглядывался вдаль, пока ему не стало казаться, что деревья Бернамского леса придвинулись. Монарх растер пальцами глаза и снова впился в молодую зелень у кромки горизонта, и вновь ему померещилось, что лес живой, движимый неведомой силой, идет на Бренмар.

Глава 32. Посольство

Стражники на городской стене в немом ужасе глядели на то, как к городу подступают деревья. Медленно, неотвратимо. От этого зрелища у капитана западных ворот волосы на затылке встали дыбом. Он непроизвольно пригладил их рукой, пытаясь сообразить, чем встречать незваных гостей.

Бренмарцы, чьи жилища выросли за городской стеной, спешно покидали их, хватали тюки, детей и спешили укрыться от неведомой напасти в объятиях города.

Гарольд метался в собственных покоях, вцепившись руками в волосы. Кончено, все кончено! То, что казалось далеким, почти несбыточным, вот уже на самом пороге.

– Проклятый лес, какая сила смогла его поднять на город?! Неужели Наклави было мало?! И где этот надменный братец, когда он так нужен? Пусть унижает, насмехается, только прекратит этот ужас!

Хлесткая пощечина обожгла щеку. Королева Гинерва, собранная, прямая, как двуручный меч, стояла перед ним. Глаза матери пылали ледяным гневом. Губы сжались в тонкую белую полоску и стали почти не видны. Никогда он не знал иных чувств этой женщины. Холодное спокойствие или такая же студеная ярость. Другого не дано. Сколько раз, будучи ребенком, он желал добиться от нее тепла, ласки, мягкости, но, казалось, мать растратила все эти чувства еще до его рождения.

– Ты долго будешь вести себя, как хряк перед закланием? – Слова, должные вытащить короля из пучины отчаяния, лишь глубже в ней утопили.

– Вы что, не видите? Это конец, матушка! – Гарольд махнул рукой в сторону окна. – Лес движется, как и предсказала спакона Тэрлег. Сиды подняли деревья и пошли на нас войной.

– Да хоть сам Нидхегг вышел из недр земных! Надевай доспехи, бери в руки меч и возглавь войско!

– Какое войско вы мне прикажете возглавить? – гаркнул Гарольд, и стекла в королевских покоях вылетели наружу. – То, что уничтожил Наклави, или городскую стражу, привыкшую к тяжести пивных кружек вместо мечей?

– А я тебе говорила отправить к демону Румпеля! Но нет, ты хотел сыскать славы. Так вот она, под воротами твоего города. Выходи и бери, как это делал твой отец!

– Ну уж нет. Хватило с меня нечисти. Зовите тан Румпеля, пусть он сражается за то, что его по праву. А я погляжу на это со стороны. Поучусь, как быть лучшим. – Гарольд развернулся к окну, показывая, что разговор окончен.

Гинерва в сердцах плюнула на пол и вышла из покоев сына, громко хлопнув дверью.

– Отберите мне десяток лучших воинов, снарядите мою кобылу золотым убранством и поднимайте знамя. Именем короля, я пойду на переговоры.

– Но… – Предводитель королевской стражи испуганно споткнулся, боясь продолжить начатое.

– Все «но» оставьте при себе. Вам три четверти часа на то, чтобы собрать мне сопровождение.

Через отмеренное время Гарольд наблюдал, как малый отряд под королевскими знаменами покинул ворота замка. Навстречу ему из леса, на крепком гнедом коне, выехал одинокий рыцарь в зеленом плаще. На середине пути они встретились, и некоторое время стояли, явно беседуя. Потом Гинерва со своим сопровождением направилась к замку, а рыцарь вернулся в лес.

* * *

Румпель спешился, накинул на коня золотую уздечку и зашагал по видимой лишь ему тропе. Лес с легкостью впустил гостя, позволил ему слиться с тенями. Пройдя полсотни ярдов, маг остановился, дожидаясь, когда его нагонит растрепанный келпи. После нырнул в едва заметную рябь и очутился на небольшой поляне, густо усеянной цветущей земляникой. По краю поляны, прямо из земли, росли четыре огромные корневые кресла. В них восседали те, которых Румпель принял решение считать семьей: Айлин, Эйнслин и Ноденс – Хозяин Холмов и этого леса. В ногах у него, на маленькой скамеечке, сидела горбатая Тэрлег. Все в сборе и все ждали их с Калдером возвращения. Маг отыскал взглядом супругу, отмечая, как постепенно становится мягче ее заостренное лицо, а из глаз уходит тревога. Беспокоится. Каждый раз, прощаясь, оставляет ему часть своего сердца. Хотел бы он надеяться, что, возвращаясь, отдает взятое.

– Ее величество Гинерва Мэнская лично изволила вести переговоры относительно судьбы Бернамского леса. – Маг опустился в пустующее кресло. – Она узнала меня… и ждет в замке. Сама дала мне «Клятву послу».

– Неразумно идти нам в каменный лес. Да и королева людей опаснее многих туатов темной стороны луны будет. Не верю я ее клятвам, тем более добровольно данным. Почему твой брат не вышел за стену? – Ноденс положил подбородок на сцепленные в замок пальцы и вопросительно посмотрел на Румпеля.

Маг откинулся на спинку кресла и некоторое время молчал.

– Клятву послу невозможно нарушить. Даже ей. Да и я знаю, что нужно Гинерве, – мое отречение. Я дам его, мне ни к чему трон людей. Слишком уж я далек от их нужд и чаяний, слишком чужд вычурности двора. В обмен потребую признать Бернамский лес анклавом сидов.

– Даже так… – Ноденсу все еще не нравилась идея встречаться с людьми на их территории. А в честность королей он не верил никогда. Спакона Тэрлег молчала и никак не реагировала на прожигающие затылок взгляды своего правителя.

Румпель, видя сомнения Лесного Царя, криво усмехнулся. Осторожничает сид, слишком свежи воспоминания неудачной войны. Не за себя боится – за горстку оставшихся туатов. Хочет сохранить народ, не позволить ему сгинуть в водовороте очередной распри.

– Я сам пойду, – наконец принял решение маг, – один. Не вернусь через три дня, уходите в Холмы или сражайтесь – дело ваше.

– Нет! – Слово брошено, как камень. Тяжелое и твердое. И взгляд Айлин такой же твердый.

Румпель выдержал взгляд супруги, улыбнулся мягко, вскользь, едва приподняв уголки губ.

– А не должна ли супруга быть покорной воле мужа своего?

– Покорность следовало искать среди человеческих женщин, а не у сиды темной стороны луны. Я иду с вами, супруг мой.

Маг кивнул. Ничего иного он от Айлин не ожидал, хоть и надеялся на ее благоразумие. Увы, супруга была мудра, но отнюдь не благоразумна. И решения ее подчас балансировали на грани. Принять под свою руку туатов темной стороны луны – кто в ясном уме на такое решился бы? Но его Айлин намеренно пошла на это, став Королевой нечестивого двора. Предводительницей опальных туатов. Обученный дворцовым интригам, Румпель знал, насколько это филигранное решение с заделом на будущее. Ведь пора бы уже понять туат де Дананн, что ростки всего живого появляются в тени земли, а бессмертие без культа жизни – лишь существование. Все живое должно отбрасывать тень, даже сиды. И он рад, что его тенью решила быть Айлин. Ей он может доверить свою спину без оглядки. Вот и сейчас, стоило ей озвучить решение, как из плотной листвы вынырнул темноволосый сид с орлиным носом и стал за троном супруги. Хорошо, значит, не меньше десяти лучших воинов нечестивого двора пойдут с ними.

– Я тоже, пожалуй, прогуляюсь в каменный лес, – с другого края поляны появился рыжеволосый Абарта. – И, кстати, лэрды Эйлп и Урби привели своих людей к северным воротам Бренмара. Они желают видеть на троне истинного сына Николаса.

Румпель неодобрительно качнул головой. Только междоусобицы ему не хватало. Однако здесь и сейчас эта поддержка лишней не будет.

– Раз так, пошли к ним гонца, пусть отберут с десяток рыцарей для сопровождения нас во дворец. А тебе и твоей поддержке я рад всегда, Абарта.

Сид тряхнул медной шевелюрой и растаял в густой листве.

– Надеюсь, ты не нуждаешься в прилюдном подтверждении моей преданности? – произнес едва слышно Калдер, склонившись к плечу мага.

– Нет, потому и не спрашиваю. Знаю, что все равно пойдешь, хоть я и дал тебе свободу, – так же тихо ответил Румпель.

– Пойду, а если вновь попытаешься от меня избавиться, применю к тебе магию келпи и приклею намертво к крупу.

– Слава Наклави покоя не дает, а, друг?

В ответ Калдер лишь громко фыркнул.

– Раз мы решили вопрос, то собираемся у края леса через две четверти часа. Не стоит заставлять королеву Альбы ждать.

В скором времени Румпель увел своих людей, и два высоких кресла исчезли под землей, вновь став корнями. Эйнслин молча сверлила взглядом отца. Ноденс молчал, постукивая удлинившимися ногтями по подлокотнику кресла.

– Вновь таскаешь каштаны из огня чужими руками, рогатый? – проскрипела недовольная Тэрлег.

– Молодой правитель должен заслужить свое право именоваться Хозяином Холмов.

– А что тебе должна моя дочь? – Эйнслин поднялась со своего места. – Я, пожалуй, пойду, дабы не сказать тебе слов, о которых буду жалеть.

Сида растворилась в туманной ряби. Ноденс, не переменившись в лице, перевел взгляд на спакону.

– Отчего ты не предсказала этим двоим вирд? Почему молчала всю дорогу и не остановила меня?

Всеведущая круто развернулась и посмотрела в зеленые глаза правителя.

– Ты так и не понял… За все века, что прошли с тех пор, когда я имела право именоваться твоей дочерью, ты не осознал, что плоха та спакона, которая не умеет держать рот на замке. Ты представляешь, сколько вероятностей я вижу за раз? Но озвучивая предсказание, я отсекаю их все, оставляя одну единственную реальность, выбранную мной. Фактически любое предсказание лишает судьбы. Но разумные должны сами искать свой путь. Не выбирать из предложенных гадалкой вариантов, не следовать за словом спаконы, а брать ответственность на себя.

Спакона кряхтя поднялась и заковыляла к краю поляны.

– Мне жаль, что наш последний разговор прошел именно так. Но ты сам избрал свою судьбу. Прощай.

Тэрлег ушла, оставив сида в одиночестве. Видеть будущее и разбираться в хитросплетениях настоящего – две большие разницы. За свое долгое существование Ноденс настолько привык плести сети интриг, просчитывать ходы противника и находить самые больные точки, что видел события не хуже любой из спакон.

Тут в листве раздался шорох. Ноденс резко обернулся. На поляну вылетел всклокоченный фей-хранитель жертвенного камня. Весь в грязи и с помятыми крыльями.

– Господин, там у Черного камня ваша дочь! Я говорил ей, что нельзя приближаться к нему, но она не послушала. И теперь он не отпускает ее, тянет магию.

Ноденс не стал медлить. Дотронулся до маленького существа и перенесся к знакомой поляне. Стоило ему ступить на землю, как сила обещания приковала его к камню.

– Значит, людские сказки не лгут. – Из тени вышла Кайлех. От прежней сиды мало что осталось. Магия этого леса не струилась больше по ее венам. Кожа высохла и стала похожа на плохо растянутый пергамент. – Тебя, оказывается, можно победить, заманив на поляну. Я так долго билась, а все оказалось так просто.

– В минуту отчаяния всегда приходят умные мысли, – Ноденс и не пытался высвободиться из каменных пут. – Ты-то здесь зачем?

Кайлех достала из складок платья изогнутый, словно полумесяц, серебряный нож.

– Мне нужна сила, и получу я ее взамен на твою жизнь.

* * *

Бренмар встречал лесных послов растерянным молчанием. В незваных гостях не узнать сидов смог бы только слепой. Хоть мало осталось свидетелей давней войны, но рассказы о жутких нелюдях знал всякий. И теперь людское воображение рисовало страшные картины грядущего.

В густой тишине Румпель вошел в город, сопровождаемый лишь звоном подков о мостовую, пересек площадь, но стоило первым сидам ступить на замковый мост, как из толпы раздалось громогласное:

– Да здравствует истинный Хредель!

– Ура старшему сыну короля Николаса! – подхватили несколько человек.

– Сир Румпель вернулся, законный владетель Альбы!

– Победитель Наклави!

И толпа, как волна, поднялась, вздыбилась. Кричали абсолютно все, кидали шапки, стучали в медные котлы, гудели в гудки.

– Король вернулся! Слава королю Альбы!

Румпель не мог припомнить иного случая, когда бы он так растерялся. Привыкший быть невидимым всю свою жизнь, он не был готов к мощи толпы. Не понимал, откуда корни славы и принятия.

Прибавив шагу, с магом поравнялся Абарта.

– Лэрды Эйлп и Урби желают видеть тебя правителем. Это их люди первыми кричали из толпы. А дальше народ сам стал приветствовать своего короля. А ты любим, вороненок.

– Любим, как всякая сказка, с коей не довелось встретиться после захода солнца, – покривился маг. – А лэрдам стоило сначала спросить моего мнения, а уж после проявлять рвение.

– Формально ты не их король, – хохотнул Абарта. – И они вольны делать все, что угодно.

– Кабы нам их «угодно» костью поперек горла не встало. Не думаю, что моя мачеха обрадуется подобным людским приветствиям.

Предчувствие мага не обмануло.

* * *

Старая мудрость гласит: беда одна не ходит. Гинерва к этому могла бы добавить, что большая проблема всегда идет по пятам малой невзгоды, которую ты впустил, не придав значения. Пенять не на кого – королева прекрасно понимала, что сама виновата в том, что сейчас старший сын Николаса въезжает в замок как истинный король. Столица Альбы распахнула свои объятия. Ветер до сих пор доносил многоголосые крики: «Да здравствует истинный король!» Глупцы! Неужели Румпель спасал их от нашествий соседей, защищал от пожаров и раздавал земли? Разве Румпель рассматривал тяжбы и содержал лечебницы, разве он держал цены на зерно и шерсть? Нет! Он просто был символом лучшей жизни, призрачной, непонятной, но от этого не менее желанной. Такова суть людей: воспевать прошлое, ждать будущее и хулить настоящее. Они с трепетом вспоминают Николаса: объединитель Альбы, победитель сидов, забывал о голоде, смертях и пожарищах.

Гинерва отошла от окна. Нет, она не отступится так просто, не отдаст власть пасынку, даже если под ним запоет волшебный камень.

Внезапно ее посетило озарение. Яркое, как вспышка. Клятва! Она дала Румпелю клятву как послу, но вошел он в город как король Альбы. А правители этих земель никогда не были защищены от интриг и предательства.

«Что ж, сиру Румпелю будут оказаны все подобающие почести», – Гинерва наконец посветлела лицом, план еще не созрел, но мысли потекли в нужном ключе. Она поправила тонкий золотой обруч на голове и позвонила в колокольчик:

– Пригласи ко мне сенешаля замка, – велела она вошедшему слуге, – и передай Гарольду с супругой, чтоб сегодня присутствовали на пиру.

* * *

Для Мэри появление сейдконы стало полнейшей неожиданностью. Хорошо еще, что она увидела бывшую хозяйку в окно, а не столкнулась с ней нос к носу в главном зале на радость сплетникам. Еще со дня заключения договора Мэри знала: в их следующую встречу придется выполнить обещанное. Принять в семью того, кто будет носить чужое лицо. Знать бы еще, что это значит. Хотя этот вопрос важный, но не первостепенный, а вот в каком виде выходить к гостям, стоит решить немедленно. Молодая королева остановилась перед зеркалом. Мысли метались перепуганными зайцами.

«Что же делать? Что делать? Гарольд уже видел меня настоящую и пришел в ярость. Гинерва не знает, да и если бы знала, все равно. Так, может, показаться в своем истинном виде?»

Сзади раздалось тихое покашливание. Мэри резко обернулась и расплылась в широкой улыбке. На небольшом прикроватном столике сидел гроган и вертел в воздухе хвостом.

– Сейдкона Айлин прибыла в замок. Что велите, прикажите с ней сделать?

Мэри замерла, не понимая. Гроган, видя растерянность на лице хозяйки, хищно улыбнулся.

– Кейр Мулах мог бы ее убить. Уничтожить тихо и незаметно. Никто никогда не узнает. Хотите занять ее место и стать, сделаться истинной Хредель? Ведь не успеет сесть солнце, как тан Румпеля признают королем, а сир Гарольд будет забыт.

– Что? Нет! Ты не тронешь Айлин и ее мужа! Ни в коем случае!

– Но их появление вредит, угрожает вам и вашему ребенку. Один трон не удержит двух королей. Темный лэрд – наследник Николаса и истинный король этих земель. К тому же он, в отличие от вашего супруга, потомок Пчелиного Волка. – Гроган сурово посмотрел на Мэри. Его хвост замер в ожидании.

Молодая королева упрямо замотала головой.

– Нет, мой кровожадный друг. Во-первых, было бы черной неблагодарностью злом отвечать на добро, оправдывая убийство призрачной опасностью. А во-вторых, думаю, Темный лэрд не Гарольд, подмену заметит сразу и будет меня ждать не королевский трон, а бочка с гвоздями.

Гроган кивнул и заметно расслабился. Сел поудобнее, подтянув колено к подбородку. Повернул лицо к полуденному солнцу, сощурился, словно кот, и некоторое время молчал. Мэри поставила перед ним тарелку вяленых слив, села на кровать, поймала маленький юркий хвост и принялась гладить шелковую кисточку, погрузившись в раздумья.

– Тогда вам следует выйти, появиться в обличье сейдконы Айлин и подумать, как объяснить ваше с ней сходство и еще… – Гроган повернулся к Мэри и, словно через силу, произнес: – Думаю, леди Гинерва не будет столь благородна. Боюсь, нам всем не избежать потрясений. Будьте начеку… и я буду.

Гроган исчез, а Мэри обхватила голову руками. Было страшно до цветных пятен перед глазами. Хотелось сказаться больной и остаться в покоях, отгородиться ото всего дубовой дверью и бархатным балдахином. Что ждет ее там? На кого положиться, как выжить в этой борьбе титанов, если ты не обладаешь достаточным умом, хитростью и жестокостью? Ведь теперь она отвечает не только за свою жизнь, но и за маленькую светлую душу, что решила выбрать ее в качестве проводника в этот мир.

«Ладно. Нужно если не быть сильной, то хотя бы казаться ею. Можно сделать вид, что Айлин моя сестра, если она подыграет, конечно. Заодно и узнаю, ждать ли беды с той стороны». С этими мыслями Мэри вышла из покоев и проследовала в большой зал. Проследовала на свое место и села подле Гарольда. Молодой король тут же отвернулся, не желая смотреть на свою супругу. Гинерва сделала знак рукой, и посольство сидов пригласили в зал.

Во все глаза рассматривала Мэри вошедших сидов. Красивые, гибкие, стройные, с узкими лицами, миндалевидными глазами, тонкой, почти прозрачной кожей. Только сейчас молодая королева поняла, насколько ее бывшая хозяйка походила на них и отличалась от людей. Айлин стояла тут же, по левую сторону от высокого статного мужа с острым, как клюв ворона, носом, черными глазами и черными волосами. Мэри непроизвольно содрогнулась, сообразив, что это и есть Темный лэрд – старший сын Николаса.

«Матушка родная! Жуткий-то какой! И это его мне сватал гроган! Полцарства за пригоршню соли и железный нож!» Погруженная в свои мысли, Мэри не заметила, как в тронном зале сделалось тихо-тихо. Даже церемониймейстер замолчал на полуслове. Гости и придворные изумленно переводили взгляд с одной молодой королевы на другую.

– Сестра! – игнорируя строгий порядок церемонии, воскликнула Айлин, и Мэри тут же подскочила, кинулась в объятия, радуясь про себя, что эта мысль пришла им обоим.

– Айлин Аргатлам, королева туатов темной стороны луны, внучка Хозяина Холмов и моя супруга, – представил Румпель Айлин.

– Так вот значит, каков оригинал, – Гарольд задумчиво посмотрел на сиду и с горечью отметил, что вновь все самое лучшее досталось брату, а ему лишь жалкая подделка. Олово вместо серебра.

А красная от пережитого потрясения Мэри села обратно в кресло и чуть было вновь не подскочила на месте. Чудом удержалась, впиваясь пальцами в подлокотники. За спиной у мужа Айлин стоял водяной конь в человеческом обличье. В растрепанной шевелюре красовалась желтая кувшинка, а на шее висела золотая цепь с алыми рубинами. Келпи не сводил глаз с Мэри, смотрел хитро, насмешливо, словно знал ее маленький секрет. Молодая королева вдруг почувствовала себя защищенной, словно ее укрыли от невзгод шерстяным пледом.

«Интересная магия, зачем он…» – но додумать мысль не дала Гинерва. Едва с формальностями было покончено, она поднялась со своего места, приложила руки к груди и обратилась к Румпелю так, словно никого иного в зале не было:

– Сын мой! Ты не представляешь, как я счастлива, что проклятье наконец-то спало с тебя, и я могу исполнить завещание твоего отца. Он оставил этот трон и страну тебе. Правь же ими достойно, истинный хозяин земель!

Глава 33. Золотой плащ

Пир шел горой, но за высоким столом царило напряженное молчание. С самого начала переговоры пошли совершенно не туда. Что и говорить, Гинерва могла удивлять. Румпелю пришлось применить все свое красноречие, чтобы отказаться от навязанной короны. Королева словно оглохла. Она не желала слышать отказ и на каждый довод находила свой аргумент. Наконец после долгих споров удалось найти компромисс. «Хорошо, завтра назначена твоя коронация, там и объявишь об отречении, а потом подпишем соглашение об образовании Бернамского Анклава, все равно сиды не дают полноценно пользоваться лесом», – сдалась Гинерва.

Румпель всем своим естеством чувствовал, что королева неспроста затеяла эту коронацию. Понятное дело: обещания свои она выполнять не собирается, а планирует обойти клятву. «Пожалуй, следующей ночью стоит ждать убийц в спальне. Или в церемониальной чаше окажется яд, а не вино, ведь отравить короля гораздо проще, чем посла».

Айлин ловила на себе хмурые взгляды рыжебородого Гарольда и старалась лишний раз не поднимать глаз. Стыд и досада перемешались в ее сердце и горечью наполнили рот. Могла ли она поступить с королем иначе? Честнее? Поверил ли он в сегодняшний обман, и не принесла ли новая ложь беду на своих крыльях? Не стоит ли открыться, и есть ли смысл в словах, когда твой собеседник глух?

Молодой король Гарольд утопал в обидах и вине. Ему казалось, что весь мир отвернулся от него. Айлин обманула, сговорилась с сидой, приняла ее облик и получила коронованный трофей. А как хорошо сыграли, ведьмы! Все, все им поверили, и лишь один он знал, какая женушка на самом деле: пухлолицая, круглобедрая и рябая, словно осенний лес в полдень. Знал и не выдал. «Ничего, ведьма, уедут твои сиды-покровители, я тебя в темнице запру и забуду, где ключ лежит. А матушка тоже хороша, почувствовала силу, с которой ей не совладать, и согнулась, смирилась. Собственными руками корону братцу на голову пялит. Я со дня первой охоты ждал, когда она меня коронует. Но нет, мал, все время мал для нее. Хорошо, хоть двор роптать начал, и она испугалась, а тут, гляди, завещание любимого мужа вспомнила. Вьется вокруг нелюдей, а на меня и не взглянет. Будто и не сын, а так…»

Поток мысленной хулы прервал слуга, подошедший к высокому столу.

– Там у ворот замка стоит нищая старуха. Она говорит, что ее пригласил сам сир Гарольд.

Гинерва удивленно выгнула бровь, а рыжебородый король, понятия не имея, кого он и когда успел позвать, вздернул вверх подбородок, посмотрел на мать с вызовом и, довольный произведенным эффектом, прогрохотал:

– Да, пригласил. Я пока здесь король и имею права пускать столько нищенок, сколько пожелаю. Тем более сегодня, ведьмой больше, ведьмой меньше – невелика разница.

Слуга ушел, и через некоторое время вернулся вместе со сморщенной, худой, но достаточно крепкой старухой. В узловатых пальцах она держала большой холщовый узел. Чепец сполз с головы, открыв седые космы. Карга оскалилась, выставляя напоказ ряд острых белых зубов, и полоснула присутствующих ледяным взглядом. Собрала чужие эмоции: страх, недоумение, отвращение. Это хорошо, что ее узнали. Так даже веселей. Вон как побледнела Гинерва, нахмурился братец, а его молодая жена прожигает раскаленным взглядом, да так яро, что кровь кипит.

– Кто ты такая? – бросил король, выпуская на волю дурное настроение.

– Неужто ты не признал меня, любимый? – расхохоталась старуха. – Я сон меча, прощальное пламя, пища ворон. Я жена твоя, Гарольд. Ты вкусил мясо мое, лежа в воде, соединился со мной во сне и трижды поклялся мне в верности. Теперь ты мой на веки вечные!

Липкий пот скатился по спине короля, тело задеревенело, а верхняя губа дернулась.

– Н-н-нет! – Гарольд отпрянул. – Я желал деву с белой, как снег, кожей, с голубыми, как вода, глазами, с алыми, как кровь, губами. Ты не она, ведьма!

– О-о-о! Милый мой король, я могу выглядеть как угодно. – И старушечья кожа сошла с нее, как со змеи сползает шкура в период линьки. Перед опешившим Гарольдом стояла синеглазая дочь Грианана, нагая, как первый снег. Король сглотнул, а Кайлех расхохоталась, раскинула руки и закружилась. – А может, я тебе больше нравлюсь такой? – Она снова преобразилась. По плечам рассыпались пепельные волосы, глаза полыхнули бирюзой, тело стало легким, почти невесомым. – Хотя три внучки Ноденса – это перебор для тебя, ты и с одной-то не справился. А хочешь, поиграем в игру: какая из нас настоящая? Нет? Тогда я поберегу силы, их и так не много досталось от рогатого глупца. – И Кайлех вновь обернулась старухой.

Гарольд и не пытался скрыть отвращения, его передернуло. Озноб пробежал вниз по шее и плечам, вернулся наверх, вздыбив волосы.

– Я забираю все обещания, что давал тебе, ведьма. – Король потянулся к кубку, желая смыть кислый привкус во рту. Сделал глоток и выплюнул содержимое обратно. Вместо вина там плескалась кровь.

Старуха довольно сощурилась.

– А не ты ли говорил, что королевское слово ценно своим исполнением? Ну да ладно, уговаривать не стану, а дар свой отдам твоему брату. Ведь он, в отличие от тебя, истинный король Альбы, правитель людей и туатов. Вот пусть и владеет плащом из шкуры Левиафана.

Кайлех развязала холщовый мешок, и зал затопило сиянием. Невероятной красоты плащ, с дорогими каменьями и золотой вышивкой, переливался в руках сиды. Старуха подошла к Румпелю и протянула ему дар.

– Возьми, храбрейший из храбрых и достойнейший из достойных. Этот плащ показывает истинную сущность людей и вещей, дарует мудрость и бессмертие. Прими его в знак примирения и признания мной твоего старшинства и силы.

Румпель прошелся рукой по правой половине лица и задумчиво потер подбородок. О плаще Левиафана он слышал во время пребывания на Гардарсхольме. Брать такой дар ни в коем случае нельзя, но и отказ вещь не примет. Кайлех ловко кинула сеть – не выпутаешься без потерь. Придется потянуть время, пока в голову не придет дельная мысль. Маг скользнул взглядом по пиршественному столу, взял белую лепешку, разломил ее надвое и протянул сиде.

– Если ты действительно хочешь примириться со мной, сестра, то разделим этот хлеб.

Сида недовольно протянула руку и приняла подношение. Начала жевать, роняя крошки на стол. Зал молчал. Румпель не знал, зачарованы ли люди кругом или просто застыли, пораженные происходящим. Кайлех давилась человеческим хлебом и неотрывно смотрела на мага, спокойно евшего свою половину. Их взгляды схлестнулись. И ведьма увидела в пурпурных глазах мага сочувствие и жалость. Кайлех отпрянула, а Румпель доел свой хлеб и продолжил:

– Ты назвала меня храбрейшим и достойнейшим, но взгляни: я сижу в твоей тени и в тени тех, кто рядом. Мой путь к трону был долог, и вели меня существа храбрее и достойнее. Ты говоришь, что плащ показывает истинную суть вещей. Но разве изменится она от того, будет ли познана мной или нет? Всякий разумный должен, как росток, через тьму стремиться к истине, а полученная без усердия, она губительна. Потому хлеб, что ты разделила со мной, сестра, намного ценнее для меня, чем золотой плащ Левиафана.

– Чушь! – Гарольд подскочил со своего места. – Ты омерзителен в своей приторной праведности, брат! Такого вы правителя хотите?! – крикнул он в зал. – Король должен быть лучше всех. Во всем. И ни тени сомнений в этом быть не должно! Я правитель Альбы Гарольд Хредель! Сильнейший из сильных и благороднейший из благородных! Ты принесла этот плащ мне, ведьма, так не смей отдавать другому!

Отсветы огней полыхнули в глазах Гарольда. Алчный блеск затопил радужку. Король выхватил плащ из рук Кайлех и накинул на плечи. Полотно хлопнуло, словно кожистые крылья. Кайлех расхохоталась и исчезла. Тени в зале ожили, изогнулись, стол опрокинулся, полетела на пол посуда, кто-то истошно завопил. Плащ сел, как влитой, сросся с телом короля. Гарольд закричал, попытался сорвать жуткую вещь, но было уже поздно. Суставы его выгнулись, кости с хрустом росли и ломались, кожа покрывалась золотой чешуей. Король рычал, метался, рвал когтистыми руками одежду. Лицо его вытягивалось, вздыбливалось, являя миру жуткую драконью морду. Король задрал голову и взвыл, опаляя потолок и стены огнем.

Румпель очнулся первым, оттолкнул Айлин к стене и нырнул под крыло дракона. Меч Нуада привычно лег в руку. Всего один удар в мягкий, незащищенный живот отделял мир от катастрофы. Маг замахнулся…

– Нет! – На руке его повисла Гинерва. – Не смей! Стража!

Но стража уже поддалась панике. Ужас застлал пеленой глаза, затмил разум. Люди пытались покинуть зал, падали, давили друг друга. Занялся пожар. Дракон метался, круша все подряд, топча людей. Просторная зала вдруг стала тесной клеткой. Наконец огромный хвост выбил витражное окно и раскрошил стену. Гарольд взвыл и вырвался из каменного мешка. Прохладный вечерний воздух растекся по пылающему пространству.

Калдер, кашляя и ругаясь сквозь зубы, шарил по ближайшему столу в поисках воды. Наконец наткнулся на чашу для омовения рук, схватил ее, плеснул, выкрикнув заклинание. С потолка живым потоком хлынул дождь. Чистый, холодный. Огонь с шипением отступил.

– Молодцы какие, из колодца воду для мытья берут, а не из замкового рва, – фыркнул келпи и в два шага пересек зал, отбросил разломанное кресло и подал руку Мэри. Так просто и естественно, словно то, что происходило кругом, было обыденностью.

Молодую королеву, напротив, бил озноб. Она вцепилась в котту онемевшими пальцами и дрожала. Сложная прическа распалась, шелковый плат намок и прилип к лицу. Калдер выдернул булавки и снял ткань с головы. Очертания королевы поплыли, являя миру ее истинный облик.

– О, старая знакомая! – Келпи мягко прижал Мэри к себе. – Ну все, не бойся. Ящер улетел и вряд ли в ближайшее время вернется.

Румпель развернулся, нашел глазами Айлин. Цела. Шагнул к супруге, заключил ее в объятия. Сердце мага неистово билось о ребра. Он привык не беречь свою жизнь, но оказался совершенно не готовым к тому, что под удар может попасть кто-то близкий.

– Я посажу тебя в самую высокую башню, чтобы ни ведьмы, ни драконы не смогли причинить тебе вреда, – прошептал он Айлин.

– Ты забываешь, муж мой, что нынче я сама страшная ведьма из сказки, и башня не удержит меня.

Маг рвано выдохнул и огляделся. Зал представлял собой ужасное зрелище. Те немногие туаты, что присутствовали на пиру, выглядели потрепанными, но целыми, чего не скажешь о людях. Несколько человек были мертвы, кто-то стонал. Большинство успело сбежать, бросив своих королев на откуп дракону. Посередине зала, на полу, вцепившись в волосы, рыдала Гинерва.

– Это вы! Вы виноваты! Гадкие нелюди! Как же я вас ненавижу! Вы отняли, отняли у меня все! Дом. Мужа. Сына. Жизнь. Ваша магия ядовита, слова лживы, а деяния корыстны. Вы уничтожаете свет в людских душах! Встреча с вами – всегда путь во тьму. Как бы я хотела никогда не встречать вас на своем пути… – Гинерва вдруг замолчала, проглотила слезы и поднялась. – Но эта нидхеггова ведьма не получит моего сына.

Королева нашла глазами свою изменившуюся невестку и скривилась, словно у нее разом заболели все зубы. Не глядя ни на кого более, она хрипло попросила Мэри:

– Призови грогана… и пусть он возьмет мои песочные часы.

– Я здесь, госпожа, – Кейр Мулах не стал дожидаться, когда до Мэри дойдет смысл сказанного. Возник у камина, словно все время тут и был. Поклонился своей хозяйке, но часы протянул Гинерве.

Королева взяла их, горько усмехнулась и посмотрела на свою бывшую служанку.

– А ты молодец. Умная девочка. Смелая. Достойная жена короля и мать короля. Помни об этом. Хотя за жизнь твою я теперь и медяшки не дала бы. – Гинерва подошла к провалу в стене, поймала часами отблеск закатного солнца и ровно, словно вела светскую беседу, продолжила: – Я с самого начала знала, что произвела на свет дракона, знала, кому отдала свое сердце. Кайлех хитра, она создала эти часы как залог моего бессмертия, но и я не глупа, а Кейр Мулах знает много сказок. В часах заключена не просто моя жизнь, но и оковы Гарольда. Смешно, не правда ли, сделать меня стражем темницы для собственного сына? Сыграть на моей жажде жизни. Глупая сида, она не поняла, что я умерла еще двадцать лет назад, в ту ночь, когда приняла ее условия.

С этими словами Гинерва со всей силы бросила об пол часы. Тонкое стекло брызнуло, песок рассыпался, разлетелся во все стороны.

– Сожгите мое тело и развейте прах по ветру, – были последние слова королевы, – я хочу летать под крыльями своего сына.

Глава 34. Заговор королей

По залу разлилась тишина. Все взирали на распластанное тело королевы. Богато украшенный атур[67] спал, русые волосы растеклись золотой рекой по полу, лицо Гинервы, всегда холодное, надменное, наконец приобрело мягкость, округлость. Так, пожалуй, королева, выглядела в день перед посещением Холма Дин Ши. Девчонка – хрупкая, напуганная, еще не умеющая выпускать ядовитые шипы.

Румпель молча поднял один из королевских плащей и накрыл мачеху.

– Закройте двери, – приказал он сидам. И, дождавшись выполнения приказа, начертил в воздухе руну. В мгновение зал засиял чистотой. Только провал в стене и тела убитых напоминали о случившемся.

– Абарта, – попросил маг, – позаботься о раненых, а вы, леди Мэри, садитесь, будем решать, как вам быть дальше.

У Мэри подкосились ноги. Страшно было осознавать, что ее жизнь и жизнь нерожденного ребенка сейчас в руках этого жуткого сида.

– Если вы думаете, что я расстанусь с жизнью так же легко, как леди Гинерва, то глубоко ошибаетесь, – прошипела молодая королева, садясь на свое прежнее место. – Поверьте, у меня найдется для вас пара неприятных сюрпризов.

– Один из них я уже видел, – хмыкнул маг. Подвинул кресло для Айлин, кивком указал Калдеру на еще одно, а после сел сам. – У замка новый гроган, и он подчиняется вам, леди. Поверьте, я искренне рад, что так вышло, и не намерен оспаривать волю очага этого дома. Более того, лишать вас короны я тоже не желаю. Как бы вы ни стали королевой и кем бы ни являлись ранее, теперь вы жена короля и мать короля. Гарольд… – Румпель запнулся, – он в любом случае Хредель, рожденный в браке, и то, что сегодня случилось, вас не должно коснуться.

– Увы, – Мэри наконец взяла себя в руки и поняла, что сыпать угрозами истинному наследнику трона глупо и недальновидно. Тем более, когда он сидит рядом и со спокойной уверенностью ведет беседу. А мог бы диктовать свои условия или молча отвезти в дальний замок, дождаться родов, а потом придушить. И даже гроган не помог бы. – Меня уже касается все то, что произошло и то, что произойдет дальше, – конец фразы прозвучал едва слышно, но маг кивнул.

– Пусть будет так. Я вижу в вас стержень, поэтому не буду смягчать формулировки. Сейчас вы в крайне уязвимом положении. Стоит новостям о том, что произошло сегодня в замке, вылететь за его пределы, Альба вспыхнет. Люд начнет бунтовать. Лэрды, пользуясь их гневом, поднимутся и пойдут войной. Добавьте к этому дракона, опустошающего земли, и вы получите давно обещанные Сумерки богов. В лучшем случае вас с ребенком оставят в качестве ширмы, а в худшем – просто сменят династию. Самостоятельно править вы не сможете. У вас для этого не хватит ни знаний, ни сил, ни союзников. А мне совершенно не хочется, чтобы земли моего отца вновь раздирала междоусобица. Поэтому, как старший в роду, я возьму на себя ответственность за ваши жизни.

Мэри с трудом проглотила вставший в горле ком.

– Что вы предлагаете? – собственный голос показался чужим и отдаленным.

Румпель обвел взглядом собеседников. Идея, как решить ситуацию фактически без потерь, сформировалась в голове сразу и полностью. Дерзкая и совершенно безумная, но чем больше маг обдумывал ее, тем больше она ему нравилась. Но был один важный нюанс – все участники сегодняшней беседы должны были дать свое согласие. «Если заговор против короля называется изменой, то как тогда назвать заговор королей?»

Маг тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли, и начертил на полу очередную руну.

– Этот разговор останется тайной, и что бы мы с вами ни предприняли, я потребую кровной клятвы молчания. Но мне нужен ответ от каждого из вас. Да, Калдер, – маг поймал удивленный взгляд келпи и подтвердил: – От твоего слова будет многое зависеть, и от вашего, дамы. Вы все трое можете отказаться, тогда я просто приму трон, усыновлю ребенка леди Мэри и останусь править до той поры, пока он не будет готов взойти на престол. Не знаю, как тогда решать вопрос с наследством Кам, но для сида двадцать-тридцать лет небольшой срок, и думаю, Ноденс даст мне это время…

– Не даст… – Айлин отрицательно покачала головой. – Он мертв. Сегодня Бернамский лес получил свою дань. Закончилась эпоха Ноденса. Холмы ждут нового правителя.

Румпель прикрыл глаза, принимая услышанное. Давая себе и всем присутствующим время на то, чтобы осознать, что произошло. Что ж, теперь слова Кайлех возымели смысл.

– Есть и другой вариант, – наконец продолжил маг, – Калдер, как ты смотришь на то, чтобы стать королем Альбы?

Подобного вопроса не ожидал никто. Три пары удивленных глаз уставились на Румпеля. Первым пришел в себя келпи.

– Слушай, тебе вредно со мной общаться. Никогда не думал, что безумные идеи – это заразно. Какой, к бубрям, из меня король Альбы?

– Достойный. За то время, что мы с тобой знакомы, ты тихо-мирно, незаметно к своим владениям присоединил еще четыре озера. И навел такой порядок, что даже люди, проходя мимо глади, кланяются.

– Скажешь тоже, – келпи выглядел смущенным, – озера-то хирели без хранителя, духи дичали, начинали безобразничать. Смотреть, что ли, как все ряской затягивается да Фиджеле[68] отходит? Но страна – это не четыре озера, здесь все иначе устроено. Люди странные. Они постоянно жалуются, не желая при этом ничего менять. А эта вечная страсть к роскоши и власти? Маниакальное желание разрушить мир, в котором живешь. Мне не нужна власть, я и так доволен жизнью. Поэтому скажи мне, ради чего ты просишь меня стать королем?

Маг сощурился. Он мог бы сказать, что келпи незнакомы тщеславие, жажда наживы или безудержная жестокость. Мог бы признаться, что никому иному страну отца не доверит. Мог бы расписать выгодное сотрудничество между дивным народом и людьми. Но Румпель прекрасно понимал, что это все удержит келпи не лучше, чем решето воду. Единственная причина, по которой Калдер мог бы согласиться, сидит с глазами, полными слез, и ждет, когда мужчины решат ее судьбу. Но судьба не любит пассивных.

Мэри искусала все губы, истерзала ногтями ладони. Здесь и сейчас вершилась участь, а она не знала, как ухватить нужную нить. В сказках, что ей доводилось читать, король женился на служанке, и жили они долго и счастливо. Все, конец. Не было никаких драконов, восстаний, бунтов регентов и келпи на троне. И теперь Мэри растерялась. Оказалось, что за корешком красивой сказки прячется жизнь. Настоящая, неотвратимо мчащаяся вперед. И если она сейчас не схватит поводья и не начнет управлять ею, то ее просто вышвырнет на обочину.

– Пожалуйста, – прошептала она на грани слышимости.

Мужчины замолчали. Калдер обжег Мэри взглядом. Стоит ли молодая королева свободы? А дружба? Какова ее цена? На второй вопрос, пожалуй, у келпи был ответ. Цена дружбы – доверие.

– Скажи мне, Румпель, ты ведь хочешь, чтоб я правил не в своем обличье, так? Надо чтобы я принял облик Гарольда, так?

– Нет. Погодите, – впервые за все время вмешалась в разговор Айлин. – Не Гарольда. Румпеля.

Мэри сдавленно ахнула и побледнела. Маг удивленно приподнял бровь, а Калдер расхохотался.

– Давай, туата темной стороны луны, поведай нам свой коварный план.

Айлин потерла висок и, окинув собеседников цепким взглядом, начала:

– Как Гарольд превратился в дракона, видели все в этом зале. И эта весть разлетелась, как пожар. А теперь вспомни, что кричал люд на площади. Гинерва умерла, и, желаешь ты этого или нет, завтра же твое имя, Румпель, поднимут, как знамя, и будут трепать в борьбе за власть. А так… Почему бы тебе, как истинному королю, победителю демона и Темному лэрду, не взять власть в свои руки? Четко, быстро, бескровно. Короноваться, жениться на супруге своего брата и править твердой рукой, внушая трепет. Недовольные будут, но вреда принесут намного меньше, чем если Калдер примет обличье Гарольда.

Румпель кивнул, соглашаясь со словами супруги. Что ж, с ролью королевы нечестивого двора она справлялась прекрасно.

Калдер откинулся на спинку резного кресла и долго молчал. Много было сказано сейчас, но еще больше не озвучено. Например, то, что Румпель однозначно пожелает соединить ребенка Мэри и своего династическим браком, чтоб королевский род сохранил кровь Пчелиного Волка. Или что из-за смерти Хозяина Холмов нет у Румпеля и двадцати лет на решение человеческих дел. А на двух тронах одним седалищем не удержишься, будь ты хоть трижды маг. Да и Дивному народу нужна передышка. Время, чтобы принять нового правителя. И это время мог дать Калдер.

А еще все, словно сговорившись, молчали о драконе… Как его обуздать? Кому?

Наконец Калдер выпрямился и посмотрел на друга. Спокойно и очень серьезно. В эту минуту не было озорного, веселого келпи. Перед магом сидел Дух Озера.

– Хорошо, я приму твой неожиданный дар, который больше похож на оковы. Но я наложу на тебя гейс[69], Сеорикс. Теперь, когда с тебя снято проклятье, это можно делать. Я имею на это право. Боги наградили тебя многими дарами. Ты силен в магии и прекрасно владеешь мечом. Ты истинный король Альбы и правитель туатов. Твоя женщина – тень и щит. Ты победил множество чудовищ. И будешь дальше хранить эти земли, но я запрещаю тебе убивать змей. Земных, водных и небесных. Ты понял меня?

Запястье мага опоясала синяя вязь татуировки.

Румпель поднял руку, разглядывая напоминание о первом запрете, призванном уравновесить дарованные силы и благополучие.

– Ты мог бы просто взять с меня клятву, – сдавленно проговорил маг.

– А ты бы мне ее дал? Без оговорок, без ограничений, без условий? Нет. А если бы и дал, то страдал бы от принятого решения. Но я освободил тебя от этих терзаний. Считай, что мой запрет необходим для восстановления равновесия между твоими силами и магией мира. Потому, если не хочешь собственной смерти и упадка Сида, не приближайся к дракону. У него свой вирд. Долгий и тернистый путь, усыпанный золотом и пеплом, сдобренный одиночеством и чувством вины. Ни меч, ни стрела не победят его. И не родится рыцарь, способный одолеть его. Пять веков он будет плавиться в горниле отчаяния, и только потом, через жертву, обретет освобождение.

Эпилог

– …Пять веков он будет плавиться в горниле отчаяния, и только потом, через жертву, обретет освобождение, – молодой король замолчал и облизнул пересохшие губы. Пить хотелось неимоверно. Три дня и три ночи он рассказывал свою историю и не чувствовал голода, жажды и усталости. Мед поэзии помогал складывать слова в строки, а строки наполнял жизнью. Три женщины ловили каждое его слово. Хмурились, смеялись и плакали, проживая судьбы тех, о ком рассказывал гость. И вот теперь, когда время вышло, обессиленный, он опустился на лавку, прикрыл глаза и спросил:

– Не томите меня молчанием, скажите, вам понравилась моя история, вечные сестры? Вы соткете из нее полотно?

– Сам погляди, Николас, – проскрипела Та, что помнит прошлое.

Молодой король с трудом поднялся и, едва переставляя ноги, подошел к станку. А там, натянутый на нити основы, сиял цветными нитями бытия дивной красоты гобелен. Словно наяву виднелся пылающий замок Бренмара, Ноденс, внимающий безусому юнцу, красавица Давина с обгоревшими руками, черноволосая Кам, бессердечная Гинерва, Холмы сидов, пурпурные глаза Румпеля, жуткий демон без кожи и еще десятки, сотни лиц. У Николаса зарябило в глазах, он прислонился к станине и провел пальцами по вытканной щеке еще не рожденного сына, увидел, как они дрожат, и сжал в кулак. Кровь молодая, бурлящая в венах, остановилась и заиндевела. Лоб покрылся испариной. Пришло понимание, жуткое в своей несвоевременности. Только сейчас он в полной мере осознал, что с легкостью скальда предопределил не только свою судьбу, но и многих разумных существ. Обрек их в шальном вдохновении на худшее, что может быть в жизни – отсутствие выбора. Николас отшатнулся от полотна. Впился зубами в сжатый кулак.

– Как видишь, нам понравилось работать под твою историю, король Альбы. Продолжай. А мы будем ткать, – задорно предложила Та, что видит будущее, и с вызовом посмотрела на Николаса. – Почему ты не рассказал, как умер Ноденс? Куда делась Кайлех? Да и мне надо знать, удержится ли келпи на твоем троне? – Норна звонко рассмеялась. – Это же надо такое придумать! Келпи – человеческий король! А Айлин с Сеориксом? Как они будут править Холмами? Нельзя бросить основу их жизни!

Король подавил горькую улыбку.

– Вы сами дали мне три дня и три ночи на рассказ. Они подошли к концу, как и моя история. Я рад, что она пришлась вам по нраву. Вижу, что вы тоже выполнили договор. А дальше, – Николас пожал плечами, – вам придется ткать из тех нитей, что лягут в руки. Теперь мой сын и его супруга проживут жизнь без моего давления. Каждый родитель рано или поздно отпускает своих детей в свободную жизнь. Я это делаю сейчас. Поздно это или рано? Не знаю. В этой хижине время очень условно. Просто надеюсь, что остаток пути они пройдут достойно.

– Не жалеешь, человек? – Та, что чтит настоящее, пытливо заглянула в глаза. – Жалеешь, – ответила она сама на свой же вопрос. – Я вот что подумала, сестры. Молодой король в порыве вдохновения поведал нам прекрасную историю. И обидно будет, если полотно испортится: этим юношей, когда он захочет изменить вирд, или нами, когда мы захотим по своему усмотрению доткать узоры на полотне. А потому я предлагаю отпить воды из ручья, что омывает корни Мирового Ясеня.

В руках у средней норны появился огромный рог, до края наполненный холодной водой. Та, что чтит настоящее, первой сделала глоток и протянула питье королю. Николас понял, что это его шанс, возможность исправить содеянное. Он взял подношение и сделал вид, что пьет. Лишь несколько капель попали в рот, но зубы тотчас сковало холодом. Неимоверных усилий стоило королю дойти и передать питье Той, что видит будущее. После чего он повалился наземь. Мягкая тьма заботливо окутала сознание.

Проснулся юный король на лесной поляне. Маленький гроган хлопотал у костра, а странный высокий гость исчез, словно и не было его никогда. Николас потер кулаками глаза.

«Неужто привиделось все: Высокий в широкополой шляпе, Вечные сестры и рассказ длиною в жизнь?»

– Молодой господин проснулся? Теперь он знает, куда идти, что делать дальше?

– Знаю, друг. Думаю, мы навестим Ноденса, Хозяина Холмов.

Хронология событий

1374 – Рождение Николаса.

1388 – Смерть родителей Николаса, побег из замка. Николасу 14 лет. Сделка с Ноденсом. Начало междоусобицы.

1400 – Конец междоусобицы.

1401 – Свадьба с Давиной.

1402 – Рождение Эйнслин. Смерть Давины. Начало войны с сидами.

1411 – Конец войны с сидами. Свадьба с Кам.

1412 – Рождение Румпеля.

1419 – Румпелю 7 лет, он начинает учиться сейду.

1420 – Свадьба Николаса и Гинервы. Гинерве 15 лет.

1422 – Окончание обучения сейду. Румпелю 10 лет, Эйнслин выходит замуж за мельника.

1423 – Рождение Айлин.

1425 – Рождение Гарольда. Смерть Николаса. Бегство Румпеля на север. Румпелю 13 лет, Айлин 2 года.

1425 – Начало обучения Румпеля рунам.

1427 – Эйнслин уходит в Сид. Ей 25 лет.

1428 – Румпель возвращается домой. Знакомится с Калдером. Находит колодец.

1430 – Айлин призывает Румпеля. Айлин 7 лет, Румпелю 18 лет.

1432 – Трэйлл Деннисон убивает сидов. Появление Наклави. Румпель приходит на помощь Корвин.

1433 – Румпель побеждает Наклави. Румпель перестает появляться у Айлин.

1443 – Румпель в темнице. Айлин 20 лет, Гарольду 18 лет, Румпелю 31 год.

1443 – Второе появление Наклави. Свадьба Мэри. Айлин расколдовывает Румпеля. Смерть Морриган.

1444 – Борьба с Наклави. Появление дракона. Смерть Гинервы.

Список персонажей

Люди:

Айлин (тан Киркоулл) – дочь мельника и Эйнслин. Внучка Лесного Царя. Невеста короля Гарольда. Сейдкона, ученица Темного лэрда.

Айсвен – дочь землевладельца Олафа из Гардарсхольма. Будучи любопытной, выследила Румпеля и увидела его лицо, что привело к ее смерти.

Гарен – эрл, лесничий Бернамского леса.

Гарольд Хредель – младший сын короля Николаса. Молодой король Альбы. Крупный, громогласный, рыжий.

Гинерва Мэнская (королева без сердца) – третья жена короля Николаса, мать Гарольда, мачеха Румпеля. Королева Альбы.

Грир – кормилица при дворе, а после приемная мать Эйнслин.

Грэг Умайл – лэрд, второй советник и друг Николаса. Отец Давины. Погиб в битве с сидами на Чертополоховом поле.

Давина Умайл – леди, происходит из древнего рода, который ведет свое начало от Ойсина Кумала. Мать Эйслин.

Джон – паж, угодивший в темное время года в Холмы и решивший похвастаться своей удалью перед сидами. Станцевал традиционный танец горцев на щитах родов Эйпл и Урби, но не сумел сломать их. За что и отправился в услужение сиде Ану на десять лет, десять месяцев и десять дней.

Иден – мельник из Фортгала, отец Айлин и муж Эйнслин.

Индех Мэнский – отец Гинервы, брат лэрда Конны. Лэрд острова Мэн, дольше всех отстаивавший свою независимость от короля Альбы.

Исеут – леди, фаворитка и официальная любовница короля Николаса.

Льюис Молчун – скальд, наделенный магией стихосложения (гальдра). Эта магия считается одной из самых сильных. Она способна проклясть, вылечить, вдохновить на битву, показать то, чего не было, и то, что было.

Льял Конна – лэрд, первый советник и короля. Взял себе в пользование все реки страны. Во время войны с сидами фактически правил государством. Дядя Гинервы Мэнской.

Магда – крестьянка из Фортгала.

Малкольм Урби – кэрл, воин короля Николаса, воевавший с Кам и превращенный ею в собаку. Дальний потомок сида Абарты. Вернул свой прежний облик благодаря поединку Румпеля с Абартой.

Мелвилль – кэрл снешаль (управляющий) замка при короле Николасе.

Мэри (Кенна) – служанка королевы Гинервы, потом служанка Айлин.

Николас Хредель (король объединитель, Николас троеженец) – король Альбы. После гибели своего отца заключил союз с сидами и вернул земли. После воевал с сидами, победил их и заключил мирный договор у Огненного копья.

Норри мак Филиб – кэрл. Архивариус (хранитель книг и свитков) при короле Николасе и королеве Гинерве.

Ойсин Кумал – легендарный герой прошлого, маг гальдра, которого Хозяин Холмов Нуад наградил вечной молодостью, а его дочь волшебным кольцом и фибулой. Считается предком леди Давины. Ойсин гостил в Холмах и в него влюбилась дочь Лесного Царя красавица Блодвейт, но герой предпочел ей земную женщину. В гневе дочь Лесного Царя прокляла его род плодиться только девочками до тех пор, пока одна из них не полюбит сида настолько ужасного, насколько была прекрасна сама Блодвейт.

Орм – правнук Эрилаза. Обучал Румпеля искусству боя.

Пчелиный Волк – первый король из Рода Хредель.

Румпель (Темный лэрд) – старший сын короля Николаса, рожденный сидой нечестивого двора Кам Воронье Крыло и проклятый ею. Истинное имя неизвестно. Маг рун, помимо этого наделенный силой сейда, перешедшей ему целиком от матери в противовес проклятью.

Сомерленд – лэрд, сын вельможи, поддержавшего Гинерву после смерти мужа. Близкий друг и соратник Гарольда.

Сренг мак Сенгана – древний король людей, некогда воевавший с прибывшими на Альбу сидами и заключивший с ними мир. В знак мира сиды подарили Огненное копье, которое воспламенялось, если не участвовало в битве. Это копье едва не уничтожило всех воинов Сренг мак Сенгана, после чего правитель принял решение похоронить его на дне реки.

Трэйлл Деннисон – охотник на ведьм.

Эрилаз – маг рун из Гардарсхольма, обучавший Румпеля.

Эррол Эйлп – кэрл, воин короля Николаса, воевавший с Кам и превращенный ею в собаку.

Сиды:

Абарта – один из старейших сидов, рожденный еще до раскола и поддержавший Нуада в войне с Бадб Морриган. Рыжеволосый воин, мудрец и хитрец. Учитель для многих сидов. Его магия – магия земли, ее мощи и тайн.

Ану – сида, покровительница молодой зеленой поросли. Легкая и прекрасная.

Бадб Морриган – королева сидов нечестивого двора. Супруга Нуада, поднявшая против него востание и разделившая сидов на два двора.

Бенни (прачка Бенни, БенШи) – банши рода Аргатлам. Банши, или женщины рода Ши, являются самостоятельной ветвью сидов, во многом не похожих на своих собратьев. Каждая банши охраняет определенный сидский род, отводит от него смертельные опасности, отстирывая одежды. К сожалению, смерть не всегда получается предотвратить. Не выстирав одежду, банши начинает плакать, но этот плач слышит только тот сид, которому суждено погибнуть. Иногда банши может предложить постирать одежды сиду, у которого нет своей хранительницы из рода Ши или даже человеку с сидской кровью. Для других людей встреча с банши не несет ничего хорошего.

Велунд – сид нечестивого двора, оставшийся в северных землях. Искусный кузнец и ювелир.

Дану – мать-прародительница всех сидов. Почитаема ими как божество.

Дугальд – сид нечестивого двора, участвовал в битве на Чертополоховом поле.

Кайлех Варе (дочь Грианана, Зимнее Солнце, Синеликая Кайлех) – королева сидов нечестивого двора, владеющая магией холода и льда. Дочь Кам Воронье Крыло и сестра Румпеля по матери. Участвовала в битве на Чертополоховом поле. Олицетворяет собой смерть. Хозяйка Холма Дин Ши.

Кам Воронье Крыло (Кам Люга) – сида нечестивого двора, госпожа темной стороны луны. Была изгнана своей матерью Бадб Морриган и прибыла на Альбу в дни войны с Николасом. Стала во главе войска, сражалась против людей. Потерпела поражение в битве на Чертополоховом поле. Вторая жена Николаса. Мать Кайлех и Румпеля.

Маха – сида нечестивого двора. Наделена магией спа, хоть и не такой сильной, как у Тэрлег. Способна насылать тьму и морок. Участвовала в битве на Чертополоховом поле.

Ноденс Аргатлам (Лесной Царь, Хозяин Холмов) – правитель сидов, отец Эйнслин. Второе воплощение Нуада. Ему подвластна магия земли. Заключив сделку с Бернамским лесом, он вынужден раз в пятьсот лет умирать и возрождаться. Ноденс олицетворяет собой цикличность жизни и смерти. Ноденс поддержал короля людей Николаса, но это обернулось кровопролитной войной, в результате которой сиды были загнаны вглубь Холмов, а Бернамский лес подвержен вырубке.

Нуад (Среброрукий, Лесной Царь, Хозяин Холмов) – муж Бадб Морриган, потерпев поражение в войне с супругой, был вынужден отправиться на запад, в Альбу. Воевал с людьми и победил их хитростью. Чтобы открыть Холмы, заключил сделку с Бернамским лесом.

Самилданах – сид-ремесленник. Создатель Огненного копья. Рожден еще до раскола сидов.

Тэрлег – спакона, дочь Нуада. Единственная старуха среди вечно молодых сидов, и это не магический морок. Много лет назад она отреклась от имени, магии Холмов и сородичей ради любви. В противовес получила магию спа, позволяющую видеть нити судеб. Позже вернулась в Холмы, обрела бессмертие, но так и продолжает жить в двух мирах: человеческом и сидском.

Эйнслин – дочь Ноденса и Давины, первой жены короля Николаса. Жена мельника Идена и мать Айлин. Под именем Силис обучала Румпеля сейду. Ее магия – магия троп и вероятностей. Прошлого и будущего. Все ее пути – это не только расстояние, но и время.

Волшебные существа:

Брен Кухул – гроган (хранитель) королевского замка Бренмар. Существо небольшого роста с хвостом-кисточкой и заостренными ушами. Необычайно силен, обладает естественной магией, предан хозяину замка. Живет за счет тепла очага замка и эмоций хозяина.

Калдер – келпи, дух-хранитель озера лох-Каледвулх. Сын хранительницы озера Нимуэ. Много лет дружит с Румпелем.

Кейр Мулах – гроган (хранитель) Берфудского замка на острове Мэн. Как и все гроганы, наделен естественной магией и обладает колоссальной силой.

Кудельные феи (феи с Холма Хилле) – маленькие хищные существа с прозрачными, как у стрекоз, крыльями. Прожорливые и юркие. Появляются в домах у нерадивых прях по зову, прядут, но за свою работу требуют еду. В худшем варианте способны съесть не только все припасы, но и домочадцев.

Нукелави (Наклави) – жуткий демон, пришедший из морских глубин. Выглядит как всадник, приросший к коню. У Наклави нет кожи. В руке он держит черное копье. Демон сеет болезни и уничтожает все живое, однако как любой злонамеренный дух не любит текущую воду. Известно два прихода демона. Первый сумел отразить Румпель, прогнав чудовище.

Боги:

Высокий (Отец людей) – старик в широкополой шляпе. Верховный бог людей. Бог войны и поэзии. Мудрости и магии. Покровитель воинов и сказителей.

Двуликая (Волчья сестра) – Богиня царства мертвых, хозяйка подземного мира, принимающая в свои чертоги тех, кто не умер в бою.

Небесный защитник – бог грома и молний, защитник богов и людей от чудовищ.

Нидхегг (Хегг) – темное змеиное божество подземного мира. Ему не поклоняются, а имя используют в качестве ругательства.

Три пряхи (Та, что чтит настоящее, Та, что видит будущее и Та, что помнит прошлое) – богини судьбы, хранительницы мирового дерева и всего сущего.

Примечания

1

Лэрд – землевладелец, лорд. Представитель дворянства, имеющий во владении (пользовании) землю и кормящийся с нее.

2

Сиды – волшебные существа, вечно живущие и не стареющие, обитающие в Холмах. Красивые, но чуждые людям. Сами себя сиды называют туатами. Еще одно название сидов Туат де Дананн – дети Дану.

3

Тан – исторический дворянский титул в Средние века в Шотландии вплоть до XV века. Здесь применяется для обозначения феодала, наследника короны.

4

В деревне Фортингалл в Шотландии существует тис, примерный возраст которого составляет от 2 до 5 тыс. лет.

5

Шоссы – мужские высокие чулки, подвязываемые к поясу брэ (нижние штаны) или к краю пурпуэна (верхняя плечевая одежда).

6

Сейд – разновидность женского магического искусства, завязанного в первую очередь на рукоделии.

7

Самхейн, самайн – кельтский праздник сбора урожая и начала темной части года. Прародитель Хэллоуина.

8

Бернакельские гуси или берникли – гуси, выросшие на дереве.

9

Плакун – иван-чай. Его стебли, как и стебли крапивы можно обмять и спрясть.

10

Худ – головной убор, изначально в виде капюшона с хвостом.

11

Дублет – мужская верхняя одежда, распространенная в Западной Европе в период с XIV по XVII век. Первый вид одежды, который плотно сидел на теле.

12

Келпи – водяной дух, хранитель озер. По сути своей – метаморф. В воде выглядит или как огромная рыба, или как конь с плавниками. На суше предпочитает образ коня или человека.

13

Брауни – домашний дух (домовой) в мифологии Шотландии.

14

Котта – туникообразная одежда с узкими рукавами. Надевалась поверх камизы (нижней рубахи).

15

Сюрко – в Европе XIV в. вид плечевой женской одежды без рукавов с широкими выемками по бокам. Часто подбивался мехом и украшался вышивкой.

16

Виела – струнный смычковый музыкальный инструмент, широко распространенный в средневековой Европе.

17

Спа – магическое искусство чтения судьбы (вирда).

18

Вирд – судьба. Судьбой, согласно скандинавской мифологии, заведуют три норны: Урд, Верданди, Скульд.

19

Эскофль – свободная охотничья одежда с широкими рукавами.

20

Шаперон – средневековый головной убор. Вначале представлял собой капюшон с длинным шлыком (колпаком) и пелериной.

21

Ярд – английская единица измерения длины, равная 0,9 м.

22

Рондель – кинжал XIV–XV веков, призванный пробивать броню. У данного кинжала дисковидная гарда, которая позволяет держать упор при колющем ударе.

23

Эрл – безземельная аристократия, состоящая на службе у короля и получающая жалованье.

24

Брэ – деталь мужского костюма, нательное белье, нижние штаны.

25

Тальхарпа – четырехструнный смычковый музыкальный инструмент, бытовавший в скандинавских странах.

26

Виса – жанр поэзии в древней Скандинавии. Здесь применяется в качестве одного из видов словесной (стихотворной) магии.

27

Марул – в шотландской мифологии злобное морское чудовище в виде рыбы.

28

Белтайн – кельтский праздник начала лета, традиционно отмечаемый 1 мая.

29

Кошель Фортуната – здесь идет отсылка к роману конца XV века – «Фортунат», в котором нищий получил от богини Фортуны неиссякаемый кошелек с золотом.

30

Шенс – верхнее свободное платье из льняной или шерстяной ткани. У знати могло выполнять роль домашнего платья.

31

Богл – в английском фольклоре зловредные существа близкие родичи гоблинов.

32

Треста – льняная и конопляная солома, специальным образом подготовленная для прядения.

33

Крокус – осенний шафран – это одно из самых ядовитых растений в мире.

34

Кэрл – свободный гражданин.

35

Сетанта – имя Кухулина, героя исландских саг, данное ему при рождении.

36

Лон – высококачественное тонкое льняное полотно, использовалось для пошива нижней одежды, постельного белья и головных уборов.

37

Камлот – дорогая ткань из Ближнего Востока, предположительно изготавливалась из смеси шелка и верблюжьей шерсти.

38

Драккар – узкая парусно-гребная ладья викингов, с высоко поднятыми носом и кормой.

39

Квилон – средневековый кинжал, представлявший уменьшенную копию меча.

40

Йоль – Праздник середины зимы. День зимнего солнцестояния. Если взять за дату Самхейна 30 октября, а Йоля – 22 декабря, то этот период и является самым темным периодом года. В эти неполные два месяца сидам позволено выходить из Холмов.

41

Утесник, или английский дрок – желтые цветки 1–2 см в длину. Растет на склонах гор. Цветет с января по июнь, но особо рьяно весной на прогретых солнцем участках.

42

Броллахан – создание из шотландской мифологии, относящееся к духам-оборотням без истинного и неизменного облика.

43

Дигесты Юстиниана. Источник по Римскому праву.

44

Панацея – алхимическое лекарство от всех болезней.

45

Паттены – деревянная подошва в средневековой Европе, которая крепилась ремешками поверх ботинок. Выполняла функцию галош, защищая от грязи. Лэрд Конна приказывает пристегнуть паттены для того, чтобы племянница выглядела выше.

46

Уйсге – дословно с гельского «вода».

47

Горжет – элемент рыцарского доспеха, защищающий шею.

48

Гарда (перекрестье) – элемент конструкции меча или кинжала, который защищает руку и препятствует соскальзыванию руки владельца вниз на клинок.

49

Филиды – у кельтов: привилегированное сословие бардов, знавших эпос, историю и законы. Ученые, прорицатели и знатоки традиций. Здесь смысл филидов сводится к знатокам законов и тем, кому доверялось озвучивать завещание. Помимо всего прочего, функция прорицательства у моих филидов есть, но она сводится к знанию, когда следует открыть завещание.

50

Бонд – свободный землевладелец.

51

Тинг – ежегодное народное собрание, состоящее из свободных мужчин.

52

Ярл – племенной вождь.

53

Хольмганг – в скандинавских странах поединок между свободными людьми, который устраивался с целью разрешить спор.

54

Кресало и трут – приспособления для разведения огня.

55

Кеаски – девы с хвостом лосося в шотландской мифологии.

56

Бубри – оборотень в шотландской мифологии, принимающий облик птицы.

57

Фидхелл – ирландская настольная игра, аналог шахмат. По легенде изобретена Лугом. Именно в эту игру умел играть Кухулин.

58

Ледяной сидр – не в смысле холодный. Имеется в виду способ приготовления алкогольного напитка, когда яблочный сидр выставлялся на мороз, потом лед из него вынимался, за счет этого увеличивается градус напитка.

59

Валек – деревянная колотушка для стирки белья.

60

В нашем мире есть подобные камни на острове Арран, в Шотландии. Считается, что они были воздвигнуты людьми в эпоху неолита.

61

Виса – строфа в поэзии скальдов, может быть самостоятельной или частью длинного произведения. Виса состоит из 8 строк, разбитых на четыре двустишия. Пол висы – это четыре строки.

62

Небесный защитник – одно из имен Тора. Яльви и Рескве – брат и сестра – спутники или слуги Тора, которым он показал волшебное свойство своих козлов оживать, после того как те съедены.

63

Клоги – деревянные башмаки в Англии.

64

Рант – защита, которая идет по краю щита. Необходима для предотвращения повреждения досок щита при ударе в первую очередь рубящим оружием. Чаще всего рант был кожаным.

65

Фоа – общее обозначение ряда духов, чаще всего злобных и опасных, тесно связанных с водой, озерами, реками, иногда с морем.

66

Имболк – кельтский праздник. День прихода весны. Отмечается 1 февраля.

67

Атур – конусообразный женский головной убор.

68

Фиджел – в шотландском фольклоре персонификация сплетенных болотных трав и водорослей. Здесь дух, хранительница болот.

69

Гейс – распространенный вид табу (запрета) в кельтской культуре.

Content

Алёна Ершова
Чертополох и золотая пряжа

Пролог

Часть 1. Слово той, что чтит настоящее

Глава 1. Дочь мельника

Глава 2. Темный лэрд

Глава 3. Самхейн

Глава 4. Вторая ночь

Глава 5. Утро нового дня

Глава 6. Королевская охота

Глава 7. В мыльне

Глава 8. Красота невесты в ее приданом

Интерлюдия 1

Интерлюдия 2

Интерлюдия 3

Часть 2. Слово той, что помнит прошлое

Глава 9. Клятвы и их исполнение

Глава 10. Дитя

Глава 11. Дары сидов

Глава 12. Три сухих листа

Глава 13. Сида нечестивого двора

Глава 14. Чертополохово поле

Глава 15. Проклятье Кам

Глава 16. Противовес

Глава 17. Страшиться сидов – в лес не ходить

Глава 18. Королева без сердца

Глава 19. Измена

Глава 20. Воздаяние

Глава 21. Келпи

Глава 22. Дал слово – держи

Интерлюдия 4

Интерлюдия 5

Интерлюдия 6

Часть 3. Слово той, что знает будущее

Глава 23. Поздний ужин

Глава 24. Хижина под Холмом

Глава 25. Хранитель замка Бренмар

Глава 26. Встреча у ручья

Глава 27. Поединок

Глава 28. Один из дюжины

Глава 29. Старые долги

Глава 30. Демон глубин

Глава 31. Пока не двинулся вперед Бернамский лес

Глава 32. Посольство

Глава 33. Золотой плащ

Глава 34. Заговор королей

Эпилог

Хронология событий

Список персонажей

Примечания