Фрэнк Герберт

Глаза Гейзенберга

Серия «Мастера фантазии»

Frank Herbert

THE GODMAKERS

THE EYES OF HEISENBERG

THE HEAVEN MAKERS

Перевод с английского

Печатается с разрешения литературных агентств Trident Media Group, LLC и Andrew Nurnberg

© Herbert Properties, LLC, 1966, 1968, 1972

© Перевод. А. Курышева, 2022

© Перевод. Г. Шокин, 2023

© Перевод. Ю. Каллистратова, 2023

Школа перевода В. Баканова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Создатели богов

Глава первая

Необходимо понимать, что мир – явление внутреннее. Мир должен быть результатом самодисциплины – индивида или целой цивилизации. Должен проистекать изнутри. Если мы наделим правом насаждения мира некую внешнюю силу, со временем она начнет становиться все более могущественной – у нее просто не будет альтернативы. Неизбежными последствиями станут взрыв, катастрофа и хаос. Таков закон нашей вселенной. Создавая пару противоположностей, следует ожидать, что в отсутствие хрупкого равновесия между ними одна в конце концов поглотит другую.

– Из сочинений Дианы Буллон

Чтобы стать богом, живому существу необходимо выйти за пределы физического. Три этапа, из которых состоит этот процесс, хорошо известны. Первый: ему необходимо осознать тайную агрессию. Второй: распознать цель в животной форме. Третий: испытать смерть.

После этого новорожденный бог должен обрести перерождение в уникальной инициации, через которую он найдет того, кто его призвал.

– «Создание бога», Амельский настольный справочник

Льюис Орн не мог вспомнить поры, когда бы ему не снился странный, изо дня в день повторяющийся сон – поры, когда он мог отправиться спать со спокойной уверенностью, что безумное ощущение реальности этого сна не вцепится ему в душу.

Сон начинался с пения – слащавого невидимого хора, сиропа для ушей, небесной шутки. Из музыки появлялись дымчатые фигуры, добавляя визуальные образы, от которых оставалось такое же ощущение.

Наконец всю эту чепуху перекрывал голос, изрекающий тревожные восклицания вроде: «Богами не рождаются, их создают!»

Или: «Заявить о своей нейтральности – всего лишь способ признаться, что принимаешь необходимость войны!»

С виду Орна едва ли кто-то принял бы за человека, которого могли преследовать подобные сны. Это был коренастый юноша с плотными мышцами уроженца тяжелой планеты – он родился на Чаргоне, что в Джемме, – квадратным бульдожьим подбородком и пронзительными глазами, от взгляда которых собеседникам часто становилось неуютно.

Несмотря на это странное обстоятельство или, быть может, благодаря ему, он исправно отдавал почести Амелю – «планете, где обитает вся божественность». Восклицания из сна, ни на миг не оставлявшие мыслей Орна даже наяву, побудили его утром девятнадцатого дня рождения записаться в Службу переобнаружения и переобучения, целью которой было вновь объединить галактическую империю, раздробленную Рубежными войнами.

По окончании учебного курса в великой Школе мира на Мараке, одним облачным утром ПП оставила Орна на меридианной долготе и сороковой параллели недавно переобнаруженной планеты Хамал, терратипичной до восьми знаков после запятой, население которой было достаточно близко к генетическому дрейфу гомо-С для скрещивания с коренными жителями Сердцевинных миров.

Через десять хамальских недель, стоя на краю крохотной пыльной деревушки где-то в северной части Центрального нагорья планеты, Орн нажал экстренную кнопку маленького зеленого сигнального устройства, спрятанного в правом кармане куртки. В тот момент он остро осознавал, что является единственным на Хамале представителем службы, агенты которой периодически исчезают по «неустановленным причинам».

Его рука потянулась к сигнальному устройству, когда он увидел, как примерно три десятка хамалян с хмурой задумчивостью пялятся на товарища, который только что споткнулся и благополучно плюхнулся на пятую точку прямо в кучу мягких фруктов.

Ни смеха, никакой заметной смены эмоций.

Вкупе со всеми другими подмеченными деталями случай с падением во фрукты закрепил ауру обреченности, окружавшую Хамал.

Орн вздохнул. Дело сделано. Он отправил сигнал в космос, запустив цепочку событий, которая могла окончиться уничтожением Хамала или его самого, или того и другого вместе.

Как ему открылось позднее, с этого момента он избавился от навязчивого сна. Но сменившая его вереница реальных событий со временем навела Орна на мысль, что он в действительности оказался в загадочном мире своих сновидений.

Глава вторая

Религия требует существования множества дихотомических отношений. Ей требуются верующие и неверующие. Те, кому известны тайны, и те, кто лишь страшатся их. Посвященные и непосвященные. Бог и дьявол. Абсолюты и относительность. Бесформенное (но находящееся в процессе формирования) и то, что уже обрело форму.

– «Религиозная инженерия», тайные писания Амеля

– Сейчас мы создадим бога, – сказал аббод Халмирах.

Это был невысокий темнокожий мужчина в бледно-оранжевом одеянии, мягкими складками ниспадавшем до щиколоток. На его узком, гладком лице выделялся длинный нос, нависавший, будто утес, над широким ртом с тонкими губами. Коричневая лысая макушка казалась отполированной до блеска.

– Мы не знаем, из какого существа или предмета родится бог, – добавил аббод. – Им может оказаться даже кто-то из вас.

Он обвел жестом послушников, сидевших на голом полу в спартански простом зале, освещенном косыми лучами утреннего амельского солнца. Помещение представляло собой защищенную приборами и заклинаниями пси-крепость, двадцать метров в длину и ширину, три – в высоту. Одиннадцать окон – пять с одной стороны и шесть с другой – выходили на увитые зеленью крыши центрального жилого комплекса Амеля. Стены за спиной и напротив аббода были сложены из белого камня, испещренного коричневыми линиями, похожими на дорожки насекомых – то была часть устройства пси-машины. Стены мерцали холодным белым светом, водянистым, словно стерилизованное молоко.

Чувствуя, как струится сила между двумя этими стенами, аббод ощутил вспышку вины и страха. Он знал, что ученики разделили с ним это предчувствие. Формально курс назывался «религиозная инженерия», но юные ученики настаивали на том, чтобы тщеславно именовать его «созданием богов».

И они уже достаточно продвинулись в обучении, чтобы понимать опасность.

– Все, что я говорю и делаю, тщательно спланировано и рассчитано, – продолжал аббод. – Случайное влияние здесь губительно. Именно этому служит намеренная простота зала. Малейшее вторжение чего-либо необычного может внести непредсказуемые изменения в то, что мы делаем. И потому я говорю, что любой из вас, кто пожелает сейчас покинуть комнату и не участвовать в создании бога, не должен стыдиться своего поступка.

Послушники заерзали под своими белыми одеждами, но никто не воспользовался этим предложением.

Аббод ощутил легкий укол удовлетворения.

Пока происходящее держалось в рамках его предсказаний.

– Как мы знаем, опасность создания бога заключается в успехе. В науке о пси успех такого порядка, на который мы рассчитываем в этой комнате, несет в себе фундаментальную отраженную угрозу. Мы на самом деле создаем бога и, сотворив его, парадоксальным образом создадим то, что уже не будет являться нашим творением. Мы вполне можем сами стать созданием того, что создали.

Аббод кивнул себе под нос, задумавшись о случаях создания богов в истории человечества: диких, рациональных, примитивных, изощренных… но всегда непредсказуемых. Неважно, как он был сотворен – бог всегда идет собственной дорогой. К божественным прихотям нельзя относиться легкомысленно.

– Бог каждый раз заново появляется из хаоса, – продолжал аббод. – Мы этого не контролируем; мы лишь знаем, как создать бога.

Он чувствовал, как во рту накапливается сухое электричество страха, как вокруг растет необходимое напряжение. Бог должен возникать частично из страха, но не из него одного.

– Мы должны благоговеть перед своим творением, – сказал он. – Должны быть готовы обожать, слушаться, молить и покоряться.

– «Обожать и слушаться», – пробормотали ученики по его подсказке. Благоговение исходило от них волнами.

«О да, – подумал аббод: бесконечные возможности и бесконечная опасность, вот где мы сейчас оказались. Ткань нашей вселенной вплетена в эти мгновения».

– Сначала мы вызываем к существованию полуформу, агента того бога, которого собираемся создать. – Он поднял руки и рассек поток силы, струящийся между двумя стенами, рассыпав по залу маленькие вихри.

В движении он ощутил одновременность, временной разрыв в своей вселенной, и внутреннее осознание образов рассказало ему о трех вещах, происходящих разом. Перед мысленным взором встало видение – его собственный брат Аг Эмолирдо, длинноносый, похожий на птицу человек, залитый бледным светом, стоит на далеком Мараке и беспричинно рыдает. Это видение перетекло в образ руки, один из пальцев которой вдавливал кнопку в корпус маленькой зеленой коробочки. В это же мгновение аббод увидел, как сам стоит с поднятыми руками, а из пси-стены позади него выходит шриггар – смертоносный чаргонский ящер.

Послушники ахнули.

С томной медлительностью ужаса аббод опустил руки и повернулся. Да, это был настоящий шриггар – существо столь высокое, что в этой комнате ему приходилось пригибаться. Из коротких лап торчали огромные острые когти. Узкая голова с раскрытым крючковатым клювом, в котором виднелся раздвоенный язык, повернулась налево, потом направо. Стебельчатые глаза вращались, дыхание наполнило комнату болотным смрадом.

Внезапно клюв захлопнулся: «Клац!»

Когда он открылся снова, из него раздался голос: низкий и бестелесный, он звучал без всякой синхронизации с пастью и языком шриггара.

– Бог, которого вы создаете, может умереть при рождении. Подобные вещи происходят в свой срок и своими путями. Я стою на страже в полной готовности. Будет война, и будет город из стекла, где строят свои жизни существа с высоким потенциалом. Будет время для политики и время жрецам возбояться последствий своей дерзости. Все это должно миновать ради достижения неведомой цели.

И шриггар стал медленно растворяться – сначала голова, потом огромное тело, покрытое желтой чешуей. Там, где он стоял, собралась лужа теплой коричневой жидкости и потекла по залу, мимо ног аббода, мимо сидящих послушников.

Никто не смел шевельнуться. Все знали, что нельзя добавлять в уравнение случайную силу, пока не иссякли последние вспышки пси.

Глава третья

Любой, кто хоть раз чувствовал, как по коже бегут мурашки от электризующего осознания невидимого присутствия, познал первичное ощущение пси.

– Халмирах, аббод Амеля, «Пси и религия», предисловие

Стискивая руки за спиной так, что костяшки пальцев побелели, Льюис Орн мрачно смотрел из окна второго этажа на хамальское утро. В безоблачном небе поднимался над далекими горами огромный желтый шар солнца. День обещал быть жарким.

За спиной раздавались царапающие звуки стилуса, которым оперативник Бюро по Контролю и исправлению делал на трансляционной бумаге заметки о только что проведенной беседе. Бумага передавала записанные слова на ожидающий его корабль.

«Ну, допустим, я зря нажал экстренную кнопку, – думал Орн. – Но у этого умника нет никакого права меня драконить! В конце концов, это мое первое задание. Нельзя ожидать, что я справлюсь идеально в первый же раз».

Скрип стилуса начинал действовать на нервы.

Квадратный лоб Орна прорезали тревожные складки. Опершись левой рукой на грубую деревянную раму окна, правой он взъерошил жесткую щетину коротко стриженных рыжих волос. Свободный покрой белого форменного комбинезона – стандартной одежды агентов ПП – подчеркивал его коренастое сложение. Широкое лицо Орна налилось кровью. Он чувствовал, что колеблется между гневом и желанием дать волю своенравному характеру, который обыкновенно держал в узде.

«Если я ошибся насчет этого места, меня выкинут со службы. Между Контролем-исправлением и ПП слишком много тёрок. Этот болван из КИ был бы рад выставить нас дураками. Но, клянусь богом, если я прав про Хамал, им придется попрыгать!»

Орн тряхнул головой.

«Хотя, наверное, я все-таки ошибся».

Чем дольше он об этом думал, тем отчетливей ему казалось, что было глупо вызывать КИ. Население Хамала, скорее всего, неагрессивно по природе. Очень вероятно, нет никакой опасности того, что ПП предоставляет технологическую базу для вооружения потенциальному разжигателю войн.

И все же…

Орн вздохнул. Его не отпускало туманное, расплывчатое беспокойство. Чувство напоминало момент перед пробуждением, когда мозг затопляет смутное осознание происходящего и действие, мысль и эмоция сливаются в одно.

Кто-то грузно спустился по лестнице на другом конце дома. Пол под ногами Орна затрясся. Здание было старое – казенная гостиница, сложенная из грубых бревен.

В комнате стоял кислый запах множества прошлых жильцов и неряшливой уборки.

Из окна второго этажа Орн видел часть мощеной булыжником рыночной площади деревни Питсибен. За нею можно было разглядеть широкую полосу гребневой дороги, поднимавшейся с равнин Рогга. По ней тянулась двойная цепь подвижных фигурок: это крестьяне и охотники шли на питсибенский рынок. Над дорогой висела янтарная пыль, слегка размазывая пейзаж и придавая ему романтическую мягкость.

Крестьяне ступали по дороге тяжело, покачиваясь в такт шагам и склонившись вперед, к ручкам своих низких двухколесных тачек. Они были одеты в длинные зеленые пальто, желтые береты, одинаково заломленные на левое ухо, желтые штаны с манжетами, потемневшими от дорожной пыли, и открытые сандалии, из которых торчали узловатые пальцы, растопыренные, будто лапы ездовых животных. На их тачках высились горы зеленых и желтых овощей, словно специально выдержанные в той же пастельной цветовой гамме.

Охотники в коричневых костюмах двигались в ногу с вереницей, но держались сбоку, будто охраняли фланг. Они вышагивали, высоко подняв головы, покачивая перьями на кепках. На одной руке каждый нес под залихватским углом ружье с раструбом, а на левом плече болталась подзорная труба в кожаном чехле. За охотниками семенили их ученики-помощники с трехколесными тачками; оттуда свешивались крохотные болотные олени, пятнистые утки и порджо – змеехвостые грызуны, которых хамаляне считали деликатесом.

В отдаленном устье долины Орн видел темно-красный шпиль корабля КИ, спустившегося на планету в клубах пламени сегодня сразу после рассвета по сигналу его передатчика. Корабль тоже как будто окутывала сонная дымка – его очертания скрывались в голубом дыму, который исходил от кухонных печей крестьянских домишек, рассыпанных по долине. Красная громада корабля высилась над домами, нелепая на их фоне, словно елочная игрушка, забытая великанами после праздников.

На глазах у Орна один из охотников помешкал, достал трубу и пригляделся к кораблю КИ. Судя по виду, он испытывал лишь легкое любопытство. Такое поведение не вязалось ни с какими ожиданиями; оно просто-напросто ни с чем не вязалось.

Клубы дыма и жаркое желтое солнце, словно сговорившись, придали сельскому пейзажу летний вид – пышная зелень за маревом пастельной жары. По большому счету, сцена была мирная, и глубоко в душе Орна всколыхнулась горечь.

«Проклятье! Плевать мне, что говорят КИ. Я правильно их вызвал. Эти хамаляне что-то скрывают. Никакие они не мирные. Ошибку совершил не я, а тот тупица, который первым вошел с ними в контакт и начал разливаться про то, какое огромное значение мы придаем мирной истории!»

Тут до Орна дошло, что скрип стилуса затих. Сотрудник КИ прочистил горло.

Орн развернулся и посмотрел в другой конец комнаты.

Агент КИ расположился за грубым столом подле не заправленной постели Орна. По столу перед ним были разбросаны бумаги и папки. На одной из стопок лежало миниатюрное записывающее устройство. КИшник сидел, сгорбившись, на массивном деревянном стуле.

Это был большеголовый долговязый человек со слишком крупными чертами лица, грубой обветренной кожей, растрепанными темными волосами и оплывшими веками. Они придавали его лицу выражение надменного высокомерия, которое словно было обязательным для всех сотрудников КИ. Агент носил перелатанную синюю полевую форму без знаков отличия. При встрече он представился как Умбо Стетсон, глава оперативников КИ в этом секторе.

«Глава оперативников, – подумал Орн. – С чего бы им посылать сюда высокое начальство?»

Стетсон заметил, что на него смотрят, и заговорил:

– Полагаю, большую часть мы уяснили. Давай только проверим еще раз на счастье. Ты сел здесь десять недель назад, верно?

– Да. Меня спустили на шлюпке с транспортного корабля ПП «Арнеб редискавери».

– Это было твое первое задание?

– Я уже говорил. Я закончил Уни-Галакта с выпуском 07-го года и прошел стажировку на Тимурлене.

Стетсон нахмурился.

– А потом они послали тебя прямо сюда, на эту недавно переобнаруженную захолустную планету?

– Все так.

– Ясно. И ты отправился, весь полный ПэПэшного духа, этакого миссионерского желания послужить на пользу человечеству и все прочее.

Орн покраснел, потом насупился.

Стетсон кивнул.

– Вижу, в старом добром Уни-Галакта по-прежнему учат чепухе про «культурное Возрождение». – Он положил руку на сердце и заговорил карикатурно воодушевленным голосом: – «Наша миссия – воссоединить потерянные планеты с центрами культуры и промышленности и возобновить славное шествие человечества, столь безжалостно прерванное Рубежными войнами!»

А потом сплюнул на пол.

– Думаю, все это можно опустить, – пробормотал Орн.

– Тут ты о-о-очень прав, – сказал Стетсон. – Так, ну и что ты привез с собой на этот очаровательный курорт?

– У меня был словарь, составленный первоконтактником, но он оказался довольно отрывочным в…

– Кто этот первоконтактник?

– На словаре указано имя «Андре Буллон».

– О… не родственник ли Верховного комиссара Буллона?

– Не знаю.

Стетсон что-то нацарапал у себя в бумагах.

– И в отчете первоконтактника говорится, что это совершенно особенное место, мирная планета с примитивной земледельческо-охотничьей экономикой, так?

– Верно.

– Ага. А что еще ты привез с собой в этот цветущий сад?

– Обычные рабочие материалы и отчеты… и передатчик, конечно.

– И два дня назад нажал кнопку экстренного вызова, так? Ну и как тебе, быстро мы прилетели?

Орн мрачно уставился на пол.

Стетсон продолжал:

– Полагаю, твоя эйдетическая память напичкана всякой культурно-медицинско-индустриально-технологической информацией.

– Я полностью квалифицированный агент ПП!

– Выдержим минуту благоговейного молчания, – парировал Стетсон.

Внезапно он хлопнул ладонью по столу.

– Чертов идиотизм! Политические интриги и ничего более!

Орн рывком вернулся в реальность.

– Что?

– Все эти махинации ПП, сынок. Демагогия, которая продлевает несколько политических жизней, подвергая опасности всех нас. Попомни мои слова: однажды мы переобнаружим лишнюю планету; мы снабдим ее население индустриальной базой, которой оно не заслуживает, а потом увидим новую Рубежную войну, призванную положить конец всем Рубежным войнам!

Орн, сверкая глазами, сделал шаг вперед.

– Черт, а зачем я, по-вашему, нажал экстренную кнопку?

Стетсон откинулся на стуле. Вспышка помогла ему восстановить спокойствие.

– Дружище, именно это мы сейчас и пытаемся выяснить. – Он постучал стилусом по передним зубам. – Так почему ты нас вызвал?

– Я вам уже сказал! Потому что… – Он махнул рукой в сторону окна.

– Тебе стало одиноко и захотелось, чтобы КИ прилетели подержать тебя за руку, так?

– Ой, да идите к черту! – гаркнул Орн.

– Всему свое время, сынок. Всему свое время. – Набрякшие веки Стетсона, казалось, еще отяжелели. – Так… что там дурачье из ПП учит вас нынче искать?

Орн проглотил очередную гневную отповедь.

– Следы войн.

– Что еще? Но давай поконкретнее.

– Мы ищем укрепления, военные игры среди детей, занятия строевой подготовкой или другие признаки подобных групповых действий…

– Например, ношение формы?

– Конечно! Боевые шрамы, ранения и следы боевых действий на зданиях, уровень медицинских познаний в лечении ранений, признаки масштабных разрушений… ну, и все такое.

– Физические доказательства. – Стетсон покачал головой. – Ты считаешь, этого достаточно?

– Черта с два, нет, не считаю!

– Тут ты о-о-очень прав, – сказал Стетсон. – Хм-м-м… Давай-ка копнем поглубже. Я не совсем понимаю, чем тебя встревожил здешний честной народ.

Орн со вздохом пожал плечами.

– В них нет никакого огня, задора. Никакого юмора. Они живут в состоянии вечной серьезности, почти мрачности.

– Вот как?

– Ага. Я… я… э-э-э… – Орн облизнул губы. – Я… кхм… сказал Совету вождей, что наш народ очень заинтересован в стабильном источнике фрулаповых костей для производства чайных блюдечек из костяного фарфора под левую руку.

Стетсон резко подался вперед.

– Что?

– Ну, они все время такие серьезные, черт побери. Я терпел, сколько мог, а потом… э-э-э…

– И что было дальше?

– Они запросили подробное описание фрулапа и стандартный метод подготовки костей к транспортировке.

– Что же ты им сказал?

– Ну, я… В общем, опираясь на мое описание, они решили, что на Хамале фрулапы не водятся.

– Ясно, – сказал Стетсон. – Так вот что с этой планетой не так – фрулапы не водятся.

«Перебор, – подумал Орн. – Ну почему у меня не выходит держать свой огромный рот закрытым? Теперь он решит, что я спятил!»

– А крупные кладбища, национальные памятники, что-нибудь подобное? – спросил Стетсон.

– Ни одного. Однако у них есть обычай хоронить покойников вертикально, а над головой сажать фруктовое дерево. И фруктовые сады встречаются просто огромные.

– Думаешь, это что-то значит?

– Мне от этого не по себе.

Стетсон сделал глубокий вдох, откинулся назад. Постучал стилусом по столу, уставившись в пространство. Но вскоре снова заговорил:

– А как им дается переобучение?

– Промышленный аспект их очень заинтересовал. Вот почему я оказался в деревне Питсибен. Мы обнаружили неподалеку месторождение вольфрама и…

– Ну а что их медики? – перебил Стетсон. – Познания в лечении ран и тому подобное?

– Трудно сказать, – ответил Орн. – Вы же представляете себе врачей. Они убеждены, что уже все знают, и не поймешь, что же им известно на самом деле. Но все-таки я помаленьку разбираюсь.

– На каком уровне их медицина в целом?

– Неплохое базовое представление об анатомии, хирургии и лечении переломов. Однако в познаниях о лечении ранений мне не удалось найти системы.

– Есть какие-нибудь догадки о том, почему планета такая отсталая? – спросил Стетсон.

– Их история гласит, что население Хамала пошло от шестнадцати выживших – одиннадцати женщин и пятерых мужчин – с тритсахинского крейсера, выведенного из строя на раннем этапе Рубежных войн. Они спустились на шлюпке со скудным набором снаряжения и еще более скудным – навыков. Как я понял, среди них были в основном уцелевшие из машинного отсека.

– Так они и просидели тут, пока не появилась ПП, – сказал Стетсон. – Чудно. Просто чудно.

– Это было пятьсот стандартных лет назад, – сказал Орн.

– И этот кроткий народец до сих пор живет охотой и земледелием, – пробормотал Стетсон. – О, как чудно. – Он бросил на Орна пристальный взгляд. – Если допустить, что у местных есть склонность к агрессии, сколько времени пройдет, прежде чем эта планета станет представлять несомненную военную угрозу?

– Что ж, в системе есть две необитаемые планеты, на которых можно организовать добычу ресурсов. Ну, я бы сказал, двадцать – двадцать пять С’лет после того, как они заложат промышленную основу у себя на планете.

– А сколько пройдет времени, прежде чем агрессивное ядро додумается уйти в подполье, так что нам придется разнести планету на куски, чтобы до них добраться?

– Теми темпами, что сейчас, им хватит года.

– Начинаешь понимать, какую очаровательную проблемку вы со своими дурачками из ПП нам создаете? – Стетсон обвиняюще ткнул пальцем в сторону Орна. – А мы попробуй только чуть оступиться! Что начнется, если мы объявим планету агрессивной, приведем оккупационные силы, а ваши проклятые шпионы выяснят, что мы ошиблись? – Он стиснул руку в кулак. – Вот!

– Они уже начали строить фабрики для производства механических орудий, – сказал Орн. – Времени зря не теряют. – Он пожал плечами. – Впитывают абсолютно все, будто темная мрачная губка.

– Как поэтично, – рыкнул Стетсон. Он рывком поднял свое долговязое тело со стула и вышел на середину комнаты. – Пойдем-ка, взглянем поближе. И я тебя предупреждаю, Орн, у КИ есть дела поважнее, чем нянчиться с ПП.

– Да вам только дай выставить нас кучкой дуболомов, – сказал Орн.

– Тут ты о-о-очень прав, сынок. Уж совесть меня за это не замучает.

– Ну и что такого, если я ошибся! Первый…

– Посмотрим, посмотрим. Давай-ка. Поедем на моем багги.

«Ну все, понеслась, – подумал Орн. – Этот шарлатан не станет даже по сторонам смотреть, когда намного проще сложить руки и издеваться над ПП. Мы еще не начали, а мне уже конец».

Глава четвертая

Одним из фундаментальных условий конструирования религии для любого вида являются вычленение и ненарушение тех саморегулирующихся систем, от которых зависит выживание этого вида.

– «Религиозная инженерия», полевое руководство

Когда Орн и Стетсон вышли на мощеную улицу, жара уже начала набирать силу. Желто-зеленый флаг над гостевым домом Питсибена безжизненно обмяк на флагштоке.

Вся деятельность как будто замедлилась. Флегматичные хамаляне группками стояли подле укрытых полотняными навесами овощных лотков, хмуро глазея на припаркованный перед входом транспорт КИ.

Багги оказался обычным белым двухместным везделетом в форме капли, с окном по всему периметру и турбиной сзади.

Орн и Стетсон сели и пристегнули ремни безопасности.

– Вот о том и речь, – сказал Орн.

Стетсон запустил турбину, которая заурчала, набирая мощность, выжал сцепление. Багги несколько раз подпрыгнул на булыжниках, пока не включилась гиропружинная система, а потом аккуратно и точно повернул мимо лотков с овощами.

– В смысле, «о том и речь»? – спросил Стетсон поверх гула турбины.

– Да о тех увальнях. В любой другой точке вселенной ваш багги обступили бы толпой, пялились через решетку вентиляции на турбину, под днище поднырнули, чтобы подвеску разглядеть. А эти козлы просто стоят поодаль, мрачные как ночь.

– Фрулапов у них нет, – сказал Стетсон.

– Ну!

– Как думаешь, почему они так себя ведут?

– Думаю, им приказали.

– А может, они просто робкие?

– Ладно, забудьте тогда.

– Из твоих отчетов я понял, что на Хамале нет фортифицированных деревень, – сказал Стетсон. Он притормозил, чтобы протиснуться между двумя низко посаженными тачками. Владельцы тачек едва одарили багги взглядом.

– Я не видел, – сказал Орн.

– Строевой подготовки в больших группах не проводят?

– Я не видел.

– И никакого тяжелого вооружения?

– Я не видел.

– Да что ты заладил, «не видел, не видел»? – взорвался Стетсон. – Подозреваешь, они что-то скрывают?

– Да.

– Почему?

– Потому что все на этой планете как-то не сходится. А когда все не сходится, значит, каких-то кусков не хватает.

Стетсон отвлекся от дороги и бросил на Орна внимательный взгляд.

– Не доверяешь им, значит.

Багги резко вильнул за угол – Орн вцепился в ручку дверцы – и очутился на широкой гребневой дороге.

– Я еще в самом начале вам об этом сказал.

– Для нас нет большего удовольствия, чем копаться в смутных подозрениях ПП.

– Уж лучше я допущу ошибку, чем вы, – прорычал Орн.

– Ты, должно быть, заметил, что они строят почти все из дерева, – сказал Стетсон. – На их уровне технологического развития деревянные строения обычно свидетельствуют о мирном существовании.

– Если, конечно, мы правильно судим… – Орн обвел жестом окрестности, – …об уровне их технологического развития.

– Этому вас в старом добром Уни-Галакта учат?

– Нет. Моя собственная догадка. Если у них есть артиллерия и мобильная кавалерия, каменные укрепления бесполезны.

– Откуда у них кавалерия? Согласно твоим отчетам, на Хамале нет верховых животных.

– Это значит только, что я их не нашел… пока!

– Ладно, – сказал Стетсон. – Буду рассуждать логически. Ты говорил про оружие. Какое оружие? Я не видел ничего тяжелее ружей, с которыми ходят здешние охотники.

– Если у них есть пушки, это объяснит очень многое, – сказал Орн.

– Например, отсутствие каменных укреплений?

– Вот именно, черт возьми!

– Интересная теория. А кстати, как они изготавливают ружья?

– Штучное производство, их делают опытные мастера. У них есть что-то вроде гильдии.

– Что-то вроде гильдии. Ну, дела! – Стетсон резко остановил багги на пустынном участке дороги и заглушил турбину.

Орн молча огляделся. Вокруг царило знойное, сонное спокойствие. Кое-где по пыльным колеям хребтовой дороги пробирались прыгучие насекомые.

Его охватило тревожное чувство, будто он раньше уже бывал в точно такой же ситуации, в этих самых обстоятельствах, что его жизнь была бесконечным повторением, колесом, из которого не сбежать.

– Первоконтактник видел какие-нибудь следы пушек?

– Вы же знаете, что нет.

Стетсон кивнул.

– Хм-м-м-м.

– Но это могло быть случайностью, а могло и умыслом, – заметил Орн. – Тупица в первый же день облажался, сказав местным, как нам важно, чтобы население на переоткрываемых планетах было мирным.

– Ты в этом уверен?

– Я слышал запись.

– Тогда ты о-о-очень прав, – сказал Стетсон. – Для разнообразия. – Он выскользнул из багги. – Пойдем-ка. Поможешь.

Орн вышел со своей стороны.

– Зачем мы остановились?

Стетсон подал ему конец измерительной ленты.

– Будь любезен, приложи эту идиотскую рулетку вон там к краю дороги, хорошо?

Орн повиновался. Пластиловый кончик ленты холодил кожу, между пальцами набилась пыль. В воздухе пахло землей и затхлой растительностью.

Как оказалось, ширина гребневой дороги составляла чуть менее семи метров.

Стетсон объявил об этом, записывая цифру в блокнот.

И пробормотал что-то о «линиях регрессии».

Они вернулись в багги и снова отправились в путь.

– Какое значение имеет ширина дороги? – спросил Орн.

– Мы в КИ запустили прибыльный побочный бизнес – омнибусы продаем, – сказал Стетсон. – Просто хотел проверить, поместятся ли наши последние модели на здешних улицах.

– Хохмач! – рыкнул Орн. – Видно, КИ становится все труднее и труднее окупать свое содержание.

Стетсон рассмеялся.

– Ты о-о-очень прав! Мы еще собираемся запустить производство тоника от нервов для агентов ПП. На этом уж точно бюджет подлатаем.

Орн откинулся поглубже в свой угол и мрачно нахохлился.

«Все, мне конец. Этот главный остряк-оперативник не найдет ничего такого, чего не сумел найти я. Не было у меня разумной причины звать КИ, кроме того, что тут все как-то не сходится».

Стетсон повернул багги – дорога нырнула вправо и вниз через рощицу.

– Наконец-то мы убрались с высоты, – сказал он.

– Если бы проехали прямо, попали бы в болото.

– Да ну?

Дорога привела их в устье широкой долины, исчерченной полосами деревьев, посаженных для защиты от ветра. Из-за деревьев в неподвижный воздух кольцами поднимался дымок.

– Что там за дым? – спросил Стетсон.

– Крестьянские дома.

– Ты проверял?

– Да! Проверял!

– Какой обидчивый.

Дорога провела их к самой реке и дальше, по деревянному мосту с каменными опорами. На дальней стороне моста Стетсон затормозил и уставился на две узкие колеи от тачек, вьющиеся по берегу реки.

Потом они снова отправились в путь, к новому гребню.

За канавами, обрамлявшими дорогу, виднелись ограды из бруса.

– Зачем им ограды? – спросил Стетсон.

– Чтобы отмечать границы владений.

– А почему из бруса?

– Чтобы болотные олени не забредали, – ответил Орн. – Это резонно.

– Ограды из бруса для границ и от болотных оленей, – произнес Стетсон. – А какого размера эти олени?

– По множеству свидетельств – книги, чучела и прочее, – самые крупные особи достигают полуметра.

– И дикие.

– Очень дикие.

– Не самый подходящий вариант для кавалерии, – сказал Стетсон.

– Они точно исключаются.

– Значит, ты уже изучил эту тему.

– Очень внимательно.

КИшник задумчиво сжал губы.

– Давай-ка еще раз пройдемся по их правительству, – заговорил он наконец.

Орн повысил голос, перекрывая турбину, зашумевшую, когда багги принялся натужно взбираться на следующий хребет.

– В каком смысле?

– Что там у них с наследованием?

– Право членства в Совете, кажется, переходит к старшему сыну.

– Кажется? – Стетсон провел багги вверх по крутому склону и на дорогу, которая повернула направо вдоль по гребню.

Орн пожал плечами.

– Ну, они пытались запудрить мне мозги какой-то выборной процедурой на случай если старший сын умер, а наследников мужского пола больше нет.

– Но строй точно патриархальный?

– Точно.

– А во что они играют?

– У детей я видел юлу, рогатку, игрушечную тачку – но ничего военного не заметил.

– А взрослые?

– Во что играют взрослые?

– Да.

– Я видел игру, в которой нужно четыре команды из четырех человек. Играют на квадратном поле метров в пятьдесят шириной. Из угла в угол идут гладкие диагональные канавы. В каждом углу встают по четыре человека, и они по очереди…

– Дай угадаю, – сказал Стетсон, – они яростно ползут друг на друга по этим канавам!

– Очень смешно! Нет, они берут два тяжелых мяча с углублениями для пальцев. Один мяч зеленый, другой – желтый. Первым бросают желтый, и он катится по канаве. Зеленый мяч нужно бросить так, чтобы он попал в желтый на пересечении.

– И он никогда не попадает.

– Иногда попадает. Скорость не предугадать.

– А когда попадает, все кричат ура, – сказал Стетсон.

– Зрителей нет.

– Вообще нет?

– Я не…

– …видел, – закончил Стетсон. – В общем, звучит как мирная игра. У них хорошо получается?

– На удивление неуклюже, как мне показалось. Но вроде бы им нравится. Если задуматься, это почти единственное, что приносит им хоть какое-то видимое удовольствие.

– Странный из тебя миссионер, – сказал Стетсон. – Люди не веселятся; тебя тянет влезть и начать организовывать игры.

– Военные игры, – сказал Орн. – Не думали об этом?

– А? – Стетсон на мгновение оторвал взгляд от дороги. Багги вильнул и подпрыгнул, наехав на обочину. Он рывком вернул внимание на дорогу.

– Что если кто-нибудь шустрый из ПП возьмет и сделает себя императором этой планеты? – спросил Орн. – Он мог бы даже основать собственную династию. И вы узнаете об этом только тогда, когда упадут первые бомбы или люди начнут умирать по неустановленным причинам.

– Это самый страшный кошмар КИ, – сказал Стетсон и притих.

Солнце поднималось все выше; дорога бежала мимо каменистых речных берегов, крестьянских наделов, редких кустов и приземистых яйцевидных деревьев.

Наконец Стетсон спросил:

– А что на Хамале с религией?

– Тут мне пришлось покопаться, – ответил Орн. – У них монотеизм, молятся Вышебогу Амеля. В тритсахинской шлюпке был молитвенник. Есть несколько бродячих отшельников, но, насколько мне удалось понять, отшельники – шпионы Совета. Лет триста назад какой-то святой начал вещать, что Вышебог явился ему в видении. Теперь у этого пророка есть культ, но никаких признаков религиозных трений не заметно.

– Сплошные добро и свет, – резюмировал Стетсон. – А духовенство?

– Религиозным контролем занимается Совет. Они назначают жрецов, называемых «хранителями молитвы». Стандартным считается, судя по всему, девятидневный цикл религиозных обрядов. Есть всякие сложные вариации, включающие праздники, так называемые Дни очищения и годовщину того дня, когда пророк, которого звали Аруне, телесно вознесся на небеса. Священство Амеля прислало Письмо о временном разрешении, и не сомневаюсь, что можно ожидать обычных в этом случае конференций, а потом заявления, что Вышебог заботится даже о самых малых Своих творениях.

– Я, кажется, улавливаю в твоем голосе ноту сарказма? – спросил Стетсон.

– Вы улавливаете ноту опаски, – сказал Орн. – Я уроженец Чаргона. Нашим пророком был Махмуд, по всем правилам признанный духовенством Амеля. Когда дело касается Амеля, я действую осторожно.

– Мудрый человек молится раз в неделю, а пси изучает каждый день, – пробормотал Стетсон.

– Что?

– Ничего.

Дорога нырнула в неглубокую низину между холмами, пересекла тоненький ручей и, поднявшись на новый гребень, размашисто свернула по нему налево. Вдалеке, на возвышении, виднелась новая деревня. Когда они оказались так близко, что можно было разглядеть желто-зеленый флаг над зданием управы, Стетсон остановился, открыл окно и заглушил двигатель. Ротор турбины постонал и постепенно затих. При открытом окне и с выключенным кондиционером они тут же ощутили давящую дневную жару.

По спине Орна покатились капли пота, собираясь в мокрую лужицу там, где тело соприкасалось с пластиковым углублением сиденья.

– На Хамале нет авиатранспорта? – спросил Стетсон.

– Никаких следов.

– Странно.

– Не особенно. Есть у них такое суеверие: они считают, что отрываться от земли опасно. Без сомнения, причина в том, что их предки едва спаслись из космоса. Они вообще слегка антитехнологичны, если не считать Совета – там к вопросу потенциала создания механизмов относятся с несколько большим энтузиазмом.

– Синдром машинного отсека, – пробормотал Стетсон.

– Что?

– Высокие технологии для мыслящих существ опасны, – пояснил Стетсон. – Многие культуры и субкультуры в это верят. Временами я и сам начинаю.

– Почему мы тут остановились? – спросил Орн.

– Мы ждем.

– Чего?

– Чтобы что-нибудь случилось, – ответил Стетсон. – Что хамаляне думают о мире?

– Они его очень ценят. Совет в восторге от мирной деятельности ПП. Среди простых граждан просматривается паттерн ответов, указывающий на механическую реакцию. У них есть поговорка: «Человек обретает мир в Вышебоге». Все очень последовательно.

– Орн, ты можешь мне сказать, зачем нажал на кнопку экстренного вызова? – требовательно спросил Стетсон.

Орн беззвучно пошевелил губами, потом:

– Я же вам говорил!

– Что тебя заставило? – продолжал Стетсон. – Какая последняя соломинка пригвоздила ракету к земле?

Орн сглотнул, потом тихо начал:

– Их было несколько. Во-первых, они устроили банкет в…

– Кто устроил?

– Совет. Устроили банкет в мою честь. И… э-э-э…

– Подали фрулапа, – подсказал Стетсон.

– Вы слушать будете или нет?

– Мальчик мой, я весь внимание.

Орн окинул Стетсона скептическим взглядом.

– Что-то не заметно. – Потом продолжил: – В общем, на банкете Совета подавали похлебку из хвостов порджо, в которой…

– Порджо?

– Это местный грызун. Считается деликатесом, особенно хвост. Беженцы с Тритсахина первое время выживали только на порджо.

– Значит, его подавали на банкете.

– Да. И они… в общем, повар, перед тем как подать мне миску с похлебкой, связал живого порджо какой-то веревкой, которая в горячей жидкости быстро растворилась. Тут зверек выпрыгнул из котла, обрызгав меня с головы до ног.

– И что?

– Они минут пять хохотали. Единственный раз, когда я видел, чтобы хамаляне по-настоящему смеялись.

– Хочешь сказать, они тебя разыграли, а ты до того рассердился, что нажал экстренную кнопку? Мне казалось, ты говорил, что у них нет чувства юмора.

– Слушайте, умник! Вы хоть подумали о том, кем надо быть, чтобы сунуть живого зверя в кипяток ради шутки?

– Жутковатый юмор, – согласился Стетсон. – Но все же юмор. И поэтому ты вызвал КИ?

– Поэтому тоже!

– А еще почему?

Орн описал инцидент с комическим падением в кучу фруктов.

– А они, значит, даже не рассмеялись, и это возбудило в тебе подозрения, – подытожил Стетсон.

Лицо Орна потемнело от гнева.

– Ага, и на шутку с порджо я просто обиделся! Конечно, вам уже все ясно! А я все равно прав про них всех! Давайте, делайте из этого свои выводы!

– Именно так я и собираюсь поступить, – сказал Стетсон, завел руку за приборную панель багги, вытащил микрофон и заговорил в него: – Это Стетсон.

«Ну что, я доигрался», – подумал Орн. Под ложечкой засосало, к горлу подступила кислая горечь.

Из-под панели приборов раздался гул космопередатчика, а следом:

– Корабль слушает. Как там оно? – Ровное звучание голоса намекало на работу шифровальной аппаратуры.

– У нас тут совсем беда, Хэл, – сказал Стетсон. – Срочно вызывай оккупационные силы, приоритет Первый.

Орн рывком сел прямо и уставился на агента КИ.

В передатчике застучало, а потом:

– Так все плохо, Стет?

– Хуже я не видел. Выпиши ордер на первоконтактника – это какой-то тупица по фамилии Буллон. Проследи, чтобы его уволили. Мне плевать, даже если он – родная матушка Комиссара Буллона! Чтобы назвать Хамал мирной планетой, надо быть слепым – да еще тупым вдобавок!

– С возвращением будут проблемы? – спросил голос из динамика.

– Сомневаюсь. Оперативник ПП вел себя довольно тихо, и они, пожалуй, еще не знают, что мы их раскусили.

– Скажи-ка мне на всякий случай свою метку.

Стетсон сверился с индикатором на приборной панели.

– А-восемь.

– Понял.

– Вызывай сию секунду, Хэл, – сказал Стетсон. – Я хочу, чтобы к завтрашнему дню тут было все О-формирование.

– Уже сделано.

Гул космопередатчика сменился тишиной. Стетсон убрал микрофон на место и повернулся к Орну.

– Значит, чутье подсказало?

Орн тряхнул головой.

– Я…

– Обернись.

Орн посмотрел назад, на дорогу, по которой они приехали.

– Видишь что-нибудь любопытное? – спросил Стетсон.

Орн задавил рвущуюся наружу радость.

– Вижу одного крестьянина и одного охотника с помощником – они спешат, потому что припозднились.

– Я имею в виду дорогу. Можешь считать это первым уроком методики КИ: широкая дорога, идущая по гребням, это дорога для войск. Крестьянские дороги узки и следуют водным путям. Военные дороги шире, огибают болота и пересекают реки под прямыми углами. В точности как эта.

– Но… – Орн умолк, потому что к ним приблизился охотник. Тот прошел мимо, едва бросив на багги мимолетный взгляд.

– Что в кожаном чехле у него за плечом? – спросил Стетсон.

– Подзорная труба.

– Урок второй, – продолжил Стетсон. – Для наблюдения за небом придумали телескопы. А подзорная труба – это приложение к дальнострельному оружию. По моим догадкам, у этих ружей огневой диапазон около сотни метров. То есть, можешь считать доказанным, что артиллерия у них есть.

Орн кивнул. Голова все еще шла кругом от стремительного развития событий, и он не решался позволить себе выдохнуть.

– А теперь посмотрим на ту деревню впереди. Видишь флаг? Флаги почти неизбежно зарождаются как боевые знамена. Не всегда, однако в свете всего остального можно считать его неплохой косвенной уликой.

– Ясно.

– Вспомним еще робкий характер местного населения, – продолжал Стетсон. – Подобная инертность абсолютно всегда свидетельствует о наличии могущественной военной и/или религиозной аристократии, которая подавляет технологический прогресс. Совет вождей Хамала – не что иное, как аристократия, которая весьма искусно использует для государственного управления религию, а также шпионов – еще один неизбежный продукт войны.

– Они и в самом деле аристократы, – согласился Орн.

– Правило номер один наших учебников, – сказал Стетсон, – гласит, что в любой ситуации, где есть имущие и неимущие, есть позиции, которые приходится защищать. А это всегда означает наличие армии – зовешь ты ее войсками, полицией или гвардией. Готов поставить последний кредит на то, что эти игровые поля с зелеными и желтыми шарами – на самом деле учебные полигоны.

Орн сглотнул.

– Я должен был догадаться.

– Ты и догадался. Подсознательно. Все, что здесь не так, ты заметил подсознательно. И встревожился до чертиков. Потому и нажал экстренную кнопку.

– Пожалуй, вы правы.

– И еще урок. Самый важный показатель при определении агрессивности: мирные народы, по-настоящему мирные, мир вообще не обсуждают. У них развилась динамика ненасилия, в которой обычная концепция мира даже не фигурирует. Они о нем и не думают. Единственная причина развить более чем пассивный интерес к миру в том смысле, в каком мы его понимаем, – это постоянный и жестокий контраст войны.

– Конечно. – Орн сделал глубокий вдох и вгляделся в деревню, стоящую на возвышенности перед ними. – Но как же отсутствие укреплений? У них нет животных для кавалерии и…

– Можно не сомневаться, что артиллерия у них есть. Хм-м-м… – Стетсон потер подбородок. – Ну, пожалуй, этого достаточно. Мы без сомнения обнаружим здесь паттерн, который вычеркивает мобильную кавалерию из уравнения и не позволяет строить каменные фортификации.

– Наверное.

– Случилось тут примерно вот что, – сказал Стетсон. – Первоконтактник, этот тупица, чтоб ему гнить в военной тюрьме, сделал про Хамал неверные выводы. Он раскрыл наши карты. Хамаляне собрались, объявили перемирие, спрятали или замаскировали все, что хоть как-то связано с военным делом, предупредили граждан, а потом сосредоточились на том, чтобы выжать из нас все, что возможно. Они уже послали делегацию на Марак?

– Да.

– Этих придется тоже подхватить.

– Само собой, – кивнул Орн. Он начинал ощущать, как его затапливает чистая волна облегчения, но со странной примесью тревоги где-то в глубине. Его собственная карьера оказалась вне опасности, но он подумал о том, что теперь случится с Хамалом и каковы будут последствия. Полное О-формирование! Военная оккупация творила ужасные вещи и с оккупантами, и с оккупированными.

– Думаю, оперативник КИ из тебя получится неплохой.

Орн резко вынырнул из раздумий.

– Из меня… что?

– Я тебя вербую, – сказал Стетсон.

Орн уставился на него.

– А вам можно?

– В нашем правительстве еще осталось несколько сметливых ребят. Можешь считать за данность, что у КИ есть такие полномочия. – Агент нахмурился. – Мы слишком многих своих оперативников находим именно так – в одном шаге от катастрофы.

Орн сглотнул.

– Это… – Он замолк, потому что мимо транспорта КИ прошел крестьянин, толкая перед собой скрипучую тачку.

Они со Стетсоном проследили взглядом за тем, как ловко покачивалась спина крестьянина, как крепко он ставил ноги на пыльную дорогу, как гладко катилась тачка с наваленной на ней горой овощей.

– Вот я фрулап леворукий! – пробормотал Орн и ткнул пальцем в удаляющуюся спину. – Это и есть ездовые животные для кавалерии. А тачка – колесница!

Стетсон хлопнул правым кулаком по раскрытой ладони.

– Черт подери! И ведь прямо у нас перед глазами! – Он мрачно улыбнулся. – Завтра, когда появится О-формирование, тут будет немало удивленных и сердитых лиц.

Орн молча кивнул, досадуя, что нет никакого другого способа предотвратить опасность военных вылазок в космос. И подумал: «Хамалянам нужна другая религия – которая показала бы им, как держать свою жизнь в гармонии с планетой, а планету – в гармонии со вселенной».

Но учитывая, что развитие всех религий контролировал Амель, надеяться на такое не приходилось. Религиозной системы, продвигающей гармонию, не существовало – на Чаргоне точно… и даже на Мараке.

А уж на Хамале – никаких шансов.

Глава пятая

Каждому разумному существу необходима религия в какой-то форме.

– Ноа Аркрайт, «Священные тексты Амеля»

Умбо Стетсон мерил шагами капитанский мостик своего разведывательного крейсера. Его ботинки гулко стучали по полу, который во время полета являлся задней стеной мостика. Сейчас корабль – блестящая красно-черная башня высотой в четыреста метров – стоял вертикально на хвостовых плавниках. Через открытые шлюзы мостика в полутора сотнях метров внизу виднелись густые кроны джунглей планеты Гина III. Над горизонтом, примерно в часе от заката, висело масляно-желтое солнце.

Ситуация на Гине складывалась отвратная, и ему не хотелось отправлять в такое место неопытного оперативника. Особенно паршиво было от того, что этого конкретного оперативника завербовал в КИ глава сектора по имени Умбо Стетсон.

«Я его к нам зазвал, а теперь отправляю на смерть», – думал Стетсон.

Он бросил взгляд в другой конец мостика, на Льюиса Орна – ныне младшего полевого оперативника КИ с новеньким дипломом.

Вышколенного… и умного, но еще ни разу не бывавшего в деле.

– Взять бы да просто соскрести с этой планеты все живое подчистую, – пробормотал Стетсон. – Чтоб стала гладкая, как яйцо! – Он прервал свои метания и мрачно высунулся из открытого шлюза по правому борту на почерневший от пламени круг, выжженный крейсером в траве поляны.

Втянув голову обратно в шлюз, глава сектора замер, как обычно сгорбившись. Мешковатая пятнисто-синяя форма делала его сутулость еще более заметной. Хотя в ходе этой операции он располагал полномочиями адмирала дивизии, на форменной одежде не было никаких отличительных знаков. Весь его облик поражал какой-то растрепанной неопрятностью.

Орн стоял у противоположного шлюза, изучая покрытый джунглями горизонт.

Там, слишком далеко, чтобы разглядеть, что-то поблескивало – должно быть, город. Время от времени он бросал взгляд на панель управления, на хронометр над нею, на большую транслитовую карту их местонахождения, опущенную с верхней переборки. Было немного не по себе – Орн очень остро ощущал, как переигрывают его привыкшие к тяжелым планетам мышцы на Гине III, гравитация которой достигала лишь семи восьмых по терранскому стандарту. Зуд от хирургических шрамов на шее, куда ему вживили микрокоммуникационное оборудование, сводил с ума. Он почесался.

– Ха! – гаркнул Стетсон. – Политики!

В шлюз со стороны Орна влетело изящное черное насекомое с похожими на ракушки крыльями и опустилось на его коротко остриженные рыжие волосы. Орн бережно снял существо с головы и отпустил. Оно снова попыталось сесть на прежнее место. Он увернулся. Насекомое пересекло мостик и вылетело в шлюз возле Стетсона.

Новенькая синяя форма Орна не скрывала его крепкого сложения. Ее накрахмаленная свежесть придавала ему армейского лоска, но что-то в этом широком асимметричном лице не давало относиться к нему до конца серьезно.

– Мне уже надоело ждать, – сказал Орн.

– Это ему-то надоело! Ха!

– С Хамала ничего не слышно?

– Забудь про Хамал! Сосредоточься на Гине!

– Да я просто так спросил, чтобы время убить.

По верхушкам океана листвы у них под ногами пробежал легкий ветерок.

Тут и там между кронами пестрели красные и фиолетовые цветы; они кланялись и кивали, будто внимательные слушатели. В открытые шлюзы струился густой запах гниющих и свежих растений.

– Ты глянь на эти проклятые джунгли! – сказал Стетсон. – Да чтоб их всех, вместе с их тупыми приказами!

Орн молча слушал, как ярится его командир.

Было очевидно, что Гина представляет собой необычную и очень опасную проблему.

Однако мысли Орна настойчиво возвращались к Хамалу. Власть на планете была захвачена, и воцарился ожидаемый кошмар. Никому до сих пор не удалось сделать так, чтобы оккупационные силы не вели себя заносчиво и не занимались обычными угнетательскими практиками – например, увозили с собой самых привлекательных и согласных женщин. Когда оккупанты наконец отчалили с Хамала, население планеты, возможно, стало мирным, но на нем остались шрамы, которые, пожалуй, не исчезнут и через сотню поколений.

Из панели над головой Орна раздался сигнал вызова. Замигала красная лампочка динамика. Стетсон бросил сердитый взгляд на позволившее себе такую наглость оборудование.

– Да, Хэл?

– Короче, Стет, только что пришли приказы. Выполняем план С. КомГО сказал, можешь сообщить полевому сотруднику засекреченные данные, а потом газуй на хрен отсюда.

– Вы их спросили, можно ли послать другого?

Орн встрепенулся, внимательно слушая. Столько секретности, а теперь еще и это?

– Отрицательно. Дело особо срочное. КомГО предполагает, что планету все равно придется подорвать.

Стетсон испепелил динамик взглядом.

– Тупоголовые, жирнозадые, безмозглые, бессердечные ПОЛИТИКИ!

Он дважды глубоко вдохнул и выдохнул.

– Ладно. Скажи им, мы согласны.

– Подтверждение уже в пути. Хочешь, я поднимусь, помогу с инструктажем?

– Нет. Я… черт побери! Спроси их еще раз, нельзя ли послать другого!

– Стет, они говорят, нужно послать Орна из-за записей на «Дельфинусе».

Стетсон вздохнул.

– Может, дадут хотя бы побольше времени на инструктаж?

– Особая срочность, Стет. Мы теряем время.

– Если это не…

– Стет!

– Что еще?

– Получено подтверждение контакта.

Стетсон вытянулся, застыв на носках.

– Где?

Орн кинул взгляд на шлюз, потом снова сосредоточился на Стетсоне.

От электризующей смеси спешки и нежелания, которой был пронизан мостик, у него крутило желудок.

– Контакт… примерно в десяти кликах, – прохрипел динамик.

– Сколько?

– Толпа. Если хочешь, я посчитаю?

– Нет. Что они делают?

– К нам торопятся. Тебе бы лучше пошевелиться.

– Ясно. Держи нас в курсе.

– Будет сделано.

Стетсон посмотрел на своего неопытного младшего полевого сотрудника.

– Орн, если решишь, что не хочешь на это задание, только слово скажи. Я тебя поддержу всеми силами.

– Зачем мне отказываться от первого же задания?

– А ты послушай, и поймешь. – Стетсон подошел к вертикальному шкафчику возле транслитной карты, вытащил белый комбинезон с золотыми знаками и бросил Орну. – Надевай, пока я рассказываю.

– Но это же форма ПП…

– Натягивай чертову форму на свою уродскую спину!

– Да, сэр, адмирал Стетсон, сэр. Сию секунду, сэр. Но я думал, что покончил со старым добрым Переобнаружением и переобучением, когда вы завербовали меня в КИ. – Он начал менять КИшную синюю форму на белую форму ПП. И, словно вспомнив, спешно добавил: – …сэр.

Крупные черты Стетсона исказила кривая ухмылка.

– Знаешь, Орн, одна из причин, почему я тебя нанял, это твоя неизменная уважительность по отношению к начальству.

Орн застегнул длинную молнию на форменном комбинезоне.

– Конечно, сэр… сэр.

– Ладно, кончай придуриваться и слушай внимательно. – Стетсон махнул рукой на транслитную карту с наложенной на нее зеленой сеткой. – Мы вот тут. – Он ткнул в карту пальцем. – А вот город, который мы пролетали, когда спускались. – Палец сместился в сторону. – Как только мы тебя сбросим, направишься к городу. Он такой огромный, что, если возьмешь примерный курс на северо-восток, точно его не пропустишь. Мы…

Снова зазвучал сигнал вызова, замигала лампочка.

– Что теперь, Хэл? – гаркнул Стетсон.

– Поменяли на план Н, Стет. Новые приказы в пути.

– Пять дней?

– Это все, что они могут дать.

– Да чтоб меня…

– КомГО сказал, дольше информацию от Верховного комиссара Буллона скрывать не получится.

– Значит, пять дней, – вздохнул Стетсон.

Орн переместился поближе к карте и спросил:

– Это очередной промах ПП?

Стетсон скривился.

– Хуже, спасибо Буллону и компании. Мы оказались в одном рывке от катастрофы, но старый добрый Уни-Галакта по-прежнему накачивает мальчишек ПэПэшной чепухой.

– Либо мы переоткроем планету, либо она однажды переоткроет нас, – сказал Орн. – По мне, так лучше уж первое.

– Ага, и однажды мы переоткроем их слишком много. Но эта Гина – совсем другая птица. Это не, я подчеркиваю, НЕ переоткрытие.

Орн ощутил, как напряглось все тело.

– Инопланетяне?

– И-НО-ПЛА-НЕ-ТЯ-НЕ, – процедил Стетсон. – Вид и культура, с которыми мы никогда раньше не контактировали. Язык, который пихали тебе в голову, пока мы летели сюда – инопланетный язык. Словарь неполный, но это все, что нам удалось собрать с миников. А теми скудными данными о местных, что у нас есть, мы с тобой не поделились, потому что надеялись выскрести тут все дочиста, и чтобы никто не узнал.

– Ну и дела! Почему?

– Двадцать шесть дней назад разведчик КИ по этому сектору прилетел на планету для рутинного осмотра. Прочесывая свою сеть мини-сникеров, чтобы считать с них данные, он заметил один лишний.

– Их?

– Нет, наш. Это был миник с «Дельфинус редискавери». О «Дельфинусе» не приходило отчетов в течение восемнадцати стандартных месяцев. Причина исчезновения неизвестна.

– Считаете, он упал сюда?

– Мы не знаем. Если он правда спустился на Гину, нам его заметить не удалось. А мы искали, сынок. Уж поверь мне, искали. Но теперь у нас есть кое-что еще. Одна мелочь, из-за которой мне хочется разнести Гину в клочья и сбежать домой, поджав хвост. У нас…

Снова раздался звук вызова.

– ЧТО ОПЯТЬ? – рявкнул Стетсон.

– Протащили над этой бандой миник, Стет. Насколько можно разобрать, они говорят о нас. Очень похоже на диверсионную группу, еще и вооруженную.

– Каким оружием?

– Внизу слишком темно, трудно сказать наверняка. Инфралуч на этом минике не работает. Но как будто какие-то винтовки. Возможно, даже с «Дельфинуса».

– Можешь поближе подобраться и рассмотреть?

– Смысла нет без инфры. Освещение там очень скудное. Но двигаются они быстро.

– Приглядывай за ними, но остальные сектора не запускай, – посоветовал Стетсон.

– Мне сколько лет, по-твоему? – с возмущением прохрипел динамик, и звук резко оборвался.

– Одно я люблю в КИ. Все тут как на подбор такие уравновешенные.

Мрачно пялясь на белую форму Орна, Стетсон провел ладонью по рту, будто съел что-то грязное.

– Зачем я это нацепил? – спросил Орн.

– Для маскировки.

– А усы клеить будем?

Стетсон невесело улыбнулся.

– КИ разработало способ бороться со всеми этими жирнозадыми политиканами. Мы запустили собственную поисковую систему и находим планеты раньше них. Нам удалось поставить на ключевых постах ПП своих шпионов. Если от них поступает сообщение о какой-нибудь опасной планете, мы отсеиваем информацию о ней.

– О.

– А потом посылаем туда какого-нибудь смышленого паренька вроде тебя… замаскированного под сотрудника ПП.

– Ничего себе. А что будет, если ПП наткнутся на меня, пока я там в ладушки с инопланетянами играю?

– Мы от тебя откажемся.

– Чепуха! Они ни за что… Эй! Вы же сказали, что это место нашел корабль КИ.

– Так и есть. А потом наш шпион в ПП перехватил рутинный запрос на отправку сюда агента-инструктора с полным набором оборудования. Запрос, подписанный офицером-первоконтактником по имени Рисо… с «Дельфинуса»!

– Но он же…

– Да, пропал. Запрос был фальшивый. Теперь ты понимаешь, почему мне хочется разнести это место? Кто осмелился бы подделать такой запрос, не зная наверняка, что на самом деле офицер-ПК исчез… или погиб?

– Стет, так какого лешего мы тут делаем? – решительно спросил Орн. – Для инопланетного контакта требуется полная команда спецов со всем…

– Для здешнего потребуется одна порция взрывчатки размером с планету, парень. Через пять дней. Если только ты не успеешь добыть им помилования. За это время толки о планете уже дойдут до Верховного комиссара Буллона. Если через пять дней Гина еще будет существовать, можешь себе представить, как политики с ней повеселятся? Мама не горюй! Орн, нам нужно, чтобы к тому моменту планета была либо одобрена для контакта, либо пуста.

– Мы позволяем себя подгонять, – сказал Орн. – Мне это не нравится. Вспомните, что было на…

– Не нравится ему!

– Должен быть другой выход, Стет. Побратавшись с алериноидами, мы в одних только физических науках получили прорыв в пятьсот лет, не говоря уже…

– Алериноиды не подбивали наших исследовательских кораблей.

– А вдруг «Дельфинус» сам здесь упал? Джунгли большие. Местные могли просто наткнуться…

– Это тебе и предстоит выяснить, Орн. Если повезет. Ответом на их запрос станешь ты – агент-инструктор Службы ПП. Но скажи-ка мне вот что, мистер ПэПэ, какой срок понадобится виду, освоившему орудия труда, чтобы стать угрозой для Галактики, – при учете всех тех данных, что хранятся у тебя в голове?

– Вы видели город, он же огромный. Им хватит полугода, чтобы укрепиться, и уже никакого…

– Ясно.

Орн тряхнул головой.

– Но представьте себе: две цивилизации, шедшие к зрелости абсолютно разными дорогами. Подумайте, сколько мы знаем разных методов для решения одних и тех же проблем. Это дало бы нам такой толчок…

– Ты прямо как лекцию в Уни-Галакта читаешь. Заканчивай мечтать, как мы пойдем рука об руку в туманное будущее.

Орн сделал глубокий вдох. Он чувствовал, что его заставляют принимать рациональные решения слишком быстро.

– Почему я? – спросил он. – Вы так торопитесь меня туда закинуть. Почему?

– Из-за списков с «Дельфинуса». В них ты еще числишься оперативником ПП со всей идентификационной информацией, снимком сетчатки и прочим. Это важно, если собираешься маскироваться под…

– Других таких у вас больше нет? Я в КИ новообращенный, но…

– Отказываешься?

– Этого я не говорил. Просто хочу знать, почему я…

– Потому что большие шишки в генштабе скормили одному из своих механических чудищ список требований. И чудище выплюнуло твое имя. Они искали кого-нибудь ловкого, надежного… и заменимого.

– Эй!

– Именно поэтому я тут инструктирую тебя, а не сижу спокойно на главном корабле. Это из-за меня ты попал в КИ. А теперь слушай внимательно: если нажмешь экстренную кнопку без причины, я лично с тебя шкуру сдеру. Нам обоим известны плюсы контакта с инопланетянами. Но если действительно попадешь в переделку, зови на помощь, и я прямо на этом крейсере грохнусь в город тебя вытаскивать. Усек?

Орн с трудом сглотнул; в горле пересохло.

– Да. И спасибо, Стет, но если…

– Мы будем поблизости, на орбите, а за нами – пять кораблей, набитых пехотой КИ, плюс контрольное судно класса IX с бомбой-планеточисткой. А решение принимаешь ты, да поможет тебе Бог! Во-первых, нам нужно выяснить, захватили они «Дельфинус» или нет, и если захватили, то где он. Потом надо понять, насколько эти болваны воинственны. Можно с ними вести дела? Или они слишком кровожадные? Какой у них потенциал?

– За пять дней?

– Ни секундой больше.

– Что мы о них знаем?

– Немного. С виду похожи на древних терранских шимпанзе, только мех синий. Лицо безволосое, кожа розовая.

Стетсон коснулся кнопки у себя на поясе. Транслитная карта над его головой превратилась в экран с застывшей на нем фигурой.

– В натуральную величину.

– Выглядит как знаменитое отсутствующее звено, – сказал Орн.

– Да, но тебе придется другое звено поискать.

– Зрачок вертикальный, – отметил Орн, внимательно разглядывая существо. Изображение гинца спереди взяли с камеры мини-сникера. Ростом он был примерно полтора метра. Тело со свисающими длинными руками слегка клонилось вперед.

Плоский нос с двумя вертикальными щелями, рот – безгубая прорезь над скошенным подбородком. На руках – по четыре пальца. Существо носило широкий ремень, на котором болтались аккуратные мешочки и непонятного назначения предметы, по-видимому, орудия труда. Или, возможно, оружие. За одной из полусогнутых ног виднелся кончик хвоста.

Стоял инопланетянин на чем-то вроде лужайки, а позади него возвышались сказочные шпили города, который они чуть раньше видели с воздуха.

– Хвосты? – спросил Орн.

– Ага. Они живут на деревьях. Мы на всей планете ни одной дороги не нашли. Зато звериных маршрутов через джунгли полно. – Лицо Стетсона потемнело. – И если сложить этот факт с тем, какой современный там город…

– Рабовладельческая культура?

– Вероятно.

– Сколько у них городов?

– Мы нашли два. Этот и еще один на дальней стороне. Второй лежит в руинах.

– Война?

– Это ты нам расскажешь. Сплошные загадки.

– Какая доля планеты покрыта джунглями?

– Суша почти вся. Есть полярные океаны, несколько озер и рек. Одна невысокая горная цепь тянется вдоль экватора примерно на две трети обхвата планеты. Следы континентального дрейфа только старые. Рельеф планеты устоялся уже давно.

– И всего два города. Вы уверены?

– Более-менее. Трудно не заметить город, когда он такого размера. – Стетсон указал на пейзаж за спиной инопланетянина. – Должно быть, две сотни километров в длину, по меньшей мере пятьдесят в ширину. И просто кишит этими существами. Мы получили довольно надежную оценку численности; согласно ей, в городе больше тридцати миллионов жителей. По объему населения это самый крупный город, о котором мы когда-либо слышали.

– Ого-го, – выдохнул Орн. – И вы посмотрите на размер этих зданий. Гинцы могли бы столько нам рассказать о градостроительстве.

– А мы, возможно, так и не успеем их послушать, Орн. Если ты не вправишь им мозги, тут останется только пепел для наших археологов.

– Должен быть другой выход!

– Я тоже так думаю, но…

Звякнул сигнал вызова.

Голос Стетсона прозвучал устало:

– Да, Хэл?

– Та шайка всего в пяти кликах, Стет. Снаряжение Орна у порога, в воздушных санях.

– Сейчас спустимся.

– А зачем сани?

– Идея Хэла. Если гинцы подумают, что это наземный багги, то могут пропустить момент, когда ты захочешь от них оторваться. А уж в воздухе мы всегда сможем тебя подхватить, сам знаешь.

– Стет, какие у меня шансы?

– Мизерные. Может, даже хуже. Скорее всего, эти головорезы захватили «Дельфинус». Мы подозреваем, ты им нужен только для того, чтобы завладеть твоим снаряжением и всеми твоими знаниями.

– Всего пять дней.

– Если не выберешься до тех пор, мы взрываем.

– Заменимый.

– Хочешь отказаться от миссии?

– Нет.

– Так я и думал. Слушай, помни о правиле черного хода, сынок. Всегда оставляй себе запасный выход.

– Прямо как вы сейчас, – сказал Орн.

Стетсон смотрел на него несколько ударов сердца, а потом:

– Точно. Давай-ка проверим устройство, которое хирурги запихнули тебе в шею.

– Я как раз хотел спросить.

Стетсон приложил руку к горлу. Его рот оставался закрытым, но Орн услышал шипение голоса, исходившее из вживленного передатчика.

– Слышишь меня, Орн?

– Слышу. Это…

– Нет! – шикнул голос. – Прикоснись к контакту микрофона. Рот не открывай. Просто двигай речевыми мышцами, не говоря вслух.

Орн повиновался, приложил руку к горлу.

– Нормально?

– Так-то лучше, – сказал Стетсон. – Слышу четко и ясно.

– Какой радиус передачи?

– Рядом с тобой всегда будет находиться сникер-реле. Когда ты не держишь руку на контакте, эта штука все равно будет передавать нам, что ты говоришь и что творится вокруг. Мы будем наблюдать за всем происходящим. Уяснил?

– Будем надеяться.

Стетсон протянул правую руку.

– Удачи, Орн. Я не шучу насчет спуститься за тобой на крейсере. Только слово скажи.

– Знаю я это слово, – сказал Орн. – «СПАСАЙТЕ!»

Глава шестая

Склонись перед Уллуа, межзвездным скитальцем Эирбов. Не допусти богохульства, не остави богохульника в живых. Да иссохнет от богохульства рот его. Да будут богохульники прокляты Богом и благословенными. Да поразит богохульника проклятье от стопы до главы его, во сне и наяву, сидя и стоя…

– Воззвание на День Баирама

Серая грязь под ногами и мрачные темные прорехи между синими деревьями чудовищных размеров – такими предстали перед Орном джунгли Гины. До земли долетал лишь слабый отблеск солнечных лучей.

Замаскированные сани Орна с отключенными параграв-юнитами тряслись и прыгали по мощным древесным корням. Буйно пляшущий свет фар то вычерчивал на стволах дуги, то упирался в грязь. В воздухе, покачиваясь на высоких ветвях, висели длинные петли ползучих растений. На лобовое стекло дождем капал конденсат, отчего пришлось включить обдув.

Орн в рулевом кресле кабины саней сражался с приборной панелью, одновременно пытаясь смотреть во все стороны, чтобы не пропустить приближение отряда гинцев-налетчиков. Его не отпускало смутное ощущение замедленной съемки, которое жители тяжелых планет всегда испытывали в условиях более слабой гравитации. К горлу подкатывала тошнота.

В воздухе вокруг трясущихся саней мелькало множество разных существ – синих и красных, зеленых и фиолетовых, блестящих и тусклых. Одни порхали неспешно, другие проносились стрелой. В двух конусах, образованных светом передних фар, клубились гинские насекомые с пушистыми крыльями. Тьма за пределами двух лучей была наполнена неумолчным стрекотом, треском, свистом и тиканьем.

Вдруг в имплантированном динамике Орна зашипел Стетсонов голос.

– Как оно там?

– Инопланетно.

– Той шайки нигде не видно?

– Никак нет.

– Ладно. Мы отчаливаем. Удачи.

У Орна за спиной раздался глубокий, раскатистый рев реактивных двигателей крейсера, поднимавшегося в небо. Все другие звуки помедлили в наступившей тишине, а потом снова начали свое пение: сначала самые громкие, потом те, что потише.

Мимо саней пролетел плотный темный предмет, мелькнул в свете фар и исчез за ближайшим деревом. Потом еще один. И еще. Призрачные тени на маятниках лиан закружили с обеих сторон. Что-то с грохотом опустилось на крышу.

Орн затормозил так резко, что тяжело нагруженные сани покачнулись, и обнаружил, что сквозь лобовое стекло смотрит на аборигена Гины. Местный, сгорбившись, сидел на капоте; зажатая в правой руке винтовка Марк ХХ, заряженная разрывной дробью, указывала Орну прямо в голову. Потрясенный внезапностью столкновения, он все же узнал оружие: оно входило в стандартную экипировку десанта на всех исследовательских кораблях ПП.

Местный как две капли воды походил на изображение с транслитного экрана, вплоть до пояса с загадочными мешочками. Четырехпалая рука, сжимавшая приклад винтовки, выглядела вполне твердой.

Орн медленно приложил руку к горлу, активировал скрытый микрофон и задвигал речевыми мышцами:

– Только что вошел в контакт. Один из шайки сидит на капоте и целится мне в голову нашей винтовкой Марк ХХ.

В имплантированном динамике зашипел голос Стетсона:

– Нам вернуться?

– Никак нет. Ожидайте. Он кажется скорее любопытным, чем агрессивным.

– Осторожнее. Нельзя предугадать реакцию незнакомого вида.

Орн снял правую руку с шеи и поднял ладонью вперед. Подумал мгновение и поднял вторую руку тоже. Универсальный символ мирного настроя: пустые руки. Дуло винтовки слегка опустилось. Он вызвал в памяти гинский язык, которым его гипнотически напичкали по дороге сюда. Очиро? Нет, это значило «народ». А! Он вспомнил громоздкое фрикативное звучание приветствия.

– Ффроираграззи, – произнес Орн.

Местный чуть сдвинулся влево и ответил на чистом высокогалактийском без малейшего акцента:

– Ты кто?

Орн поборол внезапно накатившую панику. Видеть, как безгубый рот складывает знакомые слова, было странно и жутко.

– Местный говорит на галактийском? – прошипел голос Стетсона.

Орн коснулся шеи:

– Вы сами слышали.

– Ты кто? – настойчиво повторил гинец.

Орн опустил руку.

– Я – Льюис Орн из Службы переобнаружения и переобучения. Меня прислали сюда по запросу офицера – первоконтактника с корабля ПП «Дельфинус».

– Где твой корабль? – спросил гинец.

– Высадил меня и улетел.

– Почему?

– Опаздывал на следующее задание.

Боковым зрением Орн заметил, что землю вокруг него заполонили еще тени. Сани качнуло – кто-то спрыгнул на груз, сложенный за кабиной.

Абориген перебрался на подножку саней и одним рывком открыл сдвижную дверь. Дробовик он по-прежнему держал на изготовку.

Безгубый рот снова сложился в галактийские слова:

– Что ты везешь в своем… транспорте?

– Оборудование ПП, необходимое полевому сотруднику, чтобы помочь населению переоткрытой планеты восстановить цивилизацию и экономику. – Орн кивнул на винтовку. – Вы не могли бы отвести оружие куда-нибудь в сторону? Оно меня нервирует.

Дуло не шелохнулось, все так же указывая Орну в живот.

Гинец раскрыл рот, обнажил длинные клыки и голубой язык.

– Мы не кажемся тебе странными?

– Как я понимаю, гуманоидные существа на этой планете претерпели серьезные мутационные изменения, – сказал Орн. – Что стало причиной? Жесткое излучение?

Гинец не ответил.

– Впрочем, неважно, – продолжал Орн. – Я здесь для того, чтобы помочь вам, как мы помогаем всем другим переоткрытым планетам.

– Я – Тануб, Вождь Высокой Тропы Граззи, – сказал местный. – Я решаю, кто будет помогать.

Орн сглотнул.

– Куда ты едешь? – спросил Тануб.

– Я направлялся в ваш город. Это дозволено?

Несколько ударов сердца Тануб молчал; его вертикальные зрачки то расширялись, то сужались. Этот взгляд напомнил Орну большую кошку, которая решает, напасть или нет.

Наконец Тануб сказал:

– Дозволено.

Скрытый динамик зашипел голосом Стетсона:

– Это все меняет, Орн! Мы спускаемся за тобой. Чистый галактийский, да еще Марк ХХ – это уже совсем другая история. «Дельфинус» точно у них.

Орн коснулся горла:

– Нет! Дайте мне еще немного времени.

– Зачем?

– Иначе я окажусь под перекрестным огнем! К тому же, есть у меня одна догадка про этих гинцев.

– Какая?

– Сейчас некогда. Доверьтесь мне.

Последовала долгая пауза, во время которой Орн и Тануб продолжали разглядывать друг друга. В конце концов Стетсон сдался:

– Ладно. Продолжай действовать по плану. Но разузнай, где они спрятали «Дельфинус». Если вернем себе корабль, у них не останется козыря.

– Зачем ты все время себя трогаешь? – спросил Тануб.

Орн убрал руку с горла.

– Это от нервов. Оружие меня всегда нервирует.

Тануб слегка опустил дуло дробовика.

– Может быть, продолжим путь к городу? – предложил Орн. Облизал пересохшие губы. Зеленое освещение в кабине придавало лицу гинца жутковатый зловещий вид.

– Скоро отправимся.

– Составите мне компанию? – спросил Орн. – За мной есть пассажирское сиденье.

Зрачки Тануба по-кошачьи дернулись вправо, потом влево.

– Да.

Он обернулся, гаркнул какой-то приказ во мрак джунглей, а потом залез в кабину позади Орна.

От гинца пахло мокрой шерстью и еще немного – кислотой.

– Когда можно будет ехать? – спросил Орн.

– Великое солнце скоро опустится, – сказал Тануб. – Как только взойдет Чираначурусо, мы сможем продолжать путь.

– Чираначурусо?

– Наш спутник… наша луна.

– Какое красивое слово, – сказал Орн. – Чираначурусо.

– На нашем языке это значит «рука победы», – сказал Тануб. – Она осветит нам путь.

Орн обернулся, чтобы посмотреть Танубу в лицо.

– Вы хотите мне сказать, что что-то видите в том свете, который пробивается через эти деревья?

– А ты не видишь? – спросил Тануб.

– Без фар – нет.

– У нас разные глаза, – сказал Тануб и, наклонившись к Орну, всмотрелся в его лицо. Вертикальные зрачки гинца расширились, потом сузились снова. – Ты такой же, как… другие.

– Те, что с «Дельфинуса»?

– Да.

Тут Орн заставил себя замолчать. Ему хотелось спросить про «Дельфинус», но он чувствовал, что ступает по очень узкой тропинке терпимости. Им так мало удалось выяснить о гинцах. Как они размножаются? Что у них за религия? Было очевидно, что Стетсон и стоящие за ним чины не ожидали успеха миссии. Это был отчаянный ход разменной пешкой.

Орна пронзило внезапным сочувствием к гинцам. Тануб и его товарищи не имели никакой власти над собственной жизнью. Все решения принимали перепуганные люди.

Перепуганные, доведенные до отчаяния люди, выросшие в тени ужасов Рубежной войны. Давало ли это право им судить о судьбе целого вида? Жители Гины были мыслящими существами.

Никогда до того не считавший себя особенно религиозным, Орн все же мысленно произнес молитву: «Махмуд, помоги мне спасти этот… народ».

И вдруг его захлестнуло волной внутреннего спокойствия, ощущением силы и уверенности. Он подумал: «Решения принимаю я!»

Джунгли накрыла холодная тьма, резко приглушив звуки дикой природы. Гинцы в кронах и вокруг саней подняли галдеж.

Тануб, кряхтя, поерзал в кресле.

Гинец, стоявший на багажном отсеке саней, спрыгнул на левую сторону.

– Едем, – сказал Тануб. – Медленно. Держись за моими… разведчиками.

– Как скажете. – Орн осторожно повел сани в объезд торчащего на пути корня, глядя, как свет фар выхватывает из темноты суетливые фигуры его сопровождающих.

Пока они ползли вперед, в кабине стояла тишина.

– Слегка направо, – сказал Тануб, указывая на просвет между деревьями.

Орн подчинился. Вокруг с лианы на лиану метались силуэты.

– Я любовался вашим городом с воздуха, – рискнул Орн. – Там очень красиво.

– Да, – сказал Тануб. – Весь ваш вид так считает. Почему корабль спустился так далеко от города?

– Мы не хотели садиться там, где можно что-нибудь разрушить.

– В джунглях ничего нельзя разрушить, Орн.

– Почему у вас только один большой город? – спросил Орн.

Молчание.

– Я говорю, почему…

– Орн, ты не знаешь, как у нас принято себя вести, – прорычал Тануб. – Поэтому я тебя прощаю. Город нужен для нашей расы; для ее всевечности. Наши дети должны рождаться в лучах солнца. Когда-то, давным-давно, мы строили грубые площадки на верхушках деревьев. Теперь… так делают только дикие.

В ушах Орна зашипел голос Стетсона:

– Полегче с разговорами про потомство и размножение. Тема всегда деликатная. Это яйцекладущие существа. Половые железы у них, судя по всему, скрыты под длинным мехом там, где должен быть подбородок.

«А кто решает, где должен быть подбородок?» – мимоходом подумал Орн.

– Те, кто властвует над местами рождения, властвует над нашим миром, – сказал Тануб. – Когда-то был еще один город. Мы разгромили его, разбили башни и втоптали в грязь, где джунгли смогут его поглотить.

– А много их… диких? – спросил Орн.

– С каждым сезоном все меньше, – ответил Тануб. Его голос звучал уверенно, горделиво.

– Вот откуда они берут рабов, – сказал Стетсон.

– Скоро диких не останется вовсе, – добавил Тануб.

– Вы отлично говорите по-галактийски, – заметил Орн.

– Вождь Высокой Тропы может позволить себе лучших учителей, – сказал Тануб. – Ты тоже много всего знаешь, Орн?

– Поэтому меня сюда и послали, – сказал Орн.

– Многим планетам нужно обучение? – спросил Тануб.

– Очень многим, – ответил Орн. – Ваш город… я видел там очень высокие здания. Из чего вы их строите?

– На вашем языке – из стекла, – сказал Тануб. – Инженеры с «Дельфинуса» сказали, что это невозможно. Как ты видел, они ошиблись.

На несущей волне раздался шипящий голос Стетсона:

– Культура стеклодувов! Это многое объясняет.

Замаскированные воздушные сани ползли между деревьями, а Орн размышлял об услышанном и увиденном. Стеклодувы. Вождь Высокой Тропы. Глаза с вертикальными зрачками. Живут на деревьях. Охотники. Воинственные. Рабовладельческая культура. Дети должны рождаться на солнце. Традиция? Или физическая необходимость? Обучаются быстро. «Дельфинус» и его команда провели здесь всего восемнадцать стандартных месяцев.

Один из разведчиков спустился в свет фар и помахал.

По команде Тануба Орн остановил сани. Они прождали почти десять минут, прежде чем двинуться дальше.

– Дикие? – спросил Орн.

– Возможно. Но наш отряд слишком силен, чтобы они напали. И хорошего оружия у них нет. Не бойся, Орн.

Между гигантских стволов начало пробиваться мерцание множества огней. Оно становилось все ярче и ярче – сани добрались до опушки леса и выкатились на открытое пространство травы примерно двух километров в ширину, за которым располагался город.

Орн восхищенно уставился перед собой. Шпили гинского города конусами и спиралями уходили в освещенное луной небо, поднимаясь выше самых высоких деревьев. Город казался хрупким кружевом из мостов, сияющих колонн и мерцающих точек света. Во все стороны от колонны к колонне тянулись мосты – так, что раскинувшаяся перед глазами сеть казалась одной гигантской влажной от росы паутиной.

– И все это из стекла, – пробормотал Орн.

– Что происходит? – торопливо спросил Стетсон.

Орн коснулся горла:

– Только что выбрались из джунглей, движемся к ближайшим строениям города. Они восхитительны!

– Жалко, если придется взорвать это место.

Орну вспомнилось чаргонское проклятье: чтоб ты рос как сорняк, да только головой в землю!

Тануб сказал:

– Достаточно, Орн. Останови свой транспорт.

Орн резко затормозил, и сани застыли на месте. Повсюду в лунном свете он видел вооруженных гинцев с винтовками Марк ХХ и ручными бластерами. Прямо впереди уходило в освещенное луной небо цилиндрическое здание на пьедестале со стеклянными контрфорсами. Оно показалось Орну выше, чем их крейсер в кольце опаленной травы.

Тануб наклонился к его плечу.

– Нам не удалось тебя обмануть, так ведь, Орн?

В желудке все сжалось.

– В каком смысле?

От запаха гинской шерсти в кабине было трудно дышать.

– Ты понял, что мы никак не можем быть мутировавшим вариантом вашей расы.

– Да.

– Ты мне нравишься, Орн, – сказал Тануб. – Ты станешь одним из моих рабов. Я отдам тебе отличных самок с «Дельфинуса», и ты научишь меня всему, что знаешь.

– Как вы захватили «Дельфинус»? – спросил Орн.

– Откуда тебе это известно? – Тануб отстранился, и Орн увидел вскинутое дуло винтовки.

– У вас оружие с корабля, – сказал Орн. – Мы не раздаем оружие. Наша цель – уменьшить численность вооружения по все…

– Жалкие ползучие создания! – перебил Тануб. – Вам не тягаться с нами, Орн. Мы идем высокой тропой. Наша ловкость безмерна. Мы превосходим в хитрости всех других существ. Мы поработим вас.

– Как вы захватили «Дельфинус»? – повторил Орн.

– Ха! Они привели свой корабль к нам прямо в руки, потому что у него прохудились сопла. Мы честно сказали им, что можем сделать лучше. Ваш вид производит очень несовершенную керамику.

Орн вгляделся в Тануба при тусклом свете фонаря в кабине.

– Тануб, вы слышали о КИ?

– КИ! Они расследуют и исправляют то, в чем ошиблись другие. Их существование доказывает вашу ущербность. Вы совершаете ошибки!

– Многие народы совершают ошибки.

Гинец настороженно застыл, открыл рот, обнажив длинные клыки.

– Вы захватили «Дельфинус» обманом? – спросил Орн.

Волна передатчика донесла до его слуха шипящий голос Стетсона:

– Не дразни его!

Тануб сказал:

– «Дельфинусом» управляли глупые простаки. Ваш вид крупнее; они решили, что мы слабы. – Дуло винтовки сдвинулось, ткнувшись Орну в живот. – Ты ответишь на мой вопрос. Почему ты заговорил про КИ?

– Потому что я оттуда. Я прибыл сюда, чтобы выяснить, где вы спрятали «Дельфинус».

– Ты прибыл, чтобы умереть, – сказал Тануб. – Мы спрятали ваш корабль в самом подходящем месте. За всю историю у нас не было лучшего места для того, чтобы затаиться и выбрать момент для нападения.

– Вы не видите иного пути, кроме нападения? – спросил Орн.

– В джунглях сильные убивают слабых, пока не останутся только сильные, – сказал Тануб.

– Но потом сильные начинают истреблять друг друга, – парировал Орн.

– Это аргумент слабаков!

– Или тех, кто видел, как такое мышление делает непригодными для всякой жизни целые миры – как не остается ничего ни сильным, ни слабым.

– Пройдет всего один ваш год, Орн, а мы уже будем готовы. И тогда посмотрим, кто из нас прав.

– Мне очень жаль, что вы так рассуждаете. Когда две культуры встречаются, как встретились наши, они обычно помогают друг другу. И обе выигрывают. Что вы сделали с командой «Дельфинуса»?

– Они стали рабами, – сказал Тануб. – Те из них, кто выжил. Некоторые сопротивлялись. Другие отказались учить нас тому, что нам нужно было узнать. – Он прицелился винтовкой Орну в голову. – Тебе хватит ума не отказываться, так ведь, Орн?

– Мне нет нужды отказываться, – сказал Орн. – Мы в КИ тоже учителя. Мы преподаем уроки народам, которые совершили ошибку. Вы ошиблись, Тануб. Вы сказали мне, где спрятан «Дельфинус».

– Так держать, сынок! – гаркнул Стетсон сквозь шипение несущей частоты. – Где он?

– Невозможно! – оскалился Тануб. Дуло винтовки по-прежнему указывало Орну в голову.

– Он на вашей луне, – сказал Орн. – С темной стороны. На скале на темной стороне вашей луны.

Зрачки Тануба расширились, потом сузились снова.

– Ты читаешь мысли?

– КИ нет нужды читать мысли. Мы полагаемся на свое интеллектуальное превосходство и на ошибки других.

– Два штурмовых судна уже в пути, – прошипел голос Стетсона. – Мы летим за тобой. Я хочу знать, как ты догадался.

– Ты такой же глупый слабак, как и другие, – процедил Тануб.

– Очень жаль, что вы сформировали свое мнение о нас, наблюдая за низшими рангами ПП, – сказал Орн.

– Эй, полегче, – предостерег Стетсон. – Не время нарываться. Не забывай, он наверняка так же силен, как любой другой примат, живущий на деревьях.

– Ползучий раб, – прохрипел Тануб. – Я могу убить тебя на этом самом месте.

– Вместе со мной погибнет вся ваша планета. Я не один, Тануб. Каждое мое слово слышат другие. Над нами сейчас висит корабль, который может расколоть планету на куски одной-единственной бомбой, так что даже камни вскипят. Земная кора потечет, как вода, что уж говорить о ваших стеклянных домах. Вся планета превратится в один большой керамический шар.

– Лжешь!

– Предлагаю договориться, – сказал Орн. – Мы не хотим вас уничтожать. И не станем, если только вы нас не вынудите. Мы предоставим вам ограниченное членство в Галактической федерации, пока вы не докажете, что не представляете угрозы остальным…

– Ты смеешь меня оскорблять… – прорычал Тануб.

– Лучше поверьте, – сказал Орн. – Мы…

Его прервал голос Стетсона:

– Нашли, Орн! «Дельфинус» поймали в крохотном горном ущелье точно там, где ты и сказал! Сопла сорваны. Мы сейчас там прибираемся.

– Я не лгу, Тануб. Мы уже освободили «Дельфинус».

Взгляд Тануба скакнул вверх, а потом снова сосредоточился на Орне.

– Невозможно. Мы контролируем ваши средства связи, и сигнала не было. Огни нашего города до сих пор горят, и ты не…

– В вашем распоряжении только простенькое оборудование ПП, – сказал Орн, – а не то, что используем мы в КИ. Ваши люди затянули с сигналом тревоги, и теперь уже поздно. Это в их природе.

– Откуда ты знаешь? – вскинулся Стетсон.

Орн проигнорировал его и продолжил:

– Кроме захваченного оружия, которое вы держите в руках, очевидно, что у вас нет ничего, чтобы выстоять против нас, Тануб. Иначе вы не носили бы винтовку с «Дельфинуса».

– Если это правда, то мы погибнем, как храбрецы, – сказал Тануб.

– В этом нет необходимости, – сказал Орн. – Мы не…

– Верить тебе слишком рискованно. Мне придется тебя убить.

Орн вдавил до упора педаль управления воздушных саней.

Сани рванулись вверх, ускорение прижало пассажиров к сиденьям. Винтовка хлопнулась Танубу на колени. Он попытался поднять ее, но безуспешно.

Вес Орна увеличился лишь в два раза по сравнению с привычным на родном Чаргоне, так что он резко потянулся назад, выдернул винтовку из рук Тануба, нашел ремни безопасности и связал ими гинца. А потом отпустил педаль.

Тануб пялился на него, скалясь от страха.

– Нам не нужны рабы, – сказал Орн. – Большую часть работы за нас делают машины. Мы пришлем сюда специалистов, научим вас жить в равновесии с планетой, строить хорошие транспортные сети, добывать полезные ископаемые и…

– А что взамен? – прошептал Тануб. Казалось, физическая сила Орна впечатлила его.

– Для начала можете научить нас своей технике создания керамики, – сказал Орн. Пока он говорил, в его сознании пронеслась вереница созидательных образов – мироподдерживающая функция рынка, намеренная деспециализация производства, при которой одна деревня делает наконечник косы, а соседняя деревня – рукоятку, уверенность в будущем, подкрепленная работой профессиональных гильдий и каст…

Почти забывшись, он добавил:

– Я надеюсь, вы поймете, что мы правы. Нам совсем не хочется спускаться сюда и стирать вас с лица планеты – хотя теперь мы знаем, что можем это сделать. Но нам было бы очень грустно взорвать ваш город и заставить вас снова растить детей в джунглях.

Тануб поник.

– Город… – прошептал он. А потом, наконец: – Отвези меня к моему народу. Я поговорю о том, что узнал, с… нашим… советом. – Он смотрел на Орна неотрывно, и в его манере теперь сквозило уважение. – Вы в КИ сильны… слишком сильны. Мы этого не предусмотрели.

Глава седьмая

Поскольку самые ранние пси-ощущения пришли к человечеству из неизвестных источников, примитивная эмоциональная реакция на пси оказалась связана со страхом, концепцией майя – проекции ложных реальностей – инкубами и ведьмами, колдунами и шабашами. Эти ассоциации глубоко укрепились в нас, и наш вид демонстрирует склонность к повторению старых ошибок.

– Халмирах, аббод Амеля, «Пси и религия»

Свет в кают-компании Стетсонова крейсера был приглушен, удобные кресла вплотную придвинуты к столу из светлого дерева, обитому зеленой тканью. На столе стояли кристалатовые бокалы и графин темного хочарского бренди.

Орн поднял бокал и сделал небольшой глоток.

– Я уже думал, мне никогда больше не придется выпить ничего настолько вкусного.

Стетсон налил и себе бокал бренди.

– КомГО слышал весь разговор по мониторящей сети. Ты в курсе, что тебе вне очереди присвоили звание старшего полевого агента?

– Наконец-то меня оценили по достоинству, – сказал Орн, и шутливая легкость собственных слов встревожила его. Он попытался припомнить ускользающее воспоминание – что-то про примитивное сельское хозяйство, про орудия…

Крупные черты Стетсона расплылись в широкой ухмылке.

– Старшие сотрудники успевают продержаться примерно вполовину меньше, чем младшие, – сказал он. – Очень высокая смертность.

– Следовало догадаться. – Орн сделал еще глоток бренди, и его мыслями снова завладела судьба гинцев и хамалян: военная оккупация. Можно звать это хоть необходимым вмешательством КИ, хоть превентивным наблюдением – на деле все равно выходит насильственный контроль.

Стетсон щелкнул выключателем на главном пульте системы звукозаписи крейсера:

– Давай-ка все запишем, – сказал он.

– С чего мне начать?

– Кто уполномочил тебя предлагать гинцам ограниченное членство в Галактической федерации?

– На тот момент это мне показалось хорошей идеей.

– Но младшие полевики не делают таких предложений по собственному решению.

– КомГО против?

– КомГО как раз раскрыл рот, чтобы дать такую команду, и тут ты нас опередил. Ты ведь не слышал его в своей сети?

– Нет… нет, не слышал.

– Скажи мне, Орн, как ты сообразил, где спрятали «Дельфинус»? Мы уже по-быстрому просканировали луну, и нам не показалось вероятным, чтобы они его туда засунули.

– Больше было некуда. Тануб назвал своих людей «граззи». Большинство мыслящих существ называют себя чем-то вроде «народ», но это на их языке «очиро». В списке наших переводов никакого «граззи» нет. Я задумался над этим. Должна была существовать концептуальная суперструктура, напрямую связанная с животной формой, с животными характеристиками – так же, как и у нас. Я подумал, что если сумею уловить концептуальную модель их коммуникации, то они будут у меня как на ладони. Это был вопрос жизни и смерти, но, что странно, тревожился я за их жизнь и смерть.

– Ясно, ясно, давай дальше, – торопливо сказал Стетсон.

– Все по порядку, – пожурил его Орн. – Но до всего дойдем. К тому времени я уже немало знал про гинцев. В джунглях обитали их враги, дикие существа, во многом на них похожие. Они жили на свободе, которая могла даже вызывать определенную зависть. Граззи. Граззи. Мне подумалось, не может ли это быть заимствование из другого языка. Что, если оно значило «враг»?

– Не понимаю, к чему ты ведешь, – сказал Стетсон.

– Веду нас к «Дельфинусу».

– Это… это слово подсказало тебе, где «Дельфинус»?

– Нет, но оно подтвердило гинский паттерн. Я с первого контакта подозревал, что культура Гины, возможно, походит на культуру древнетерранских индейцев.

– Это которые делили людей на касты и поклонялись дьяволу или что-то вроде того?

– Не индийцев, а индейцев. Америндов, коренных обитателей Америки.

– И что навело тебя на такие подозрения?

– Наша встреча напомнила мне набег примитивных кочевников. Их главный спрыгнул прямо на капот саней. Это была демонстрация бравады, нечто вроде ритуала доблести «ку».

– Что еще за «ку»?

– Вызывающий поступок, который подвергает воина непосредственной опасности. Он хотел выставить меня дураком.

– Я что-то потерял нить, Орн.

– Терпение, мы идем к цели.

– К тому, как ты узнал, где они спрятали «Дельфинус»?

– Именно. Понимаете, их главный, этот Тануб, сразу же представился Вождем Высокой Тропы. Этого в нашем списке переводов тоже не было. Но догадаться несложно: вождь налетчиков. Почти в каждом языке нашей истории есть термин для налета или нападения, происходящий от слова «дорога», «тропа» или «путь».

– Разбойники с большой дороги, – сказал Стетсон.

– Само слово «рейд», – продолжал Орн, – это искаженный вариант древнечеловеческого слова «дорога».

– Ладно, ладно, но как все это…

– Мы почти добрались, Стет. Смотрите, что нам известно о них к этому моменту? Культура стеклодувов. По всем признакам можно было предположить, что они недавно поднялись с первобытного уровня. А потом они подыграли нам, рассказав, насколько их вид уязвим к вымиранию – им необходимо строить жилье высоко в солнечных лучах.

– Ага, это мы и тогда услышали. И поняли, как их можно контролировать.

– «Контролировать» – плохое слово, Стет. Но не будем сейчас об этом. Вы хотите знать, что мне подсказала их физиология, их язык и все остальное. Так вот: Тануб сказал, их луна называется Чираначурусо. Перевод: «рука победы». Когда я это услышал, все встало на свои места.

– Не понимаю.

– У них вертикальные зрачки.

– И что это значит?

– Это признак ночного хищника, который обыкновенно нападает на добычу сверху. Истории не известны никакие другие существа с вертикальным разрезом в органе, воспринимающем свет. А Тануб сказал, что «Дельфинус» спрятан в самом подходящем месте за всю их историю. Значит, где-то высоко, очень высоко. И, конечно, в темноте. Соединим, и получится высокая точка на темной стороне Чираначурусо, на «Руке победы».

– Ох, я грипус лупоглазый, – прошептал Стетсон.

Орн ухмыльнулся.

– Не стану вам поддакивать… сэр. Я сейчас так себя чувствую, будто от одного моего слова вы и правда можете в него превратиться. А мне пока что хватило контактов с негуманоидами.

Глава восьмая

«Жизнь познается через смерть, – сказал аббод. – Без вечного присутствия смерти невозможно достичь просветленности, вознести сознание над рамками, отступить от сети символов и окунуться в бесфоновую пустоту».

– Ройали, «Религия для всех», из бесед с аббодом

Стетсону запало в память, что высокие чины назвали произошедшее «шелебским инцидентом» и были довольны, поскольку КИ отделалось лишь одним пострадавшим. Он думал об этом все время, пока его разведывательный крейсер вез раненого обратно на Марак. В памяти то и дело всплывал давний разговор с ним.

«Старшие сотрудники успевают продержаться примерно вполовину меньше, чем младшие. Очень высокая смертность».

С языка сорвалось цветистое прьядское ругательство.

По словам врачей, на выздоровление полевого агента, вывезенного с Шелеба, надеяться не следовало. «Живым» он оставался лишь по весьма ограниченному определению. И жизнь, и ее определение полностью зависели от утробоподобной креш-капсулы, которая управляла почти всеми функциями его жизнедеятельности.

Корабль Стетсона, залитый утренним светом, ярким росчерком выделялся на медицинской приемной площадке Центральной станции Марака. Раненый все еще был на борту – ожидал прибытия транспорта из госпиталя.

Бирка на креш-капсуле гласила, что изодранный комок плоти внутри принадлежит индивиду по имени Льюис Орн. На фото в прикрепленном файле был изображен коренастый рыжий парень с развитыми мышцами, несимметричными чертами лица и крепким сложением жителя тяжелой планеты. Плоть в капсуле мало напоминала фото, но даже в безвольной расслабленности полусмерти измазанное заживляющим гелем тело Орна окружала какая-то странная аура.

Всякий раз, приближаясь к капсуле с телом, Стетсон ощущал силу, заключенную в нем, а потом костерил себя за то, что размяк и ударился в метафизику. У него не было понятийной системы, способной объяснить это чувство, поэтому он отмахивался от него, мысленно делая пометку сходить на консультацию в Пси-отдел КИ – просто на всякий случай. Скорее всего, это ничего не значит… но просто на всякий случай. В медицинском центре наверняка есть специалист по пси-вопросам.

Команда медицинского центра занялась доставкой креш-капсулы с Орном сразу, как они получили разрешение на посадку.

Стетсону, который действовал будто в тумане от потрясения и горя, не понравилось, с какой непринужденной и холодной эффективностью работала команда медиков. Было очевидно, что они видели в этом пациенте скорее диковинку, чем что-либо еще. Глава команды по результатам осмотра записал, что Орн потерял один глаз, все волосы на той же стороне головы – на левой, как и было указано в данных капсулы; у него полностью отказали легкие, почки, он лишился пяти дюймов правой бедренной кости, трех пальцев на левой руке, приблизительно сотни квадратных сантиметров кожи на спине и бедре, левой коленной чашечки, а также части зубов и челюстной кости на левой стороне лица.

Датчики капсулы показывали, что Орн провел в состоянии предсмертного шока уже чуть более ста девяноста часов.

– Зачем вы потратили на него капсулу? – спросил один из врачей.

– Потому что он живой!

Врач указал на индикатор на корпусе капсулы.

– Жизненные показатели этого пациента слишком низки, чтобы выдержать хирургическую замену поврежденных органов или энергопотерю, необходимую для их отращивания. Он еще поживет – благодаря капсуле, – но… – И врач пожал плечами.

– Но он же живой, – не сдавался Стетсон.

– Всегда можно надеяться на чудо, – сказал врач.

Стетсон бросил на него испепеляющий взгляд, полагая, что это был сарказм, но врач смотрел не на него, а в крохотное обзорное окошко капсулы.

Наконец он выпрямился и покачал головой.

– Мы, конечно, сделаем все, что в наших силах.

Затем они перегрузили капсулу на парящую больничную каталку и поспешили в сторону одного из серых монолитов, окружавших поле.

Стетсон вернулся в свой кабинет на крейсере, уныло опустив плечи, что еще сильнее подчеркивало его обычную сутулость. На лице со слишком крупными чертами залегли печальные складки. Он опустился в кресло за письменным столом и, сгорбившись, уставился в пустоту открытого рядом шлюза. В четырех сотнях метров внизу кипела муравьиная возня главного порта, от которого долетала вверх какофония рева и грохота. За чертой приемной зоны госпиталя выстроились в линии еще два ряда крейсеров – сверкающие красно-черные иглы. Среди прочей бурной активности диспетчеры готовились перевести его крейсер в эту ожидающую группу кораблей.

«Сколько из них сначала остановились в медицинской зоне, чтобы выгрузить раненых?» – подумалось Стетсону.

Было досадно, что он не обладал этой информацией. Стетсон пялился на корабли, на самом деле не видя их – перед глазами у него стояли ошметки плоти и красные дыры, зиявшие в теле Орна, когда они перекладывали его в креш-капсулу с изрытой земли Шелеба.

«Такое всегда случается на каком-нибудь рутинном задании, – подумал он. – У нас были о Шелебе только смутные подозрения – показалось странным, что на всех высших постах там женщины. Простой необъясненный факт – и из-за него я потерял одного из своих лучших агентов».

Стетсон со вздохом повернулся к столу и начал составлять рапорт: «Милитаристская группировка на планете Шелеб устранена. (Ну и наворочали мы там дел!) На месте оставлено оккупационное формирование. (Орн прав про оккупационные силы: всю пользу, какую приносят, они аннулируют тем же количеством вреда!) Дальнейшей опасности из этого источника для общегалактического мира не ожидается». (Что может сделать разбитое и деморализованное население?)

Причины операции: (тупость поганая!) ПП – за два месяца контакта с Шелебом – не сумели зарегистрировать признаков милитаризованности».

Основные признаки: (да полный набор!)

1) Правящая каста состоит только из женщин.

2) Расхождение между численностью и занятиями мужчин и женщин намного превосходит лютигскую норму!

3) Классический синдром секретности/иерархии/контроля/безопасности.

Старший полевой агент Льюис Орн обнаружил, что правящая каста контролирует пол потомства при зачатии (см. подробности в приложении) и вырастила армию рабов-мужчин для поддержания своего режима. У агента ПП выпытали всю информацию, заменили двойником и убили. Оружие, созданное на основе данных, полученных таким коварным путем, нанесло смертельно опасные ранения старшему полевому агенту Орну. Прогноз выживания отрицательный. Посему рекомендую наградить агента Орна Медалью за заслуги перед Галактикой и добавить его имя в Список Славы».

Стетсон отодвинул рапорт. Для КомГО этого хватит. Командующий галактическими операциями никогда не читал дальше голых подробностей. Мелкий шрифт пережевывали его помощники, и это происходило позже. Стетсон вбил в поиск досье Орна и приступил к задаче, которую ненавидел пуще всего – уведомлению родственников. Сжав губы, пробежал записи глазами. «Родная планета – Чаргон. В случае ранения или гибели уведомить: миссис Викторию Орн, мать».

Стетсон просмотрел все досье, оттягивая момент отправки проклятого сообщения. Орн поступил на службу в десант Федерации в возрасте семнадцати стандартных лет (сбежал из дома), и его мать дала согласие уже после вербовки. Через два года: перевод по стипендии в Уни-Галакта – ПэПэшный университет здесь, на Мараке. Пять лет в университете, одно полевое задание ПП за плечами, стремительная вербовка в КИ за блестяще подмеченные признаки милитаризации Хамала. Еще два года – и креш-капсула!

Стетсон с размаху швырнул досье о серую металлическую стену напротив; потом поднялся и принес бумаги обратно к столу. В глазах у него стояли слезы. Он щелкнул нужным коммуникационным переключателем, продиктовал уведомление в Центральный секретариат, приказал передать с крайней срочностью. А потом спустился в порт и напился хочарским бренди, которое так нравилось Орну.

На следующее утро с Чаргона пришел ответ: «Мать Льюиса Орна слишком больна для уведомления и для поездки. Уведомление было перенаправлено сестрам. Пожалуйста, попросите миссис Ипскотт Буллон с планеты Марак, супругу Верховного комиссара, выступить в качестве представительницы семьи». Под сообщением стояла подпись: «Мадрена Орн Стэндиш, сестра».

С какой-то смутной опаской Стетсон все-таки позвонил в резиденцию Ипскотта Буллона, предводителя партии большинства в Ассамблее федерации. Миссис Буллон ответила на звонок, не включая камеры. На фоне раздавался шум воды.

Стетсон уставился в серую пустоту своего настольного экрана.

Ему всегда были неприятны пустые экраны. Голова болела от хочарского бренди, а нутро настаивало на том, что это идиотский поступок. Почему-то казалось, что он совершает ошибку.

Из динамика возле экрана донесся низкий, хрипловатый голос:

– Говорит Полли Буллон.

Приказав нутру заткнуться, Стетсон представился и передал сообщение с Чаргона.

– Сын Виктории при смерти? Здесь, на Мараке? О, бедняжка! А Мадрена на Чаргоне – ведь сейчас же выборы. О да, конечно. Я немедленно отправлюсь в госпиталь.

Стетсон поблагодарил и, простившись, завершил звонок. А потом озадаченно откинулся в кресле.

Жена Верховного комиссара!

Это выбило его из колеи. Какая-то мелочь не давала покоя. И тут он вспомнил: Первоконтактник! Хамал! Придурок по имени Андре Буллон!

Стетсон по зашифрованному каналу вызвал отчет о ситуации на Хамале и выяснил, что Андре Буллон был племянником Верховного комиссара. Блат начинался высоко, само собой. Но в случае Орна очевидного влияния не наблюдалось. Сбежавший из дому подростком. Умный. Инициативный. Орн утверждал, что ничего не знает о связи между Андре Буллоном и Верховным комиссаром.

«Он говорил правду, – подумал Стетсон. – Орн и правда не знал, что они родственники».

Он продолжил проглядывать отчет. Представьте себе! Племянника перевели на офисную работу глубоко в недрах бюрократической машины, перекладывать отчеты с места на место. Возле отметки о переводе стояла зеленая галочка, означавшая давление сверху.

А теперь оказывается, что семья Орна как-то связана с Буллонами.

Все еще озадаченный, но не приблизившийся к разгадке, Стетсон кое-как сочинил записку только для глаз КомГО, а потом переключился на список срочных дел в собственном файле-ежедневнике.

Глава девятая

По мере того как мифологический глоссарий расширил наше изначальное примитивное понимание пси, произошла трансформация. Гримуар породил любопытство, страх уступил и дал дорогу экспериментам. Люди осмелились подвергнуть пугающую бездну изучению с помощью аналитических орудий разума. Из этих по большей части незамысловатых потуг появились первые практические руководства, с помощью которых мы разработали религиозную концепцию пси.

– Халмирах, аббод Амеля, «Пси и религия»

Овальная креш-капсула с плотью Льюиса Орна висела на крюках, ввинченных в потолок отдельной палаты медицинского центра КИ. В водянистой зеленоватой полутьме комнаты непрерывно что-то гудело, постукивало, шипело и клацало. Время от времени тихо приоткрывалась дверь: в комнату заходила фигура в белом, проверяла показатели на датчиках креш-капсулы, осматривала инструменты поддержания жизнедеятельности, а потом удалялась.

По выражению врачей, Орн «держался».

Постепенно он превратился в одну из главных тем для разговора интернов на обеденном перерыве:

– Агент, пострадавший на Шелебе, еще с нами.

– Да уж, эти ребята, должно быть, из другого теста сделаны!

– Ага. Я слышал, у него осталась примерно восьмая часть внутренностей – печени, почек, желудка лишился начисто.

– Бьюсь об заклад, он до конца месяца не дотянет.

– Гляди-ка, верняк Тэвиш готов поспорить!

Утром восемьдесят восьмого дня Орна в креш-капсуле к нему в палату вошла медсестра с ежедневным обходом и, подняв ширму смотрового окошка, заглянула внутрь. Высокая жилистая медсестра была профессионалкой, она уже давно научилась встречать чудеса и несчастья с одинаково невозмутимым выражением лица. Ее задачей было просто наблюдать.

Привычный ритуал проверки умирающего (или уже мертвого) оперативника КИ не предвещал никаких хлопот, кроме заполнения карты пациента.

«Со дня на день, бедняга», – подумала она.

Тут Орн открыл единственный оставшийся глаз (медсестра ахнула) и тихим шепотом спросил:

– Тех дамочек на Шелебе накрыли?

– Да, сэр! – выпалила она. – Еще как, сэр!

– Очередная катастрофа, – сказал Орн и закрыл глаз. Дыхание, поддерживаемое аппаратом, стало более глубоким, а сердце заработало активнее.

Медсестра спешно кинулась звать врачей.

Глава десятая

Отчасти наша проблема заключается в том, что мы пытаемся ввести внешний контроль за надсистемой, которая в идеале должна контролироваться внутренними уравновешивающими силами. Мы не пытаемся выявить и уберечь от вмешательства те саморегулируемые системы, от которых зависит выживание нашего вида. Мы игнорируем собственные функции обратной связи.

– Отчет Льюиса Орна о ситуации на Хамале

В памяти Орна остался промежуточный период туманной пустоты, а потом боль и постепенное осознание того, что он, судя по всему, находится в креш-капсуле. Другого объяснения не было. Он помнил внезапный взрыв на Шелебе… взрыв, который захлестнул его безмолвной волной – ни малейшего звука, просто всепоглощающее ничто.

Старая добрая креш-капсула. В ней он чувствовал себя в безопасности, огражденным от внешних угроз. Но внутри него все равно что-то происходило. Ему вспоминались… сны? Он не знал точно, сны ли это. В них было что-то про рукоять и наконечник. Он пытался ухватиться за ускользающий паттерн мышления, чувствуя свою связанность с креш-капсулой и еще более отдаленную связь с какой-то безжалостной манипулятивной системой, массовым эффектом, который сводил все существование к базовому уровню.

«Неужели человечество придумало войну и угодило в ловушку собственного изобретения? – размышлял Орн. – Кто мы в КИ такие, чтобы выставлять себя ангелами, которым позволено вмешиваться в дела всех разумных существ, вступающих с нами в контакт? Может ли быть, что вселенная оказывает на нас влияние, которое мы пока не способны до конца понять?»

Он чувствовал, как вращаются шестеренки в мозгу/рассудке/сознании, визуализируя всю эту деятельность как причудливый инструмент символизации влечений и энергетических желаний всего живого. Где-то глубоко внутри поднялся древний инстинкт, отпечаток архаических тенденций, оставшихся неизменными несмотря на все этапы эволюции, которые он миновал.

Орна внезапно захватило ощущение присутствия всеобъемлющей мысли/идеи: самое тщетное усилие сознания – это попытка изменить прошлое, выполоть расхождения, как сорняки, настоять на общем счастье любой ценой. Воздерживаться от причинения вреда другим – это одно; конструировать счастье для окружающих и вынуждать их принять его – значит нарываться на реакцию равного противодействия.

Орн провалился в сон, но эта запутанная мысль продолжала трепетать и кружиться на периферии его сознания.

Глава одиннадцатая

Человек действует под влиянием многокомпонентных потребностей в ощущении превосходства, самоутверждаясь через ритуал, настаивая на рациональной необходимости учиться, стремясь к достижению поставленных самим собой целей, манипулируя условиями окружающей среды и при этом игнорируя свои собственные способности к адаптации, вследствие чего всегда остается не до конца удовлетворенным.

– «Лекции Халмираха» из файлов Амеля, опубликованных для внутреннего пользования

Орн медленно, но верно шел на поправку. Не прошло и месяца, как врачи решились провести пересадку внутренностей, что увеличило скорость восстановления. Еще через два месяца ему провели курс атлотль/гибирил-терапии, стимулировавший передачу энергии, которая позволила заново вырастить потерянные пальцы, глаз, кожу на голове, стереть иные следы внутренних и внешних повреждений.

На протяжении всего этого времени в душе Орна шла борьба. Он чувствовал, что когда-то усвоенные паттерны мышления душат его, словно он претерпел фундаментальную перемену, отделившую его от прошлого тела. Все предпосылки, на которых строилось его прежнее существование, поблекли, словно тени, бесстрастные и чуждые растущей в нем новой плоти. Он чувствовал, что собственная смерть удивила его, и смирился с полным отрицанием прошлой жизни, рассыпавшейся пеплом. А теперь он заново выстраивал себя, добровольно приняв определение существования, состоящее только из одного компонента.

«Я – цельное существо, – думал он. – Я существую. Этого довольно. Я порождаю сам себя».

Эта мысль проскользнула в него, словно искра пламени, подгоняя вперед, выгоняя на свет из пещеры предков. Колесо его жизни поворачивалось, и он знал, что оно пройдет полный круг. Казалось, будто он спустился в нутро вселенной, чтобы посмотреть, как там все сделано.

«Больше никаких старых табу, – думал он. – Я уже побывал и живым, и мертвым».

* * *

Через четырнадцать месяцев, одиннадцать дней, пять часов и две минуты после того, как его подобрали на Шелебе «считай, мертвым», Орн вышел из госпиталя на собственных двух ногах в компании на удивление молчаливого Умбо Стетсона.

Скрытый под темно-синим плащом КИ форменный комбинезон Орна обвис на его когда-то мускулистом теле, словно сдутый воздушный шар. И все же привычный лукавый огонь снова горел в глазах агента – даже в новом, который был ровесником его духовного просветления. Если не считать потери в весе, он походил на прежнего Льюиса Орна достаточно, чтобы любой старый знакомый узнал его после секунды колебания. Только внутренние перемены не раскрывались перед досужим наблюдателем.

На улице было пасмурно, зеленоватое солнце Марака заволокли облака. Стояло позднее утро. Холодный весенний ветер пригибал траву на лужайке, порывами налетал на экзотические растения, высаженные по периметру посадочной площадки госпиталя.

Орн остановился на лестнице, спускавшейся на площадку, и глубоко втянул прохладный воздух.

– Прекрасный день, – сказал он. Новая коленная чашечка ощущалась странно – удобнее, чем старая. Он остро чувствовал все свои отросшие конечности и боролся с синдромом нового тела, из-за которого все выпускники креш-капсул носили нешутливое прозвище «дважды рожденных».

Стетсон протянул руку, чтобы помочь Орну спуститься по ступенькам, сконфузился и положил ее обратно в карман. За фасадом усталого высокомерия проглядывала нотка тревоги. Его крупные черты застыли в хмурой гримасе. Тяжелым векам не удавалось скрыть пристальный оценивающий взгляд.

Орн посмотрел на небо к юго-западу.

– Флиттер скоро должен быть здесь, – сказал Стетсон.

Порыв ветра потянул Орна за плащ. Он пошатнулся, но восстановил равновесие.

– Я в порядке, – заверил он.

– Зато выглядишь, как объедки с поминок, – рыкнул Стетсон.

– С моих собственных, – сказал Орн и ухмыльнулся. – И вообще, мне надоело гулять по этому моргу, который они называют госпиталем. Все медсестры либо замужем, либо все равно заняты.

– Руку даю на отсечение, тебе можно доверять, – пробормотал Стетсон.

Орн взглянул на него, озадаченный этим замечанием.

– Что?

– Руку даю на отсечение, – повторил Стетсон.

– Нет-нет, Стет. Давай лучше мою. Мне как-то попривычнее.

Стетсон потряс головой, словно медведь.

– Смейся! Я тебе доверяю, но ты заслуживаешь возможности спокойно восстановиться.

– Выкладывай, – сказал Орн. – Что тебя мучает?

– У нас нет права наваливать на тебя задание вот так сразу.

– Стет? – В тихом голосе Орна звучал смех.

Стетсон посмотрел на него:

– А?

– Прибереги благородные жесты для кого-нибудь, кто тебя не знает, – сказал Орн. – У тебя есть для меня работа. Все нормально. Ты сделал нужные реверансы, успокоил совесть.

Стетсону удалось выдавить кривую улыбку.

– Проблема в том, что мы в отчаянном положении и времени очень мало.

– Звучит знакомо, – сказал Орн. – Но я не уверен, что хочу играть в старые игры. Что у тебя на уме?

Стетсон пожал плечами.

– Ну… раз ты все равно будешь гостить у Буллонов, мы подумали… в общем, мы подозреваем, что Ипскотт Буллон плетет заговор с целью захвата правительства, и если ты…

– Что значит захвата правительства? – перебил Орн. – Верховный комиссар Галактики – и есть правительство, согласно Конституции и решению Ассамблеи, которая его избрала.

– Не в том смысле.

– А в каком тогда?

– Орн, возможно, у нас на руках внутренний конфликт, который может вылиться в новую Рубежную войну. Мы считаем, что у его истоков стоит Буллон, – сказал Стетсон. – Мы обнаружили восемьдесят одну подозрительную планету – все из старой проверенной гвардии, которая уже многие века состоит в Галактической лиге. И у нас есть основания полагать, что на каждой из этих проклятых планет орудует банда предателей, поклявшихся свергнуть власть Лиги. Даже на твоей родной планете – Чаргоне.

– На Чаргоне? – Весь облик Орна выражал недоверие.

– Могу повторить.

Орн покачал головой.

– А чего ты от меня хочешь? Чтобы я вернулся выздоравливать домой? Я там с семнадцати лет не был, Стет. Не уверен, что…

– Да нет, чтоб тебя! Ты нам нужен дома у Буллонов. И, кстати, ты не мог бы объяснить, как они оказались твоими экстренными контактами?

– Знаешь, это очень странно, – сказал Орн с задумчивой отстраненностью. – Сколько в КИ ходило банальных шуточек про старого Выскочку Ипскотта… и тут я узнаю, что его жена и моя мать учились вместе – даже были соседками по общежитию, во имя всего святого!

– Твоя мать об этом ни разу не упоминала?

– Насколько я помню, не всплывало вообще.

– А с ним самим ты уже знаком?

– Пару раз он привозил жену в госпиталь. Показался мне приятным дядькой, хоть и немного чопорным.

Стетсон задумчиво сжал губы, перевел взгляд на юго-запад, потом обратно на Орна.

– Любой школьник знает, как натийцы и маракская лига сражались в Рубежных войнах – как развалилась прежняя цивилизация. Теперь, когда маракская лига стала Галактической, а мы начали потихоньку собирать осколки, все это кажется далеким прошлым.

– Пять веков – срок немалый, – сказал Орн. – Уж извини за банальность.

– Может статься, все это было не далее как вчера. – Стетсон кашлянул и внимательно посмотрел на Орна.

Тот спросил себя, почему Стетсон действует так опасливо. На что он намекал, говоря про натийцев и маракцев? В глубине души его что-то тревожило. Зачем заговорил про доверие?

Стетсон вздохнул и отвел взгляд.

– Ты сказал, что доверяешь мне, – прервал молчание Орн. – Почему? Этот потенциальный заговор как-то связан с КИ?

– Мы так полагаем, – сказал Стетсон.

– Почему?

– Где-то с год назад команда археологов из ПП копалась в развалинах на Даби. Те места почти сровняли с землей в ходе военных действий, но целому банку записей с натийского аванпоста удалось уцелеть.

Он искоса посмотрел на Орна.

– И что? – спросил тот, когда молчание снова затянулось.

Стетсон кивнул, будто бы сам себе, и продолжил:

– ПэПэшники не сумели разобраться в своем открытии – тут ничего удивительного – и вызвали криптоаналитика из КИ. Он взломал сложный шифр, которым были сделаны записи. А потом, когда то, что он читал, начало обретать смысл, нажал на экстренную кнопку, не давая знать ПП.

– Из-за чего-то, что натийцы написали пять сотен лет назад?

Стетсон вскинул набрякшие веки, перестав скрывать холодный, пронзительный взгляд.

– Даби была перевалочным пунктом для избранных членов влиятельнейших натийских семей, – сказал он.

– Перевалочным пунктом? – озадаченно переспросил Орн.

– Для подготовки беженцев, – пояснил Стетсон. – Известная уловка. Такая же старая, как…

– Но пятьсот лет, Стет!

– Да плевать, хоть пять тысяч! – сорвался Стетсон. – В прошлом месяце мы перехватили обрывки послания, написанного тем же кодом. Какая самоуверенность, только подумай! Ты бы не поразился? – Он тряхнул головой. – И во всех обрывках, которые нам удалось перехватить, речь идет о ближайших выборах!

Орн почувствовал, что головоломка Стетсона затягивает его, волнует воображение, заставляет снова думать как натасканный следователь из КИ – любой ценой необходимо предотвратить новую Рубежную войну.

– Предстоящие выборы очень важны, – сказал Стетсон.

– Но до них всего два дня! – возразил Орн.

Стетсон коснулся датчика времени у себя на виске, помедлил, налаживая хроносинх.

– Если точнее, сорок два часа и пятьдесят минут. Вот уж дедлайн так дедлайн.

– В записях Даби фигурировали какие-нибудь имена? – спросил Орн.

Стетсон кивнул.

– Да, названия планет. И фамилии, но их зашифровали какой-то новой кодовой системой, которую мы пока не взломали и, возможно, не взломаем вообще. Она слишком простая.

– В каком смысле «слишком простая»?

– Кодовые имена, очевидно, имеют какое-то внутринатийское культурное значение. Мы можем перевести записи Даби в слова, но каким образом эти слова соотносятся с кодовыми именами – выше нашего понимания. Например, кодовое имя для Чаргона – Победитель. Есть идеи, почему?

Орн покачал головой.

– Нет.

– Вот и я так подумал, – сказал Стетсон.

– А у Марака какое кодовое имя? – спросил Орн.

– Голова. Может, это как-то связано с Буллоном?

– Ясно. Но тогда как…

– Они наверняка уже все равно их поменяли, – сказал Стетсон.

– Необязательно. Шифровальную систему ведь не поменяли. – Орн тряхнул головой, пытаясь ухватить мысль, которая мерцала где-то рядом, прямо за чертой сознания, но она не давалась. Он вдруг ощутил, что совсем обессилел от напряжения, с которым слушал осторожный рассказ Стетсона о заговоре.

– Ты прав, – пробормотал Стетсон. – Тогда мы продолжим ими заниматься. Может, что-нибудь и всплывет.

– Какие у вас есть зацепки? – спросил Орн. Он был уверен, что Стетсон еще не раскрыл какую-то критически важную деталь.

– Зацепки? Мы зарылись в книжки по истории. Если им верить, натийцы были виртуозами политических игр. Записи с Даби сообщили нам пару-тройку фактов – как раз достаточно, чтобы раздразнить и сбить с толку.

– Например?

– Натийцы выбирали, куда внедрить своих подсадных беженцев, дьявольски тщательно. Каждая из этих планет была настолько истерзана войнами, что местные жители просто хотели восстановиться и забыть о насилии. Указания, данные натийским семьям, были предельно ясны – окопаться, впитать приемную культуру, разработать политические слабые места, создать подпольную организацию, подготовить своих потомков к захвату власти.

– Эти натийцы, похоже, необычайно терпеливый народ.

– С какой стороны ни посмотри. Они взялись подкапывать изнутри, чтобы обернуть поражение в победу.

– Напомни-ка мне, что у них за история, – сказал Орн.

– Первая волна людей прибыла с Натии II. В их собственной мифологии они зовутся арбами или эирбами. У них диковинные обычаи – кочуют по космосу, но отличаются сильным чувством семьи и верностью своему народу. По характеру мрачны и очень переменчивы, если верить текстам. Почитай учебник истории седьмого класса, и будешь знать почти столько же, сколько я.

– На Чаргоне, – сказал Орн, – наши учебники называли натийцев «одной из фракций, участвовавших в Рубежных войнах». У меня сложилось впечатление, что они виноваты не больше и не меньше, чем маракская лига.

– Кое-где такое заявление могут посчитать крамольным.

– А ты считаешь?

– Историю всегда пишут победители.

– Пожалуй, только не на Чаргоне, – сказал Орн. – А почему вы вцепились в беднягу Верховного комиссара? И раз уж мы про это заговорили, почему ты выдаешь информацию такими крохами, будто скряга – содержание зятю-кутиле?

Стетсон облизнул губы.

– Одна из семи дочерей твоего бедняги в данный момент находится дома. Ее зовут Диана. Она возглавляет полевую команду оперативниц КИ.

– Кажется, я про нее слышал, – сказал Орн. – Вроде бы миссис Буллон упоминала, что она сейчас дома.

– В общем… одно из натийских шифрованных посланий было адресовано ей.

– Ну и ну! – изумленно выдохнул Орн. – А кто его отправил? Что там говорилось?

Стетсон кашлянул.

– Знаешь, Лью, мы все перепроверяем по базам.

– Еще что нового расскажешь?

– Сообщение было написано от руки и подписано МОС.

Наконец, не дождавшись продолжения, Орн спросил:

– И вы знаете кто это – МОС?

– Наша проверка выдала нам один результат на «МОС» в стандартной переписке с родственными контактами. Мы проверили оригинал. Почерк совпадает. Имя – Мадрена Орн Стэндиш.

Орн замер.

– Мадди? – Он медленно повернулся к Стетсону. – Так вот что тебя гложет.

– Мы знаем наверняка, что ты не бывал дома с семнадцати лет, – сказал Стетсон. – У нас есть сведения о каждом значимом отрезке твоей жизни. Мы уверены, что твоя совесть чиста. Вопрос в том…

– Позволь мне, – перебил Орн. – Вопрос в том, сдам ли я собственную сестру, если до этого дойдет?

Стетсон, не отвечая, внимательно смотрел на него, и Орн заметил, что тот прятался теперь за маской старшего офицера КИ. Одна рука его лежала в кармане формы. Что скрывалось в этом кармане? Передатчик? Оружие?

– Понятно, – сказал Орн. – Я помню присягу и знаю свой долг: моя работа – следить, чтобы у нас не случилось новой заварухи, подобной Рубежным войнам. Но Мадди точно замешана?

– Без всяких сомнений, – выдавил Стетсон.

Орн вызвал в памяти картины своего детства.

Мадди? Он вспомнил рыжеволосую пацанку, всегда готовую принять участие в любой авантюре, союзницу в борьбе против взрослых, когда те слишком рьяно пытались влезть в их тайный детский мирок.

– Ну? – не выдержал Стетсон.

– Моей семьи нет среди потомственных предателей, о которых ты рассказываешь, – сказал Орн. – Так причем тут Мадди?

– Все завязано на политике, – сказал Стетсон. – Мы считаем, причина – ее муж.

– А-а-а, член Ассамблеи от Чаргона, – сказал Орн. – Я с ним не знаком, но с интересом следил за его карьерой… и Мадди писала мне о нем, присылала фото, когда они поженились.

– Сестра тебе очень нравится, – сказал Стетсон. Это было утверждение, а не вопрос.

– У меня остались… теплые воспоминания. Она помогла мне, когда я сбежал.

– Почему ты ушел из дома?

Орн почуял скрытый вес, заключенный в этом вопросе, и с усилием придал голосу невозмутимость.

– Семейные дела. Я знал, чем хотел заниматься. Родственники были против.

– Ты хотел поступить в десант?

– Нет, это был просто способ попасть в ПП. Я не люблю насилия. И не люблю, когда за меня все решения принимают женщины.

Стетсон бросил взгляд на юго-запад; оттуда приближался флиттер, поблескивая корпусом в лучах зеленоватого солнца.

– Ты готов… – начал он, подбирая слова, – внедриться в семью Буллонов…

– Внедриться!

– Чтобы выяснить все, что сможешь, о заговоре, связанном с грядущими выборами?

– За сорок два часа?

– Или быстрее.

– Кто мой контакт? – спросил Орн. – В их резиденции я буду в ловушке.

– Мини-передатчик, который мы вживили тебе в шею перед заданием на Гине… – сказал Стетсон, – врачи его заменили по моему запросу, когда собирали тебя по кускам.

– Как мило с их стороны.

– Он работает. Мы будем слышать все, что происходит вокруг тебя.

– Костыль для моей верности, – сказал Орн. Пока он произносил эти слова, ему подумалось, что если он только пожелает, чтобы передатчик исчез из его плоти, тело выдавит его из себя, будто созревший фрукт – семя. Он тряхнул головой. Что за безумная идея!

– Он не для этого нужен, – возразил Стетсон.

Испугавшись буйства собственных мыслей, Орн коснулся скрытого в шее бугорка и заговорил субвокально. Он был уверен, что шипящие звуки его голоса уловит какой-нибудь дежурный офицер КИ в радиусе охвата волны.

– Эй, кто там уши греет? Слушайте внимательно, когда я буду разыгрывать свой спектакль перед Дианой Буллон. Вдруг да и научитесь чему-нибудь, наблюдая за работой профессионала.

К его удивлению, ответил на это Стетсон:

– Не особенно увлекайся своей работой, а то забудешь, зачем ее делаешь.

Выходит, Стет тоже носил одно из этих проклятых устройств. КИ что, уже вообще никому не доверяет?

Глава двенадцатая

Обратная связь в контексте человеческих систем включает в себя сложные бессознательные процессы, как индивидуальные, так и коллективные или общественные. То, что подобные бессознательные силы могут влиять на индивида, является давно признанным фактом. Однако о крупномасштабных процессах и их влиянии известно меньше. Чаще всего мы видим их лишь латентно, как статистические данные – в кривых численности населения, в исторической эволюции, в изменениях, которые растягиваются на несколько веков. Мы часто приписываем такие процессы религиозным силам и склонны избегать рассмотрения их с аналитической точки зрения.

– Лекции аббода (экземпляр для личного пользования)

Хозяйка дома, миссис Буллон – маленькая, пухлая, мышеподобная старушка – стояла почти в самом центре гостевой спальни, сцепив руки на животе длинного тускло-серебристого платья.

«Нужно не забывать обращаться к ней „Полли“, как она попросила», – подумал Орн.

У нее были кроткие серые глаза, полностью седые волосы, зачесанные назад в украшенную драгоценными камнями сетку, – и крохотный рот, из которого раздавался поразительно низкий хрипловатый голос. Шея с несколькими подбородками плавно переходила в объемистую грудь, а оттуда силуэт шел отвесно вниз, будто бочонок. Ее макушка едва поднималась над парадными эполетами Орна.

– Мы хотим, чтобы тебе было с нами уютно, совсем как дома, Льюис, – сказала она. – Считай, что ты – часть нашей семьи.

Орн оглядел гостевую спальню Буллонов: неброская обстановка, старомодный селектоколор для смены цветовой гаммы. Из полярокна открывался вид на овальный бассейн. Стекло (он не сомневался в том, что это стекло, а не какой-нибудь более технологически мудреный материал) было приглушено до темно-синего цвета, и от этого казалось, словно на улице все залито лунным светом. Справа у стены стояла анатомическая кровать, а поблизости – несколько встроенных шкафов. В приоткрытую дверь слева виднелась выложенная плиткой ванная комната. Все вокруг дышало традициями и комфортом. Он и вправду почувствовал себя уютно.

И не стал этого скрывать:

– Я уже как будто дома. Знаете, у вас тут все устроено точь-в-точь как у нас на Чаргоне. Прямо из детских воспоминаний. Я очень удивился, увидев ваш дом с воздуха, когда мы подлетали. Местность другая, но дом почти копия.

– У нас с твоей мамой было много общих идей, когда мы учились вместе, – сказала Полли. – Мы крепко дружили. И до сих пор еще близки.

– Не сомневаюсь, ведь вы столько для меня сделали, – сказал Орн и сам не узнал своего голоса, ставшего каким-то чужим. Какая банальность! Какое лицемерие! Но слова продолжали литься из него: – Не знаю, смогу ли когда-нибудь отплатить вам за…

– А, вот вы где! – пророкотал низкий мужской голос из дверного проема за спиной. Обернувшись, Орн увидел Ипскотта Буллона, Верховного комиссара лиги, подозреваемого в заговоре.

Буллон был высоким мужчиной с резкими чертами лица, изрезанного сетью морщин. Из-под густых бровей внимательно глядели темные глаза, черные волосы вились редеющими кудрями. Он буквально излучал безобидную неуклюжесть, что наверняка было стратегической уловкой.

«Ну никак он не тянет ни на диктатора, ни на заговорщика», – подумалось Орну.

Буллон шагнул в комнату, заполнив ее своим голосом.

– Рад, что ты выбрался целым и невредимым, сынок. Надеюсь, тебе здесь все по вкусу. Если нет, только слово скажи.

– Все… хорошо, – сказал Орн.

– Льюис как раз рассказывал мне, что наш дом очень похож на его дом на Чаргоне, – пояснила Полли.

– Здесь старомодно, но нам это нравится, – сказал Буллон. – Знаешь, я не любитель столичного современного стиля. Слишком уж он технический. Мне куда больше по душе старомодный четырехугольник с центральной осью вращения.

– Я как будто своих родственников слышу.

– Вот и отлично! Наша большая гостиная обычно смотрит на северо-восток, там открывается вид на столицу. Но если тебе захочется солнца, тени или ветерка, не стесняйся сам поворачивать дом, куда нужно.

– Вы очень добры, – сказал Орн. – На Чаргоне мы обычно подставляем большую гостиную под морской бриз. Нам нравится свежий воздух.

– И нам, и нам. Обязательно расскажешь мне про Чаргон, когда у нас с тобой получится посидеть по-мужски. Будет интересно послушать, что ты думаешь о тех местах.

– Наверняка Льюису сейчас хотелось бы ненадолго остаться одному, – сказала Полли. – Он только сегодня вышел из госпиталя, не будем его утомлять.

«Она пытается его выставить, – подумал Орн. – И даже не сказала, что я дома с семнадцати лет не был».

Полли прошла к полярокну и настроила его на нейтральный серый, а потом повернула тумблер селектоколора, установив доминирующим цветом в комнате зеленый.

– Вот, так больше располагает к отдыху, – сказала она. – Если тебе что-нибудь понадобится, просто позвони в звонок возле кровати. Автодворецкий тебе поможет или найдет нас, если сам не справится.

– Что ж, увидимся за ужином, – сказал Буллон.

И они вышли.

Орн пересек комнату и посмотрел в окно на бассейн. Девушка еще не вернулась. Когда флиттер-лимузин с шофером опускался на посадочную площадку у дома, Орн заметил, как на фоне голубой плитки у бассейна кивают друг другу зонтик и соломенная шляпа. Под зонтиком укрывалась Полли Буллон, а под шляпой – стройная молодая женщина в купальном костюме. Едва завидев флиттер, она поспешно скрылась в доме.

Орн вызвал незнакомку в памяти: ростом не выше Полли, но тоненькая, с золотисто-рыжими волосами, уложенными в пучок под широкополой шляпой. Она не потрясала красотой – в узком лице просматривались угловатые черты отца, глаза казались чересчур крупными. И все же у нее были полные губы, волевая линия подбородка и аура замечательной уверенности в себе, а во всем облике сквозили поразительное изящество и женственность.

Значит, вот его цель, Диана Буллон. Куда она так торопливо направилась? Орн поднял взгляд на пейзаж, раскинувшийся за бассейном: лесистые холмы и смутные очертания изломанной горной цепи на горизонте. Буллоны жили в дорогостоящем уединении, несмотря на свою любовь к традиционной простоте… или, быть может, как раз из-за нее. В центре города такое старомодно-элегантное жилище не построишь. Но здесь, среди километров дикого леса и сознательно нетронутой суровой глуши, они могли позволить себе жить, как захочется.

А еще – укрыться от любопытных глаз.

«Время рапорта», – подумал Орн, коснулся кнопки передатчика на шее, вызвал Стетсона и рассказал ему все новости.

– Ясно, – ответил тот. – Найди дочь. Она подходит под описание женщины, которую ты видел у бассейна.

– Знаю, – сказал Орн, разорвал соединение и сам себе подивился. Ему казалось, что он разделился на несколько человек – один из них играл в игру Стетсона, другой преследовал личные интересы, а еще один неодобрительно наблюдал за происходящим. И все это время его не оставляло чувство, словно какое-то фундаментальное ядро его бытия вернулось из мертвых, чтобы полностью погрузиться в жизнь – теплую, до краев наполненную красотой и движением. Тело занималось одним, а какая-то ключевая частица его, наполненная жизнью и силой, парила на иной плоскости реальности, где смерть считалась лишь одним из этапов взросления.

Казалось, словно он искажается, растягивается. Пытаясь убежать от этого ощущения, Орн переоделся в простую светло-голубую форму, вышел из комнаты и двинулся по изогнутому желтому коридору. Прикосновение к датчику времени сообщило ему, что в этой местности скоро полдень. До того, как накроют ланч, еще оставалась возможность немного поисследовать. Из недолгого осмотра дома и его сходства с местом, где он вырос, Орн знал, что коридор ведет в большую гостиную. Гостевые комнаты и спальни мужчин располагались во внешнем кольце, а комнаты для узкого семейного круга и спальни женщин – во внутреннем.

Орн отправился в гостиную. Это была продолговатая комната, занимавшая две стороны четырехугольника. Под окнами стояли низкие диваны – одни смотрели в комнату, другие – на улицу. Пол покрывали толстые ковры с пестрым красно-коричневым узором.

На дальнем конце гостиной над металлической тумбой склонилась фигура в таком же голубом комплекте, что и у него. Когда она выпрямилась, комнату наполнила звенящая музыка.

Орн замер, очарованный знакомым звучанием. Воспоминания перенесли его в прошлое. Этот инструмент назывался каитрой: в детстве его сестры играли на нем в очень похожей комнате. Он узнал и женщину за инструментом – те же волосы цвета червонного золота, тот же силуэт. Это была незнакомка, мелькнувшая утром у бассейна. Держа в каждой руке по молоточку, она играла на шестирядной – в каждом ряду по пять струн – каитре, которая представляла собой продолговатое блюдо из черного дерева, установленное на металлической тумбе.

Орн, витая в меланхолических воспоминаниях, медленно приблизился к ней со спины. Его шаги скрадывал густой ковер. У мелодии, которую играла девушка, был любопытный ритм: он навевал образы силуэтов, которые буйно пляшут вокруг пламени костра, вскидывая руки, припадая к земле, топая ногами. Диана взяла последний аккорд и заглушила струны.

– Я даже заскучал по дому, – сказал Орн.

– Ой! – Она резко обернулась и ахнула. – Вы меня напугали. Я думала, тут никого нет.

– Простите. Музыка меня захватила.

Она улыбнулась.

– Я – Диана Буллон. А вы – Льюис Орн.

– Надеюсь, вы и вся ваша семья будете называть меня Лью, – сказал он. Теплота ее улыбки была ему приятна.

– Конечно… Лью. – Она положила молоточки на струны каитры. – Это очень старый инструмент. Большинству людей его звучание кажется… немного странным. Умение играть на нем передается в семье моей матери из поколения в поколение.

– Каитра, – сказал Орн. – Мои сестры на ней играют. Я уже очень давно ее не слышал.

– Конечно, – сказала она. – Ваша мать… – Она замолкла, будто запутавшись. – Мне надо привыкнуть к тому, что вы… то есть, что у нас дома живет чужой человек, который на самом деле не чужой.

Орн обнаружил, что широко улыбается и что той части его существа, которая наблюдает за его действиями, от этого тошно.

Несмотря на строгий покрой формы КИ и туго затянутые узлом волосы, Диана показалась ему очаровательной. И у нее была просто электрическая аура. Орн напомнил себе, что разговаривает с главной подозреваемой в натийском заговоре. Диана и Мадди? Ситуация была слишком странной, чтобы просто так с ней смириться. Он не мог позволить себе симпатизировать этой женщине, но она ему нравилась. Ее семья проявила к нему доброту, пригласила к себе в дом как дорогого гостя. А как он отплачивал им за гостеприимство? Шпионил и вынюхивал.

Орн напомнил себе, что его главный приоритет – верность КИ и миру, символом которого была эта организация. Но тут другая часть его личности язвительно подсказала – миру вроде того, который они насадили на Хамале и Шелебе.

Он не придумал ответа оригинальнее, чем:

– Надеюсь, я недолго буду казаться вам чужаком.

– Уже не кажетесь, – сказала она, а потом шагнула вперед и взяла его под руку. – Если чувствуете в себе силы, могу провести вам персональную экскурсию по дому. Он очень странный, но я его обожаю.

Глава тринадцатая

Музыка представляет собой критически значимый элемент многих случаев переживания пси, на которые навешивается ярлык религиозных. Через экстатическую энергию ритмических звуков мы воспринимаем призыв, который адресован силам, стоящим вне времени, не имеющим привычных ширины и длины и не сжатых в материальную форму, знакомую нам в нашем уголке вселенной бесконечных измерений.

– Ноа Аркрайт, «Формы пси»

К тому времени, как настал вечер, Орн совершенно запутался. Диана показалась ему интересной и волнующей, но при этом он никогда еще не встречал женщины, с которой ему было бы так комфортно. Ей нравились плавание, бескровная охота на палойку, вкус дитарских яблок. Она проговорилась, что не питает особенного уважения к старшему поколению и бюрократической верхушке КИ, и добавила, что никому и никогда еще в этом не признавалась.

Они смеялись, как безумные, над какой-то абсолютной чепухой.

Орн вернулся в свою комнату, чтобы переодеться к ужину, и помедлил у полярокна, которое переключил на прозрачную передачу. В этих широтах темнело рано, и ночь уже набросила эбонитовый покров на окрестные холмы. Слева линию горизонта подсвечивало далекое облако городских огней. Вершины скал, из-за которых пока еще не показались три луны Марака, были окутаны оранжевым ореолом.

«Я что, влюбляюсь в эту женщину?» – спросил себя Орн.

Он снова ощутил, будто его существо раскололось – и на этот раз почувствовал, что ко всем силам, уже воюющим внутри него, присоединилось влияние детских воспоминаний. Его вдруг снова охватил трепет чаргонского религиозного воспитания со всем его мистицизмом.

Он подумал: «Это – я. Я – сознание себя, которое чувствует Абсолют и знает Высшую мудрость. Я – единое безличное Я, которое есть Бог».

Это очень напоминало ритуалы древности, помогавшие переводить королевскую власть на язык религии, но он ощутил, что старые концепции наполнились новыми смыслами.

– Я – Бог, – прошептал Орн, ощущая в себе присутствие некой силы. Он понимал, что говорит не о своих эго-личности-самости. «Я», осознающее это, находилось вне границ обычных человеческих материй.

Орн осознал, что только что пережил религиозный опыт, пусть и не понимал его значения. Ему были знакомы определения пси, которым учили в КИ, но это переживание потрясло его.

Захотелось связаться со Стетсоном – не для рапорта, а просто чтобы разобраться со своей запутанной ролью в доме Буллонов. Вместе с этим порывом пришло резкое осознание того, что Стетсон или кто-то из его помощников слышал все, о чем они говорили с Дианой.

Автодворецкий позвал к ужину, выдернув Орна из размышлений о том, что он сбился с пути истинного. Торопливо переодевшись в свежую форму для отдыха, он отправился в малую гостиную на другом конце дома. Буллоны уже сидели за старомодным ячеистым столом, на котором красовались настоящие свечи (в воздухе пахло благовониями) и шардийский золотой сервиз. За окном резво карабкались на верхушку горного хребта две из трех лун Марака.

– Добро пожаловать, желаю тебе обрести здоровье в этом доме, – сказал Буллон, поднявшись с места, и сел лишь одновременно с Орном.

– Вы повернули дом.

– Нам нравится смотреть, как восходят луны, – сказала Полли. – Романтический вид, правда? – Она коротко посмотрела на Диану.

Та не поднимала глаз от стола. Платье из огненной сетки с глубоким вырезом делало ее рыжие волосы еще ярче; на шее поблескивала нитка райнахского жемчуга.

Орн, усаживаясь напротив, подумал: «Господи, какая же она красивая».

Полли, по правую руку Орна, казалась моложе и изящнее в струящемся зеленом платье, скрадывавшем ее габариты. Сидящий по левую руку Буллон был одет в черные укороченные брюки свободного покроя и длинный, до колена, кубский жакет из жемчужно-золотой ткани. Все в этих людях и окружающей их обстановке дышало богатством и властью.

На мгновение Орн увидел в этом подтверждение подозрений Стетсона. Буллоны, пожалуй, решились бы на что угодно, лишь бы не потерять эту роскошь.

Своим появлением Орн прервал спор между Полли и ее мужем. Но стоило ему устроиться, как они тут же продолжили спорить. Этот недостаток сдержанности не смутил Орна, а наоборот – он почувствовал себя дома, среди своих.

Диана поймала его взгляд, посмотрела влево и вправо на родителей и ухмыльнулась.

– Я же на этот раз не участвую в выборах, – говорил Буллон. Его голос звучал натужно, словно он едва сохранял терпение. – Почему мы должны тратить вечер на всех этих людей, просто чтобы…

– Наши званые вечера в честь выборов стали традицией, – сказала Полли.

– Мне бы хотелось хоть раз просто расслабиться. Побыть с семьей без всяких…

– Но ведь список даже не особенно большой, – увещевала Полли. – Всего пятьдесят человек.

Буллон застонал.

– Папочка, – вмешалась Диана, – это же важные выборы. Неужели ты сможешь расслабиться? На повестке семьдесят три места, решающее большинство. Если что-нибудь пойдет не так в одном только секторе Айке… ведь… тебя могут разжаловать обратно в рядовые чиновники. Ты потеряешь пост… В смысле, кто-то другой займет…

– Добро пожаловать на мою треклятую работу, – сказал Буллон. – С ней сплошная головная боль. – Он улыбнулся Орну. – Прости, что надоедаем тебе этими бесконечными пререканиями, мальчик мой, но женщины в этой семье из меня все соки выжмут, если дать им волю. Как я слышал, у тебя день тоже был довольно насыщенный. Надеюсь, мы тебя не утомляем. – Он отечески улыбнулся Диане. – Ты ведь только что из госпиталя, и вообще.

– Диана задала бодрый темп, но мне понравилось, – признался Орн.

– Завтра возьмем маленький флиттер и покатаемся по лесу, – сказала Диана. – Вести буду я, а Лью сможет расслабиться.

– Только обязательно возвращайтесь заранее, чтобы не опоздать на ужин, – попросила Полли.

Буллон повернулся к Орну.

– Видишь?

– Ну же, Скотти, – сказала Полли, – ты не можешь… – Внезапно из алькова у нее за спиной послышался гулкий звон. – Это меня. Прошу извинить. Нет-нет, не вставайте.

Диана наклонилась к Орну.

– Если хочешь, мы можем приказать, чтобы тебе приготовили что-нибудь особенное. Я спросила в госпитале, и мне сказали, что у тебя нет никаких ограничений в еде. – Она кивнула на нетронутый ужин Орна, который появился в ячейке рядом с его приборами.

– О нет, все отлично, – уверил Орн. У него не выходило расслышать, о чем говорит Полли в алькове. Там наверняка был установлен защитный конус. Он принялся за свой ужин: мясо в экзотическом соусе, опознать который ему не удалось, сирикское шампанское, аталока о-семиль… роскошь, заправленная роскошью.

Вскоре Полли вернулась к столу.

– Что-то важное? – спросил Буллон.

– Нет, это по поводу приема. Профессор Вингард не приедет, ему нездоровится.

– По мне, лучше бы никто не приехал и мы остались вчетвером, – сказал Буллон. – Так у меня хоть будет время поболтать с Льюисом.

«Если только это не ловкая маскировка, он не похож на человека, который мечтает захватить побольше власти», – подумал Орн.

Только сейчас он впервые спросил себя, не солгал ли ему начальник, не было ли все это частью внутренней политической игры, начатой Стетсоном и его приятелями. Что если какая-нибудь клика внутри КИ затеяла переворот? Нет! Он приказал себе перестать гоняться за призраками; нужно было действовать, используя только полученную информацию, крупицу за крупицей.

Полли бросила взгляд на мужа.

– Скотти, честное слово, тебе нужно больше гордиться своим положением. Ты – большой человек, и иногда полезно напомнить об этом людям.

– Если бы не ты, дорогая, я был бы никем – и меня бы это устраивало, – сказал Буллон, с нежностью улыбнувшись жене.

– Ну что ты, Скотти, – смутилась та.

Буллон ухмыльнулся Орну.

– По сравнению с моей женой, Льюис, я в политике полный идиот. Никогда не видел, чтобы кто-то мог так предугадывать события, как она. Это у нее в крови. Ее мать была такой же, а уж бабушка! Та просто не знала себе равных.

Орн уставился на него, застыв с поднятой вилкой. В его мозгу взорвалась внезапная догадка.

«Не может быть! – подумал он. – Просто не может быть!»

– Тебе наверняка знакома вся эта политическая кухня, Лью, – сказала Диана. – Твой отец ведь был членом Ассамблеи от Чаргона?

– Да, – пробормотал Орн. – Он погиб на службе.

– Прости, – сказала она. – Я не хотела бередить старые раны.

– Ничего. – Орн тряхнул головой, все еще захваченный своей взрывной идеей. Это было невероятно, но… паттерн казался практически идентичным.

– Ты хорошо себя чувствуешь, Льюис? – спросила Полли. – Ты вдруг так побледнел.

– Просто устал, – сказал Орн. – Видно, я отвык от такого активного образа жизни.

Диана расстроенно опустила вилку.

– Ох, Лью! Я ведь как дикая тебя сегодня гоняла, а ты только что из госпиталя.

– В нашем доме можно без церемоний, Льюис, – сказал Буллон.

– Ты был очень болен, и мы это понимаем, – добавила Полли заботливо. – Если устал, Льюис, отправляйся прямо в постель. Занесем тебе попозже чашку горячего бульона.

Орн огляделся – со всех сторон на него смотрели с озабоченным вниманием. Они и вправду за него тревожились, тут сомнений быть не могло. Его разрывало между чувством долга и простыми человеческими эмоциями. В своем собственном мирке это были добрые и честные люди, но если они… Запутавшись, Орн отодвинул стул и начал:

– Миссис Буллон… – Потом вспомнил, что она просила звать ее Полли. – Полли, если вы правда не возражаете…

– Возражаю? – гаркнула она. – А ну-ка, иди ложись поскорее.

– Может, тебе что-нибудь нужно? – спросил Буллон.

– Нет-нет, ничего. – Орн встал. Колени казались резиновыми, и сейчас особенно сильно чувствовалось, что новая коленная чашечка удобнее старой.

– Увидимся утром, Лью, – сказала Диана. В эту короткую фразу ей удалось вложить и гостеприимство хозяйки дома, и что-то теплое и интимное, какое-то личное сообщение. Орн не знал, хочет ли улавливать его смысл.

– До утра, – кивнул он.

И отвернулся, думая: «Господи, как же сильно она мне нужна!»

Удаляясь по коридору, он еще услышал, как Буллон говорит по-отечески настойчиво:

– Ди, может быть, лучше не таскать завтра паренька по всему лесу? В конце концов, он сюда приехал отдыхать и выздоравливать.

Но ее ответ проглотила закрывшаяся дверь.

В уединении своей комнаты Орн нажал передатчик на шее и позвал:

– Стет?

В ушах у него зашипел голос:

– Это сменщик мистера Стетсона. Орн, правильно?

– Да, это Орн. Я хотел бы сразу проверить кое-что в тех натийских записях, что археологи нашли на Даби. Выясните, был ли среди засеянных планет Шелеб?

– Ясно. Сейчас.

Последовало долгое молчание, а потом:

– Лью, это Стет. С чего вопрос про Шелеб?

– Он был в натийском списке?

– Нет. Почему ты спрашиваешь?

– Вы уверены? Это бы многое объяснило.

– Шелеба в списках нет… хотя погоди минутку.

Тишина, а потом:

– Шелеб находится по пути на Ауригу, и Аурига в списке была. У нас есть сомнения, что они кого-то оставили на Ауриге. Возможно, если их корабль попал в беду…

– Точно! – не выдержал Орн.

– Не используй голос! – приказал Стетсон. – Только субвокальное общение. Они не могут прослушивать эту систему, но знают, что она существует. Нельзя, чтобы они начали подозревать тебя, потому что ты разговариваешь сам с собой.

– Прости, – сказал Орн. – Но я знал, что Шелеб обязательно…

– Почему? Что ты выяснил?

– У меня есть догадка, и она меня пугает, – сказал Орн. – Помните, что женщины, которые правили на Шелебе, регулировали мужское и женское потомство путем контроля пола при зачатии. Именно этот дисбаланс…

– Не надо напоминать мне про то, что нам бы хотелось похоронить и забыть, – перебил Стетсон. – Какое это сейчас имеет значение?

– Стет, что если ваша натийская подпольная сеть состоит исключительно из женщин, выведенных таким же образом? И их собственные мужья ничего об этом не знают? Что если на Шелебе ситуация просто вышла из-под контроля, потому что они потеряли контакт со своим главным штабом? Их ведь обнаружили ПП.

– Святая Матерь Марака… – прошептал Стетсон. – У тебя есть, чем доказать …

– Ничем, кроме интуиции. Вы сможете добыть список гостей, приглашенных завтра к Буллонам на званый вечер в честь выборов?

– Да, сможем. А зачем?

– Прочешите его на предмет женщин, которые вертят своими мужьями-политиками. И дайте мне знать, сколько их и кто они.

– Лью, этого не достаточно, чтобы…

– На данном этапе у нас больше ничего нет, – сказал Орн. Он умолк, озаренный новой мыслью. – Возможно, есть еще кое-что. Не забывай, что у натийцев кочевое прошлое. Его следы не могли исчезнуть полностью.

Глава четырнадцатая

У нас есть очень древняя пословица: «Чем больше Бога, тем больше дьявола; чем больше плоти, тем больше червей; чем больше имущества, тем больше тревоги; чем больше контроля, тем больше нужда в контроле.

– Аббоды Амеля, «Комментарий к пси»

День у Буллонов начался рано. Несмотря на выборы, Верховный комиссар отправился на работу через час после рассвета, миновав заспанного Орна в коридоре с бодрым «Доброе утро, сынок. Хорошо спал?»

Орн признался, что спал хорошо. В дверях большой гостиной он заметил Диану и Полли.

– Мне пора, – сказал Буллон. – Видишь, почему я говорил, что эта проклятая работа все соки выжимает?

Подошла Диана, а за нею Полли – обе поинтересовались здоровьем Орна. Все вместе вышли из дома проводить Буллона до флиттера-лимузина. На небе не было ни облачка, в воздухе стоял запах зелени с легкой примесью цветочных ароматов.

– Сегодня напрягаться не будем, Лью, – сказала Диана. – Мне сделали внушение.

Когда, проводив отца, они поднимались обратно на крыльцо, она взяла его за руку. Орну было приятно касание ее ладони – этот крохотный тактильный контакт доставил столько удовольствия, что мечтать о душевном покое уже не приходилось.

В дверях он отнял руку, встал рядом и сказал:

– Веди.

– Первым делом – завтрак. Тебе нужно набираться сил.

«Надо бы держаться начеку, – подумал Орн. – Все в этой семье чересчур открытые и милые».

Ему вдруг вспомнилось, как милы были с ним женщины Шелеба – до того, как он стал их мишенью. Тело вспомнило боль.

– Думаю, пикник – это как раз то, что доктор прописал, – сказала Диана. – У нас тут есть небольшое озерцо с полянкой на берегу. Возьмем визоры и пару хороших романов – или что угодно, что захочешь почитать. Будем весь день лениться и бездельничать.

Орн поколебался.

– А как же ваша шикарная вечеринка?

– У матушки все схвачено.

Орн огляделся. Полли уже ушла в дом, бросив напоследок:

– Ну-ка, поторапливайтесь, завтрак вам двоим накроют уже через пару минут.

Орн представил себе все то, что может случиться сегодня в этом доме, все, за чем ему надо бы наблюдать. Но нет… если он верно проанализировал ситуацию, Диана была слабым звеном. Да и время тоже поджимало. К завтрашнему дню правительство могло уже оказаться под полным контролем натийцев.

Выбор нужно было сделать сейчас.

– Приветливая туземка, моя жизнь – в твоих руках, – сказал он.

И мысленно добавил: «Надеюсь, я не пророк».

Глава пятнадцатая

Тот, кто стремится к познанию, даже и к познанию пси, ради награды, повторяет ошибки первобытных религий. Знание, полученное из страха или в надежде обрести награду, не освобождает из сетей невежества. Так древние приучились наполнять свою жизнь заблуждениями.

– Изречения аббодов, «Подход к пси»

У озера было тепло. Густую траву на склоне за спиной Орна усеивали фиолетовые и оранжевые цветы, а в воде отражался дальний берег, заросший темным кустарником. Меж кустов и деревьев сновали крохотные зверьки. В камышах на той стороне озера копошился грумис, время от времени покряхтывая, будто невидимый старик прочищал горло.

Диана лежала на пледе, расстеленном для пикника, закинув руки за голову и прикрыв глаза. Червонное золото волос рассыпалось вокруг ее лица веером.

– Когда все мои сестры жили дома, мы устраивали пикник почти каждый Восьмидень, – сказала она. – Конечно, если позволяла погода. На мой вкус, тут слишком часто устраивают дождь.

Орн сидел рядом с нею и глядел на озеро. Ему было очень не по себе. Паттерн казался пугающе очевидным.

«Что на Шелебе, что дома, что здесь», – думал он.

– На той стороне озера мы с девочками сколотили плот, – продолжала Диана, садясь и вгляделась вдаль. – Знаешь, кажется, его остатки еще там. Видишь? – Она подняла руку, чтобы указать на кучку бревен, и случайно задела ладонь Орна.

Их обоих словно ударило электрическим током.

Сам не понимая, как это произошло, Орн обнаружил, что сжимает Диану в объятиях, а их губы сомкнуты в долгом поцелуе. Бурлящая в нем паника поднялась почти к самой поверхности. Он отстранился.

– Я этого не планировала, – прошептала Диана.

– Я тоже, – буркнул Орн и покачал головой. – Господи! Почему иногда все так жутко сложно!

Диана моргнула.

– Лью… я тебе… не нравлюсь?

Он решил игнорировать шпионящий за ними передатчик и говорить честно.

– Нравишься? Я в тебя влюблен.

Она со вздохом прильнула к его плечу.

– Тогда в чем проблема? Ты не женат. Матушка уже проверила твое досье. – Диана лукаво улыбнулась и откинула голову, чтобы взглянуть ему в лицо. – Она у нас немножко ясновидящая.

К горлу Орна подступила кислая горечь. Паттерн был таким кристально ясным.

– Ди, – сказал он, – я убежал из дома, когда мне было семнадцать.

– Я знаю, милый. Матушка мне все про тебя рассказала.

– Ты не понимаешь. Мой отец умер до того, как я родился. Он был…

– Твоей матери, наверное, пришлось очень тяжело. Остаться одной с детьми… да еще и с младенцем на подходе.

– Они давно этого ожидали, – сказал Орн. – У отца была болезнь Броуча. Диагностировали слишком поздно. Она уже добралась до центральной нервной системы.

– Какой ужас, – выдохнула Диана. – Значит, они тебя, конечно, планировали… в смысле, планировали родить сына.

Орн вдруг почувствовал себя рыбой, вытащенной из воды. Он попытался уцепиться за мысль, которая бултыхалась где-то совсем рядом, и наконец схватил ее, но она продолжала вырываться из рук.

– Отец был членом Ассамблеи от Чаргона, – прошептал он, словно грезя наяву. В его тихом голосе звучало потрясение. – Как только я научился говорить, матушка начала готовить меня к тому, чтобы я занял его место в жизни общества.

– И ты взбунтовался против всего этого контроля и планирования, – сказала Диана.

– Это было невыносимо! Я сбежал при первой же возможности. Нынешний депутат от Чаргона – муж одной из моих сестер. Надеюсь, ему нравится!

– Мадди, – сказала Диана.

Орн вспомнил, что Стетсон рассказывал о зашифрованной коммуникации между Дианой и Мадди. От этой мысли его обдало холодом.

– Ты знакома с Мадди? – спросил он.

– Очень хорошо. Лью, что с тобой?

– Это все политика. Ты ожидаешь, что я буду играть в ту же игру по твоим правилам. Карабкаться наверх, выбиваться из сил, цепляясь когтями.

– Через двадцать четыре часа все это, возможно, уже не понадобится, – сказала она.

Внезапно Орн уловил шипение сигнала в шейном передатчике, но, кто бы их ни прослушивал, голоса он не подал.

– А что будет… через двадцать четыре часа? – спросил он.

– Выборы, дурачок. Лью, ты очень странно себя ведешь. Тебе точно не нездоровится? – Она положила ладонь ему на лоб. – Может, нам лучше…

– Минутку, – сказал Орн, снял ее руку со своего лба и задержал в своей. – Насчет нас…

Она сжала его ладонь.

Орн сглотнул.

Диана отняла руку, коснулась его щеки.

– Думаю, мои родители уже подозревают. Любовь с первого взгляда – это у нас в крови. – Она с нежностью вгляделась в его лицо. – Кажется, температуры у тебя нет, но, пожалуй, нам лучше…

– Вот ведь придурок, – пробормотал Орн. – Только сейчас догадался, что я натиец!

В ее взгляде появилось изумление.

– Только сейчас догадался?

– Я знал… – сказал он. – Знал и не хотел этого знать. Когда признаешься себе в чем-то… приходится с этим смириться.

– Лью, я тебя не понимаю, – сказала она.

Передатчик Орна хрипло охнул и тут же снова умолк.

– У наших семей идентичные паттерны поведения. Вплоть до организации дома, во имя всего святого! Вот же она, разгадка. Ну я и придурок! – Он щелкнул пальцами. – «Голова»! Полли! За всем этим стоит твоя мать!

– Но, милый… конечно. Она… Я думала, ты…

– Вези-ка меня обратно к ней, и поскорее, – сказал Орн. Он коснулся кнопки на шее, но его прервал голос Стетсона.

– Отличная работа, Лью! Мы высылаем шоковый спецотряд. Нельзя рисковать…

В панике Орн возразил вслух:

– Стет! Никаких войск! Давай лично дуй к Буллонам, и чтобы один!

Диана вскочила на ноги и попятилась.

– Что это ты задумал? – изумился Стетсон.

– Буду спасать наши тупые головы, – рявкнул Орн. – Один! Слышишь меня? Иначе начнется заваруха похлеще любой Рубежной войны!

– Лью, с кем ты разговариваешь? – спросила Диана.

Он, не отвечая, повторил:

– Ты меня слышал, Стет?

– Девушка знает, что я на связи? – спросил Стетсон.

– Конечно, знает, она же слышит, как я с тобой разговариваю! Так ты явишься сюда один, без войск?

– Ладно, Лью. Не знаю, что там за ситуация, но я все-таки доверяю тебе, хотя ты и признался… ну, ты в курсе, что я слышал. Оккупационный отряд будет наготове. Я появлюсь в резиденции Буллонов через десять минут, но не один. Со мной будет КомГО.

Пауза.

– И он надеется, ты знаешь, что делаешь.

Глава шестнадцатая

Дьявол кроется во всем, чего мы не понимаем. Фон вселенной кажется затуманенному глазу непроницаемо черным, и потому мы видим в нем сатанинскую ширму, заслон, который и порождает всю нашу неуверенность. Именно из этой сферы постоянной угрозы произрастает наше видение ада. Чтобы побороть дьявола, мы стремимся к иллюзии всеведения. Перед лицом бесконечной вселенной, неминуемо существующей за сатанинским заслоном, нескончаемое Все должно оставаться иллюзией – лишь иллюзией и не более того. Примите это, и заслон рухнет.

– Аббод Халмирах, «Из религии в пси»

В углу большой гостиной Буллонов собралась на редкость хмурая компания. Опущенные жалюзи и затемненные полярокна приглушали сияние зеленого полуденного солнца. Вдалеке гудел кондиционер и раздавались тихие механические звуки, с которыми робо-прислуга готовилась к приему по случаю выборов.

Возле одного из диванов стоял Стетсон, прислонившись к стене и засунув руки глубоко в карманы своей мятой и перелатанной формы.

Его высокий лоб был так нахмурен, что напоминал проселочную дорогу с колеями от грузовиков. Перед Стетсоном мерил шагами пестрый ковер адмирал Собат Спенсер, Командующий галактическими операциями КИ. Это был лысый человек с бычьей шеей, голубыми глазами и обманчиво мягким голосом. КомГО метался туда-сюда с отчаянием пойманного в клетку зверя – три шага туда, три обратно.

На диване сидела разъяренная Полли Буллон. Ее губы были неодобрительно сжаты, а лежащие на коленях руки сцеплены так крепко, что костяшки пальцев побелели. Диана стояла рядом с матерью, стиснув опущенные кулаки, и неотрывно смотрела на Орна испепеляющим взглядом.

– Что ж, этой маленькой конференцией мы обязаны моей глупости, – сказал Орн. Он стоял шагах в пяти от Полли, уперев руки в бока. Метания адмирала, который все мельтешил справа от него, начинали действовать на нервы. – Но вам лучше меня выслушать. – Он бросил взгляд на КомГО. – Всем вам.

Адмирал Спенсер остановился и мрачно зыркнул на Орна.

– Я не услышал еще ни одной убедительной причины, почему мне не взорвать здесь все подчистую, чтобы раз и навсегда покончить с этой ситуацией.

– Ты… предатель, Льюис, – прохрипела Полли.

– Склонен с вами согласиться, мадам, – сказал Спенсер. – Только с другой позиции. – Он бросил взгляд на Стетсона. – Про Скотти Буллона что-нибудь слышно?

– Мне сообщат, как только его найдут, – сказал Стетсон. В его голосе звучала мрачная настороженность.

– Вас ведь пригласили на сегодняшний прием, адмирал? – спросил Орн.

– Это тут причем? – огрызнулся тот.

– Значит, вы готовы заключить под стражу собственных жену и дочерей по обвинению в заговоре?

На губах Полли заиграла натянутая улыбка.

Спенсер открыл рот, потом закрыл, так ничего и не сказав.

– Среди натийцев в основном женщины, – сказал Орн. – И женщины из вашей семьи в том числе.

У адмирала сделался такой вид, словно его пнули в живот.

– Какие… доказательства? – выдавил он.

– Доказательства есть, – сказал Орн. – Сейчас я к ним перейду.

– Чепуха, – рявкнул адмирал. – Не может быть, чтобы…

– Лучше послушайте его, адмирал, – сказал Стетсон. – Уж одно про Орна я точно могу сказать – его стоит послушать.

– Тогда пусть говорит по делу! – прорычал адмирал.

– Дело вот в чем, – начал Орн. – Среди натийцев – в основном женщины. И лишь несколько случайных мужчин и несколько запланированных, вроде меня. Поэтому не было и фамильного древа, которое можно было бы отследить – только тесное маленькое сообщество женщин, пробивавшихся к верхам власти через своих мужей.

Спенсер прочистил горло и сглотнул. Казалось, он ловит каждое слово Орна, не в силах отвести глаз от его рта.

– Мой анализ, – продолжал Орн, – показывает, что заговорщицы впервые зачали нескольких мужчин примерно тридцать-сорок лет назад, чтобы подготовить их к занятию избранных высокопоставленных должностей. Другим мужчинам-натийцам – тем, кто родился из-за сбоя при контроле пола, – о заговоре не сообщалось. Но эти новые, достигнув зрелости, стали полноценными его участниками. Полагаю, такую судьбу они готовили и мне.

Полли мрачно посмотрела на него, а потом снова опустила взгляд на руки.

Диана отвернулась, когда Орн попытался встретиться с ней глазами.

Он продолжил:

– Первую часть схемы планировалось привести в исполнение на нынешних выборах. Если бы все получилось, это развязало бы им руки.

– Ты откусил больше, чем сможешь проглотить, мальчишка, – прорычала Полли. – Уже поздно, вы никак не сможете нам помешать. Никак!

– Это мы посмотрим! – отрезал Спенсер. Ему как будто удалось восстановить самообладание. – Арест кое-каких ключевых фигур, масштабный фокус прессы на ваших…

– Нет, – перебил Орн. – Нужно мыслить трезво, адмирал. Она права. Для такого подхода слишком поздно. Пожалуй, для него даже сотню лет назад было поздно. Уже тогда эти женщины слишком глубоко окопались.

Спенсер посуровел и прожег Орна взглядом.

– Молодой человек, одно мое слово, и от этого места останутся одни развалины.

– Я знаю, – сказал Орн. – Будет еще один Хамал, еще один Шелеб.

– Мы же не можем просто сидеть сложа руки! – прорычал КомГО.

– Допустим, не сложа руки, но нечто вроде того. У нас нет выбора. Пора вспомнить про рукоять и наконечник.

– Про что? – громыхнул Спенсер.

– Первая страница в учебнике КИ, – сказал Орн. – Еще первобытные сообщества обнаружили, как противостоять постоянному искушению насилия и убийств. Одна деревня делает только наконечники для косы, а соседняя деревня – только рукояти. И ни та, ни другая не вмешивается в чужую сферу производства.

Полли подняла голову и внимательно вгляделась Орну в лицо. Диана казалась озадаченной.

– Знаешь, что я думаю? – сказал Спенсер. – Своей попыткой замутить воду ты только доказал, что натиец всегда останется натийцем.

– Натийцев больше не существует, – возразил Орн. – Пять сотен лет смешения с другими народами об этом позаботились. Есть только тайное сообщество талантливых знатоков политической науки.

Он хитро улыбнулся Полли и снова посмотрел на Спенсера.

– Подумайте о собственной супруге, сэр. Скажите честно, вы были бы сегодня КомГО, не направляй она вашу карьеру в нужное русло?

Лицо Спенсера потемнело. Он втянул подбородок и попытался было уничтожить Орна взглядом, но не получилось.

В конце концов он криво усмехнулся.

– Соби начинает приходить в себя, как я и ожидала, – сказала Полли. – Ты добился своего, Льюис. Мы разберемся, с кем понадобится, но тебя среди этих людей не будет.

– Не нужно недооценивать будущего зятя, – сказал Орн.

– Ха! – рявкнула Диана. – Я терпеть тебя не могу, Льюис Орн!

– Это пройдет, – мягко сказал тот.

Диану передернуло от ярости.

– По-моему, большинство козырей на руках у меня, – заметил Спенсер, переключив внимание на Полли.

– Если вы не до конца понимаете ситуацию, то ничего у вас на руках нет, – сказал Орн.

Спенсер обратил на него заинтересованный взгляд.

– Поясни.

– Политическая власть – сомнительная привилегия. За влияние и богатство вы платите тем, что балансируете на острие кинжала. Народ – огромная аморфная масса – уже не раз ополчался на правительство и поглощал его. Сердитая толпа может восстать в одно мгновение. Чтобы этого не допустить, править нужно хорошо – не идеально, но хорошо. Иначе рано или поздно настанет ваш черед. Так говорила мне моя мать, настоящий политический гений. И это запало мне в память. – Орн нахмурился. – Я не хотел идти в политику из-за компромиссов, которые необходимы, чтобы добиться поста… и мне не нравилось, что за меня все решают женщины.

Стетсон отлепился от стены.

– Это мы уже поняли, – подал голос он, и все головы повернулись в его сторону. – Чтобы оставаться у власти, натийкам приходилось быть довольно неплохими правительницами. Признайте. Это очевидный факт. А если мы их изобличим, то дадим куче политиков-дилетантов, фанатиков и властолюбивых демагогов оружие, которое поможет им оказаться у власти.

– Настанет хаос, – поддержал Орн. – Так что мы позволим натийкам продолжать – только внесем два небольших изменения.

– Никаких изменений, – отрезала Полли.

– Выходит, вы не поняли, в чем суть урока о наконечнике и рукояти косы, – сказал Орн.

– А ты не понял, в чем суть реальной политической власти, – парировала она. – Сдается мне, Льюис, вам нечем крыть. У вас есть я, но вы ничего из меня не вытянете. Наша организация сможет функционировать и без меня. Вы не посмеете разоблачить нас. Это дискредитирует слишком многих важных персон. Все козыри у нас в руках.

– А у нас в руках – коса, – сказал Орн. – За десять дней КИ переловит девяносто процентов вашей организации.

– Вам их не найти! – огрызнулась Полли.

– Каким образом, Лью? – спросил Стетсон.

– Кочевники, – сказал Орн. – Этот дом, в сущности – просто роскошный шатер. Мужчины живут во внешнем круге, женщины – во внутреннем. Их можно вычислить по устройству жилища. Должно быть, этот инстинкт у натийцев в крови.

– Считаешь, этого хватит? – усомнился Спенсер.

– Добавьте сюда любовь к диковинным музыкальным инструментам. Каитра, барабан, гобой – все это инструменты кочевых народов. Плюс матриархальный семейный строй – необычный для кочевого наследия, но не неслыханный. Присмотритесь к политическим карьерам тех, кого привели к власти жены. Если мы кого-то и упустим, то немногих.

Полли уставилась на него, раскрыв рот.

– Что-то я не поспеваю, – сказал Спенсер. – Но точно знаю одно. Для меня главное – не допустить новой Рубежной войны. И если мне придется посадить всех до еди…

– Через час после того, как о заговоре станет известно, вы уже будете не в том положении, чтобы кого-то сажать, – сказал Орн. – Муж натийки! Вас самого посадят – если раньше не разорвет на части взъяренная толпа.

Спенсер побледнел.

Стетсон кивнул, признавая правоту Орна.

– Хорошо, расскажи нам про рукоять и наконечник, – сказала Полли. – Какой компромисс ты предлагаешь?

– Первое: мы можем наложить вето на любого вашего кандидата, – сказал Орн. – Второе: вы не имеете права занимать более половины высших должностей.

– Кто будет накладывать вето? – спросила Полли.

– Адмирал Спенсер, Стет, я… и любой, кого мы посчитаем достойным доверия.

– Ты что, Богом себя возомнил? – возмутилась Полли.

– Не более чем вы, – ответил Орн. – Я хорошо помню материнские уроки. Нам нужна система сдержек и противовесов. Вы режете пирог, мы первыми выбираем себе кусок. Одна группа мастерит наконечник косы, другая – рукоять. А потом мы собираем их в готовый продукт.

Последовало продолжительное молчание. Наконец его нарушил Спенсер:

– Мне не кажется идеальным вариантом вот так просто…

– В политике и не бывает идеальных вариантов, – сказал Орн.

– Приходится все время штопать там, где расползается, – согласилась Полли. – Это и значит – править. – Она усмехнулась и посмотрела на Орна. – Ладно, Льюис, мы согласны. – Потом перевела взгляд на Спенсера. Тот мрачно пожал плечами.

Полли снова обернулась к Орну.

– Только ответь мне на один вопрос, Льюис. Как ты догадался, что всем руковожу я?

– Легко, – сказал Орн. – Записи, которые мы обнаружили, гласили, что кодовое имя натийских… – он едва не сказал «предателей», – …потомков на Мараке переводится как «голова». А в вашем имени, Полли, содержится древнее слово «полл», означающее «голова».

Миссис Буллон бросила на Стетсона вопросительный взгляд.

– Он всегда так шустро соображает?

– Всегда, – ответил Стетсон.

– Если вдруг хочешь пойти в политику, Льюис, – сказала Полли, – я с удовольствием…

– Я и так уже в политике, – проворчал Орн. – А чего я хочу, так это осесть где-нибудь с Ди и нагнать все те годы жизни, которые пропустил.

Диана напряглась и, обращаясь к стене за спиной у Орна, произнесла:

– Я больше никогда в жизни не хочу ни разговаривать с Льюисом Орном, ни слышать о нем! Это мое окончательное, повторяю, окончательное решение!

Плечи Орна поникли. Он отвернулся, сделал неверный шаг и внезапно рухнул во весь рост на толстый ковер гостиной. Люди, стоявшие у него за спиной, ахнули.

Стетсон крикнул:

– Вызовите врача! Меня предупреждали в госпитале, что он еще очень слаб.

Тяжелые шаги Полли спешно удалились в сторону коммуникационного алькова.

– Лью! – Это был голос Дианы. Она упала на колени подле Орна, нежно касаясь его головы и шеи.

– Надо перевернуть его и расстегнуть ворот, – сказал Спенсер. – Дать ему воздуха.

Они бережно повернули Орна на спину. Он был бледен.

Диана расстегнула ему воротник и уткнулась туда лицом.

– Лью, прости меня, – всхлипнула она. – Я не хотела. Пожалуйста, Лью… прошу тебя, не умирай. Пожалуйста!

Орн открыл глаза и сквозь рыже-золотое облако волос Дианы разглядел Спенсера и Стетсона. Из коридора доносился голос Полли, торопливо что-то диктовавшей в коммуникационный центр. Орн ощутил у себя на коже теплую щеку Дианы, мокрую от слез, и медленно, со значением подмигнул мужчинам.

Диана, сотрясаясь от рыданий, прильнула к его шее, и ее движения активировали кнопку передатчика. Орн услышал, как в ушах зашипел сигнал. Этот звук наполнил его яростью. «Нужно избавиться от этой проклятой штуки! – подумал он. – Да чтоб она оказалась на дне самого глубокого маракского моря!»

Только успев сформулировать мысль, Орн резко ощутил пустоту в теле там, где до этого был передатчик. Шипение моментально прекратилось. Со внезапной вспышкой изумления Орн осознал, что устройство пропало.

Медленно, постепенно его затопило понимание. «Пси! Во имя всего святого, я – пси!»

Он бережно отстранился от Дианы и позволил помочь себе сесть.

– Лью, – прошептала она, гладя его по шее.

У них за спинами появилась Полли.

– Доктор в пути. Он велел согреть пациента и не позволять ему двигаться. Почему он сидит?

Орн едва слышал их. В голове крутилась мысль: «Придется лететь на Амель. Ничего не поделаешь».

Он не знал, как у него это получится, но знал, что это неизбежно.

На Амель.

Глава семнадцатая

У смерти есть множество аспектов: нирвана, бесконечное колесо жизни, равновесие между организмом и мышлением как чистой деятельностью, напряжением/расслаблением, болью и удовольствием, поиском цели и отрицанием. Этот список бесконечен.

– Ноа Аркрайт, «Аспекты религии»

Шагнув из-за щитов корабля на спусковой трап, залитый горячим амельским солнцем, Орн в ту же секунду почувствовал в атмосфере игру пси-потоков, словно оказался между противоборствующих магнитных полей. Нахлынуло головокружение, пришлось схватиться за перила трапа. Постепенно дурнота миновала, и вскоре он уже мог различить в двух сотнях метров под собой блестящий трикрит космопорта. Над поверхностью плясал горячий воздух, поднимаясь так высоко, что даже на этом уровне стояла жара. Ветра совсем не было, но скрытые порывы пси то и дело осаждали его недавно пробудившиеся чувства.

Когда он поднял тему Амеля, его дела сразу же и с таинственной гладкостью двинулись в этом направлении. Ему предоставили и вживили оборудование для детекции и амплификации пси. Никто и словом не упомянул об исчезновении шейного передатчика, а он сам не попросил его заменить.

В Пси-отделе КИ нашли техника, который обучил Орна управляться с новым оборудованием, вычленять первые резкие сигналы, сообщающие о присутствии пси, фокусироваться на отдельных элементах этого нового спектра.

Были изданы необходимые приказы, подписанные Стетсоном и Спенсером – и даже Скотти Буллоном – хотя Орну дали понять, что приказы являются лишь простой формальностью.

Это было суматошное время – приходилось осваивать новые обязанности по отбору политических игроков, готовиться к свадьбе с Дианой, разбираться во внутренней кухне КИ, с которой он раньше был знаком лишь по слухам, всплывавшим на поверхность, а еще – привыкать к новому и причудливому ощущению страха, родившегося из осознания пси.

Стоя на посадочном трапе над космопортом Амеля, Орн четко вспомнил этот страх. Его передернуло. Амель кишел ощущениями, от которых по коже бежали мурашки. В мозгу, словно обжигающие вспышки молний, вспыхивали странные порывы. В одну секунду ему хотелось кряхтеть, как кириффа, которая плещется в грязной луже; в следующую в груди вскипал смех, а из горла рвались рыдания.

«Меня предупреждали, что поначалу будет тяжело», – подумал он.

Подготовка не ослабила страха перед пси, а только приучила мыслить трезво. Без нее коварные ощущения могли бы перепутаться в мозгу и смешаться в коктейль из страха и экзальтированного восторга – вполне логичных эмоций для послушника, который только что высадился на планете-монастыре.

Его со всех сторон окружала святая земля, заповедник всех религий известной вселенной (и, как утверждали некоторые, всех религий неизвестной вселенной). Орн заставил себя сфокусировать внимание на внутреннем центре, как его учили. Постепенно давящее осознание потускнело до фонового раздражителя. Он глубоко втянул сухой горячий воздух и ощутил смутную неудовлетворенность, словно тому не хватало какого-то ключевого компонента, к которому были привычны его легкие.

По-прежнему крепко держась за перила, он помедлил, чтобы проверить, что подавил все фантомные порывы. Кто знает, на что его могло толкнуть одно из этих требовательных ощущений? В блестящей внутренней поверхности открытого шлюза отражался силуэт Орна – слегка искаженный, лестный его отличию от худощавой нормы. Он казался полубогом, возродившимся из далекого прошлого Амеля: коренастый, плотный, с мощной мускулистой шеей. Линия лба под коротко остриженными рыжими волосами была отмечена едва заметным шрамом. Остальные крохотные шрамы на своем бульдожьем лице он видел только потому, что знал, куда смотреть. В памяти Орна хранились и другие шрамы, разбросанные по всему крепкому телу, но он чувствовал себя вполне восстановившимся после Шелеба – хотя и знал, что Шелеб не восстановился после него. В КИ ходила шутливая присказка о том, что старших полевых агентов можно опознать по количеству шрамов и медицинских повязок. Вот только никто не высказывал сходного наблюдения о тех многочисленных мирах, в жизнь которых вмешалось Бюро.

Он задумался о том, понадобится ли Амелю такое вмешательство и сможет ли КИ вообще здесь вмешаться. Твердого ответа на эти вопросы у него не было.

Все еще пережидая эффект энергии пси, Орн оглядел раскинувшийся перед ним пейзаж. С трапа открывался панорамный вид – нагромождение башен, колоколен, шпилей, монолитов, куполов, зиккуратов, пагод, ступ, минаретов, дагоб… Они сплошь покрывали плато, которое тянулось до самого горизонта, покачиваясь в волнах горячего воздуха. Cолнечный свет золотил мешанину ярких основных цветов и потрепанных временем пастельных: зданий из плитки и камня, трикрита, пластила и синтетических материалов, изобретенных тысячей тысяч цивилизаций.

Местное желтое солнце, Дабхе, стояло в зените на безоблачном голубом небе. Его давящий зной упрямо пробивался через тогу Орна. Тога была светло-бирюзового цвета, и он подосадовал на то, что не сможет носить здесь никакой иной одежды. Этот цвет предполагал, что он является учеником, но ему не казалось, что он явился сюда учиться в обычном смысле этого слова. И все же это было необходимое условие доступа на Амель. От тяжести одеяния тело покрылось влагой.

В одном шаге от Орна тихо гудело лифтополе, готовое спустить его в сутолоку, царившую у подножия трапа. Внизу суетились жрецы и пассажиры – там проходила церемония очищения новых учеников. Орн не знал, нужно ли ему проходить через подобный ритуал. Сотрудник космопорта сказал ему, что он может не торопиться с высадкой.

Что они там делали? До него доносился пульсирующий бой барабанов и напевные причитания, едва различимые за скрежетом механизмов порта.

Прислушиваясь, Орн внезапно ощутил ужас при мысли о неизвестности, ожидавшей его на узких извилистых улицах и в нагромождении зданий религиозного заповедника. Легенды, тайком утекавшие с Амеля, дышали запретными тайнами и мощью, и Орн понимал, что они уже заранее исказили его восприятие. Однако этот ужас был ему хорошо знаком. Впервые он почувствовал его еще на Мараке.

* * *

Орн сидел за письменным столом в привычной обстановке своей холостяцкой офицерской казармы. Его расфокусированный взгляд был обращен к окну, за которым раскинулся парк, принадлежащий кампусу университета КИ. Зеленое солнце Марака, висящее низко в вечернем квадранте, казалось далеким и холодным. Таким же далеким казался и Амель – ему предстояло отправиться туда лишь после свадьбы и медового месяца. Его на постоянной основе прикрепили к антивоенному колледжу КИ читать лекции по предмету «Нетипичные признаки милитаризации».

Внезапно он отвернулся от стола и, нахмурясь, оглядел скромное казенное помещение. Что-то было не так, и ему все не удавалось уловить, что именно. Комната казалась такой обычной – серые стены, грубые очертания койки, белое покрывало с синей монограммой КИ, изображающей скрещенные меч и стилус, жесткий стул, который был приставлен вплотную к изножью кровати, чтобы оставить трехсантиметровое пространство для плоской серой двери шкафа. Все как положено, все на своих местах. Но он не мог побороть ощущение, что произошла какая-то перемена… и перемена опасная.

Посреди этого медленного озарения дверь из коридора со стуком распахнулась и в комнату вошел Стетсон. Глава оперативников был одет в привычную залатанную синюю форму. Единственные знаки отличия – золоченые эмблемы КИ на вороте и форменной фуражке – казались слегка заржавевшими. Орн мимоходом задумался, когда их в последний раз полировали, но тут же оттолкнул эту мысль. Стетсон придавал куда большее значение полировке разума.

За Стетсоном, словно домашний питомец на невидимом поводке, следовала механотележка, на которую были грудой навалены краткассеты, микропленки и даже несколько примитивных книг в стилапермовых обложках. Тележка неуклюже закатилась в комнату, с грохотом проехавшись колесами по раме сдвижной двери.

Орн уставился на тележку, моментально опознав в ней причину своего ужаса. Он поднялся на ноги и внимательно посмотрел на Стетсона.

– Что это, Стет?

Стетсон подтянул к себе стул, стоявший у кровати, и сбросил фуражку на покрывало. Его темные волосы нечесаной гривой торчали во все стороны. Набрякшие веки, казалось, еще отяжелели.

– Ты повидал достаточно заданий, чтобы угадать с первого взгляда.

– Я что, уже никакого права голоса не имею? – спросил Орн.

– Ну, видишь ли, твое положение, возможно, немного переменилось, а возможно, и нет, – сказал Стетсон. – К тому же, ты сам говорил, что этого хочешь.

– У меня свадьба через три недели, – запротестовал Орн.

– Свадьба откладывается, – сказал Стетсон и примирительно поднял руку, увидев, как потемнело лицо Орна. – Подожди. Просто откладывается, ничего более.

– По чьему приказу? – возмутился Орн.

– Ну, в общем, Диана согласилась сегодня утром отправиться на задание, которое поручил нам Верховный комиссар.

– Мы договорились сегодня поужинать вместе!

– Ужин тоже откладывается, – сказал Стетсон. – Она просила извиниться за нее. В этой куче на тележке есть визокуб – там записаны ее извинения, признания в любви и все такое прочее, но она надеется, что ты поймешь необходимость ее внезапного отбытия.

У Орна вырвался рык.

– Какую еще необходимость?

– Необходимость удалить ее от тебя. Ты отправляешься на Амель через шесть дней, а не через шесть месяцев, и тебе еще надо освоить гору всего, чтобы подготовиться к отлету.

– Лучше скажи по-хорошему, куда отправилась Диана.

– Она знает, что занимала бы слишком много твоего времени и отвлекала от дел. Ты не смог бы сосредоточиться на том, что сейчас от тебя срочно требуется. Она отправилась на Франчи Приму доставить кое-какие важные конфиденциальные сведения, которые объяснят подпольной натийской диаспоре, почему она больше не подпольная и почему избранный ими кандидат был вынужден столь поспешно снять свою кандидатуру с выборов. Ей не грозит никакая опасность, и вы сможете пожениться, когда ты вернешься с Амеля.

– Если только вы не придумаете еще какого-нибудь срочного дела, – оскалился Орн.

– Вас обоих никто не заставлял принимать присягу КИ, – сказал Стетсон. – Она просто выполняет приказы – как и все мы.

– Да уж, в КИ оказалось так здорово, – прорычал Орн. – Я всем новым друзьям сразу советую туда поступить.

– Амель, помнишь?

– Но почему так внезапно?

– Амель… в общем, Лью, Амель – не такой фунт изюма, как ты, возможно, себе воображаешь.

– Не такой… но ведь там проходят продвинутое пси-обучение. Ты же передал им мою заявку, разве нет?

– Лью, все немного не так.

– А как?

– На Амель не подают заявлений. Оттуда призывают.

– И что это значит?

– Если ты не в списке одобренных лиц, не выпускник и не какой-нибудь священнослужитель, то можешь попасть туда лишь одним способом. Нужно стать учеником – призванным.

– И меня призвали?

– Да.

– А если я откажусь стать учеником?

Вокруг губ Стетсона собрались жесткие складки.

– Ты принес клятву верности КИ. Помнишь?

– Я ее перепишу, – рыкнул Орн. – К словам «Клянусь своей жизнью и сокровенной честью выискивать и уничтожать семена войны всюду, где они объявятся» надо добавить: «и пожертвую в процессе кем и чем угодно».

– Неплохое дополнение, – сказал Стетсон. – Предложи, когда вернешься.

– Если вообще вернусь!

– Что ж, такая вероятность есть всегда. Но тебя призвали, и КИ отчаянно хочет, чтобы ты согласился.

– Так вот почему никто из вас не удивился моему запросу.

– Отчасти да. Пси-отдел подтвердил, что у тебя есть способности… и это нас обнадежило. Нам нужен на Амеле кто-то твоего калибра.

– Зачем? Отчего КИ интересуется Амелем? Там даже близко никогда войны не было. Большие шишки слишком боятся оскорбить своих богов.

– Или своих жрецов.

– Я никогда не слышал, чтобы у кого-то возникали трудности с допуском на Амель, – сказал Орн.

– У нас они всегда возникают.

– У КИ?

– Да

– Но ведь наши техники из Пси-отдела там обучались.

– Их выделили нам с Амеля – и по тамошнему настоянию, не по нашему. Нам еще ни разу не удавалось послать на Амель настоящего разведчика – надежного и преданного делу.

– Вы думаете, жрецы что-то замышляют?

– Если так, то мы в беде. Как нам справиться с силами пси? Каким образом можно задержать кого-нибудь вроде того паренька с Весселя, который без корабля прыгает на любую планету во вселенной? Как иметь дело с человеком, который может извлечь нашу аппаратуру из-под своей кожи, не сделав ни единого надреза?

– Выходит, вы про это знаете, да?

– Когда твой передатчик перестал издавать звуки окружающей тебя обстановки и начал передавать рыбье бульканье, мы догадались, – сказал Стетсон. – Как тебе это удалось?

– Я не знаю.

– Допустим, ты говоришь правду.

– Я просто пожелал, чтобы это случилось, – признался Орн.

– Просто пожелал! Может быть, поэтому ты и отправляешься на Амель.

Орн кивнул, пораженный этой мыслью.

– Может быть. – Но его по-прежнему не отпускало то самое предчувствие, теперь уже направленное не на тележку, а дальше, в сторону Амеля. – Вы уверены, что они призвали именно меня?

– Уверены и встревожены.

– Ты толком ничего не объяснил, Стет.

Стетсон вздохнул.

– Лью, мы только сегодня утром получили подтверждение: на следующей сессии Ассамблеи будет внесено предложение расформировать КИ и передать все его функции Переобнаружению и переобучению.

– Ты, должно быть, шутишь.

– Не шучу.

– Тайлеру Джемину и его ПэПэшникам?

– Им самым.

– Этому… бездарному политикану! Половина всех наших проблем вызвана тупостью ПП. Они уже десять раз едва не довели нас своими выходками до новой Рубежной войны. Я думал, Джемина мы первым делом собирались убрать с поста.

– Угу, – согласился Стетсон. – Но предложение пойдет в работу на следующей сессии Ассамблеи, а это меньше чем через пять месяцев. И амельское духовенство его полностью поддерживает.

– Единогласно?

– Да.

– Но это такая глупость! Посмотреть только на…

– Ты что, сомневаешься, что религиозная горячка сумеет довести эту инициативу до одобрения? – спросил Стетсон.

Орн покачал головой.

– Но на Амеле тысячи религиозных сект… может, даже миллионы. Вселенское перемирие не позволяет…

– В мирном договоре не сказано, что им нельзя ополчаться на КИ.

– Но тогда я не понимаю, Стет, если жрецы против нас, зачем им одновременно приглашать меня учеником?

– Теперь ты понимаешь, почему мы встревожены, – сказал Стетсон. – Еще никому – повторяю, никому! – не удавалось отправить на Амель агента. Ни КИ. Ни старой маракской Секретной службе. Ни даже натийцам. Все попытки оканчивались вежливой депортацией. Ни один агент еще не отходил больше чем на двадцать метров от места посадки.

– Что там навалено на тележке? – спросил Орн.

– Все, что ты должен был изучать следующие шесть месяцев. У тебя шесть дней.

– А что будете делать, чтобы вызволить меня с Амеля, если дело запахнет рыбой?

– Ничего.

Орн неверяще уставился на начальника.

– Ничего?

– По нашим самым надежным данным, твое обучение на Амеле – они называют его «инициацией» – занимает примерно шесть месяцев. Если за это время от тебя не поступит никакой весточки, мы пошлем запрос.

– Запрос: «Что вы сделали с его трупом?» – осклабился Орн. – Да идите вы; через шесть месяцев уже и КИ не будет, чтобы этот запрос отправить!

– Ну, по крайней мере, будут обеспокоенные граждане, твои друзья.

– Которые меня туда послали!

– Не сомневаюсь, ты понимаешь, что это необходимо. Диана поняла.

– Она в курсе всего этого?

– Да. Она поплакала, но все поняла и отправилась на Франчи Приму, как ей было велено.

– Я – ваше последнее средство, да?

Стетсон кивнул.

– Мы должны выяснить, почему вселенский религиозный центр настроен против нас. Никакими молитвами, уж извини за каламбур, нам туда не попасть и не одолеть их. Мы можем попытаться действовать силой, но это разожжет религиозные восстания по всей федерации. И тогда Рубежные войны покажутся нам уроком физкультуры в пансионате для благородных девиц.

– Однако ты не исключаешь этого варианта?

– Конечно, нет. Но я не уверен, что нам удастся набрать для этого достаточно волонтеров. Мы никогда не одобряли персонал на основе религиозной принадлежности, но черта с два они сами нас одобрят, если мы вдруг решим напасть на Амель. Это опасная тропа, Лью. Нет, мы должны выяснить причину! Может, нам удастся исправить то, что им не по нраву. Это наша единственная надежда. Может, они не понимают нашего…

– А что, если они планируют военный захват, Стет? Что тогда? Что, если на Амеле пришла к власти какая-то новая группировка. Это ведь возможно?

Стетсон погрустнел.

– Если бы ты мог это доказать… – Он пожал плечами.

– Что первое в списке дел? – спросил Орн.

Стетсон указал большим пальцем на тележку.

– Займись пока этими материалами. Ближе к вечеру медики поставят тебе новый, более совершенный усилитель пси.

– Когда мне идти к медикам?

– Они сами тебя найдут.

– Вот вечно меня кто-то находит, – пробормотал Орн.

Глава восемнадцатая

Вселенная без войны предполагает концепции критической массы в применении к человеческим существам. Любая непосредственная проблема, способная привести к войне, всегда обостряется до вопросов личной ценности, сложностей технологического синергизма, вопросов этико-религиозной природы и того, какие области открыты для противодействия. Неизбежно остаются и неизвестные величины, вездесущие и чаще всего предательски сложные. Человеческую ситуацию в вопросе войны можно сравнить с многолинейной закольцованной обратной связью, в которой ни один элемент нельзя считать незначительным.

– «Война: Де-возможное», глава 4, Учебное пособие КИ

В ечерний свет расчертил палату Орна в медицинском центре КИ длинными тенями. Настала пора затишья между обедом и часами посещения. Псевдоперспективу в комнате отключили, дабы окружающая обстановка больше располагала к отдыху и спокойствию. Селектоколор был установлен на темно-зеленый, освещение приглушено. Под подбородком мешался пухлый узел индукционной повязки, но щекочущее чувство быстрого заживления пока не давало о себе знать.

Пребывание в лазарете доставляло Орну смутный дискомфорт. Он знал, почему. Местные запахи и звуки напоминали о долгих месяцах, которые он провел, цепляясь за жизнь после Шелеба. Ему вспомнилось, что Шелеб тоже считали планетой, которая ни в коем случае не способна развязать войну.

Прямо как Амель.

Дверь палаты скользнула в сторону, пропуская высокого костлявого офицера-техника с раздвоенной молнией на воротнике – эмблемой Пси-отдела. Когда он вошел, дверь закрылась.

Орн внимательно оглядел незнакомца: тот напоминал птицу – длинный нос, острый подбородок, узкий рот. Стремительный, беглый взгляд. Подняв правую руку в торопливом приветствии, офицер облокотился на перекладину у изножья кровати Орна.

– Аг Эмолирдо, – представился он, – глава Пси-отдела. Аг – сокращенное Агоний.

Из-за индукционной повязки Орн не мог двигать головой, поэтому пришлось скосить глаза и смотреть на Эмолирдо поверх собственного носа. Так, значит, вот он – нелюдимый и таинственный специалист КИ по изучению пси. От него исходило ощущение проницательной самоуверенности. Он напомнил Орну одного жреца дома на Чаргоне – тоже амельского выпускника. От этого воспоминания ему стало не по себе.

– Я про вас слышал, – сказал он. – Как поживаете?

– Сейчас узнаем, как я поживаю, – ответил Эмолирдо. – Я просмотрел ваше досье. Оно поразительно. Вы в курсе, что, возможно, являетесь пси-центром?

– Чем? – Орн попытался сесть, но повязки держали крепко.

– Пси-центром, – повторил Эмолирдо. – Сейчас поясню.

– Уж будьте добры, – сказал Орн. Ему не нравился невозмутимый, всезнающий тон Эмолирдо.

– Можете считать это началом своего продвинутого обучения, – сказал Эмолирдо. – Я решил самолично им заняться. Если наши подозрения верны… что ж, вы – огромная редкость.

– Насколько огромная?

– Ну, все подобные вам остались за мифической завесой древности.

– Ясно. А что собой представляет пси-центр?

– Так мы называем этот феномен. Если вы – пси-центр, значит, вы… в общем, вы – бог.

Орн, потрясенно моргнув, застыл на кровати. Он ощутил, как поворачивается колесо жизни, как его единое бытие вспыхивает ужасающей страстью к существованию. Всепоглощающее озарение вскипело в нем, поднимая на поверхность для пересмотра все древние инстинкты живого существа.

«Ничто нельзя исключить из жизни. Все едино», – подумал он.

– У вас нет никаких вопросов? – удивился Эмолирдо.

Орн сглотнул.

– Вопросов полно.

– Задавайте.

– Почему вы считаете, что я – этот… пси-центр?

Эмолирдо кивнул.

– Вы – очевидный остров порядка в беспорядочной вселенной. Четыре раза с тех пор, как вы обратили на себя внимание КИ, вам удалось совершить невозможное. Любая из проблем, с которыми вы справились, могла привести к восстаниям и даже полноразмерным военным действиям. Но вы взяли и сотворили порядок из…

– Я сделал лишь то, чему меня учили, и не более того.

– Учили? Где же?

– В КИ, конечно. Дурацкий вопрос.

– Такой ли уж дурацкий? – Эмолирдо нашел себе стул и уселся возле кровати, так что его лицо оказалось на одном уровне с головой Орна. – Давайте разберемся по порядку, начиная с нашей формулировки жизни.

– Я формулирую жизнь тем, что живу ее, – сказал Орн.

– Пожалуй, мне следовало сказать «давайте взглянем на этот вопрос с другого угла», просто ради определения. Жизнь в том смысле, как мы ее понимаем, представляет собой мост между Порядком и Хаосом. Мы определяем Хаос как чистую энергию, неукрощенную, доступную всему, что может обуздать ее и привести к какому-то подобию Порядка. В этом смысле Жизнь становится хранилищем Хаоса. Вы следуете за моей мыслью?

– Я слышу ваши слова, – сказал Орн.

– Ах… – Эмолирдо прочистил горло. – Говоря иначе, Жизнь кормится Хаосом, но должна существовать в рамках Порядка. Хаос представляет собой фон, на котором Жизнь познает себя. Это приводит нас к еще одному фоновому состоянию, называемому Стазисом. Его можно сравнить с магнитом. Стазис притягивает свободную энергию до тех пор, пока давление бездвижности и неадаптации не усиливается настолько, что приводит к взрыву. Взорвавшись, формы, пребывавшие в Стазисе, возвращаются обратно к Хаосу, к не-Порядку. Из этого мы делаем неизбежный вывод, что Стазис всегда оканчивается Хаосом.

– Отличненько, – сказал Орн.

Эмолирдо нахмурился, потом продолжил:

– Это правило верно как на химически-неодушевленном, так и на химически-одушевленном уровнях. Лед, стазис воды, взрывается, вступая в контакт с крайне высокой температурой. Застывшее общество взрывается, когда сталкивается с жаром войны или обжигающей новизной контакта с незнакомым обществом. Природа не приемлет стазис.

– Так же, как она не приемлет вакуум, – сказал Орн с единственной целью прервать поток слов Эмолирдо. Что тот пытался донести? – К чему все эти разговоры о Хаосе, Порядке и Стазисе?

– Мы мыслим категориями энергетических систем, – сказал Эмолирдо. – Таков пси-подход. У вас есть еще вопросы?

– Вы ничего не объяснили, только наговорили слов. Как все это связано с Амелем или с вашим подозрением, что я… пси-центр?

– Амель кажется нам примером стазиса, который не взрывается.

– Значит, возможно, он не статичен.

– Весьма проницательное замечание, – согласился Эмолирдо. – Что же до пси-центра, тут мы подходим к вопросу чудес. Вас призвали на Амель, потому что мы считаем вас чудотворцем.

Орн попытался повернуть голову и ощутил укол боли в забинтованной шее.

– Чудотворцем? – прохрипел он.

– Понимание пси – это понимание чудес, – произнес Эмолирдо своим поучающим тоном. – Дьявол прячется во всем, чего мы не понимаем. Поэтому чудеса пугают нас и наполняют ощущением неуверенности.

– Как тот парень, который, как мне сказали, умеет прыгать с планеты на планету без корабля, – вставил Орн.

– Вам сказали правду, – кивнул Эмолирдо. – Или вот другой пример чуда: один человек пожелал, чтобы некое устройство исчезло из его тела и при этом не принесло ему никакого вреда.

– А что случится, если я пожелаю, чтобы вы исчезли из моего поля зрения? – спросил Орн.

На губах Эмолирдо мелькнула странная полуулыбка. Словно он поборол внезапный порыв вскрикнуть или рассмеяться, решив не делать ни того, ни другого.

– Может получиться интересно, особенно если я парирую собственным желанием.

Орн запутался.

– Я что-то не улавливаю.

Эмолирдо пожал плечами.

– Я лишь хочу сказать, что изучение пси – это изучение чудес. Мы исследуем то, что происходит вне известных каналов и вопреки общепринятым правилам. Религиозные люди называют такие явления чудесами. Мы же говорим, что столкнулись с пси-феноменом или работой пси-центра.

– Перемена ярлыка не обязательно меняет сущность вещи, – сказал Орн. – Я все еще не улавливаю.

– Вы когда-нибудь слышали о пещерах чудес на древних планетах? – спросил Эмолирдо.

– Слышал истории о них.

– Это больше, чем просто истории. Скажем так: в подобных местах обнаруживались скрытые формы, завихрения, посылавшие проекции за пределы видимой вселенной. Всюду, кроме таких центров, сырая и хаотическая энергия вселенной противостоит нашему желанию Порядка. Но в них чистая энергия внешнего Хаоса становится доступной в избытке и подвластной укрощению. Самим актом своего желания мы придаем этой чистой энергии уникальные новые очертания, которые идут вразрез с нашими устоявшимися правилами. – Глаза Эмолирдо сверкали. Казалось, он с трудом пытался сдержать бурное душевное возбуждение.

Орн облизнул губы.

– Формы?

– Существуют недвусмысленные исторические свидетельства, – сказал Эмолирдо. – Люди сгибают проволоку, скручивают ее, вырезают куски из пластика, составляют беспорядочные причудливые наборы, казалось бы, никак не связанных предметов… и происходят чудесные вещи. Гладкая металлическая поверхность становится липкой, словно ее вымазали клеем. Человек рисует пентаграмму на определенном куске пола, и в ней начинают танцевать языки пламени. Из бутылки странной формы сочится дым, который почему-то подчиняется человеческой воле. Все это формы, понимаете?

– И что?

– А еще есть живые существа, в том числе люди, внутри которых скрывается аналогичный пси-центр. Они шагают в… ничто и появляются на расстоянии световых лет. Им нужно лишь взглянуть на больного неизлечимой болезнью, и тот исцеляется. Они воскрешают мертвых. Читают мысли.

Орн попытался сглотнуть. В горле пересохло. Эмолирдо говорил с уверенностью, даже убежденностью, выходящей за пределы слепой веры.

– Но зачем называть все это «пси»? – спросил Орн.

– Так мы выводим эти феномены из области слепого страха, – пояснил Эмолирдо. Наклонившись к прикроватной лампе Орна, он задержал кулак между лампой и зеленой стеной за изголовьем.

– Взгляните на эту стену.

– Я не могу голову повернуть, – сказал Орн.

– Прошу прощения. – Эмолирдо убрал руку. – Там просто была тень. Можете ее мысленно представить. Допустим, на плоскости этой стены живут разумные существа, и они увидели тень моего кулака. Смог бы какой-нибудь гений среди них представить себе форму, которая отбросила эту тень – форму, существующую вне его собственного измерения?

– Вопрос старый, но интересный, – сказал Орн.

– А если бы существо на плоскости стены смастерило механизм, посылающий проекцию в наше измерение? – спросил Эмолирдо. – Оно было бы как те слепцы из притчи, что изучали слона. Его устройство выдавало бы данные, которые не вписываются в его измерения. Ему пришлось бы угадывать новые паттерны, формулировать всяческие опциональные постулаты.

Кожа под повязкой на шее Орна начала безумно чесаться. Он устоял перед порывом запустить туда палец. В голове мелькали обрывки чаргонского фольклора: лесные волшебники; маленький народец, исполнявший желания людей, но так, что те начинали сожалеть о загаданном; пещеры, в которых больные чудесным образом исцелялись.

Щекотка быстрого заживления манила его палец с почти неодолимой силой. Он нащупал на прикроватной тумбочке пилюлю, проглотил ее и прислушался к себе, ожидая облегчения.

– Вы задумались, – сказал Эмолирдо.

– Вы вживили мне в шею новый усилитель пси. С какой целью?

– Это усовершенствованный датчик наличия пси-активности. Он засекает пси-поля, присутствие центральных форм. И усиливает ваши латентные способности. Он поможет вам противостоять эмоциям, вызванным энергией пси, и определять мотивы окружающих путем чтения их эмоций. Вы также сможете засекать опасность, еще отдаленную во времени – предвидеть, если желаете. Я рекомендую вам несколько сеансов парагипноза, они помогут сделать эти функции более для вас понятными.

Орн почувствовал, как в шее закололо, а в желудке стало пусто, но не от голода. Опасность?

– Ощущение предвидения опасности вы ни с чем не перепутаете, – сказал Эмолирдо. – Оно напоминает диковинное чувство страха, пожалуй, похожее на голод. Вам словно будет чего-то недоставать, например, внутри или во вдыхаемом воздухе. Это очень надежный сигнал опасности.

Орн все еще чувствовал пустоту в желудке. На коже выступил пот. Воздух палаты в легких казался затхлым. Ему хотелось отмахнуться от всех этих ощущений и от знающих намеков Эмолирдо, но оставался факт по имени Стетсон. В КИ не было большего скептика, и все же Стет приказал ему пройти через это.

Ну, а еще был передатчик, который Орн вынул из себя одним желанием.

– Вы немного побледнели, – заметил Эмолирдо.

Орн выдавил натянутую улыбку.

– Кажется, на меня уже накатило это ваше предвидение.

– Ах, вот как… Опишите свои ощущения.

Орн послушался.

– Странно, что это случилось так быстро, – сказал Эмолирдо. – Есть возможность понять, что является источником опасности?

– Вы, – ответил Орн. – И Амель.

Эмолирдо сжал губы.

– Возможно, само изучение пси представляет для вас опасность. Это странно. В особенности если окажется, что вы и вправду пси-центр.

Глава девятнадцатая

Когда мудрый человек не понимает, он говорит: «Я не понимаю». Глупец и невежа стыдятся своего незнания и молчат там, где вопрос мог бы принести им мудрость.

– Изречения аббодов

Орн сказал себе, что не может больше торчать на трапе корабля, не вызывая подозрений. Ему удалось преодолеть первое потрясение от эффекта потоков пси, только предчувствие опасности продолжало ныть, будто больной зуб. Было жарко, тога оттягивала плечи. Он насквозь промок от пота.

Но желудок говорил: жди.

Он сделал полшага в сторону лифтополя, и ощущение пустоты внутри усилилось. Ноздри уловили густой аромат благовоний – такой едкий, что он перебивал даже довлеющий по всему космопорту запах озона и машинного масла.

Несмотря на подготовку и бережно взращенный агностицизм, Орн почувствовал благоговейную дрожь. Амель источал ауру магии, которая бросала вызов неверию.

«Это просто пси», – сказал себе Орн.

Звуки пения и причитаний поднимались из глубины лабиринта, словно акустический туман. В памяти замелькали обрывки картин из детства на Чаргоне: религиозные процессии на светлые праздники… образ Махмуда, огненным взглядом взиравшего с киблы… звон азана на главной площади в День Баирама – «Не допусти богохульства, не остави богохульника в живых…»

Орн тряхнул головой и подумал: «Сейчас самое подходящее время, чтобы стать набожным и склониться перед Уллуа, межзвездным скитальцем Эирбов».

Корни его страха уходили очень глубоко. Он потуже затянул пояс и решительно шагнул в лифтополе. Ощущение опасности не пропало, но и не усилилось.

Мягкое как пух касание лифтополя спустило его на землю и выплюнуло возле крытой галереи. Внизу было жарче, чем на трапе. Орн вытер влагу со лба. В узкой тени перехода жалась кучка одетых в белое жрецов и учеников в бирюзовых тогах. Орн направился к ним, но они начали расходиться парами – по жрецу вместе с каждым учеником.

Только один священнослужитель остался на месте – высокий, плотно сбитый, такой тяжелый на вид, что казалось, земля должна содрогаться, когда он по ней ходит. «Может, он тоже с Чаргона?» – подумал Орн. У жреца была бритая голова, лицо усеивали глубокие следы царапин. Из-под нависающих седых бровей смотрели суровые темные глаза.

– Ты Орн? – грохнул жрец.

Орн шагнул под покров галереи.

– Да.

В тени было видно, что кожа у жреца маслянисто-желтая.

– Я – Бакриш, – сказал он, уперев увесистые ладони в бока, и прожег Орна взглядом. – Ты пропустил церемонию очищения.

– Мне сказали, можно не торопиться.

– Так ты из этих, значит?

Что-то в его плотной фигуре и угрюмом лице напомнило Орну маракского сержанта-инструктора из КИ. Воспоминание помогло прийти в себя и даже улыбнуться.

– Что смешного? – требовательно спросил Бакриш.

– На этом смиренном лице отражается радость предстать перед вами здесь, на Амеле, – сказал Орн.

– Вот как?

– В каком смысле «из этих»? – спросил Орн.

– Один из этих талантов, которые являются на Амель обрести равновесие, – сказал Бакриш. – Только и всего. Пойдем. – С этими словами он развернулся и зашагал вдаль по крытому переходу, даже не оглянувшись, чтобы проверить, следует ли Орн за ним.

– Равновесие? – удивился Орн.

И, поспешив за Бакришем, обнаружил, что ему приходится едва ли не бежать вприпрыжку, чтобы не отставать от него.

«Ни подвижных дорожек, ни перескоков, – подумал Орн. – Примитивная планета».

Крытая галерея, словно длинный клюв, торчала в стене невысокого здания без окон, построенного из серого пластита. Двойные парадные двери вели в полутемный коридор, где Орна окатило прохладным воздухом. Он заметил, однако, что двери приходилось открывать вручную и одна из них скрипела. Шаги эхом разносились по коридору.

Бакриш провел его мимо двух рядов узких келий без дверей. В некоторых обнаружились бормочущие фигуры, другие были набиты диковинным оборудованием, третьи пустовали. В конце коридора их встретила еще одна дверь – она вела в комнату, в которой как раз хватало места для небольшого письменного стола и двух стульев. Комнату наполнял розовый свет из скрытых эксайтоламп. В воздухе стоял запах плесени. Бакриш втиснулся на сиденье за столом и жестом велел Орну занять второй стул.

Повинуясь, тот почувствовал, как предупреждающая боль в желудке обострилась.

– Как ты знаешь, – начал Бакриш, – мы на Амеле подчиняемся условиям Вселенского перемирия. Разведывательная служба КИ уже наверняка проинформировала тебя об очевидных импликациях этого факта.

Орн скрыл свое удивление таким поворотом разговора.

– Теперь ты должен понять, что в моем назначении твоим наставником нет ничего необычного.

– А почему его могут посчитать необычным? – спросил Орн.

– Ты – последователь Махмуда, а я – хинд и уали под божественным покровительством. Согласно условиям перемирия, все мы служим одному Богу, у которого много имен. Понимаешь?

– Нет, не понимаю.

– Хинды и эирбы издревле враждовали между собой, – сказал Бакриш. – Ты об этом не знал?

– Кажется, где-то встречал упоминание, – признался Орн. – По моему мнению, враждебность приводит к насилию, а насилие – к войне. Я дал клятву противостоять этой прогрессии.

– Похвально, очень похвально, – сказал Бакриш. – После того как Эмолирдо рассказал нам о тебе, мы, конечно, просто обязаны были увидеть тебя собственными глазами. Поэтому ты здесь.

Орн подумал: «Значит, Стет был прав – Пси-отдел шпионит для Амеля».

– Ты представляешь собой занимательную задачку.

Орн придал лицу пустое выражение и с помощью новообретенного пси-осознания попытался нащупать эмоцию, слабость, хоть какую-нибудь подсказку относительно той угрозы, которую здесь ощущал.

– Я думал, что просто приеду сюда учиться.

– Не бывает ничего по-настоящему простого, – сказал Бакриш.

При этих словах Орн почувствовал, как ощущение угрозы растворяется, и заметил, что жрец бросил взгляд на дверной проем. Он резко обернулся и успел заметить, как в коридоре мелькнул, удаляясь, край робы и какой-то странный предмет на колесах.

– Так-то лучше, – сказал Бакриш. – Теперь нам известна тензорная фаза твоего усилительного прибора. Мы можем обнулить его или уничтожить вместе с тобой.

Орн поборол панику при мысли о том, какую бомбу медики зашили в него по приказу Эмолирдо. Ему пришло было в голову, что можно попытаться желанием извлечь прибор из себя, но он не знал, подействует ли это на Амеле. Сделать что-то не так показалось ему более опасным, чем временно подыграть и подстроиться под ситуацию.

– Рад, что вы нашли, чем занять себя.

– Не язви, – сказал Бакриш. – Мы не желаем тебя уничтожать. Мы хотим, чтобы ты использовал полученные устройства. Поэтому их тебе и выдали, и обучили их использованию.

Орн сделал два глубоких вдоха. Пси-подготовка включилась без его сознательного участия. Он сфокусировался на внутреннем центре спокойствия, и оно пришло, окатило его прохладной свежей волной. Он сделался холодным, наблюдательным, спокойным, чувствительным ко всякой пси-силе. И в то же время в его мозгу молниями полыхали мысли. Такого паттерна событий он не ожидал. Его что, поймали в ловушку?

– У тебя есть какие-нибудь вопросы? – осведомился Бакриш.

Орн кашлянул.

– Да. Вы поможете мне встретиться с аббодом Халмирахом? Я должен выяснить, почему Амель пытается разрушить…

– Всему свое время, – сказал Бакриш.

– Где мне найти аббода?

– Когда время придет, ваша встреча будет устроена. Он неподалеку и всегда ожидает подобных событий с великим любопытством, уверяю тебя.

– Каких событий?

– Твоей инициации, конечно же.

– А, точно. В которой вы попытаетесь стереть меня в порошок.

Бакриш, казалось, был озадачен.

– Поверь, мой юный друг, у нас нет желания тебя уничтожать. Мы лишь предприняли необходимые меры безопасности. Это серьезный вопрос, и он привлек наше внимание.

– Вы сказали, что можете меня уничтожить.

– Только при самой крайней необходимости. Сейчас ты должен понять два фундаментальных факта: ты хочешь разузнать все о нас, а мы – о тебе. Самый лучший способ нам обоим достигнуть этой цели – это подвергнуть тебя инициации. У тебя в самом деле нет выбора.

– Это вы так говорите!

– Я тебя уверяю.

– Выходит, я должен позволить вам вести меня вслепую, как грифку на бойню. Либо так, либо вы меня уничтожите.

– Кровожадные мысли здесь, право, не к месту, – сказал Бакриш. – Взгляни на ситуацию с моей точки зрения: это интересное испытание.

– Но только одному из нас грозит опасность.

– Я бы не стал так говорить.

Орн почувствовал, как внутри вскипает гнев. И ради этого он отложил свадьбу, ради этого отдал себя в руки врачей, приказы которым, скорее всего, отдавал предатель КИ, ради этого прошел изнурительную пси-подготовку. Ради этого!

– Я выясню, что вы скрываете, – прохрипел Орн, буря взглядом Бакриша. – А потом раздавлю вас.

Бакриш побледнел. Его желтоватая кожа приобрела болезненный оттенок. Он сглотнул и покачал головой.

– Ты должен пройти через таинства, – пробормотал он. – Мы не знаем другого способа.

Орн почувствовал неловкость за эту вспышку бравады и подумал: «Почему этот шут сдрейфил? Все козыри – у него на руках, однако моя угроза его напугала. Почему?»

– Ты соглашаешься на инициацию? – отважился нарушить молчание Бакриш.

Орн откинулся на стуле.

– Вы сказали, у меня нет выбора.

– Воистину, это так.

– Тогда соглашаюсь. Но взамен вы дадите мне поговорить с аббодом!

– Конечно… если останешься в живых.

Глава двадцатая

Мы происходим от Всеединого и возвращаемся ко Всеединому. Как можем мы что-то утаить от Источника всего прошлого и Конца всего сущего?

– Изречения аббодов

– Он прибыл, преподобный аббод, – сказал жрец. – Бакриш сейчас с ним.

Аббод Халмирах стоял за писцовым пюпитром, утопая босыми ногами в оранжевом ковре того же оттенка, что и его длинная роба. Комната за закрытыми ставнями, спасавшими от знойного амельского солнца, выглядела темной и старомодной. Тусклый свет исходил лишь от четырех древних светошаров в углах под самым потолком. Аббода окружали деревянные стены, в камине за спиной тлели оранжевые уголья. Его узкое лицо с длинным носом и тонкими губами казалось спокойным, но он остро ощущал все в этой комнате: маслянистые тени на деревянных стенах, скрип сандалий жреца по полу возле ковра, слабый трепет пламени в потухающем очаге.

Жрец, который явился с докладом, Макрити, был одним из самых доверенных сподручников аббода, но его внешность – длинные черные волосы с длинными бакенбардами, обрамляющими идеально круглое лицо, глухой черный костюм с цилиндром и широкий белый воротник – аббода смущала. Макрити выглядел уж слишком похожим на иллюстрацию из рассказов про Вторую волну инквизиции. Однако придираться к религиозным атрибутам, разрешенным условиями Вселенского перемирия, было негоже.

– Я почувствовал его прибытие, – сказал аббод и снова повернулся к пюпитру. Он писал ручкой на бумаге – ему нравилось сохранять древние обычаи. – Насколько я могу судить, в его подлинности нет никаких сомнений.

– Он совершил все три шага за пределы человеческого опыта, но еще нет уверенности в том, что он переживет инициацию и откроет призвавшего – вас.

– «Откроет» – какое многозначное слово, – сказал аббод. – Ты прочел доклад моего брата?

– Прочел, преподобный аббод.

Тот поднял глаза от пюпитра.

– Знаешь, а ведь я видел ту зеленую коробочку. Она явилась мне в видении за миг до того, как перед нами появился шриггар. Еще я увидел своего брата и ощутил сверхчеловеческое влияние, которое тот момент оказал на его эмоции. Меня завораживает, как точно события повторили слова шриггара. Как говорят, «круг замкнулся». – И он вернулся к своим бумагам.

– Преподобный аббод, – сказал Макрити, – война, город из стекла и время политики – все это в прошлом. Я изучил ваши записи о создании бога. Настает время нам возбояться последствий своей дерзости.

– Я и боюсь, – сказал аббод, не поднимая взгляда.

– Мы все боимся.

– Но подумай, – продолжал аббод, изящным росчерком ставя на бумаге знак препинания. – Это ведь наш первый человек! Чего мы коснулись в прошлом – горы на Талисе, Говорящего камня на Кринте, Бога-мыши на Старой Земле, одушевленных и неодушевленных предметов подобного толка. А теперь у нас есть первый бог-человек.

– Были и другие, – заметил Макрити.

– Но их создали не мы!

– Возможно, мы об этом пожалеем, – пробормотал Макрити.

– О, я уже жалею, – сказал аббод. – Но теперь ведь все равно ничего не изменить, так?

Глава двадцать первая

День короток, а задача огромна и работники ленивы, но награда велика, и наш Господин велит нам поторапливаться.

– Писания аббода Халмираха

– Эта комната называется «кельей медитации о вере», – сказал Бакриш, распахнув дверь перед Орном и указывая внутрь. – Тебе нужно будет вытянуться на полу и лежать на спине. Не садись и не вставай, пока я не разрешу. Это очень опасно.

– Почему? – Орн сунул голову внутрь, чтобы оглядеться.

Помещение оказалось узким и высоким. Потолок, стены и пол были сложены из белого камня, испещренного коричневыми жилками, похожими на ходы насекомых. Комнату наполнял холодный белый свет без видимого источника, пресный, будто стерилизованное молоко. В воздухе висел запах сырого камня и плесени.

– Это очень мощная пси-машина, – сказал Бакриш. – Распластайся на спине, и будешь в относительной безопасности. Поверь моему слову – мне доводилось видеть, к чему приводит неверие. – Его передернуло.

Орн кашлянул, прочищая горло. Было холодно. Пустота в желудке давила, словно набухший мешок, предупреждая о какой-то ужасной опасности.

– А если я откажусь? – спросил он.

– Прошу тебя, – сказал Бакриш. – Я здесь, чтобы помочь. Отступиться сейчас опаснее, чем продолжать. Намного опаснее.

Его голос звучал искренне, и Орн, обернувшись, увидел в темных глазах жреца мольбу.

– Прошу тебя, – повторил Бакриш.

Орн сделал глубокий вдох и шагнул в келью. Сигнал опасности слегка ослаб, но все же оставался четким и настойчивым.

– Ляг на спину ровно, – сказал Бакриш.

Орн растянулся на полу. Камень холодил кожу сквозь плотную ткань тоги.

– Как только инициация начнется, единственный выход – это пройти через нее.

– А вы проходили? – спросил Орн. Лежать на полу было до странности неловко. Бакриш, стоявший в дверном проеме, с этого ракурса казался гигантом.

– Ну конечно же, – ответил Бакриш.

Орн подумал: если его пси-осознание не ошибается, он, кажется, засек в эмоциональной базе жреца глубокую симпатию.

– А что ждет в конце инициации?

– Это каждый открывает для себя сам.

– Неужели пойти на попятный сейчас в самом деле опаснее? – спросил Орн и приподнялся, опираясь на локоть. – Я думаю, вы меня просто используете – должно быть, это какой-то эксперимент.

Бакриш буквально излучал сожаление.

– Когда ученый видит, что его эксперимент не удался, он не всегда отказывается от дальнейших попыток… на новом оборудовании. У тебя в самом деле нет выбора. А теперь ляг ровно; так будет безопаснее всего.

Орн повиновался.

– Тогда давайте начинать, – сказал он.

– Как прикажешь. – Бакриш сделал шаг назад, и дверной проем исчез, не оставив на стене никакого следа.

Чувствуя, как пересохло в горле, Орн стал оглядывать келью: навскидку метра четыре в длину, два в ширину и десять в высоту, хотя рябой каменный потолок расплывался в вышине, и он подумал, что расстояние до него, пожалуй, еще больше. Быть может, бледное освещение нарочно обманывало органы чувств.

Остерегающее предчувствие угрозы по-прежнему не давало расслабиться.

Внезапно комнату наполнил голос Бакриша, бестелесный и раскатистый. Он раздавался повсюду – вокруг и внутри Орна.

– Ты находишься в пси-машине, – сказал Бакриш. – Она окружает тебя. Инициация, которая тебе предстоит, уходит корнями в древность и потребует от тебя многого. Она призвана испытать качество твоей веры. Не справившись, ты потеряешь жизнь, душу… или и то, и другое.

Орн стиснул кулаки. Ладони покрылись потом. Он ощутил резкое усиление фоновой пси-активности.

Вера?

Ему вспомнилось, каким испытанием стала креш-капсула; сон, который его когда-то преследовал.

Богами не рождаются, их создают.

В креш-капсуле он заново собрал свое существо, вернулся из мертвых, отринув старые привычки, старые кошмары.

Испытать качество веры? Во что же он может верить? В себя? Он вспомнил время, проведенное в креш-капсуле, и вопросы, которые его изводили. Тогда он стал сомневаться в КИ, и постепенно в нем начало рождаться осознание. Где-то внутри себя он ощутил древний инстинкт, пережиток архаических тенденций.

И тут Орн вспомнил свое одночастное определение бытия: «Я – цельное существо. Я существую. Этого довольно. Я порождаю сам себя».

У него было, во что верить.

В келье снова загремел голос Бакриша:

– Погрузи свою самость в мистический поток, Орн. Чего тебе бояться?

Орн ощутил сконцентрированное на нем пси-давление, недвусмысленное свидетельство глубоко скрытого намерения.

– Я предпочитаю знать, куда двигаюсь, Бакриш.

– Иногда мы движемся просто ради того, чтобы двигаться, – сказал Бакриш.

– Бред!

– Нажимая кнопку, которая включает в комнате свет, ты опираешься на веру, – сказал Бакриш. – Ты веришь в то, что будет свет.

– Я верю своему прошлому опыту, – сказал Орн.

– А что было в первый раз, в пору, когда опыта еще не было?

– Удивился, должно быть.

– Ты обладаешь познаниями обо всем опыте, доступном человечеству? – спросил Бакриш.

– Допустим, нет.

– Тогда приготовься удивляться. Я должен открыть тебе, что твоя келья не оборудована никаким осветительным механизмом. Свет, который ты видишь, существует лишь потому, что ты этого желаешь, и ни по какой другой причине.

– Что…

Словно воды реки забвения, в комнату хлынул мрак, обрубая все чувства. Предчувствие угрозы сделалось оглушительным.

Во тьме прозвучал хриплый шепот Бакриша.

– Верь, ученик мой.

Орн задавил бурное желание вскочить на ноги, броситься к стене, в которой была дверь, и заколотить в нее кулаками. Там должен быть проем! Но он вспомнил невозмутимую мрачность предостережения жреца. Побег равнялся гибели. Пути назад не было.

Высоко под потолком появилось дымчатое сияние и стало по спирали спускаться к Орну. Тот поднес к глазам правую руку – ее очертания было видно лишь на фоне странного свечения, от которого в комнате не становилось светлее. С каждым ударом сердца ощущение давления росло.

«Темно стало, когда я усомнился», – подумал он.

Получается, молочное свечение, наполнявшее комнату, символизировало антитезу темноты, страха темноты? Не отбрасывающий тени свет померцал и залил келью, но он был более тусклым, чем в первый раз, а под потолком, где зародилось туманное сияние, кипело черное облако. Оно манило, будто абсолютная тьма глубочайшего космоса.

Орн в ужасе уставился на облако.

Тьма, заглушающая чувства, вернулась.

Под потолком снова замерцало туманное сияние.

Предчувствие опасности внутри Орна вопило во всю мочь. Он закрыл глаза, силясь преодолеть страх и сконцентрироваться. Когда глаза закрылись, страх отступил. Глаза потрясенно распахнулись.

Страх!

Призрачное сияние спустилось ниже.

«Закрыть глаза!»

Чувство нависшей опасности поутихло.

«Страх – это тьма, – подумал он. – Тьма притягивает к себе даже в присутствии света».

Он успокоил дыхание, сфокусировался на внутреннем центре. Вера? Что это значило? Слепая вера?

Страх тащил за собой тьму. Чего они от него хотели?

«Я существую. Этого довольно».

Он заставил себя открыть глаза и вперил взгляд в бессветную пустоту кельи. Опасное свечение потянулось к нему. Даже в полном мраке был ложный свет. Не настоящий, потому что в нем ничего нельзя было разглядеть. Это был антисвет. Он узнал бы его присутствие где угодно, даже во тьме.

Орн вспомнил, как давным-давно, еще на Чаргоне, ребенком оказывался в темноте в собственной комнате. Лунные тени казались ему чудовищами. Он крепко зажмуривался, боясь увидеть что-нибудь немыслимо ужасное, если вдруг откроет глаза.

Ложный свет.

Орн глядел вверх, на свивающееся кольцами сияние. Ложный свет – это ложная вера? Свечение начало сворачиваться обратно. А полная тьма, значит, – полное отсутствие веры? Свечение мигнуло и погасло.

«Достаточно ли верить в мое собственное существование?» – задумался Орн.

Келья оставалась темной и пугающей. В воздухе пахло каменной сыростью. Тьму заполнили вкрадчивые звуки – скрежет когтей, шипение, царапанье, шорохи и взвизги. Орн населил звуки всеми ужасами, какие только могло породить его воображение: ядовитыми ящерами, безумными чудовищами, смертельно опасными змеями, клыкастыми ползучими гадами из кошмаров. Чувство угрозы поглотило его целиком. Он лежал, замотанный в него, как в кокон.

Сквозь тьму, извиваясь, прополз хриплый шепот Бакриша.

– Орн, у тебя глаза открыты?

– Да, – ответил Орн с усилием, от которого задрожали губы.

– Что ты видишь?

Из этого вопроса родилась картина и заплясала у Орна перед глазами. Он увидел Бакриша в зловещем красном свечении, с искаженным от мучений лицом, его тело дергалось и металось…

– Что ты видишь? – требовательно повторил Бакриш.

– Вас. Я вижу вас в преисподней Садун.

– В Махмудовом аду?

– Да. Почему я это вижу?

– Разве свет не лучше, Орн? – В голосе Бакриша звучал ужас.

– Почему я вижу вас в аду, Бакриш?

– Умоляю тебя, Орн! Выбери свет. Верь!

– Но почему я вижу вас в…

Орн замолк, охваченный чувством, будто что-то заглянуло в него с мрачной решимостью. Оно проверило его мысли, изучило процессы жизнедеятельности и каждое невысказанное желание, взвесило и занесло в список его душу.

За этим пришло новое осознание. Орн понял, что, пожелай он, и Бакриш оказался бы в глубочайшей пыточной яме Махмудовых кошмаров.

Стоило только пожелать.

«Почему нет? – спросил он себя. И тут же добавил: – Но зачем?»

Кто он такой, чтобы принимать подобное решение? Чем Бакриш заслужил вечность Махмудова гнева? Разве это он задумал разрушить КИ? Бакриш был пешкой, простым жрецом.

А вот аббод Халмирах…

Келья наполнилась стонами и скрипом. Из тьмы над Орном выпрыгнул язык пламени, пылающее копье, занесенное и нацеленное, заливая стены кроваво-красным сиянием.

Предчувствие угрозы когтями раздирало Орну желудок.

Кто был подходящей целью для фанатичной жестокости Махмуда? Если загадать желание, поразит ли оно только одну цель? А что будет с загадавшим? Вдруг и его ждет кара?

«Что, если я тоже окажусь в аду с аббодом?»

Орн был абсолютно уверен в том, что мог в это самое мгновение совершить опасный, чудовищный поступок. Обречь своего собрата-человека на вечную агонию.

Какого человека и за что?

Дает ли сама возможность право воспользоваться этой возможностью? Ему стало тошно от накатившего соблазна. Никто из людей этого не заслуживал. Никто и никогда этого не заслуживал.

«Я существую, – подумал он. – Этого довольно. Боюсь ли я себя самого?»

Танцующее пламя дрогнуло и погасло, исчезло из темноты, полной шипения, скрежета и ползучих шорохов.

Орн вдруг почувствовал, что от его собственной дрожи ногти на руках стучат об пол. Его захлестнуло понимание. Когти! Он успокоил руки и рассмеялся вслух, потому что скрежет когтей затих. Почувствовал, как ноги извиваются в невольной попытке бегства. Успокоил ноги. Загадочные шорохи прекратились.

Осталось только шипение.

Он понял, что это его собственное дыхание пытается пробиться сквозь стиснутые зубы. Его скрутило от смеха. Свет!

Келью залило ослепительным светом. Во внезапном порыве упрямства он отверг свет, и темнота вернулась – теплая, тихая темнота.

Он понял, что пси-машина реагирует на его самые заветные желания – желания, которые не могло подавить никакое колебание разума. Желания, в которые он верил.

«Я существую».

Ему стоило лишь пожелать света, но он выбрал тьму. Напряжение вдруг отпустило, и Орн, вопреки предостережению Бакриша, поднялся на ноги. Лежание на спине помогло ему ощутить собственную внутреннюю пассивность, предположения и предубеждения, туманившие его существо. Но теперь туман рассеялся. Орн улыбнулся во мраке и крикнул:

– Бакриш, откройте дверь.

Он поймал на себе неторопливый, задумчивый взгляд пси-зонда и узнал внутри Бакриша.

– Вы же видите, что я верю, – сказал Орн. – Открывайте.

– Сам открой, – сказал тот.

«Покажи мне Бакриша», – пожелал Орн.

Комнату наполнили сухие скребущие звуки. Внезапно вся стена распахнулась, и внутрь хлынул свет. Орн посмотрел наружу, на Бакриша – темный силуэт, обрамленный лучами, будто статуя в ниспадающих одеждах.

Хинд сделал шаг вперед, но резко застыл на месте, когда увидел, что Орн стоит во тьме.

– Ты не выбрал свет, Орн?

– Нет.

– Однако ты встал, не побоявшись моего остережения. Ты наверняка понял, в чем заключается испытание.

– Понял, – согласился Орн. – Пси-машина повинуется моей необузданной воле. Это и есть вера – необузданная воля.

– Ты понял и все равно выбрал тьму?

– Это вас тревожит, Бакриш?

– Да.

– В данный момент она кажется мне полезной, – сказал Орн.

– Ясно. – Бакриш склонил бритую голову. – Благодарю за то, что пощадил меня.

– Вы об этом знаете? – удивился Орн.

– Я почувствовал пламя и жар, запах паленой плоти. И собственные мучительные крики. – Бакриш тряхнул головой. – Быть наставником на Амеле – непростая задача. Слишком много возможностей.

– Вам ничего не грозило, – сказал Орн. – Я обуздал свою волю.

– Сие есть самая просветленная степень веры, – пробормотал Бакриш, поднял руки, сложил ладони и еще раз поклонился Орну.

Тот вышел из темной кельи.

– На этом моя инициация окончена?

– О, это был только первый шаг, – сказал Бакриш. – Всего их семь: испытание веры, испытание чуда и его двух сторон, испытание догмата и обряда, испытание этики, испытание религиозного идеала, испытание служения жизни и испытание личного таинства. Необязательно в этом порядке; еще иногда они перетекают одно в другое.

Орн почувствовал вкус азарта и заметил, что предчувствие опасности ослабло.

– Так давайте продолжим.

Бакриш вздохнул.

– Сохрани меня святой Рама, – сказал он. А потом: – Хорошо, следующим будет чудо и две его стороны.

В Орне снова встрепенулось ощущение угрозы. Он попытался его игнорировать, мысленно повторяя: «Я верю в себя. Я справлюсь со своим страхом».

– Чем скорее мы закончим, тем скорее я встречусь с аббодом, – сердито сказал он вслух. – Я ведь здесь за этим.

– Только за этим? – спросил Бакриш.

Орн поколебался, потом ответил:

– Конечно, нет. Но он вставляет палки в колеса КИ. Когда я разгадаю все ваши загадки, мне еще нужно будет разгадать его.

– Это он тебя призвал, это правда, – сказал Бакриш.

– Я подумал о том, чтобы и его тоже бросить в преисподнюю.

Бакриш побледнел.

– Аббода?

– Его самого.

– Сохрани нас Рама!

– Сохрани вас Льюис Орн. Давайте-ка займемся делом.

Глава двадцать вторая

Паттерн массовой смертоносной жестокости – феномен, называемый войной, – подпитывается синдромом вины-страха-ненависти, который ведет себя во многом как болезнь и передается путем социально обусловленного внушения. Хотя недостаток иммунитета к этой болезни весьма характерен для человеческой натуры, сама болезнь не является необходимым и естественным условием существования людей. Среди внушенных паттернов, переносящих вирус войны, вы обнаружите следующие: оправдание прошлых ошибок, убежденность в собственной правоте и необходимость любыми способами поддерживать эти чувства…

– Умбо Стетсон, Лекции в Антивоенном колледже

Бакриш провел Орна по длинному коридору и остановился перед тяжелой бронзовой дверью в самом конце. Повернув узорчатую ручку, отлитую в форме солнца с длинными, расходящимися в стороны лучами, жрец толкнул дверь плечом, и она со скрипом открылась.

– Обычно мы здесь не ходим, – объяснил он. – Эти два испытания нечасто стоят друг за другом в одной инициации.

Следуя за Бакришем, Орн переступил порог и оказался в громадном помещении. Стены из камня и пластрита сходились куполом высоко у них над головами. Из прорезей окон в далеких сводах потолка струились вниз тонкие полосы света, в которых играли золоченые пылинки. Проследив за тем, куда падает свет, Орн обнаружил стену-перегородку примерно двадцати метров в высоту и сорока-пятидесяти в длину. Она казалась обрубленной и незавершенной, крохотной в пустом пространстве огромного зала.

Бакриш, обойдя Орна, затворил тяжелую дверь.

Потом кивнул в сторону перегородки.

– Идем туда.

Он пошел вперед; Орн последовал за ним.

Шлепанье их сандалий отдавалось странно запазывающим эхом. Запах сырого камня оседал в ноздрях Орна горечью. Бросив взгляд влево, он увидел по периметру зала симметрично расположенные двери – бронзовые, на вид идентичные той, в которую они вошли. Оглянувшись через плечо, попытался опознать ее, но она давно потерялась в кольце близняшек.

Бакриш остановился метрах в десяти от центра странной перегородки. Орн встал рядом. Судя по виду, стена была сделана из гладкого серого пластрита – безликого, но почему-то жуткого. Глядя на нее, Орн почувствовал, как усиливается предвидческий страх, накатывает и отступает, словно волны на берег. По словам Эмолирдо, это означало Бесконечные возможности развития фундаментально опасной ситуации.

Что в этой самой обычной стене могло вызвать такую реакцию?

Бакриш бросил взгляд на Орна.

– Верно ли, ученик мой, что должно повиноваться приказам вышестоящих? – Голос жреца отозвался в огромном зале глухим эхом.

Орн хрипло кашлянул, прочищая пересохшее горло.

– Если приказы разумны, а вышестоящие мудры, то да, наверное. А что?

– Орн, тебя прислали сюда как шпиона, агента КИ. По всем правилам, что бы ни случилось с тобой здесь, это проблема твоего начальства, а не наша.

Орн напрягся.

– К чему вы ведете?

На лбу Бакриша выступили капли пота. Он смотрел на Орна сверху вниз, черные глаза лихорадочно блестели.

– Иногда эти машины наводят на нас ужас, Орн. Они непредсказуемы в абсолютно любом смысле слова. Всякий, кто попадет в поле их действия, может подвергнуться мощному влиянию.

– Как когда вы оказались на краю преисподней?

– Да. – Бакриш содрогнулся.

– Но вы все-таки хотите, чтобы я продолжал?

– Ты должен. Для тебя это единственный способ исполнить то, ради чего тебя сюда прислали. Ты не сможешь остановиться, да и не хочешь. Колесо Великой мандалы вращается.

– Меня сюда не присылали, – сказал Орн. – Аббод меня призвал. Так что это ваша проблема, Бакриш. Иначе вы не стояли бы сейчас тут со мной. Где же ваша собственная вера?

Бакриш сомкнул ладони, поднял их к носу и поклонился.

– Ученик учит наставника.

– Зачем вы озвучиваете все эти ужасы? – спросил Орн.

Бакриш опустил руки.

– Потому что ты все еще подозреваешь и боишься нас. Я отражаю твой собственный страх. Подобные эмоции ведут к ненависти. Ты убедился в этом во время первого испытания. Но в том испытании, что ожидает тебя сейчас, ненависть представляет самую великую угрозу.

– Угрозу для кого, Бакриш?

– Для тебя, для всех, на кого ты можешь повлиять. Эта часть инициации подарит тебе редкое знание, ибо …

Жрец прервался, услышав позади какие-то скребущие звуки. Орн обернулся и увидел, как двое послушников ставят на пол лицом к стене тяжелое кресло с квадратными подлокотниками. Скользнув по Орну испуганными взглядами, они спешно ретировались к одной из бронзовых дверей.

– Они меня боятся, – сказал Орн, кивнув на дверь, через которую сбежали послушники. – Значит ли это, что ненавидят?

– Они благоговеют перед тобой. Они готовы тебе поклоняться. Я затрудняюсь сказать, в какой степени благоговение и преклонение являются симптомом подавленной ненависти.

– Понятно.

– Я просто следую приказам, Орн, – сказал Бакриш. – Умоляю тебя, не питай ненависти ни ко мне, ни к кому-либо еще. Не держи зла во время этого испытания.

– А что я такого сделал, что эти двое благоговеют передо мной и готовы мне поклоняться? – спросил Орн, по-прежнему глядя на дверь, за которой скрылись ученики.

– Слава о тебе распространилась, – сказал Бакриш. – Им знакомо это испытание. Ткань нашей вселенной вплетена в него. Когда речь идет о потенциальном пси-центре, на чаше весов оказывается многое. Возможности бесконечны.

Орн попытался прощупать мотивы Бакриша. Жрец, естественно, ощутил это воздействие.

– Мне очень страшно. Ты это хотел узнать?

– Почему?

– Во время моей инициации это испытание едва не окончилось гибелью. Я изолировал ядро ненависти. Даже сейчас это место впивается в меня. – Он вздрогнул.

От его испуга Орну стало не по себе.

– Сделай одолжение, помолись со мной сейчас.

– Кому будем молиться? – спросил Орн.

– Любой силе, в которую верим, – сказал Бакриш. – Нам самим, Единому Богу, друг другу. Это не имеет значения; просто, если помолимся, станет легче.

Бакриш сложил ладони вместе и склонил голову.

Поколебавшись мгновение, Орн поступил так же.

Глава двадцать третья

Что лучше: верный товарищ, доброе сердце, зоркий глаз, порядочный сосед, хорошая жена или понимание последствий? Ничего из этого. Теплая и чуткая душа, знающая цену дружбе и человеческому достоинству – вот что лучше.

– Бакриш в ученичестве своему наставнику

– Почему вы выбрали Бакриша сопровождать его в инициации? – спросил Макрити.

Вернувшись к аббоду доложить о пройденном первом испытании, он обнаружил, что в кабинете пахнет серой и стоит удушающая жара, хотя огонь в камине уже погас.

Аббод стоял, склонив голову над пюпитром. Он заговорил, не обернувшись и не упомянув, что Макрити желал этой чести для себя самого.

– Я выбрал Бакриша из-за одного замечания, которое он сделал, будучи моим учеником, – пробормотал аббод. – Бывают такие времена, знаешь ли, когда даже бог нуждается в друге.

– Чем это тут пахнет? – спросил Макрити. – Вы что-то странное жгли в камине, преподобный аббод?

– Я испытал собственную душу в адском пламени, – сказал аббод, зная, что тоном выдает свое недовольство Макрити, и, чтобы смягчить его, добавил: – Молись за меня, дорогой друг. Молись за меня.

Глава двадцать четвертая

Учитель, который не учится у своих учеников, сам ничему их не учит. Ученик, презревший истинное знание своего учителя, подобен тому, кто ест незрелый виноград вместо сладкого плода лозы, которому позволено было поспеть в должное время.

– Изречения аббодов

– Теперь тебе нужно сесть в это кресло, – сказал Бакриш, когда они закончили молиться, и указал на приземистый уродливый предмет, повернутый к стене.

Орн оглядел кресло и приметил за спинкой перевернутую металлическую чашу. Над креслом витал предвидческий страх. Казалось, каждый новый удар сердца накачивает ситуацию напряжением.

В его памяти зазвучали слова: «Иногда мы движемся просто ради того, чтобы двигаться», и он попытался вспомнить, кто их произнес. Великое колесо вращалось.

Орн подошел к креслу и опустился в него. Садясь, он ощутил, что предвидческий страх внутри достиг наивысшей силы. Из скрытых отверстий выстрелили полосы металла и сковали ему руки, обвили грудную клетку и ноги. Он дернулся, пытаясь вырваться, вывернуться.

– Не борись, – предупредил Бакриш. – Освободиться ты не сможешь.

– Почему вы меня не предупредили, что это ловушка? – спросил Орн.

– Я не знал. Честно. Кресло является частью пси-машины и с твоей помощью обретает собственную жизнь. Пожалуйста, Орн, умоляю тебя, как друг: не борись, не испытывай к нам ненависти. Ненависть многократно умножает угрозу. Она может погубить тебя.

– И вас следом за мной?

– Вполне возможно. Человек не в силах избежать последствий своей ненависти. – Бакриш оглядел огромную залу. – И однажды я здесь ненавидел. – Тяжело вздохнув, он зашел за кресло и установил перевернутую чашу над головой Орна.

– Не делай резких движений и не пытайся вырваться. Иначе будет очень больно – этот шлем оснащен микроволокнистыми зондами.

Бакриш опустил чашу.

Орн почувствовал, как что-то касается его головы во множестве точек сразу, щекочет и копошится.

– Что это такое? – спросил он. Почему-то собственный голос отдавался в ушах эхом. Его вдруг охватило недоумение: «Почему я не ухожу? Почему все время верю им на слово?»

– Это одна из Великих пси-машин. – Бакриш что-то поправил на спинке кресла; послышался металлический щелчок.

– Ты видишь стену?

Орн уставился прямо перед собой из-под ободка чаши.

– Да.

– Наблюдай за ней, – сказал Бакриш. – Она поднимет на поверхность твои самые тайные стремления. С помощью этой машины ты можешь творить чудеса. Можешь призвать мертвых, можешь сделать много удивительного. Возможно, ты сейчас на грани глубочайшего мистического опыта.

Орн попытался сглотнуть; в горле пересохло.

– Если я захочу, чтобы тут появился мой отец, он появится?

– Покойный отец?

– Да.

– Тогда возможно.

– Это в самом деле будет мой отец, живой… настоящий?

– Да. Но позволь тебя предостеречь. Вещи, которые ты здесь увидишь, будут не галлюцинациями. Если тебе удастся призвать человека из мертвых, ты призовешь не только его, но еще и… нечто большее.

Тыльную сторону правой руки Орна вдруг защекотало. Он посетовал, что не может ее почесать.

– В каком смысле большее?

– Живой парадокс, – сказал Бакриш. – Любое существо, вызванное сюда по твоей воле, будет наделено не только своей душой, но и твоей. Его материя непредсказуемым образом прореагирует с твоей материей. Живой плоти, которую ты призовешь, станут доступны все твои воспоминания.

– Мои воспоминания? Но…

– Услышь меня, Орн. Это важно. Некоторые из твоих созданий полностью поймут эту дуальность. Другие сразу же отвергнут твою половину творения. Возможно, им окажется слишком сложно примириться с подобной зависимостью. Некоторые даже не будут разумными существами.

Орн уловил страх в голосе Бакриша, ощутил его искренность и подумал: «Он верит в то, что говорит». Это не значило, что он говорил правду, но все-таки добавляло веса словам жреца.

– Зачем меня приковали к креслу? – спросил Орн.

– Этого я не знаю. Возможно, чтобы ты не пытался убежать от самого себя. – Бакриш положил руку Орну на плечо и слегка сжал. – А теперь мне придется уйти, но я буду за тебя молиться. Благодать и вера да укажут тебе дорогу.

Зашуршали одежды уходящего жреца. Гулко и резко хлопнула дверь, но звук потерялся в громадном пространстве зала. Орна пронзило ощущение бесконечного одиночества.

Вскоре до его ушей донесся смутный гул, похожий на далекое жужжание пчелы. Шея мучительно заныла от усилителя пси, и Орн почувствовал вспышку пси-силы в окружающем пространстве. Стена-перегородка, моргнув, ожила, стала глянцевой и насыщенно-зеленой. По ней поползли флуоресцентные пурпурные линии. Они ерзали и извивались, словно бессчетные светлячки, заточенные в аквариум с вязкой зеленой жижей.

Орн сделал дрожащий вдох. Его колотило от страха. Вьющиеся пурпурные линии завораживали, гипнотизировали. Казалось, будто иногда они отрываются от стены и тянутся к нему. На мгновение в них проступило лицо Дианы. Он попытался удержать образ, но тот растворился у него на глазах.

«Я не хочу, чтобы она появлялась, здесь слишком опасно», – подумал Орн.

По стене плясали искаженные силуэты. Вдруг они резко сошлись в фигуру шриггара – острозубого ящера, которым чаргонские матери пугали непослушных детей. Изображение начало обрастать деталями. Проступили чешуйчатые пластины на желтой коже, стебельчатые глаза.

Время словно затормозило, поползло гнетуще медленно. Разум Орна обратился к прошлому, к детству на Чаргоне, к воспоминаниям о страшных сказках, и он сказал себе: «Да ведь шриггары уже тогда вымерли. Последнюю особь видел мой прапрадед».

Но воспоминания не отступали. Они вели его по длинному коридору, полному гулкого эха голосов, навевавших мысли о безумии, о наркотическом бреде. Дальше… дальше… дальше… Он вспомнил детский смех, кухню, свою мать молодой женщиной. Его сестры кричат и дразнятся, а он стоит, съежившись от стыда и страха… Ему три года, и он прибежал в дом, в ужасе лепеча, что видел шриггара в глубокой тени речного оврага.

Девчоночий смех, полный издевки!

– Он думает, что видел шриггара!

– А ну замолчите обе. – Даже в голосе матери слышалось веселье. Теперь он это понимал.

Изображение шриггара на зеленой стене стало выпуклым. Одна из когтистых лап вытянулась, ступила на пол. И вот уже шриггар полностью сошел со стены. Он был вдвое выше человеческого роста, стебельчатые глаза вращались во все стороны…

Орн выдернул себя из воспоминаний, и голова взорвалась пульсирующей болью – движение потревожило микроволокнистые зонды.

Скрежеща когтями по полу, шриггар сделал три настороженных шага прочь от стены.

Орн ощутил во рту кислый привкус ужаса. «Такие существа охотились на моих предков», – подумал он. Страх перед ними сидел у него в генах. Он понимал это, но все чувства были сосредоточены на кошмарном ящере.

При каждом вдохе создания желтые пластины его чешуи скреблись одна о другую. Узкая, похожая на птичью голова повернулась, склонилась на сторону. Открылся клюв, обнажив раздвоенный язык и острые, как пила, зубы.

Первобытный инстинкт вжал Орна в спинку кресла. Он чувствовал исходивший от существа запах – отвратительную сладковатую вонь с примесью скисшего молока и болотной тины.

Шриггар качнул головой и издал хриплый лающий звук. Стебельчатые глаза повернулись, замерли на Орне. Одна из когтистых лап поднялась, и существо бросилось в сторону человека, прикованного к креслу. В четырех метрах от него существо оборвало размашистый галоп и с любопытством повернуло голову набок.

Звериная вонь почти полностью заглушила все чувства Орна. Он пялился на чудовище, ощущая, как болезненно стиснута грудь, как его бурят ужасные глаза-стебли.

На зеленой стене за шриггаром все так же извивались мерцающие фиолетовые линии. Орн краем глаза замечал их смутное шевеление, но не мог сфокусировать взгляд ни на чем, кроме ящера.

Шриггар шагнул ближе, обдав его запахом гнилой болотной тины.

«Это точно галлюцинация, – сказал себе Орн. – Неважно, что говорил Бакриш. Это галлюцинация. Шриггары вымерли».

Покачивание кошмарного звериного клюва навело его на новую мысль: «Амельские жрецы могли вывести несколько особей для зоопарка. Кто знает, что здесь совершается во имя религии?»

Шриггар наклонил голову на другой бок и зашевелил глазами на стеблях в метре от лица Орна. На зеленой стене сформировались еще какие-то образы. Орн попытался, не шелохнувшись, одним взглядом проверить, что означало это новое движение.

На каменный пол спрыгнули две девочки в коротеньких летних сарафанах. Стук их ног отозвался эхом, звон беззаботного смеха долетел до самого купола огромной пустой залы. Одной было, судя по виду, лет пять, другой чуть больше – пожалуй, около восьми. Их крепко сбитые тела выдавали чаргонское происхождение. Старшая несла с собой ведерко и игрушечную лопатку. Девочки замерли и, вдруг озадаченно замолчав, стали озираться.

Тишину нарушила младшая:

– Мадди, где мы?

Шриггар повернул голову на звук и вытянул глаза-стебли в сторону детей.

Старшая девочка взвизгнула.

Шриггар резко развернулся, скользя и скрежеща когтями по каменному полу, и бросился к ним.

Орн с изумлением и ужасом узнал детей: это были его сестры, те самые, что когда-то давным-давно посмеялись над его испугом. Словно он воплотил воспоминание в жизнь только ради того, чтобы утолить свою ненависть, напустив на девочек то самое существо, которое они высмеяли.

– Бегите! – закричал он. – Бегите!

Но дети не шевелились, застыв на месте от страха.

Шриггар обрушился на них, заслонив от Орна. Раздался тоненький визг – и тут же оборвался с пугающей бесповоротностью. Ящер, не сумев затормозить, врезался в зеленую стену и растаял в ней, рассыпался дрожащими линиями.

Старшая девочка лежала навзничь на полу, по-прежнему сжимая в руках ведерко и лопатку. На камнях рядом с ней расплылось красное пятно. Она посмотрела через зал на Орна и медленно поднялась на ноги.

«Это не может быть взаправду, – подумал Орн. – Что бы ни говорил Бакриш».

Он уставился на стену, ожидая возвращения шриггара, но понимая, что чудовище уже исполнило свою роль. Оно говорило с ним без слов. Он знал, что на самом деле оно – часть его самого. Вот что имел в виду Бакриш. «Этот зверь был моим созданием».

Девочка направилась к нему, размахивая ведерком. Она изо всех сил стискивала игрушечную лопатку в правой руке и не отрывала от Орна испепеляющего взгляда.

«Это Мадди, – подумал он. – Мадди, какой она была раньше. Но теперь она взрослая женщина, замужняя, у нее есть собственные дети. Что я создал?»

К ногам и щекам девочки прилип песок. Одна из рыжих косичек наполовину расплелась. Вид у нее был рассерженный, ее буквально трясло. Малышка остановилась метрах в двух от Орна.

– Это ты сделал! – обвиняюще воскликнула она.

Орн поежился от гнева, звучащего в ее голосе.

– Ты убил Лори! Это все ты!

– Нет, Мадди, нет, – прошептал он.

Она подняла ведерко и швырнула в Орна его содержимым. Тот зажмурился; песок окатил лицо и шлем, посыпался по щекам, по рукам, по груди, по коленям. Он потряс головой, стряхивая песок со щек, и голову пронзила боль – движение потревожило микроволокна, впившиеся в кожу.

Через узкую щелочку между веками Орн увидел, как танцующие линии на зеленой стене пришли в лихорадочное движение, принялись скакать, извиваться, перекручиваться. Он глядел на зелено-пурпурное буйство сквозь багровую пелену боли, и ему вспомнилось предостережение жреца о том, что любое существо, которое он вызовет здесь к жизни, будет обладать не только собственной душой, но и его душой тоже.

– Мадди, – сказал он, – пожалуйста, попытайся поня…

– Ты хотел забраться мне в голову! – крикнула она. – Я тебя вытолкнула, и больше тебе туда не залезть!

Бакриш так и сказал: «Другие сразу же отвергнут твою половину творения». Малышка Мадди оттолкнула его, потому что ее восьмилетний разум не мог справиться с подобным опытом.

Осознав это, Орн вдруг понял, что воспринимает все происходящее как действительность, а не галлюцинацию. «Что мне ей сказать? – подумал он. – Как все исправить?»

– Я тебя убью! – закричала Мадди и кинулась на него, размахивая игрушечной лопаткой. В крохотном лезвии отразились блики света. Оно скользнуло по его правой руке, и та взорвалась болью. На рукаве расползлось темное пятно крови.

Орну казалось, будто он пытается и не может проснуться от кошмарного сна. Против воли с языка сорвались слова:

– Мадди! Перестань, или Бог тебя накажет!

Она отступила, готовясь наброситься на него снова.

Внимание Орна опять привлекло движение у стены. От нее стремительно отделился силуэт в белой робе и красном тюрбане: высокий мужчина со сверкающими глазами и лицом измученного аскета – длинной седой бородой, раздвоенной на суфийский манер.

– Махмуд! – прошептал Орн.

Гигантский три-ди этого лица заполнял собой всю дальнюю стену мечети, в которую Орн ходил на Чаргоне.

«Бог тебя накажет!»

Орн вспомнил, как стоял рядом с дядей, задрав голову, глядел на изображение в мечети и кланялся ему.

Махмуд стремительно подошел к девочке и схватил за руку, занесенную для нового удара лопаткой. Она извернулась, силясь вырваться, но он не отпускал, а только медленно и методично выворачивал ей руку. Хрустнула кость. Девочка все кричала и кричала, и…

– Хватит! – заорал Орн.

Голос Махмуда оказался глубоким и раскатистым.

– Негоже приказывать тому, кто исполняет волю Бога, прекратить Его справедливое наказание. – Он вздернул девочку за волосы, поймал лопатку, выпавшую из ее руки, и одним взмахом перерезал ей горло.

Крик прекратился. На его одеяние брызнула кровь. Старик отпустил обмякшее тело, дав ему упасть на пол, отбросил лопатку и повернулся к Орну.

«Кошмарный сон! – подумал тот. – Это точно кошмарный сон!»

– Ты думаешь, это кошмарный сон, – пророкотал Махмуд.

Орн вспомнил, что сказал Бакриш: если существо было настоящим, оно обладало его воспоминаниями. Он оттолкнул эту мысль.

– Ты – кошмарный сон.

– Твое создание выполнило свою задачу, – сказал Махмуд. – От него нужно было как-то избавиться, понимаешь? Его породила ненависть, а не любовь. Тебя об этом предупреждали.

Стыд, отвращение и гнев охватили Орна. Ему вспомнилось, что в этом испытании он должен был научиться чудесам.

– Предполагается, что это было чудо? – спросил он. – «Глубочайший мистический опыт»?

– Нужно было тебе поговорить со шриггаром, – сказал Махмуд. – Он бы побеседовал с тобой о городах из стекла, о значении войн, политики и прочем подобном. Я буду более требователен. Во-первых, я желаю знать, что, по твоему мнению, представляет собой чудо.

Орна захлестнуло волной тревоги. Нутро посасывало от предвидческого страха.

– Что такое чудо? – настойчиво повторил Махмуд.

Сердце в груди Орна грохотало, будто молот. Было трудно сосредоточиться на вопросе.

– Вы правда исполняете волю Бога? – заикаясь, выдавил он.

– Уловки и ярлыки! – рявкнул Махмуд – Ты что, еще не усвоил урока о ярлыках? Вселенная едина! Нельзя разрезать ее на кусочки из жалких практических соображений. Вселенная существует вне ярлыков!

Под кожей Орна заискрило щекочущее чувство надвигающегося безумия, словно он стоял на самом краю бездны хаоса. «Что такое чудо?» – спросил он себя. На память пришли поучительные речи Эмолирдо: хаос… порядок… энергия. Пси равно чудесам.

Слова, опять слова.

Куда делась его вера?

«Я существую, – подумал он. – Этого довольно».

А вслух сказал:

– Чудо – это я.

– О-о-о, замечательно, – воскликнул Махмуд. – Пси-центр, так? Энергия из хаоса, заключенная во временную форму. Но чудо – это хорошо или дурно?

Орн сделал дрожащий вдох.

– Считается, что чудеса – это хорошо, но на самом деле им не обязательно быть ни хорошими, ни дурными. Хорошими и дурными бывают мотивы. А чудеса просто происходят.

– Мотивы есть у людей, – сказал Махмуд.

– Люди могут быть хорошими или дурными по любым определениям, которые им нравятся, – сказал Орн. – Но где в этом чудо?

Махмуд пристально вгляделся в Орна поверх своего носа.

– А ты – хороший или дурной?

Орн ответил столь же пристальным взглядом. Успех этой инициации вдруг приобрел для него принципиальное значение. Он признался себе, что Махмуд реален. Но что же пророк пытался из него выманить?

– Разве я могу быть хорошим или дурным сам для себя? – спросил Орн.

– Таков твой ответ?

Орн ощутил подвох в этом вопросе.

– Ты пытаешься заставить меня признать, что люди создают богов, чтобы насаждать свои определения добра и зла!

– Вот как? Разве таков источник божественного? Ну же, друг мой. Я знаю твой разум; в нем есть ответ.

«Я хороший или дурной?» – повторил Орн, заставляя себя сфокусировать внимание на вопросе, но это было все равно что брести против течения стремительной реки. Мысли извивались, путались, то и дело разбредались.

– Я… если я един со всей вселенной, значит, я Бог, – сказал он. – Я – творение. Я – чудо. Как я могу быть хорошим или дурным?

– Причем тут творение? – продолжал допытываться Махмуд. – Ответь мне! Хватит увиливать!

Орн сглотнул, вспомнив, каким кошмаром обернулась эта инициация. Творение? У него закралась мысль, что Великая пси-машина служит усилителем энергии, которую люди зовут религией.

«Бакриш говорил, что здесь я могу возвращать к жизни мертвых, – подумал он. – У религии должна быть на это монополия. Но как мне разделить пси, религию и творение? Настоящий Махмуд уже многие века как умер. Если я создал его заново, как его вопросы относятся ко мне?»

И всегда оставалась возможность, что все это какая-то причудливая галлюцинация – несмотря на странное ощущение реальности происходящего.

– Ты знаешь ответ, – настаивал Махмуд.

Орн, доведенный до точки кипения, заговорил:

– По определению, творение может действовать независимо от своего творца. Ты не зависишь от меня, хоть и являешься частью меня. Я отпустил тебя, дал тебе свободу. Как же мне тогда судить тебя? Ты не можешь быть ни хорошим, ни дурным, кроме как в собственных глазах. И я тоже не могу! Я хороший или дурной, Махмуд? – торжествующе воскликнул он.

– Изрекши слова сии, ты переродился невинным, – проговорил Махмуд. – Ты усвоил урок, и за то даю тебе свое благословение.

Старец наклонился, поднял на руки убитое дитя. В движениях Махмуда сквозила странная нежность. Отвернувшись, он зашагал прочь – обратно в бурлящую зеленую стену. Тишина окутала зал, словно плотным одеялом накрыла. Танцующие пурпурные линии почти замерли, еле шевелясь в вязкой летаргии.

Орн вдруг понял, что насквозь промок от пота. Голова болезненно ныла. Рука пульсировала в том месте, где Мадди распорола кожу. Дыхание вырывалось судорожными всхлипами, словно он очень-очень долго бежал.

За спиной раздался скрежет бронзы. Поверхность стены из зеленой снова стала серой и безликой. По полу зашлепали сандалии. Чьи-то руки коснулись чаши на голове Орна и осторожно ее подняли. Оковы, стискивавшие грудь, разомкнулись.

Бакриш обошел кресло и встал перед ним.

– Вы меня предупреждали, что это «испытание», – прохрипел Орн.

– И про ненависть предупреждал, – сказал Бакриш. – Но ты жив и сохранил душу.

– Откуда вы знаете, что сохранил?

– Мы бы заметили ее отсутствие, – пробормотал Бакриш и бросил взгляд на раненую руку Орна. – Нужно перебинтовать. Уже ночь, пришла пора следующего этапа.

– Ночь?

Орн поднял голову и вгляделся в узкие окна, вырезанные в куполе. За ними разлилась темнота, испещренная звездами. Он обвел глазами гигантское помещение, осознал, что дневной свет сменился мерцанием светошаров, не отбрасывающих тени.

– Время здесь течет быстро.

– Для некоторых, – вздохнул Бакриш. – Но не для всех. – Он жестом велел Орну подняться. – Пойдем.

– Дайте мне отдохнуть минутку. Я вымотался.

– Мы дадим тебе энергетическую пилюлю, когда будем бинтовать руку. А теперь поторопись!

– К чему такая спешка? Что я теперь должен делать?

– Очевидно, что ты постиг две стороны чуда, – сказал Бакриш. – Я вижу, что у тебя есть личное таинство, этика в служении жизни, но твоя инициация еще не закончена, а времени мало.

– Что дальше?

– Ты должен пройти сквозь тень догмата и обряда. В писаниях сказано, что мотив – отец этики, а осторожность – сестра страха… – Бакриш помедлил. – …А страх – сын боли.

Глава двадцать пятая

Молчание – хранитель мудрости; громкий смех и легкомыслие ведут человека к невежеству. Где есть невежество, там нет понимания Бога.

– Изречения аббодов

– Он демонстрирует похвальную сдержанность, – сказал аббод. – Я заметил это в нем: сдержанность. Он не играет своими силами.

Аббод сидел на низком табурете перед камином. Макрити стоял у него за спиной; он пришел доложить последние сведения об Орне. За беззаботным замечанием аббода скрывалась печаль.

Макрити уловил его тон.

– Я тоже заметил, что он не призвал к себе ту женщину и не стал иным способом экспериментировать с Великой машиной. Скажите мне, преподобный аббод, почему в вашем голосе не слышно радости от этого наблюдения?

– Орн и сам об этом задумается, когда придет время. Увидит, что ему не нужна машина, чтобы исполнять свои желания. И что тогда, дорогой друг?

– У вас нет никаких сомнений в том, что он – тот бог, которого вы призвали?

– Ни единого. И когда он осознает свою огромную мощь…

– Он станет искать вас, преподобный аббод.

– И его, конечно, не остановить. Даже не хочу, чтобы вы пытались. Есть только одно препятствие, о котором я молюсь для него.

– Мы остановили Говорящий камень, – рискнул заметить Макрити.

– В самом деле? А разве он не сам отвернулся, смеясь, когда увидел иную цель бытия?

Макрити закрыл лицо руками.

– Преподобный аббод, когда мы прекратим эти ужасные вылазки в сферы, в которые не имеем права заглядывать?

– Не имеем права?

– Когда мы перестанем? – Макрити опустил руки. На его круглых щеках блестели дорожки слез.

– Никогда, если только не вымрем полностью, – сказал аббод.

– Но почему? Почему?

– Потому что именно так мы начались, дорогой друг. У этого процесса была точка отправления, было начало. Вот другое значение слова «открыть» – обнаружить, явить взгляду то, что было всегда, у чего нет начала и конца. Мы обманываем себя, понимаешь? Вырезаем кусок из вечности и заявляем: «Глядите! Вот где это началось и где оно кончается!» Но нашими устами говорит наш ограниченный опыт.

Глава двадцать шестая

Порядок предполагает закон. Закон представляет собой форму, которая способствует нашему пониманию порядка, позволяя нам предсказывать и иным образом иметь дело с порядком. Однако пойти далее и заявить, что закон требует намерения, – это уже другой вопрос. Подобное утверждение вовсе не следует из факта существования закона. На самом деле, осознание вечности предлагает совсем иную точку зрения. Намерение требует начала: сначала намерение, а потом закон. Сущность вечности заключается в отсутствии начала и конца. Без начала нет намерения, нет вечного мотива. Без конца нет конечной цели, нет суждения. Из этих наблюдений мы постулируем, что грех и вина, продукты намерения, не являются фиксированными производными вечности. Как минимум, такие концепции как грех-вина-суждение требуют начал и посему существуют как сегменты вечности. Подобные концепции являются методами обращения с конечным законом и лишь случайно – с вечными вопросами. Именно отсюда мы понимаем, как ограниченны и как ограничивающи наши проекции на Божественную сущность.

– Аббод Халмирах, «Проблема вечности»

В ночном воздухе висела кусачая прохлада, и Орн порадовался плотному материалу ученической тоги. Бакриш привел его в обширную парковую зону, скрытую в стенах заповедника религий. С деревьев, окутанных густыми тенями, ворковали птицы. Пахло свежескошенной травой.

Поблизости не было никаких искусственных источников света, но Бакриш шел по каменистой тропинке так, будто видел ее, а Орн следовал за смутными очертаниями робы жреца.

Перед ними на фоне звезд вырисовывался силуэт холма. Вверх по холму змеилась цепочка живых огоньков.

Раненая рука Орна еще ныла, но энергетическая пилюля отодвинула усталость на задний план.

Бакриш сказал через плечо:

– Эти огни несут ученики, их сопровождают жрецы. У каждого из учеников в руках двухметровый шест с фонарем на верхушке. Фонарь имеет четыре полупрозрачные стороны, каждая своего цвета, как видишь – красная, синяя, желтая и зеленая.

Орн глядел на огни, мерцающие на темном холме, словно фосфоресцентные насекомые.

– Зачем все это?

– Так они демонстрируют смирение.

– А что значат четыре цвета?

– А-а, красный символизирует посвященную кровь, синий – истину, желтый – богатство религиозного опыта, а зеленый – растущую жизнь.

– Чем они демонстрируют смирение, поднимаясь на холм?

– Тем, что согласились это сделать!

Бакриш прибавил темп и, сойдя с тропы, пошел прямо по лужайке. Орн споткнулся и торопливо бросился догонять. Ему опять пришел в голову вопрос, почему он позволяет себе продолжать испытания. Потому что это может привести его к аббоду? Потому что Стетсон приказал выполнить задание? Потому что он принес клятву КИ? Ни одна из этих причин не казалась рациональной. Он словно оказался в тесной колее, сойти с которой мог бы так же просто, как Бакриш сошел с тропы, оставшейся у них за спиной.

Жрец остановился перед узкими открытыми воротами в каменной стене, и Орн увидел, что в ворота затекает поток безмолвных людей. То и дело кто-нибудь из процессии протягивал руку и брал длинный шест со стойки, расположенной возле ворот. За стеной один за другим оживали огни фонарей. Орн чувствовал запах пота, слышал шорох ног, шуршание одежд. Время от времени раздавалось покашливание, но разговоров не было.

Бакриш взял шест, повернул основание, и в фонаре на верхушке шеста загорелся свет. Фонарь, обращенный красной стороной к процессии в воротах, заскользил багровым отблеском по череде идущих людей – ученик и жрец, ученик и жрец, глаза устремлены в пол, лица серьезные и сосредоточенные.

– Держи. – И Бакриш сунул фонарь в руки Орну.

Шест оказался маслянисто-гладким на ощупь. Орн хотел было спросить, что ему делать – просто нести или… еще что-нибудь, но всеобщее молчание подавляло. Он чувствовал себя неловко с этой штуковиной в руках. Что они вообще тут делали? И чего ждали?

Бакриш взял его под руку и прошептал:

– Шествие скоро закончится. Пристройся в хвосте; я последую за тобой. Неси фонарь высоко.

Из вереницы людей донеслось:

– Ш-ш-ш!

Орн разглядел смутную фигуру в хвосте процессии и зашагал следом. В то же мгновение предвидческий страх высосал из него всю энергию. Он споткнулся и нерешительно замер.

– Не отставай! Не отставай! – прошептал Бакриш.

Орн набрал темп, но по-прежнему ощущал во внутренних органах красноречивую пустоту. Его фонарь отбрасывал на идущего впереди жреца тусклый зеленый свет.

Издалека, от самой головы процессии, послышалось ритмичное бормотание. По мере продвижения по цепочке оно набирало громкость, перекрывая шорох и шелест одежд, заглушая стрекот насекомых в высокой траве, обрамляющей тропу. Это было не слово, а просто звук:

– А-а-ха! А-а-ха!

Дорога сделалась круче, то и дело свивалась кольцом и пересекала сама себя; так они неспешно взбирались на вершину холма – плывущие фонари, смутные фигуры, пение, корни под ногами, камешки, скользкие лужицы, холодный воздух.

Бакриш шепнул Орну в ухо:

– Ты не поёшь!

Смесь тревоги и неловкости подталкивала взбунтоваться.

– Я сегодня не в голосе! – прошептал он в ответ.

«А-а-ха!» Что за бредятина. Хотелось швырнуть фонарь с холма и исчезнуть в ночном мраке.

Шествие и песнопения прекратились так резко, что Орн едва не врезался в жреца, за которым шел. Он пошатнулся, восстановил равновесие и поднял шест повыше, чтобы никого им не ударить. Здесь люди собирались кучками и сворачивали с тропы. Следуя за остальными, Орн стал пробираться через полосу низкого кустарника. За нею обнаружился неглубокий амфитеатр, в центре которого стояла каменная ступа высотой примерно в два человеческих роста. Жрецы начали отделяться от учеников, а те образовали полукруг, спускающийся к ступе. Свет их фонарей ложился на камни разноцветными бликами.

Куда делся Бакриш? Орн повертел головой и понял, что его уже нет поблизости. И что теперь делать? Как должна выглядеть эта демонстрация смирения?

Из-за ступы вышел бородатый жрец и встал перед нею. Он был одет в черную робу и красную треугольную шляпу; глаза блестели в свете огней. Ученики смолкли.

Орн, стоявший во внешнем кольце, размышлял о том, как все это может быть связано с его инициацией. Что они будут делать?

Жрец в красной шляпе широко раскинул руки, потом опустил их и заговорил звучным басом:

– Вы стоите перед алтарем Чистоты и Закона, неотделимых от всякой истинной веры. Чистота и Закон! Вот ключ к Великой тайне, ведущей в рай.

Орн ощутил напряжение своего предчувствия, а следом – мощный подъем пси-энергии. Эта пси почему-то казалась иной, чем та, с которой он сталкивался раньше. Она стучала, будто метроном, в такт голосу бородатого жреца, раздуваясь и усиливаясь по мере того, как его речь становилась все более горячей.

Орн сосредоточился на словах:

– …бессмертная благость и чистота всех великих пророков! Дыхание вечности, дарованное ради нашего спасения! Зачатые в чистоте, рожденные в чистоте, их мысли всегда омыты чистотой! Ни в чем не запятнанные низостью естества, они указывают нам путь!

Орна потрясло осознание того, что окружающая его пси-сила теперь исходит не от какой-то машины, а от слияния эмоций толпы. Он чувствовал потоки эмоционального содержания, хрупкие гармонии на фоне всеподавляющего пси-поля. Бородатый жрец играл на своей аудитории, словно музыкант – на инструменте.

– Уверуйте в присную истину божественного догмата! – воскликнул он.

До ноздрей Орна донесся аромат благовоний. Невидимый синтезатор низким голосом органа затянул мелодию, полную рокочущих и звучных пассажей, которые оттеняли слова жреца, но ни на миг не заглушали его.

Орн увидел, как служитель направляет толпу слушателей вправо, где размахивали кадилами жрецы. Людей окутывали призрачные клубы сизого дыма. Когда жрец умолк, в наступившем молчании раздался внезапный звон колокола, пробившего семь раз.

Словно загипнотизированный, Орн впитывал в себя это зрелище, думая: «Массовые эмоции действуют как пси-энергия! Что это за сила такая?»

Жрец перед ступой поднял руки со сжатыми кулаками и выкрикнул:

– Вечный рай всем истинно верующим! Вечное проклятие всем неверующим! – Он понизил голос. – Вы, ищущие вечной истины, падите на колени и молите о просветлении. Молите, чтобы с глаз ваших спала пелена. Молите о чистоте, коя приносит с собой священное понимание. Молите о спасении. Молите, чтобы Всеединый даровал вам свое благословение.

Тишина заполнилась шуршанием одежд – ученики вокруг Орна начали опускаться на колени. Но Орн остался стоять – все его существо было захвачено этим внезапным открытием: массовые эмоции порождают пси-силу! Воодушевленный, обновленный, он чувствовал, что стоит на грани великого откровения. Ему хотелось окликнуть Бакриша, хотелось кричать о своей находке.

По рядам коленопреклоненных учеников пробежала волна сердитого бормотания, но Орн едва ее заметил. Его прожигали возмущенными взглядами. Бормотание становилось все громче.

Внутри взвыло предчувствие угрозы. Очнувшись от забытья, он осознал, что оказался в беде.

Один из учеников в дальнем краю стоящей на коленях толпы поднял руку и указал на Орна.

– А этот что? Он ведь ученик! Почему он не становится на колени, как все мы?

Орн поискал глазами Бакриша. Куда он делся? Кто-то потянул Орна за робу, чтобы тот преклонил колени, но он отпрянул. Тропа через кусты начиналась прямо у него за спиной.

Кто-то еще из толпы крикнул:

– Неверующий!

Орна накрыло силой этого крика, будто сетью, сотканной из пси-нитей, притупляя восприятие, заглушая рассудок.

Другие ученики подхватили и начали бездумно вопить:

– Неверующий! Неверующий! Неверующий!..

Орн аккуратно попятился в сторону кустов. Страх резал его изнутри, словно нож. Напряжение толпы казалось осязаемым – дымящийся фитиль, по которому бежит искра, обещая разрушительный взрыв.

Бородатый жрец поднял на Орна суровый взгляд. Его лицо, искаженное калейдоскопом отблесков ученических фонарей, потемнело от гнева. Амфитеатр внезапно преобразился для Орна в пейзаж кошмарного сна, демоническую ловушку, и он осознал, что до сих пор держит свой шест, словно размахивает флагом. В свете фонаря рядом виднелась тропа, ведущая в черноту.

Внезапно жрец перед ступой издал громкий, безумный вопль:

– Принесите мне голову этого богохульника!

Ученики с ревом повскакивали на ноги; Орн запустил фонарь, будто копье и, крутанувшись на месте, кинулся прочь по тропе. За спиной раздавались крики и топот погони.

Когда глаза привыкли к лунному свету, Орн начал различать дорогу – черную ленту на черном фоне. Отбросив осторожность, он понесся во всю прыть. Хриплые крики преследователей взлетали в ночное небо. Тропа свернула налево, и впереди появилось пятно еще более густой черноты. Лес? По лицу захлестали ветки.

Тропа нырнула в низину, изогнулась вправо, потом влево. Орн споткнулся о корень и едва не упал. Зацепился тогой за куст и потерял несколько секунд, пытаясь освободиться. Толпа – ревущая, размахивающая фонарями стая – наступала на пятки. Он повернул направо и бросился прочь с тропы, вниз по склону, параллельно опушке деревьев. Кусты то и дело цеплялись за подол. Повозившись с поясом, Орн сбросил тяжелое одеяние на землю.

Над его головой кто-то крикнул:

– Я его слышу! Там, внизу!

Преследователи резко остановились, на один удар сердца замолкли. В наступившей тишине стало слышно, как Орн с треском продирается через лес.

– Попался! Вон он, внизу!

Погоня была совсем близко. Он слышал, как они ломятся сквозь кусты и деревья, слышал крики и проклятия.

– Это его роба! Я нашел его робу!

– Голову добудьте! – прокричал кто-то. – Оторвите ему голову!

Орн увернулся от очередной ветки, кое-как соскользнул по склону холма, пулей пересек тропу и снова стал прорываться через подлесок. В одних сандалиях и легких шортах, которые были на нем под робой, он замерз и чувствовал себя совсем голым. Ветки царапали кожу. Он слышал, как бушует толпа, человеческая лавина на холме у него над головой – слышал проклятия, треск и топот. Плясали огни. В ночном мраке мелькали силуэты в длинных одеяниях.

Орн наткнулся на тропинку, которая спускалась с холма по правую руку от него, и повернул туда, спотыкаясь и тяжело дыша. Ноги болели. Грудь сковало плотным кольцом. Ныли ребра. Тропа погрузила его в еще более густой мрак, и Орн потерял дорогу. Задрав голову, он увидел на фоне звездного неба кроны деревьев.

Толпа у него за спиной подняла озадаченный галдеж.

Орн остановился, приник к стволу и прислушался.

– Вы, идите вон туда! – крикнул кто-то. – Остальные – за мной!

Орн, весь дрожа, хрипло втягивал ртом воздух. На него охотились, как на зверя, потому что он на мгновение забыл осторожность! Ему вспомнились слова Бакриша: «Осторожность – сестра страха…»

Почти ровно над ним, не более чем в полусотне метров, кто-то проорал:

– Ты его слышишь?

Слева ответный голос крикнул:

– Нет!

Орн оттолкнулся от ствола, прокрался вниз по склону, ступая осторожно, прощупывая каждый шаг. Над его головой кто-то тяжело пробежал вправо. Топот затих вдали. Озадаченные крики, потом тишина, потом снова крики откуда-то слева по склону холма. Постепенно стихли и они.

Иногда пускаясь ползком, проверяя каждое движение, Орн прокладывал себе путь во тьме под деревьями. Один раз он распластался на животе, ожидая, когда пять силуэтов пробегут мимо. Едва они скрылись, он соскользнул вниз по холму и пересек еще одну петлю тропы. Рана на руке пульсировала; он заметил, что потерял повязку. Боль напомнила тот зуд, который напал на него в кресле Бакриша. Ощущение походило на зуд заживающей раны – вот только оно появилось раньше, чем рана.

Орн понял, что столкнулся с еще одним ключом к тайне Амеля, но смысл ускользнул от него.

Постепенно он приноровился бежать – нырять под кусты, избегать листьев, прибавлять темпа в самых темных местах, где кроны заслоняли звездное небо. Но вот деревья начали редеть, кусты встречались все дальше друг от друга. Орн почувствовал под ногами газон и осознал, что спустился к самому подножию холма, в парковую зону. Справа в окнах мерцали тусклые огни. Там была стена. Орн присел и обхватил себя руками, чтобы унять дрожь.

Бакриш говорил, что аббод Халмирах где-то неподалеку.

Вспомнив про аббода, он почувствовал, что грызущая пустота внутри на миг отступила, а потом стала пульсировать еще сильнее, сбивая с толку. Что это значило? Безопасность… и при этом опасность? Орна охватило неистовое желание найти аббода и выдавить правду из признанного лидера всего Амеля.

«Зачем тратить время на низшие эшелоны? Куда подевался Бакриш, когда он был мне нужен? Разве так должен действовать полевой агент КИ?»

Орн почувствовал, словно наконец освободился от оков сна. Догматы и обряды! Что за пустая чепуха!

Криво усмехнувшись, он подумал: «Торжественно провозглашаю себя прошедшим инициацию! Кончено. Хватит с меня испытаний!»

Слева на дорожке раздались шаги.

Он скользнул за ближайшее дерево, осторожно выглянул на дорожку в узких полосках звездного света и меж разбросанных по парку деревьев увидел, что почти мимо его укрытия идет жрец в белом одеянии. Орн прилип к стволу и стал ждать. В ветвях над головой порхали и шуршали птицы.

В ноздрях стоял аромат ночных цветов.

Шлепанье сандалий приблизилось и вот уже начало удаляться.

Орн выскользнул из-за дерева, сделал четыре размашистых шага по мягкой траве возле дорожки, обхватил ладонью шею жреца и надавил на нерв. Жрец коротко ахнул и, обмякнув, повалился Орну на руки.

Глава двадцать седьмая

Зависть, желания и амбиции удерживают человека во вселенной майя. А что такое эта вселенная? Лишь проекция его зависти, желаний и амбиций.

– Ноа Аркрайт, «Мудрость Амеля»

– Какое безумие! – сказал аббод. – Ты намеренно попросил своего друга натравить на него толпу. И это после того, как я прямым текстом тебе запретил. Ах, Макрити…

Макрити стоял посреди кабинета, ссутулив плечи. Аббод сидел в позе лотоса на низком столике лицом к нему. Подняв два пальца и перегнувшись через торчащие шишковатые колени, аббод пристально глядел на Макрити.

– Я думал только о вас! – возразил тот.

– Ты не думал вовсе! – Тихое печальное осуждение аббода внушало ужас. – Не думал о людях, которых превратили в толпу. Орн мог обречь их на вечные адские муки. Возможно, он так и сделает, когда обретет полную силу.

– Я явился предупредить вас, как только узнал, что ему удалось сбежать, – сказал Макрити.

– Какой прок от этого предупреждения? – спросил аббод. – Ах, мой дорогой друг, как ты мог стать жертвой такой ошибки? Ведь результат твоих действий можно было с легкостью предвидеть. Мне остается лишь заключить, что ты желал именно такого развития событий.

– О нет! – ужаснулся Макрити.

– Когда слова и дела расходятся, верить следует делам, – сказал аббод. – Почему ты хочешь уничтожить нас, Макрити?

– Я не хочу! Не хочу! – Макрити отпрянул от аббода, замахал руками, словно защищаясь от обвинений, и попятился до самой стены.

– Нет, хочешь, – сказал аббод голосом, полным сожаления. – Быть может, потому, что я приставил к Орну Бакриша, а не тебя. Я знаю, ты желал этого задания. Но это было невозможно, друг мой. Ты попытался бы уничтожить Орна… и себя. Я не мог этого допустить.

Макрити уронил лицо в руки.

– Он уничтожит всех нас, – всхлипнул он.

– Молись, чтобы этого не случилось, – мягко сказал аббод. – Направь ему свою любовь и заботу. Быть может, это поможет его счастливому пробуждению.

– Какая польза теперь от любви? – спросил Макрити. – Он ищет вас!

– Конечно, – пробормотал аббод. – Потому что я его призвал. А теперь уйми свою жестокость, Макрити. Молись за себя. Молись, чтобы дух твой очистился. И я тоже помолюсь об этом.

Макрити покачал круглой головой из стороны в сторону.

– Слишком поздно молиться.

– Как ты можешь такое говорить, – опечалился аббод.

– Простите меня, простите, – взмолился Макрити.

– Прими мое благословение и ступай, – сказал аббод. – Испроси прощения и у Бога Орна. Должно быть, ты причинил Ему много боли.

Глава двадцать восьмая

Земная власть способна разрушить даже ангела; таков урок мира. Любить мир и стремиться к миру недостаточно. Необходима также любовь к ближним. Именно через нее мы познаем динамический и нежный конфликт, называемый Жизнью.

– Ноа Аркрайт, «Мудрость Амеля»

Орн шагал по узкой улочке в самом сердце заповедника религий, держась стены и избегая фонарей, но стараясь не выглядеть подозрительно. Краденые одеяния сидели на нем свободно и слегка волочились по земле, поэтому он заткнул складку под пояс, надеясь, что их владельца кто-нибудь найдет – но не слишком скоро. Тот лежал под кустом в парке с кляпом во рту, связанный обрывками собственного исподнего.

«Пришло время найти аббода», – думал Орн.

Придерживаясь ровного, спокойного темпа, он перешел дорогу. В узком переулке стоял кислый запах застоявшейся еды. Шлепанье сандалий Орна отдавалось от каменных стен двойным эхом.

Из другого переулка прямо впереди лился свет. Орн услышал голоса и остановился, когда оттуда на перекресток упали тени. Следом перед ним появились два жреца.

Оба были светловолосы, худощавы и выглядели безобидно. Они повернули головы и увидели Орна.

– Бог, коего вы почитаете, да ниспошлет вам мир, – сказал он.

Двое жрецов остановились; теперь их лица скрывались в тени – свет остался за спинами. Стоявший слева сказал:

– Да направит тебя божественное провидение по верному пути.

– Если ты живешь в интересные времена, да не доставят они тебе тревог, – сказал другой. Потом кашлянул и добавил: – Чем мы можем тебе послужить?

– Меня призвали к аббоду, – сказал Орн. – А я, кажется, потерялся. – Он умолк, ожидая ответа и настороженно следя за каждым движением парочки.

– Эти переулки – сущий лабиринт, – сказал тот, что слева. – Но ты уже близко. – Он повернулся в профиль, демонстрируя длинный крючковатый нос. – Вот здесь поверни направо, а через три квартала – налево. Эта дорога приведет тебя ко двору аббода. Мимо не пройдешь.

– Благодарю, – пробормотал Орн.

Жрец, подсказавший дорогу, снова повернулся к нему.

– Мы чувствуем великую твою силу, благословенный. Прошу, даруй нам свою благодать.

– Благословляю вас, – сказал Орн от чистого сердца.

Оба резко выпрямились, а потом склонились в низком поклоне. Не поднимая головы, тот, что справа, спросил:

– Ты станешь новым аббодом, благословенный?

Орн, поборов изумление, сказал:

– Мудро ли размышлять о таких вопросах?

Жрецы выпрямились и попятились назад.

– Мы не желали ничего дурного. Прости нас! – в унисон проговорили они.

– Конечно. Спасибо, что указали мне дорогу.

– Послужить ближнему – значит послужить Богу. Да обретешь ты мудрость. – Их голоса прозвучали слегка нестройным эхом друг друга. Они еще раз поклонились, а потом суетливо обогнули Орна и поспешили своей дорогой.

Тот провожал их взглядом, пока они не потерялись в темноте.

«Чудные, – подумал он. – Что это на них нашло?»

Но теперь он знал, как найти аббода.

Глава двадцать девятая

Вовсе не доброта и любовь побуждают слуг ограждать своего господина забором. Как же сможет он наблюдать за ними и видеть, что они угождают ему не из желания обрести награду? Нет, сын мой, забор – это часто порождение страха, годное лишь на то, чтобы собирать пыль.

– Изречения аббодов

Улица аббода оказалась еще более узкой, чем остальные – шагая по ней, Орн думал о том, что мог бы, вытянув руки, коснуться обеих стен. Сложенные из грубого камня, они освещались редко расставленными светошарами древней конструкции с витым орнаментом из угольно-черного пластила. В конце переулка тускло светилась серая дверь. Пахло свежевспаханной землей и плесенью. Пластритовая поверхность под ногами была истерта следами подошв.

Дверь аббода оказалась запертой.

«Запертая дверь? – подумал Орн. – Разве на Амеле не царят чистота помыслов и благонравие?»

Он сделал шаг назад и, задрав голову, стал рассматривать стену. Разбросанные по ней темные пятна наводили на мысль о шипах или каких-то подобных элементах.

В Орне шевельнулся цинизм: «Какие цивилизованные меры предосторожности для такой мирной планеты».

Нет, в этом месте существовало и другое насилие, помимо жестокости обезумевшей толпы. На узких улочках легко было обороняться. Люди, умеющие командовать, наверняка умели отдавать и военные приказы. Ловушки пси и постоянная болтовня про мир выдавали мысли о возможности массового насилия.

Мысли о войне.

Орн оглянулся. Переулок был по-прежнему пуст. Он чувствовал, как страх подгоняет его изнутри. Тупик мог оказаться безвыходным не только в прямом, но и в переносном смысле. Хотелось убраться отсюда со всей скоростью, на какую были способны ноги, но это никак не приглушило бы внутреннего сигнала угрозы. Любая точка этой планеты была одинаково опасной. Оставался единственный выход – продраться прямо сквозь опасность.

Он сделал глубокий вдох, стряхнул с себя одежды жреца, закинул один конец подола на стену и потянул. Ткань немного соскользнула вниз, потом зацепилась. Он дернул на пробу – шов тихонько треснул, но выдержал. Орн навалился всем весом. Одеяние растянулось, но надежно висело на стене.

Он вскарабкался вверх, скребя сандалиями по камням, увернулся от острых шипов на вершине и, пригнувшись, изучил окрестности. Одно из окон на верхнем этаже двухэтажного дома напротив мерцало тускло-розовым светом за небрежно задернутыми шторами. Внизу он увидел внутренний двор с рядами цветущих кустов в высоких горшках. Еще раз поднял взгляд на освещенное окно и ощутил резкую вспышку отторжения.

Там опасность!

Во дворе царила напряженная атмосфера, в тенях могло скрываться целое войско охранников, но внутренний голос подсказал ему, что угроза исходит из какого-то иного источника.

И он – за этим окном.

Орн отцепил подол от шипа, спрыгнул во двор и, скрючившись в тени, снова накинул жреческие одежды на себя, а потом стал пробираться в левую часть сада, на ходу завязывая пояс, огибая горшки и держась самых темных мест.

С балкона под освещенным окном спускались лозы. Он потянул за одну из них, и та оторвалась, оставшись у него в руках. Слишком хрупкое растение. Орн двинулся дальше вдоль стены дома. На левую щеку дохнуло сквозняком. Остановившись, он вгляделся в темный прямоугольник: это была открытая дверь.

Нервы предупреждающе защекотал страх. Поборов его, Орн скользнул через дверной проем на лестницу.

Лестничную клетку тут же затопил свет!

Орн застыл, а потом едва сдержал смех, увидев возле входа сенсорный лучевой выключатель. Сделал шаг назад – темнота, шаг вперед – свет.

Лестница вела наверх, изгибаясь влево. Орн бесшумно прокрался по ступеням и на самом верху обнаружил дверь с единственной золоченой буквой «А».

Аббод? Дверная ручка представляла собой простую короткую планку, расположенную слегка под углом. Ни считывателя ладоней, никакой другой техники. Сюда мог войти кто угодно. Чувствуя, как пересохло в горле, он положил ладонь на ручку и нажал. Послышался слабый щелчок. Орн распахнул дверь, влетел внутрь и с грохотом захлопнул ее за собой.

– А-а, я тебя ожидал, – произнес тихий мужской тенор, в котором звучала легкая дрожь.

Резко развернувшись, Орн увидел широкую кровать под балдахином. В дальнем ее конце, опираясь спиной на гору подушек, сидел похожий на куклу темнокожий человечек в белой ночной рубашке. Его узкое лицо и нос, кручей нависавший над широким ртом, показались Орну знакомыми. Лоснящаяся темная лысина поблескивала в тусклом свете единственного прикроватного светошара.

Широкий рот раскрылся, и слегка подрагивающий голос произнес:

– Я – аббод Халмирах. Приветствую и благословляю тебя.

В комнате стоял сильный запах старости и пыли. Орн услышал, как где-то в тени тикают древние часы.

Он сделал два шага в сторону фигуры на кровати. Остерегающее давление предчувствия усилилось. Остановившись, Орн задумался над знакомыми чертами аббода.

– Вы похожи на человека, который представился мне как Эмолирдо.

– Мой младший брат, – сказал аббод. – Он по-прежнему всем рассказывает, будто его зовут Агоний?

Орн кивнул.

– Это робкая попытка пошутить, понимаешь ли, – сказал аббод. – На самом деле его имя – Аггада; оно связано с поучениями и максимами Талмуда – очень древнего религиозного текста.

– Вы говорите, что ожидали меня.

– Я обычно ожидаю тех, кого призвал, – сказал аббод. Его взгляд словно пронзал Орна насквозь, изучая, прощупывая. Старик поднял костлявую руку и указал на простой стул возле кровати.

– Пожалуйста, садись. Прости, что принимаю тебя вот так, но в последние годы я стал очень дорожить каждой минутой отдыха. Когда ты виделся с моим братом, он был в добром здравии?

– Да, он казался здоровым.

Орн прошел к стулу, мысленно оценивая аббода. Что-то в этом хрупком на вид, тощем старике говорило о мощи, равной которой Орну еще никогда не приходилось встречать. В комнате дремали смертоносные силы. Он огляделся, заметил на стенах темные драпировки, испещренные странными фигурами – завитками и квадратами, пирамидами, свастиками и еще одним повторяющимся символом, похожим на лапу якоря.

Пол под ногами был холодным и твердым. Опустив взгляд, Орн увидел крупные черно-белые плиты в форме пятиугольников – каждый не меньше метра в поперечнике. По темным углам была расставлена мебель из полированного дерева. Он заметил письменный стол, низкий столик, стулья и визозаписывающую стойку с ножками в форме лир.

– Вы уже вызвали охрану? – спросил Орн, опять сосредоточивая внимание на аббоде.

– На что мне охрана? – удивился аббод. – Охраняя, мы только создаем нужду в охране.

Тощая рука вновь указала на стул.

– Прошу, сядь. Меня беспокоит, что тебе некомфортно.

Орн пригляделся к стулу – тот был сделан из тонких планок, без подлокотников, в которых могли бы скрываться тайные оковы.

– Это просто стул, – сказал аббод.

Орн сел так, будто нырнул в холодную воду – все мышцы напряглись, готовые к прыжку. Ничего не произошло.

Аббод улыбнулся.

– Видишь?

Орн облизнул губы. Ему не нравился воздух этой комнаты, в нем словно чего-то не хватало, и это раздражало легкие. Что-то здесь казалось очень неправильным. Все шло не так, как он себе представлял, но теперь, размышляя об этом, он не мог объяснить себе, как именно представлял эту встречу. Все просто шло как-то не так.

– Тебе сегодня пришлось тяжело, – сказал аббод. – По большей части это было необходимо, но, прошу тебя, прими мое сочувствие. Я хорошо помню, как все случилось со мной.

– Вот как? Вы что, тоже прилетели сюда за ответами?

– В каком-то смысле, – сказал аббод. – В очень глубоком смысле.

– Почему вы пытаетесь уничтожить КИ? – вырвалось у Орна. – Вот на что мне нужен ответ.

– Бросить вызов – не то же самое, что пытаться уничтожить, – сказал аббод. – Тебе удалось понять назначение своей инициации? Ты знаешь, почему согласился участвовать в этих опасных испытаниях? – Его большие глаза, карие и блестящие, невинно смотрели на Орна.

– А что еще я мог сделать?

– Много чего, как ты только что продемонстрировал.

– Ладно… мне было любопытно.

– Почему?

Орн ощутил, как в нем что-то вспыхнуло, и опустил взгляд. Такая реакция удивила его самого. «Что я скрываю?»

– Ты не лжешь себе? – спросил аббод.

Орн сглотнул ком в горле, чувствуя себя как маленький мальчик, которого вызвали к директору.

– Стараюсь не лгать, – сказал он. – Я… наверное, я согласился, потому что подозревал, что вы расскажете мне что-то, чего я… о себе не знаю.

– Великолепно, – выдохнул аббод. – Но ты – продукт маракской цивилизации, которая…

– И натийской, – перебил Орн.

– Без сомнения, – согласился аббод. – И эта цивилизация изобрела множество техник самопознания – переобусловливание, изощренные микрохирургические операции, обязательное применение акультурного тонирования. С чего же ты взял, что тебе еще есть, что узнать о себе?

– Я просто… знал.

– Но почему? Откуда?

– Всегда можно узнать больше – о чем угодно. Такова природа бесконечной вселенной.

– Удивительно разумное замечание, – сказал аббод. – Тебе когда-нибудь случалось бояться, не зная точно, чего именно ты боишься?

– Разве кому-то не случалось?

– И то правда, – согласился аббод. – Ты говоришь верные слова, но мне кажется, что твои действия расходятся с убеждениями. Ах, если бы только у нас было время прочитать тебе курс по тавматургической психиатрии у древних христиан.

– Какой-какой курс?

– Наука о разуме существовала задолго до того, как твоя цивилизация разработала свои техники, – сказал аббод. – Религия христерос сохранила многие элементы этой науки. Их изучение тебе бы пригодилось.

Орн тряхнул головой. Все шло не так, как он представлял. Он ощущал себя разоруженным, одураченным. Но ведь перед ним сидел всего лишь тощий старик в дурацкой ночнушке. Нет… Орн осекся. Перед ним было нечто куда более могущественное. Силу, которую он ощущал, невозможно было игнорировать.

Аббод сказал:

– Ты правда веришь, что прилетел сюда, чтобы защитить свое драгоценное КИ и разузнать, не затеваем ли мы войну?

– Это точно одна из причин, – сказал Орн.

– А если бы ты выяснил, что мы действительно планируем развязать конфликт? Что тогда? Кто ты – хирург? Готовый вырезать инфицированную ткань и восстановить здоровье общества?

Орн ощутил прилив гнева, который утих столь же быстро, как и вспыхнул. Здоровье? Эта формулировка ему не понравилась. В каком смысле здоровье?

– Всюду вокруг нас, – сказал аббод, – существуют скрытые силы. Время от времени они пробиваются через скорлупу измерений и сливаются в формы, достаточно осязаемые, чтобы привлечь наше внимание. Прямо сейчас ты осознаешь их присутствие. С точки зрения жизни они бывают здоровыми и нездоровыми. У живых существ есть способы общения с этими силами, но порой наша коммуникация приводит к непредсказуемым результатам.

Орн молча глядел на аббода; звенящая пустота внутри ясно намекала, что они взяли опасный курс. Он ощущал, как в нем вскипают силы, необузданные и пугающие.

– Ты видишь параллели между темами, которые мы с тобой обсудили? – спросил аббод.

– Я… – Орн сглотнул. – Возможно.

– Элита сверхмеханистического научного общества оценила тебя, Орн, и выделила тебе нишу в системе. Эта ниша тебе подходит?

– Вы знаете, что нет.

– В тебе осталось что-то, – сказал аббод, – чего твоей цивилизации не удалось коснуться; точно так же, как всегда остается что-то, чего не может коснуться твое КИ.

Борясь с комком в горле, Орн вспомнил про Гину, Хамал и Шелеб.

– Иногда мы касаемся слишком многого, – сказал он.

– Конечно, – согласился аббод. – Но большая часть айсберга всегда остается под водой. Так и с Амелем. Так и с тобой, и с КИ, и с каждым видимым, осознаваемым явлением.

Орн снова ощутил прилив гнева.

– Это просто слова, – пробормотал он. – Слова, и больше ничего!

Аббод закрыл глаза и вздохнул.

– Гуру Пасаван, – заговорил он тихо, – приведший рамакришнанов к Великой унификации, которую мы сегодня знаем как Вселенское перемирие, учил о божественности души, единении всего сущего, единстве Божественности, гармонии всех религий, неиссякаемости потока вечности…

– Хватит с меня этой религиозной болтовни! – сорвался Орн. – Вы забываете о том, что я прошел через несколько ваших машин. Мне известно, как вы манипулируете…

– Считай это чем-то вроде урока истории, – пробормотал аббод, пронзив его взглядом сверкающих глаз.

Орн замолк, сконфуженный своим эмоциональным всплеском. Что на него нашло? Что за скрытое напряжение вызвало такую реакцию?

– Открытие и интерпретация пси по большей части подтверждают воззрения гуру Пасавана. Пока что нашим постулатам ничто не угрожает.

– Вот как? – удивился Орн. «Неужели аббод сейчас пустится рассуждать о научных основаниях религии?»

Аббод продолжал:

– Человечество в совокупности представляет собой огромную пси-силу, мощную энергетическую систему. Неважно, если термины меняются, поскольку наблюдаемый факт остается фактом. Иногда мы называем эту силу религией. Иногда выделяем в ней независимый центр деятельности и называем его Богом.

– Пси-центр! – вырвалось у Орна. – Эмолирдо намекал, что я, возможно… в общем, он сказал, я…

– Бог? – спросил аббод.

Орн заметил, что лежащие на одеяле руки старика дрожат, будто листья на ветру. Давящее предчувствие угрозы исчезло, но потоки энергии, которые по-прежнему бушевали внутри, тоже не приносили никакого удовольствия.

– Так он сказал, – кивнул Орн.

– Мы выяснили, что бога, которому недостает дисциплины, в наших измерениях постигнет такая же судьба, как и простейшего из людей в тех же обстоятельствах. Печально, что человечество от века так сильно тянет к абсолютам – даже в вопросе богов.

Орн вспомнил, как поднимался с Бакришем на холм, вспомнил, как обрушилась на него пси-сила, порожденная единым организмом человеческой толпы.

– Ты с некоторым пренебрежением относишься к вечности и абсолютам. Давай вместо этого обратимся к конечному существованию. Рассмотрим конечную систему, в которой некое существо – даже и бог – может исчерпать все области знания и фактически познать все.

Орн представил себе образ, нарисованный словами аббода.

– Это было бы хуже смерти! – вырвалось у него.

– Подобное существо ждала бы неописуемая, смертельная скука, – согласился аббод. – Будущее бесконечно повторялось бы, снова и снова проигрывая старые записи. Скука, как ты заметил, более страшная, чем вымирание.

– Но скука подобна стазису, – сказал Орн. – Значит, однажды она прервалась бы и перешла в хаос.

– А где мы, бедные конечные создания, ведем свое существование? – спросил аббод.

– В окружении хаоса, – ответил Орн.

– Погрузившись в него, – сказал аббод. Его морщинистые веки дрожали. – Мы живем в бесконечной системе, где может произойти все, что угодно, в мире постоянных перемен. Наш единственный абсолют гласит: «Все меняется».

– Если может произойти, что угодно, – сказал Орн, – значит, ваше гипотетическое существо может погибнуть. Даже если это бог?

– Немалая цена за то, чтобы сбежать от скуки, а? – спросил аббод.

– Все не может быть так просто, – возразил Орн.

– И все наверняка не так просто, – согласился аббод. – Внутри нас существует еще одно сознание, отрицающее гибель. В разные времена его называли по-разному – коллективное бессознательное, параматман, ургрунд, сантана дхарма, сверхразум, обер паллиат. И еще множеством имен.

– Опять слова, – запротестовал Орн. – То, что для чего-то есть название, не значит, что сама эта вещь существует.

– Хорошо, – сказал аббод. – Ты не путаешь ясные доводы с верными доводами. Ты эмпирик. Тебе приходилось когда-нибудь слышать предание о Фоме Неверующем?

– Нет.

– Ах, – сказал аббод, – выходит, смертному есть чему научить бога. Фома – один из моих любимых персонажей. Он отказался принимать критически важные факты на веру.

– Судя по всему, он человек мудрый.

– Мне всегда так казалось, – согласился аббод. – Он задавал вопросы, но копнул недостаточно глубоко. Фома не пытался узнать, кому поклоняются боги.

Орн почувствовал, как все его существо перевернулось внутри – одним медленным оборотом. Словно кусочки головоломки, встали на свои места силовые потоки, концепции, порядок, хаос, новые связи. Ярко вспыхнуло осознание, ослепительный свет, который озарил для него вечность.

Когда ощущение миновало, он сказал:

– Вы не научили Махмуда.

– Не научили, – посетовал аббод тихим, печальным голосом. – Махмуд сбежал от нас. Мы умеем создавать богов… пророков, но наши с ними отношения не всегда бывают здоровыми. Когда они остерегают нас от дегенерации и упадка, порой мы их не слушаем. Когда указывают путь прочь из мрака, на глаза нам падает пелена. Результат всегда один.

Орн заговорил, слыша, как его собственный голос разносится по комнате аббода пугающим эхом:

– И даже когда вы следуете по этому пути, то достигаете лишь временного порядка. Вы карабкаетесь к власти и, сорвавшись, рассыпаетесь осколками обстоятельств.

В глубине блестящих глаз аббода загорелся внутренний свет.

– Я молюсь тебе, Орн. Помнишь ли ты, скольких беспомощных невинных жертв пытали и калечили во имя религии на протяжении нашей кровавой истории?

– Число не имеет значения, – сказал Орн.

– Почему религии вырождаются в дикость? – спросил аббод.

– Вы знаете, что случилось со мной этой ночью? – спросил Орн.

– Мне доложили через несколько минут после твоего побега, – сказал аббод. – Молю тебя, не гневайся. Помни, это я призвал тебя.

Орн уставился на аббода, видя перед собой не плоть, а сконцентрированные в ней силы, словно струящиеся сквозь прореху в черном занавесе.

– Вы хотели, чтобы я испытал и познал взрывную энергию, скрытую в религии. Воистину, смертному есть чему научить бога. – Он поколебался. – Или пророка. Вы мне нравитесь, аббод Халмирах.

Из глаз аббода полились слезы.

– Кто ты, Орн – бог или пророк? – спросил он.

Орн заглушил чувственное восприятие, поразмыслил над новыми связями, а потом ответил:

– То или другое, или оба сразу… или ничего из этого. Есть из чего выбрать. Я принимаю ваш вызов. Я не стану основывать дикой новой религии.

– Тогда что же ты будешь делать? – прошептал аббод.

Орн обернулся и взмахнул рукой. Метрах в двух от его ладони материализовался клинок из танцующего пламени. Он нацелил его острие на голову аббода и увидел, как в старческом взгляде мелькнул страх.

– Что случилось с первым одиноким несчастным, обратившимся к этой форме энергии? – твердо спросил Орн.

– Его сожгли заживо за колдовство, – выдавил аббод. – он не знал, как использовать силу, которую вызвал к жизни.

– Значит, опасно вызывать к жизни силу, не зная, как ею пользоваться, – сказал Орн. – Вы знаете, как называлась та сила?

– Саламандра, – прошептал аббод.

– Люди подумали, что это демон, независимое живое существо, – сказал Орн. – Но вам известно об этом больше, правда, преподобный аббод?

– Это сырая энергия, – все так же шепотом ответил аббод, потом тихо ахнул и обмяк на подушках.

Заметив его слабость, Орн влил в старика дополнительной энергии.

– Благодарю тебя, – сказал аббод. – Иногда я забываю свои годы, но они меня не забывают.

– Вы вынудили меня принять свои способности, – сказал Орн. – Я сомневался в существовании высшего сознания, которое иногда проявляется в людях, богах, пророках и машинах. Но вы отправили меня на испытание веры и заставили поверить в себя.

– Так создают богов, – рискнул заметить аббод.

Орну вспомнился старый кошмарный сон: «Богами не рождаются, их создают».

– Вам следовало прислушаться к Фоме, – сказал он. – Боги и вправду поклоняются. Я призвал Махмуда, и Махмуд был создан не вами. Я причинил боль и страдания. В бесконечной вселенной бог способен ненавидеть.

Старик закрыл руками лицо и простонал:

– О, что мы наделали? Что мы наделали?

– Пси следует встречать пси, – сказал Орн.

Усилием воли он спроецировал себя в космос и альтернативные измерения, нашел место, где пси-силы не отвлекали его. Где-то раздавались оглушительные завывания не-звука, но на них он мог не обращать внимания. В нем тикала мысль о сгорающих секундах.

ВРЕМЯ!

Он принялся жонглировать символами, как кубиками энергии, манипулировать энергией, как дискретными сигналами. Время и напряжение: напряжение равно источнику энергии. Энергия плюс противодействие равны усилению энергии. Чтобы усилить нечто, ему нужно противодействие. Нарастание энергии плюс противодействие производят (время/время), производят новые идентичности.

Орн беззвучно шептал в такт ВРЕМЕНИ.

– Ты вбираешь в себя все худшее из того, чему противостоишь.

ВРЕМЯ показало ему: «Великое дегенерирует в малое, жрец опускается до зла…»

Где-то вне себя Орн ощутил потоки хаотической энергии, великую пустоту, наполненную безостановочным течением. Он ощутил себя на вершине горы, и под ним тут же оказалась гора. Он распростер ладони по живой земле.

«Так я получаю форму», – подумал он.

От подножия горы донесся голос. Орна потянуло с горы вниз, искажая, скручивая. Он воспротивился искажению, но позволил себе поплыть на звук.

– Благословен Орн, благословен Орн…

Эти слова упорно повторял нараспев голос аббода. Потом зазвучали и другие голоса – Дианы, Стетсона… множество голосов.

– Благословен Орн…

Орн заглядывал чувствами, которые создал специально для этого, в им же самим сотворенные измерения. И все же он ощущал течение хаоса, зная, что даже это его не удержит. Нужно было лишь создать подходящее восприятие. И пелена спадет.

– Благословен Орн, – молился аббод.

Сердце кольнуло от сочувствия к старику, полному благоговейного трепета. Орну вспомнилась аналогия, которую не сумел показать Эмолирдо – о трехмерной тени, отброшенной на двухмерную вселенную. Аббод существовал в тонком слое времени. Жизнь спроецировала материю аббода на поверхность этого тоненького измерения.

Аббод молился своему богу Орну, и Орн откликнулся, сойдя с горной вершины, стерев поклонение множества, вернувшись в физическую форму, и уселся на кровати, скрестив ноги.

– Вы снова меня призвали.

– Ты не ответил, что выбираешь. Бог, пророк… или?..

– Интересно, – сказал Орн. – Вы существуете в этих измерениях и все же вне их. Я видел, как ваши мысли вспышкой проносятся сквозь целую жизнь, и чтобы проделать этот путь, им требуется лишь секунда. Когда вам угрожают, ваше сознание отступает в не-время; вы заставляете время почти замереть.

Аббод по-прежнему сидел, откинувшись на подушки, но теперь его руки были вытянуты в молитве. Он сказал:

– Я молю, чтобы ты ответил на мой вопрос.

– Вы уже знаете ответ.

– Я? – Аббод в изумлении широко распахнул глаза. Тощие стариковские конечности на простынях трепетали.

– Вы знаете его уже тысячи лет, – сказал Орн. – Я это видел. Еще до того, как человечество впервые отправилось в космос, были люди, которые смотрели на вселенную правильно и учились находить ответы на такие вопросы. Они придумали термин «майя». Их язык назывался санскритом.

– Майя, – прошептал аббод. – Я проецирую свое сознание на вселенную.

– Жизнь создает собственный мотив, – сказал Орн. – Мы проецируем собственные причины существовать. И всегда нас ожидают впереди великий катаклизм и великое пробуждение. Всегда впереди – пора великого пожара, из которого возрождается феникс. Наша вера – это вера, которую мы создаем.

– Но как это отвечает на мой вопрос? – взмолился аббод.

– Я выбираю то, что выбрал бы любой бог, – сказал Орн.

И исчез из покоев аббода.

Глава тридцатая

Как отметил Орн, пророк, вызывающий к жизни мертвых, на самом деле возвращает материю тела в тот момент времени, когда оно было живым. Человек, способный переходить с планеты на планету, видит время как конкретную локацию; пространства не существует, если поверх него не протянуто время. Орн создал нашу вселенную как расширяющийся шар иррегулярных измерений. Таким образом он принял мой вызов и ответил на мою молитву. Мы можем продолжать смотреть на свою вселенную сквозь составленную нами решетку символов. Можем продолжать читать ее, словно старик, уткнувшийся носом в страницу.

– Из личных записок аббода Халмираха

Глава ПП Тайлер Джемин сидел в своем кабинете на Мараке, глядя на посетителя поверх огромного письменного стола из черного дерева. Стол благоухал ароматизированным лаком. На широкой столешнице располагались голографическая проекция семьи Джемина и коммуникационная консоль.

Симулокно за спиной Джемина выходило на пирамидальный комплекс маракского Правительственного центра – нисходящую череду парков и угловатых строений, сверкавших в зеленых лучах полуденного солнца. На фоне окна четко вырисовывался округлый силуэт главы ПП, толстое и добродушное лицо с улыбчивым ртом и твердым взглядом. Нахмуренный лоб расчертили морщины.

– Позвольте уточнить, адмирал Стетсон, – сказал Джемин. – Вы мне говорите, что Орн появился у вас в кабинете из ниоткуда?

Стетсон сидел в анатомическом кресле напротив Джемина, сгорбившись так, что его глаза оказались почти вровень с крышкой стола. Он с любопытством наблюдал, как от полированной поверхности поднимается горячий воздух, волны которого пляшут на груди Джемина.

– Именно так я и сказал, сэр, – подтвердил Стетсон.

– В смысле, как тот парень с Вессена? С помощью пси?

– Называйте как хотите, сэр: Орн просто выскочил из ниоткуда, ухмыльнулся и передал послание.

– Мне это совсем не нравится, – заявил Джемин, буря Стетсона тяжелым взглядом.

Стетсон скрыл веселье под маской тревоги.

– Что ж, сэр, многие из КИ ищут работу с тех самых пор, как все наши полномочия передали вам.

– Это я понимаю, – сказал Джемин. Его глаза смотрели холодно и расчетливо. – Но меня возмутило, глубоко возмутило заявление о том, что ПП допускает опасные просчеты…

– На Хамале возникли кое-какие сложности, сэр, – сказал Стетсон, – не говоря уже о Гине и…

– Я не утверждаю, что мы непогрешимы, адмирал, – перебил Джемин. – Но распределение ролей остается предельно четким. Результаты голосования в Ассамблее окончательны. КИ больше нет, и мы…

– Не бывает ничего поистине окончательного, сэр, – сказал Стетсон. – Пожалуй, вам стоит, э-э-э, еще раз просмотреть послание Орна.

– Оно достаточно простое. Но, должен сказать, если он ожидает, что я приму все это на веру и… что-то здесь стало жарковато, вам не кажется? – Джемин оттянул пальцем воротник.

Не двигаясь с места, Стетсон указал пальцем за левое ухо Джемина.

Глава ПП обернулся и выпучил глаза, увидев в воздухе шарик танцующего пламени. По его коже пополз колючий жар. Пламя резко разбухло до почти метрового диаметра.

Джемин вскочил на ноги и отшатнулся, опрокинув кресло. Зной обдавал ему лицо.

– А теперь? – спросил Стетсон.

Джемин кинулся вправо, но пламя опередило его, отрезав путь к побегу, и стало оттеснять в угол.

– Ладно! – взвизгнул Джемин. – Я согласен! Согласен!

Пламя сжалось, превратившись в искру, и погасло.

– Как мне объяснил Орн, – сказал Стетсон, – во вселенной нет такого места, где совсем никогда не бывало огня. Нужно только сместить пространство и время так, чтобы нужное место совпало со временем, когда там был огонь. Если мы пришли к соглашению, вы можете сесть, сэр. Не думаю, что он станет снова вас тревожить, если только…

Джемин поднял свое кресло и рухнул в него. По его лицу бежал пот. Изумленно пялясь на Стетсона, он сказал:

– Но вы говорили, что я останусь главой службы!

Настал черед Стетсона хмуриться.

– Это все проклятая чепуха про рукояти и наконечники!

– Что?

– Он говорит, мы живем во вселенной, где может случиться что угодно, а это значит, что даже война остается одним из возможных вариантов, – прорычал Стетсон. – Вы читали отчет! Мы не посмели ни слова выбросить из его послания.

Джемин бросил полный страха взгляд себе за левое ухо, потом снова обернулся к Стетсону.

– Конечно.

Он прочистил горло, откинулся на спинку кресла и сложил ладони треугольником.

Стетсон сказал:

– Меня надлежит прикрепить к вашей службе как специального исполнительного помощника. В моих обязанностях будет способствовать гладкой интеграции КИ в… – Он поколебался, сглотнул. – …в ПП.

– Да… конечно. – Джемин вдруг с заговорщическим видом подался вперед. – А есть идеи, где Орн сейчас?

– Он сказал, что отправился в медовый месяц, – проворчал Стетсон.

– Но… – Джемин пожал плечами. – В смысле, с его способностями – он столько всего, по-видимому, может… В смысле, пси и все такое прочее…

– Я знаю только то, что он мне сказал. А он сказал, что отправляется в медовый месяц. И что любой нормальный человек из плоти и крови в его ситуации поступил бы точно так же.

Глава тридцать первая

Однажды пси – пси навсегда. Кто однажды стал богом, может стать чем пожелает. Я выражаю вам должное почтение, преподобный аббод, за вашу доброту и наставления. Люди так привыкают видеть вселенную набором крохотных надписанных кусочков, что начинают действовать так, будто вселенная и есть эти кусочки. Матрица, сквозь которую мы воспринимаем вселенную, должна быть прямым отражением этой вселенной. Искажая матрицу, мы не меняем вселенную; меняется лишь то, как мы на нее смотрим. Как я сказал Стету, это сродни наркотической зависимости. Если вы пристраститесь к чему-то, в том числе и к мирной жизни, со временем вам будет требоваться все больше и больше, чтобы удовлетворить свою страсть. В случае мира это ужасный парадокс: для него требуется также контраст все большего и большего насилия. Истинный мир наступает для тех, кто выработал специальное чувство для его восприятия. В благодарность за это я сдержу обещание, данное вам: человечество получит безлимитный кредит в Банке времени. По-прежнему может случиться что угодно.

– Льюис Орн – аббоду Халмираху

P.S.

Прошу, запишите, какую эпитафию я хотел бы иметь на своей усыпальнице: «Он избрал бесконечность – шаг за конечным шагом». Нашего первенца мы назовем Хэл, и пусть сам придумывает шутку о том, что это значит. Уверен, Аг ему поможет.

С любовью,

Л.О.

Глаза Гейзенберга

Глава 1

«Думаю, сегодня утром запланировали ливень, – размышлял доктор Тей Свенгаард. – Дождь так нервирует родителей… что уж говорить о врачах».

На улице поднялся ветер, и в окно ворвалась холодная зимняя сырость. Свенгаард поднялся на ноги, решив было закрыть окно, но передумал: неестественная тишина могла еще сильнее встревожить Дюрантов – родителей, которых он ждал в это утро.

Свенгаард подошел к окну, посмотрел вниз на толпу пешеходов – утренние сменщики спешили в мегаполис, ночные же, измученные, возвращались с работы, мечтая лишь о том, чтобы дотащиться до дома и упасть в постель. Несмотря на их примитивное унылое существование, в этих людских волнах чувствовались сила и движение. Свенгаард знал, что большинство из них – бездетные, стерри… стерильны, стерильны. Они прибывали и убывали – сочтенные, но бессчетные.

Он оставил включенным интерком, синхронизированный с голосовой почтой, поэтому мог слышать, как медсестра, миссис Вашингтон, отвлекает Дюрантов вопросами и заполнением анкет.

Рутина. Ключевое слово. Все должно выглядеть как обычная процедура. Дюранты и другие счастливцы, избранные стать родителями, не должны ничего заподозрить.

Доктор Свенгаард отмахнулся от этих мыслей, напомнив себе, что чувство вины недопустимо для медика. Чувство вины неизбежно вело к измене… а измена могла иметь ужасные последствия. Ведь оптиматы чрезвычайно чувствительны ко всему, что касается программы размножения.

Мысль содержала оттенок критики, и это немного встревожило доктора. Он сглотнул и сосредоточился на лозунге, который народ изобрел для оптиматов: они – Сила, которая любит нас и заботится о нас.

Вздохнув, Свенгаард отвернулся от окна, обогнул стол и протиснулся в бокс, за которым находилась лаборатория. Задержался у зеркала: седина, темные глаза, волевой подбородок, высокий лоб, суровые губы, орлиный нос. Он всегда очень гордился своим холодным, несколько надменным лицом, и в то же время осознавал необходимость временами смягчать его выражение. И сейчас он расслабил плотно сомкнутые губы и придал себе сочувствующий вид.

Да, это понравится Дюрантам – если верить оценке их эмоционального профиля.

Когда доктор Свенгаард вошел, медсестра Вашингтон уже провожала пару в лабораторию. Дождь все не унимался и барабанил по окнам в потолке. Доктор подумал, что погода подходит этой комнате: идеально вымытые стекла, сталь, пластосплав[1] и кафельная плитка… и все безликое. Дождь поливал всех без разбора… и все должны были однажды пройти через такую комнату… даже оптиматы.

Новые пациенты не понравились доктору с первого взгляда. Харви Дюрант оказался стройным молодым человеком более шести футов ростом, со светло-голубыми глазами и светлыми же вьющимися волосами. Широкое невинное лицо, светившееся молодостью. Лисбет, его столь же молодая жена, была почти такого же роста, как и ее муж, такая же светловолосая и голубоглазая, и напоминала валькирию своей крепко сбитой фигурой. На шее у нее висела серебряная цепочка с народным талисманом: латунной фигуркой Калапины, женщины-оптимата. Доктор сдержал усмешку; его позабавили абсурдность этого культа плодородия и религиозный подтекст.

Все же Дюранты были родителями и к тому же прекрасного здоровья: живое свидетельство хирургического мастерства. Доктор гордился своей профессией, он принадлежал к узкому кругу спецов, которые научились удерживать изменчивость человеческой породы в заданных пределах.

Медсестра Вашингтон остановилась в дверях лаборатории за Дюрантами и объявила:

– Доктор Свенгаард, к вам Харви и Лисбет Дюранты, – и ушла, не дожидаясь ответа. Она всегда отличалась предусмотрительностью и чувством такта.

– Дюранты! Очень рад знакомству, – начал доктор. – Надеюсь, моя помощница не слишком утомила вас всеми этими бланками и опросниками. Но, полагаю, записываясь на наблюдение, вы уже знали, что вас ждет ряд утомительных формальностей.

– Мы всё понимаем, – заверил его Харви Дюрант, а сам подумал: «Наблюдение. Неужто этот старый трюкач в самом деле решил нас дурачить?»

Доктор Свенгаард отметил приятный баритон мужчины и еще больше занервничал. Неприязнь, сразу же возникшая к этой паре, возросла.

– Поверьте, мы не хотим отнимать у вас больше времени, чем необходимо, – сказала Лисбет Дюрант и взяла мужа за руку. Незаметно сжимая его пальцы, она спросила его, используя их секретный шифр:

Ты тоже понял, что мы ему не нравимся?

Пальцы Харви отвечали:

Этот стерри, похоже, ослеплен своей гордыней.

Деловитость женщины раздражала доктора Свенгаарда. Она уже рыскала взглядом по лаборатории.

«Так, нельзя выпускать ситуацию из-под контроля», – наказал он себе, подошел к ним и пожал их руки, отметив, что ладони Дюрантов были немного влажными.

«Нервничают! Это хорошо».

Громкий шум насоса, доносившийся из герметичного стеклянного чана, защищенного силовым полем, показался доктору успокаивающим. Насосы прекрасно справлялись с задачей – заставляли родителей нервничать. Он повернулся к аппарату и указал на стойку в центре лаборатории.

– Вот, здесь, – объявил он.

Лисбет, изучая взглядом полупрозрачную молочную поверхность емкости, нервно облизнула пересохшие губы.

– Он там? – спросила она.

– Да – в полной безопасности, – заверил Свенгаард. Он все еще питал слабую надежду, что Дюранты согласятся уехать и дождаться результатов дома.

Харви взял жену за руку, погладил ее. Он тоже не сводил глаз с чана.

– Насколько мы знаем, вы привлекли к делу специалиста, – сказал он.

– О да, доктора Поттера, – ответил Свенгаард. – Он работает в Центре. – Доктор мельком изучил нервные движения рук Дюрантов, отметив татуировки на указательных пальцах – генотип и станция. Он подумал, что теперь им можно к этим кодам присовокупить заветную букву «Ф», указывающую на фертильность особей, и подавил внезапный приступ зависти.

– Значит, доктор Поттер, – сказал Харви. Используя шифр, он просигналил Лисбет:

Заметила, каким тоном он сказал «в Центре»?

Еще бы такое не заметить, – ответила она.

Центр. В воображении Лисбет это место было прочно связано с Триумвиратом… но также и с киборгами, тайно противостоящими ему. Нечего и говорить, все это тревожило ее. Но в тот момент она могла позволить себе думать только о сыне.

– Мы знаем, что Поттер – лучший в своей области, – сказала Лисбет, – и не хотим, чтобы вы думали, будто мы слишком эмоциональны и беспокоимся понапрасну…

– …но мы хотели бы все же взглянуть, – закончил за супругу Харви, подумав: «Этот упрямец должен понять, что мы хорошо знаем свои права».

– Разумеется, – ответил доктор Свенгаард, мысленно выругавшись: «Вот же идиоты!». И продолжил успокаивающим ровным тоном: – Да, я могу понять ваше беспокойство, всецело разделяю ваши чувства. Но последствия…

Он не стал заканчивать мысль, как бы напоминая Дюрантам, что и у него есть кое-какие права. Он мог сделать разрез с их согласия или без оного, и печали будущих родителей не входили в зону его ответственности. Федеральный закон номер 10927 был сформулирован предельно ясно. Сославшись на него, родители могли получить право наблюдения, но операция остается в ведении хирурга. Есть четкий план развития человечества, который исключает рождение генетически неполноценных экземпляров.

Харви быстро и решительно кивнул. Он крепко сжал руку жены. В его голове проносились народные страшилки и официальные мифы. Его представление о Свенгаарде складывалось отчасти на основании этих историй, отчасти из того, что он смог почерпнуть из запрещенной литературы, тайно распространяемой киборгами среди членов Подпольной ассоциации родителей, – произведений Стедмена и Мерка, Хаксли и Шекспира. Молодость и скудный жизненный опыт не позволяли ему освободиться от предрассудков и составить собственное мнение.

Лисбет тоже кивнула, но менее уверенно. Она прекрасно помнила их главную цель, однако в чане был ее сын.

– Вы уверены, – спросила она с явным вызовом, – что это не причинит ему боли?

Изрекаемая простолюдинами чушь (а что еще могло взрасти в сознательно насаждаемой атмосфере невежества?) вызывала у доктора раздражение. Он подумал, что нужно закончить разговор как можно скорее. Он должен сказать им то, что обязан сказать, хотя на языке у него вертелись совсем другие слова.

– У оплодотворенной яйцеклетки нет нервных окончаний, – сухо отчеканил он. – Она существует меньше трех часов, и ее рост замедляется через контроль нитратного дыхания. Сама концепция «боли» абсолютна неприменима. – Он знал, что для этих двоих специальные термины – пустой звук, просто хотел обозначить пропасть, разделяющую простых родителей и субмолекулярного инженера.

– Кажется, я сморозила чушь, – смутилась Лисбет. – Он… это даже еще не человек. – Но пальцами она сказала Харви:

Как же он предсказуем! Просто открытая книга.

Дождь выбивал тарантеллу на крыше. Свенгаард выдержал паузу и ответил:

– Конечно. И давайте впредь не допускать таких ошибок.

Доктор счел момент подходящим для небольшой лекции:

– Вашему эмбриону может быть меньше трех часов, но он уже содержит все основные ферменты, которые ему понадобятся, когда он полностью разовьется. Организм чрезвычайно сложен.

Харви изобразил благоговение перед великим, сумевшим постичь тайны формирования и развития жизни.

Лисбет смотрела на чан.

Два дня назад их с Харви гаметы были селектированы, и после этапа помещения в стазис прошли ограниченный митоз. В результате появился жизнеспособный эмбрион – явление не слишком распространенное в мире, где лишь немногие избранные не подверглись стерилизации газом и сохранили фертильность – и даже среди них способность произвести на свет здоровую особь встречалась нечасто. Лисбет скрывала свои познания в этой области, потому что ничего не должна была знать. Они – оптиматы Центра – безжалостно устраняли малейшую угрозу своему превосходству. А знания в чужих руках входили в разряд наиболее серьезных угроз.

– Он… какого он размера? – спросила Лисбет.

– Сейчас его диаметр менее одной десятой миллиметра, – ответил Свенгаард. Он позволил себе улыбнуться. – Это морула, в самом начале развития. Лучший момент для редактирования. Мы должны сделать все сейчас, до образования трофобласта[2].

Дюранты благоговейно кивнули.

Доктор Свенгаард упивался их почтением. Он почти слышал, как в у них в головах ворочаются плохо заученные определения из ограниченного школьного образования, которое им дозволили получить. В анкетах значилось, что жена работала библиотекарем в детском саду, а муж – воспитателем. Низкая квалификация.

Харви коснулся резервуара и тут же отдернул руку: поверхность оказалась неожиданно теплой и легко вибрировала. Насос все шумел, нарочитость этого раздражающего шума была ему очевидна; наука Подполья помогала считывать едва уловимую фальшь в поведении доктора. Харви оглядел лабораторию – стеклянные трубки, квадратные серые шкафы, блестящие углы и патрубки из пластосплава, циферблаты повсюду, будто глаза, что следят за тобой… В помещении стоял запах дезинфекции и необычных химикатов. Всё в лаборатории, помимо основного функционала, было призвано вызывать трепет у непосвященных.

Лисбет сосредоточилась на знакомом обыденном предмете: белой раковине с блестящими кранами. Раковина была зажата между парой штуковин неизвестного назначения из стекла и тускло-серого пластосплава.

Лисбет встревожилась. Раковину использовали для утилизации. Перед отправкой в канализацию отходы попадали в слив и там измельчались. Любой мелкий предмет можно бросить в раковину – и он исчезнет.

Навсегда.

Любой.

– И все же я предпочту посмотреть, – негромко произнесла Лисбет.

Черт! Свенгаард заметил странную нотку в ее голосе. Она поколебалась, и это не вязалось с ее решительным поведением. Перебор с материнским инстинктом… Хирург, который ее резал, явно перестарался, и неважно, насколько хороши остальные аспекты.

– Мы беспокоимся и о ребенке, и о вас, – заметил доктор. – Возможный эмоциональный урон…

– По закону мы имеем право, – отрезал Харви, попутно сигналя Лисбет:

Пока все идет точно так, как мы предполагали.

«А неуч-то законы знает», – думал доктор. Он вздохнул. По статистике только одна пара из ста тысяч осмеливается противостоять тонкому скрытому давлению, подталкивающему родителей отказываться от права ассистировать врачу. Однако статистика статистикой, а реальность – совсем другое дело. Свенгаард заметил, как Харви смотрит на него. Очевидно, в нем сильна мужская составляющая – даже слишком сильна. Дюранту не нравится, когда его партнершу задевают. Без сомнения, образцовый муж и не участвует в оргиях стерри – одним словом, лидер.

Болван.

– Закон, – с упреком напомнил им Свенгаард, – также требует, чтобы я информировал родителей о вероятности психологической травмы. У меня не было намерения мешать вам.

– Мы будем смотреть, – настояла Лисбет.

Харви почувствовал гордость за жену. Отлично играет свою роль – вплоть до интонаций.

– Я просто не вынесу ожидания, – объяснила Лисбет. – Не зная…

Свенгаард задавался вопросом, должен ли он упорствовать – может, воспользоваться их благоговением или своим авторитетом? Но, заметив, как приосанился Харви, и умоляющий взгляд Лисбет, он передумал: эти двое приготовились смотреть.

– Ну, что ж… – вздохнул он.

– Мы будем смотреть отсюда? – спросил Харви.

Этот вопрос поразил Свенгаарда. Нет, разумеется! Вот же олухи. Но тут же вспомнил, что их невежество вполне объяснимо – генная инженерия окутана флером тайны. Сохраняя невозмутимость, он ответил:

– В вашем распоряжении будет отдельная комната с прямой видеосвязью. Медсестра проводит вас.

Миссис Вашингтон тут же возникла в дверях, в очередной раз проявив себя профессионалом. Очевидно, она подслушивала. Добросовестная медсестра не станет полагаться на случай.

– Это все, что мы можем увидеть? – спросила Лисбет.

Свенгаард услышал мольбу в голосе женщины и заметил, что она старается не смотреть на резервуар. Едва сдерживаемое презрение вылилось в резкий комментарий:

– А что еще вы ждали увидеть, миссис Дюрант? Не морулу же, конечно.

Харви дернул жену за руку.

– Спасибо, доктор.

Женщина снова обежала комнату взглядом, по-прежнему избегая резервуара.

– Да, спасибо, что показали нам… эту комнату. Нам важно знать, что вы готовы… к любой чрезвычайной ситуации. – Ее взгляд остановился на раковине.

– Вы в своем праве, – ответил доктор. – Сестра Вашингтон покажет вам список разрешенных имен. Можете выбрать имя своему сыну, если еще не придумали. – Доктор еле заметно кивнул медсестре. – Пожалуйста, проводите Дюрантов в зал номер пять.

– Следуйте за мной, – позвала их миссис Вашингтон и развернулась с тем усталым нетерпением, какое, по мнению Свенгаардра, приобретали все до единой медицинские сестры вместе с дипломом. Супруги Дюрант поспешили за ней.

Свенгаард вновь повернулся к резервуару.

Столько дел! Поттер, специалист из Центра, должен прибыть через час… зрителям наверняка не обрадуется. Обыватели мало понимали в медицинском деле. Психологическая подготовка родителей отняла время, которое стоило бы потратить на дела поважнее… ну и с безопасностью теперь ситуация усложнилась. Свенгаард вспомнил пять директив с пометкой «Уничтожить после прочтения», присланных ему Максом Оллгудом, директором службы безопасности Центра за последний месяц. Это тревожило – похоже, есть повод для беспокойства.

Но Центр настаивал на общении с родителями. Свенгаард знал, что у оптиматов есть причины; по большей части, их решения имели смысл. Порой доктор чувствовал себя словно осиротевшим – человеком без прошлого. Но стоило только произнести в уме: Они – Сила, которая любит нас и заботится о нас, и печаль улетучивалась. Они крепко держали мир в своих руках, планировали будущее – мир, где есть место для каждого, где все на своем месте. Многие грезы и стремления былых времен: космические путешествия, новые философские доктрины, колонизация мирового океана – отошли в сторону. Настанет день, когда Они определят все неизвестные субмолекулярной инженерии.

А пока работы для тех, кто готов ее выполнять, более чем достаточно: поддерживать популяцию рабочих, устранять девиантов, сохранять родовой резерв, из которого появлялись и сами оптиматы.

Свенгаард повертел мезонный микроскоп над резервуаром Дюрантов и уменьшил увеличение, сводя к минимуму помехи Гейзенберга[3]. Еще один осмотр не повредит эмбриону. Может, удастся облегчить задачу Поттеру, заранее определив контрольный участок. И все же, уже наклоняясь к окуляру, Свенгаард понимал, что просто ищет причину. На деле он не мог противиться желанию еще раз понаблюдать за морулой с потенциалом формирования нового оптимата. Чудеса так редки.

Он включил микроскоп, сосредоточился.

И судорожно вздохнул.

Морула при слабом увеличении казалась неподвижной – в стазисе она не пульсировала, но была так прекрасна в своей полудреме… сразу и не понять, что перед глазами настоящая арена, место древних битв.

Свенгаард потянулся было к регуляторам увеличения, но помедлил. Приближение – это риск, но Поттер, несомненно, сможет устранить следы мезонных помех. Соблазн посмотреть поближе был слишком силен.

Доктор удвоил мощность.

И снова удвоил.

С каждым приближением видимость полного стазиса морулы исчезала. Здесь всё находилось в движении, вне фокуса проносились черные пятнышки, похожие на рыбок. Из недр суетливого поля боя выплыла тройная спираль нуклеотидов, из-за которой доктор решил привлечь к работе Поттера. Почти идеальный оптимат – почти совершенный, он мог принять неопределенный баланс жизни, проводимый комбинацией ферментов.

Сердце Свенгаарда сжалось от тоски. Те же самые ферменты, сохраняя ему жизнь, медленно убивали его. Таков удел всех людей. Они могли прожить двести лет, а иногда и дольше… но баланс был достижим только для оптиматов. Они – совершенства, ограниченные лишь бесплодием… но такова судьба многих, и это никоим образом не омрачало вечную жизнь.

Бесплодие давало Свенгаарду чувство общности с оптиматами. Они решат и эту проблему… когда-нибудь.

Он сосредоточился на моруле. При такой степени увеличения стала заметна активность в области серосодержащих аминокислот. Свенгаард с ужасом понял, что это – изовальтин, генетический маркер скрытой микседемы, предвестник потенциального дефицита щитовидной железы. Тревожный изъян в почти идеальном состоянии. Надо будет поставить Поттера в известность.

Свенгаард снизил увеличение, чтобы изучить структуру митохондрий. Он проследил инвагинированную мембрану до напоминающих мешочки крист[4], вернулся вдоль второй наружной мембраны, сосредоточил внимание на гидрофильных головках. Да… недостаток с изовальтином можно исправить. Эта морула все еще могла стать совершенной.

Вдруг краем глаза он заметил мерцание.

«Боже правый, нет!» – Доктор напрягся. Он замер и не отрывая глаз от окуляра наблюдал за явлением, прежде встречавшимся всего восемь раз за всю историю генетических манипуляций.

Тонкая, похожая на щупальце линия пронизала клеточную структуру слева. Проложив себе путь через скопление альфа-спиралей мембранных белков, она цеплялась за свернутые концы полипептидных цепей в молекуле миозина, затем свернулась и растворилась.

На ее месте вскоре появилась новая структура диаметром около четырех и длиной в тысячу ангстрем[5]: богатый аргинином протамин, основной белок сперматозоидов. Вокруг него стихийно мутировали белки цитоплазмы, борясь со стазисом и перестраиваясь в новые комбинации. Свенгаард, основываясь на описаниях других восьми случаев, знал, что сейчас происходит. Цикл АДФ-АТФ[6] становился все более сложным – «устойчивым», что сильно усложняло задачу хирургам.

«Поттер будет в ярости», – подумал Свенгаард.

Он выключил микроскоп, выпрямился. Вытер пот с дрожащих ладоней, сверился с лабораторными часами. Пока прошло меньше двух минут. Дюранты даже не добрались до смотрового зала, но за эти две минуты какая-то сила… какая-то энергия извне изменила эмбрион, и, по-видимому, с определенной целью.

«Неужели именно это встревожило службу безопасности… и оптиматов?» – недоумевал Свенгаард. Он слышал описание этого явления, читал отчеты – но совсем другое дело, когда видишь это своими глазами!

Свенгаард покачал головой. Нет, ни о какой цели не может быть и речи. Всему виной слепой случай.

Но увиденное не отпускало его.

«По сравнению с тем, что я только что видел, – думал доктор, – как неуклюжи мои потуги! Я должен предупредить Поттера. Ему предстоит восстановить эту измененную цепь до нормального состояния… если удастся, ведь она теперь устойчива».

Обеспокоенный и ничуть не радуясь своему открытию, Свенгаард занялся проверкой лабораторного оборудования. Он проверил банк ферментов и подключение компьютера, контролирующего их дозировку: цитохромов B5 и Р450 в избытке, хорош запас кофермента Q и вспомогательных тиона, арсенатов, азидов, олигомицинов, достаточно и фосфогистидина. Доктор на всякий случай изучил всю линейку: два типа ацилирующих агентов, 2,4-динитрофенол и НАДВ-восстанавливающие группы полиоксидония…

Он перешел к оборудованию: проверил микромеханизм мезонного скальпеля, считал датчики резервуара, данные о протекании стазиса.

Все в порядке.

Как, собственно, и должно быть. Эмбрион Дюрантов, это чудо с невероятным потенциалом, теперь был устойчив – генетическая неизвестная. Таковой он и останется… если только Поттер не преуспеет там, где другие потерпели неудачу.

Глава 2

Приехав в больницу, доктор Вяслав Поттер задержался у стойки регистрации. Он немного устал после долгого переезда подземкой из Центра в Ситак[7], что не помешало ему отпустить скабрезный каламбур о примитивных способах человеческого размножения в разговоре с седой дежурной медсестрой. Посмеиваясь, она отыскала последний отчет Свенгаарда об эмбрионе Дюрантов, положила документ на стойку и уставилась на Поттера.

Доктор взглянул на папку, затем поднял взгляд и встретился с женщиной взглядом.

«А это вообще возможно?.. – спросил он себя. – Хотя нет, не стоит. Для меня она слишком стара – такая даже хорошей любовницей не станет. И селекционного разрешения нам не дадут. Я ведь Зик… тип Ж111184zЦ», – напомнил он себе. Короткий всплеск популярности генотипа «Зик» случился в мегаполисе Тимбукту в начале девяностых – его характерными чертами были черные вьющиеся волосы, кожа цвета чуть светлее шоколадного, темные глаза с мягким взглядом, пухлое, доброжелательное лицо и высокое и хорошо развитое тело. Зик. Вяслав Поттер.

Этот генотип ни разу за все время не произвел ни оптимата, ни самца, ни самки, ни даже просто жизнеспособной гаметы.

Поттер давно смирился. Он был в числе голосовавших за прекращение производства людей своего типа. Он припомнил, каких оптиматов видел в своей жизни, и рассмеялся про себя – всем вы, доктор, хороши, вот только эти карие глаза… Когда-то он был не способен шутить на эту тему.

– Вы знаете, – сказал он, улыбаясь медсестре, – а я ведь резал этих Дюрантов. А теперь вот буду работать с их эмбрионом. Наверное, я уже слишком долго в професии…

– О, не говорите глупостей, доктор, – ответила сестра, энергично качая головой. – Вы даже среднего возраста еще не достигли. С виду – ни днем не старше своих ста лет!

Поттер посмотрел на папку.

– Но вот эти дети принесли мне свой эмбрион… – Он пожал плечами.

– Вы скажете им? – поинтересовалась женщина. – Что были их хирургом?

– Я, наверное, их даже не увижу, – заметил Поттер. – Сами же знаете, как это сейчас происходит. Да и потом, бывает, что человек вроде и доволен своей стрижкой, но начинает думать: а что, если тут убрать, а тут прибавить? И что потом? Кого будут винить в первую голову? Конечно, хирургов. Они не понимают, просто не в состоянии понять проблемы, с которыми мы сталкиваемся в операционной.

– Но Дюранты кажутся мне очень удачными, – заметила сестра. – Нормальные, счастливые… может быть, слишком беспокоятся о сыне, но…

– Их генотип – один из лучших, – ответил Поттер и постучал по папке ногтем. – И у нас есть тому доказательство: жизнеспособный эмбрион с потенциалом. – Он поднял большой палец в традиционном жесте «к небу», указывающем на Триумвират.

– Вам точно стоит гордиться ими, – сказала медсестра. – В моей семье получилось лишь пятнадцать выживших детей на сто восемьдесят попыток вырастить эмбрион, и ни разу при этом не вышел… ну… – Она повторила жест доктора Поттера.

Доктор поджал губы, гадая, почему неизменно позволяет втянуть себя в такой разговор женщинам, особенно – медсестрам. Вероятно, в нем еще теплится надежда. Вот только зиждется она на той же почве, что и безумные слухи о подпольных селекционерах и снадобьях «истинной породы». Именно благодаря им до сих пор были в ходу статуэтки оптиматки Калапины, которая якобы смогла родить жизнеспособного. Они же склоняли верующих исступленно лобзать большие пальцы ног идолам плодородия.

Сочувствие на его лице сменилось циничной ухмылкой. Надежда! Если б только вы знали правду.

– Вы знаете, что Дюранты собираются смотреть? – спросила медсестра.

Поттер вскинул голову и посмотрел на нее.

– Вся больница в курсе, – продолжала она. – Охрану уже предупредили. Дюрантов проверили, и сейчас они находятся в пятом смотровом, где есть видеосвязь с операционной.

Поттер вскипел от ярости.

– Да пошли бы они к черту! Тут хоть кто-то может работать нормально?!

– Незачем так кипятиться, доктор, – холодно произнесла медсестра. – Дюранты ссылаются на закон. Это связывает нам руки, и вы это знаете.

– Проклятый закон, – пробормотал Поттер, заставляя себя успокоиться. Закон! Опять чертов маскарад. Ну, тут и впрямь ничего не попишешь. Не будь Федерального закона номер 10927, люди стали бы задавать ненужные вопросы. И нет сомнений, что Свенгаард со своей стороны уже сделал все возможное, чтобы разубедить Дюрантов.

Поттер виновато улыбнулся, изображая раскаяние.

– Прошу прощения. Тяжелая выдалась неделя. – Он вздохнул. – Они просто не понимают.

– Не хотите ли вы ознакомиться с какими-либо другими документами, доктор? – спросила медсестра. Поттер понял, что установившаяся было приязнь уже улетучилась.

– Нет, спасибо, – ответил он, взял карту Дюрантов и направился в кабинет Свенгаарда. Вот повезло так повезло – пара надзирателей. Работа пойдет вдвое труднее. Ну а как иначе!

Этих двоих не устроила бы запись операции. Ну что вы! Им вынь да положь живое наблюдение, шоу. Не такие уж они и невинные, как кажется – что бы там себе ни думала служба безопасности больницы. Простолюдины никогда ни на чем не настаивают, поскольку предполагается, что это побуждение должно быть вырезано из них.

Редчайшие исключения бросали вызов своему генетическому формированию и требовали особого внимания.

И тут Поттер напомнил себе: «Это я резал этих двоих. И сделал все безошибочно».

Он столкнулся со Свенгаардом у дверей кабинета, и тот коротко отчитался. Затем доктор начал что-то тараторить про некие договоренности, которые он заключил со службой безопасности.

– А мне плевать, что у вас там за дела со службой безопасности! – прогремел Поттер. – Мы получили новые инструкции. В подобных случаях необходимо держать сеанс связи с Чрезвычайным аппаратом Центра.

Они вошли в кабинет Свенгаарда. Панели на стенах выглядели как деревянные. Окна выходили на цветущие сады на крышах, на террасы из вездесущего регенеративного трехфазного пластосплава, «пластика» народных двориков. Ничто не должно было стареть или изнашиваться в этом мире, лучшем из миров, по мнению оптиматов. Здесь ничто не стареет, кроме людей.

– С Чрезвычайным аппаратом? – робко переспросил Свенгаард.

– Именно так, – ответил Поттер. Он сел в кресло Свенгаарда, закинул ноги на стол и водрузил видеофон цвета слоновой кости на живот, в нескольких дюймах от лица. Он ввел номер службы безопасности, и следом – свой идентификационный код.

Свенгаард уселся напротив, с видом столь же рассерженным, сколь и напуганным.

– Говорю же вам, их проверили, – настаивал он. – Не обнаружено никаких необычных устройств. В них нет ничего ненормального.

– Но они настояли на просмотре, – возразил Поттер. Он потряс коммуникатор. – Чем занимаются эти недотепы?

– Но закон… – напомнил ему доктор.

– К черту закон! – воскликнул Поттер. – Вы не хуже меня знаете: мы можем передавать видеосигнал из операционной, монтируя через компьютер, чтобы показать родителям все, что нам захочется. Вы когда-нибудь задумывались, почему мы этого не делаем?

– Потому что… они… хм-м-м. – Свенгаард покачал головой. Вопрос застал его врасплох – и правда, почему они так не делают? Статистика показывала, что определенное количество родителей все же настаивает на присутствии – и…

– Мы пытались, – сказал ему Поттер. – И каким-то образом родители поняли, что запись была обработана компьютером.

– Как?

– Мы не знаем.

– А родителей не допрашивали?

– Все, кого мы могли допросить, свели счеты с жизнью. Убили себя.

– Убили?.. Но… как?..

– Даже это нам неизвестно.

Свенгаард попытался сглотнуть, но в горле внезапно пересохло. Похоже, за кажущимся монолитным фасадом спокойствия в Центре творился нешуточный переполох.

– Но статистика показывает… – схватился он за последнюю соломинку.

– В задницу статистику! – трубно взревел Поттер.

Из динамика видеофона донесся властный мужской голос:

– С кем вы разговариваете?

Поттер перевел взгляд на экран и ответил:

– С доком Свеном. Тот уникальный эмбрион, из-за которого он меня вызвонил…

– Он жизнеспособный?

– Да! Жизнеспособный, с полным потенциалом, но родители настаивают на наблюдении…

– Десять минут по подземке, и у вас там будет полная команда, – сказал голос в видеофоне. – Они сейчас во Фрискополисе. Доберутся за несколько минут.

Свенгаард вытер вспотевшие ладони о бока рабочего халата. Ему не видно было лица говорившего, но голос звучал как голос Макса Оллгуда, главы службы безопасности Центра.

– Мы отложим операцию, пока не прибудут ваши люди, – сказал Поттер. – Данные вам уже отправлены – будут у вас на столе через минуту-другую. И вот еще что…

– Вы все рассказали об эмбрионе? – уточнил мужчина. – Какие у него недостатки?

– Латентная микседема, потенциально дефектный сердечный клапан. Но…

– Ладно. Перезвоню после того, как увижу…

– Да черт возьми! – рыкнул Поттер. – Не будете ли вы так любезны позволить мне сказать хоть десять слов подряд, не перебивая? – Он уставился на экран. – У нас здесь есть нечто более важное, чем недостатки эмбриона или его родители. – Отведя глаза от коммуникатора, Поттер стрельнул взглядом в Свенгаарда и снова уставился на экран. – Мне тут док Свен сообщил, что видел корректировку дефицита аргинина извне.

Собеседник удивленно присвистнул.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Вы действовали так же, как и в предыдущих восьми случаях?

Поттер вновь глянул на доктора. Тот кивнул.

– Свен говорит – да.

– Им это не понравится.

– Я и сам не в восторге.

– Свен ведь наблюдал за процессом… есть какие-то мысли – что произошло?

Свенгаард покачал головой.

– Есть большая вероятность, что сам по себе инцидент ничего не значит, – предположил мужчина. – В условиях растущего детерминизма…

– А, ну да, конечно, – язвительно перебил Поттер. – В условиях растущего детерминизма все больше и больше индетерминизма. За этими словесами до такой степени ничего не стоит, что вы можете с тем же успехом ляпнуть «в пустословиях пастушьего метемпсихоза», и далее по тексту.

– Но в эти, как вы говорите, «словеса» верят они.

– А я верю в то, что Природа не любит постороннего вмешательства.

Поттер напряженно смотрел на экран. Почему-то вспомнилась юность – первые годы в медицинском; тот день, когда он узнал, что его генотип очень близок к генотипу оптиматов. И понял, что на смену застарелой ненависти пришли снисхождение и цинизм.

– Не понимаю, почему они вас терпят, – подивился собеседник.

– Потому что я был очень близок к черте, – прошептал Поттер и задумался, насколько близко подойдет к ней эмбрион Дюрантов. «Я сделаю все возможное», – пообещал он себе.

Откашлявшись, собеседник произнес:

– Ну, рассчитываю на то, что вы отлично справитесь с работой. Этому эмбриону нужно пройти проверку внешним взаимодействием, и…

– Не будьте ослом! – резко прервал Поттер. – Эмбрион оправдает отчет дока Свена до последнего фермента. Вы делайте свою работу, а нам оставьте нашу. – Он вдавил кнопку сброса вызова, поставил телефон на стол и сел, уставившись на него. – Самонадеянный дурак… нет, это не его вина. Он живет слишком близко к ним. Он так устроен. Может быть, я тоже стал бы ослом на его месте.

Свенгаард попытался проглотить ком в горле. Никогда прежде он не слышал такого откровенного разговора между двумя сотрудниками Центра – да еще и на повышенных тонах.

– Ты удивлен, не так ли, Свен? – спросил его Поттер, опустив ноги со стола на пол.

Свенгаард пожал плечами. Ему было неловко.

Поттер изучал его. Свенгаард в своих границах допуска был превосходен – но ему не хватало воображения, творческой жилки. Он был блестящим хирургом, но поскольку у него не было упомянутых качеств, звезд с неба не хватал.

– Ты хороший человек, Свен, – сказал ему Поттер. – Надежный. Вот что о тебе говорится в досье: надежный. И никогда не выйдешь за эти рамки. Да и не должен. Для своей ниши ты идеален.

– Конечно, – начал Свенгаард, услышав только похвалу, – всегда приятно знать, что тебя ценят, но…

– Но работа не ждет.

– Тяжело придется. Учитывая ситуацию, – напомнил ему Свенгаард.

– Как думаешь, то влияние извне – случайно? – спросил его Поттер.

– Я, ну… я хотел бы верить, – доктор нервно облизнул губы, – что оно не было предписанным. Не было какого-то вмешательства…

– Хочешь свалить на неопределенность по Гейзенбергу, – продолжил Поттер. – Принцип неопределенности, любой результат всех наших манипуляций – всё случайность в капризной Вселенной.

Слегка задетый Свенгаард ответил:

– Не совсем так. Я просто хотел бы надеяться, что здесь обошлось без сверхъестественного вмешательства…

– Ты про Бога? У тебя есть опасения, что эта мутация – божий промысел?

Свенгаард отвернулся.

– Когда я учился в школе, вы читали нам лекцию. И вы говорили: «Готовьтесь к тому, что реальность может разительным образом отличаться от того, что диктуют теории».

– Что, так я и сказал? В самом деле?

– В точности так.

– И что-то в этом есть, а? Что-то, что наши инструменты не выявляют. Что-то, чему нет дела до Гейзенберга. И это «что-то» не неопределенное. Оно движется. – Поттер понизил голос. – И у него есть цель. Оно упорядочивает. – Он склонил голову набок. – Ха! Хотел бы я знать, как бы на это посмотрел Гейзенберг!

Свенгаард неотрывно смотрел на Поттера, который открыто насмехался. Доктор раздраженно возразил:

– Гейзенберг показал, что у наших возможностей есть пределы.

– Вы правы, – признал Поттер. – У нас довольно капризная Вселенная. И Гейзенберг показал нам это. Всегда остается что-то, что мы не можем интерпретировать, или понять… или измерить. – Поттер взглянул на перстень-часы на пальце, затем снова посмотрел на Свенгаарда. – Обычно мы интерпретируем то, что нас окружает, сквозь призму наших привычных убеждений. Наша цивилизация смотрит на неопределенность с точки зрения теории Гейзенберга. Но если отталкиваться от его теории, то как мы можем определить, чем является необъяснимое событие: случайностью или замыслом Господа? Да и какой смысл в этом вопросе?

Свенгаард защищался:

– Ну, как-нибудь можно, думаю.

Поттер вдруг запрокинул голову и расхохотался, сотрясаясь всем телом.

– Свен, ты бесподобен, – сказал он, отсмеявшись. – Серьезно. Не будь таких, как ты, мы бы до сих пор жили в каменном веке, страдая от холода и саблезубых тигров.

Доктор постарался не выдать голосом раздражения:

– Так что же, по их мнению, представляет собой корректировка аргинина?

Поттер оценивающе посмотрел на него, затем ответил:

– Черт возьми, Свен, я тебя недооценил. Извини, дружище.

Свенгаард пожал плечами. Сегодня Поттер вел себя странно: неожиданные реакции, странные эмоциональные всплески.

– Так вам известно их официальное мнение?

– Ты же слышал, что сказал Макс.

«Значит, это действительно был Оллгуд», – подумал Свенгаард.

– Конечно, мнение известно, – проворчал Поттер. – Макс ничего не понял. Они говорят, что, вмешиваясь в геном, мы правим саму природу, а ее нельзя свести к одной лишь механике и, следовательно, сделать стационарной. Движение не остановить, понимаешь? Феномен широкой системы – энергия в ней всегда стремится к уровню, на котором…

– Широкой системы? – повторил Свенгаард.

Поттер посмотрел на нахмурившегося коллегу. Все же люди, тесно сотрудничающие с Центром, и те, кому удается прикоснуться к миру оптиматов лишь через сарафанное радио и посредников, мыслят по-разному – вот что ему подумалось. «Мы так отличаемся, – рассуждал он про себя. – Так же, как и оптиматы – от нас, а Свен – от стерри и селекционеров. Между нами пропасть… и ни у кого из нас нет прошлого. Только у оптиматов оно есть. Но оно у них глубоко личное, эгоистичное… и древнее».

– Ну да. Широкая система. И на микрокосмическом, и на макрокосмическом уровне, как они говорят, всюду – система и порядок. Идея материи иллюзорна. Всё суть столкновения энергий; некоторые кажутся масштабными, стремительными и впечатляют… другие – незаметные, плавные, медленные. Но и это все относительно. Характеристики энергии изменчивы. Все зависит от точки обзора – смени ее, и правила, по которым существует энергия, тоже изменятся. Количество этих правил бесконечно, для каждого случая свои, в зависимости от точки зрения и исходных данных. В широкой системе случай с эмбрионом Дюрантов – едва заметное колебание, сравнимое с узлом стоячей волны[8]. Вот такое их мнение.

Свенгаард выплыл из-за стола и благоговейно замер. Ему казалось, что он прикоснулся к высшему знанию – знанию, которое охватывало любые вопросы, которые он мог бы задать о вселенной.

«Вот что значит работать в Центре», – подумал он.

– Смелые выводы, согласись, – сказал Поттер и тоже встал. – В самом деле великая мысль! – Он усмехнулся. – Был один такой малый, Дени Дидро – вот он-то ее и высказал. В 1750-м году, где-то так. А теперь они нас кормят ею с ложечки. Мудро!

– Возможно, Дидро был одним из них? – рискнул предположить Свенгаард.

Поттер вздохнул, подумав: «Каким невеждой можно сделать человека, посадив на диету из модифицированной истории». И следом: «Интересно, а на какой диете при этом держат меня?»

– Дидро был одним из нас, – пробормотал он.

Свенгаард уставился на него, точно на какого-нибудь еретика.

– Так вот, – подвел черту Поттер, – природа не любит чужого вмешательства.

Вдруг из-под стола доктора послышалась мелодичная трель.

– Охрана? – спросил Поттер.

– Сигнал. – Свенгаард кивнул. – Готовы взять дело под контроль.

– Лихие ребята из службы безопасности Центра! Пунктуальны, как всегда. Док, вот увидишь – они не снизойдут до отчета ни перед тобой, ни передо мной. Они и за нами, если что, точно так же следят.

– Мне скрывать нечего, – сухо заметил доктор.

– Ну, разумеется. – Поттер обошел стол и приобнял коллегу за плечи. – Идем. Время примерить личину Архея[9]. Мы собираемся придать форму и структуру живому существу – разве ж мы не боги?

Свенгаард все еще пребывал в замешательстве.

– А что же будет с Дюрантами? – робко спросил он.

– С Дюрантами все будет в порядке, если сами не напросятся на неприятности. Они даже не узнают, что за ними наблюдают. Но парни из Центра будут в курсе всего, что творится в смотровом зале – даже отрыжку, и ту подвергнут детальному анализу. Ну, пошли!

Но Свенгаард все оттягивал момент.

– Доктор Поттер, – спросил он, – каким образом, по вашему мнению, аргининовая цепь оказалась включена в морулу Дюрантов?

– Мое мнение гораздо ближе к твоему, чем ты думаешь, – сказал Поттер. – Мы боремся… с нестабильностью. И ради этого нарушили биологическую стабильность посредством лже-изомеров, корректировки ферментов и мезонного облучения; ослабили химическую стабильность молекул зародышевой плазмы. Ты же врач. Взгляни на таблицу ферментов, которые мы должны использовать, – насколько серьезные корректировки необходимы, чтобы ребенок просто остался в живых. А ведь так было далеко не всегда. Что бы ни вызвало нетипичную стабильность морулы Дюрантов – этот фактор все еще действует, и нам придется с ним побороться. Вот что я думаю.

Глава 3

Медсестры лаборатории разместили чан под консолью для ферментов, установили пробирки и подключили анализатор к компьютеру. Они работали тихо и слаженно, пока Поттер и Свенгаард изучали показания датчиков. Медсестра-информатик расставила накопители, проверила платы, и те ответили жужжанием и щелчками.

Поттер тревожился, как и всегда перед операцией. Он знал: в скором времени тревога уступит место уверенности и собранности, но сейчас нервничал. Он взглянул на датчики резервуара. Показатель цикла Кребса остался на уровне 86,9: более чем на шестьдесят пунктов выше смертельного. Подоспевшая медсестра проверила его респиратор. Поттер заговорил, проверяя микрофон:

– Барашка Мэри завела – красив, рогат, румян, ошибка вкралась в генотип – генетик был баран…

Он услышал, как хихикнула сестра-информатик, взглянул в ее сторону, но она уже стояла к нему спиной, натянув маску и капюшон.

Сестра у резервуара сказала:

– Микрофон работает, доктор.

Пока она говорила, Поттер смотрел, как трясутся ее щеки, скрытые маской.

Свенгаард, разминая пальцы в перчатках, сделал глубокий вдох. Пахло аммиаком. Он вновь задался вопросом, почему Поттер всегда заигрывает с сестрами. Несолидно это.

Поттер подошел к чану. Стерильный «скафандр» доктора шипел и похрустывал при каждом шаге. Он посмотрел на настенный монитор, транслирующий примерно то, что видели доктора – и что было доступно наблюдению родителей. Экран предоставил ему вид на самого себя, когда он повернул к нему линзы камеры на лбу.

«Чертовы родители, – подумал он. – Вечно чувствую себя из-за них подонком».

Он вернул свое внимание к стеклянному чану, теперь окруженному со всех сторон инструментами. Насос раздражал.

Свенгаард обошел чан и встал напротив. Дыхательная маска скрывала половину его лица, но взгляд казался спокойными. Он излучал стабильность и надежность.

«Что он чувствует на самом деле?» – задумался Поттер. Потом напомнил себе, что в экстренной ситуации нет лучшего помощника в операционной, чем Свен.

– Можете начать увеличивать подачу пировиноградной кислоты, – сказал он.

Свенгаард кивнул и нажал клавишу подачи. Сестра-информатик медленно повернула катушку.

Все уставились на датчики. Показатель начал расти. 87,0… 87,3… 87,8… 88,5… 89,4… 90,5… 91,9…

«Теперь рост остановит только смерть», – подумал Поттер.

– Дайте знать, когда дойдет до ста десяти, – попросил он.

Он установил микроскоп и микроманипуляторы, прислонился к упорам. «Увижу ли я то, что видел Свен?» – спросил он себя. Но Поттер знал, что это маловероятно. Молния извне никогда не ударяла дважды в одно и то же место. Она приходит, делает то, что не под силу человеку, – и уходит.

«Но куда?»

В окуляр попали просветы между рибосомами. Поттер изучил их, повысил фокусное увеличение и оглядел спирали ДНК. Да, ситуация была ровно такой, как описал Свенгаард. Эмбрион Дюранта, развившись, потенциально получит доступ к сверхчеловеческому миру Центра… если операция пройдет успешно.

Как ни странно, подтверждение слов Свенгаарда неприятно потрясло Поттера. Он обратил внимание на структуры митохондрий, отметив очень четкие следы вторжения. Да, идеально подходит под описание Свена. Повысившийся уровень тиамина укрепил альфа-спирали. Этот эмбрион сопротивлялся бы любому хирургу. Будет непросто.

Поттер выпрямился.

– Итак?.. – протянул Свенгаард.

– Ваше описание подтверждаю, – откликнулся Поттер. – Работа простая. – Эта фраза предназначалась наблюдавшим за ними родителям.

Он задумался, что же Служба безопасности узнала о Дюрантах. Может ли эта парочка быть снаряжена замаскированными устройствами слежки и маячками? Не исключено. Ходили слухи и о каких-то принципиально новых методах, к которым прибегают нынче члены Родительского Подполья… и о восстающих киборгах, веками сидевших в тени, – если это вообще были киборги. Поттер не слишком в это все верил.

Свенгаард повернулся к сестре-информатику:

– Начинайте снижать дозу пировиноградной кислоты.

– Приступаю, – сказала она.

Поттер сосредоточил внимание на консоли, где размещались агенты первостепенной важности: сначала пиримидины, за ними – нуклеиновые кислоты и белки, затем – тиамин, рибофлавин, пиридоксин, пантотеновая и фолиевая кислоты, холин, инозитол, тиол…

Он откашлялся, выкрадывая мгновение для формулирования плана действий по преодолению защиты морулы.

– Я попытаюсь выявить контрольный участок путем маскирования цистеина в отдельном локусе, – объявил он наконец. – Подготовьте тиол и промежуточную цепь для синтеза белка.

– Готовы к маскированию, – произнес Свенгаард, кивнул сестре-информатику, и она тут же установила промежуточные накопители.

– Что там с циклом Кребса? – уточнил Поттер.

– Почти на ста десяти, – откликнулся Свенгаард.

Повисла пауза.

– Сто десять, – сказал Свен.

Поттер снова наклонился к окулярам.

– Две микродозы тиола, – приказал он.

Поттер, медленно усиливая амплификацию, выбрал клетку для маскирования цистеина. Картинка замутнилась, как это обычно бывает при вмешательстве, потом изображение вновь стало четким; теперь доктор мог убедиться, что митоз пройдет по заданной им касательной. Процесс шел неспешно… даже слишком. Поттер только начал – а его ладони в перчатках уже вспотели.

– Приготовьте аденозинтрифосфат, – сказал он.

Свенгаард вставил питательную трубку в микроманипуляторы, кивнул медсестре. АТФ уже пущен в дело. Будет непросто.

– Начнем с одной микродозы АТФ, – бросил Поттер Свенгаарду. Тот нажал клавишу. Компьютеры громко жужжали.

Поттер на мгновение оторвал взгляд от микроскопа и покачал головой.

– Не тот участок, – заявил он. – Берем другой. Процедура – та же.

Снова склонившись над микроскопом, он начал двигать манипуляторы, постепенно наращивая увеличение. Медленно он шел вниз сквозь клеточную массу. «Осторожно… Осторожно…» Повреждения от микроскопа могли стать необратимыми.

«Вот оно». – Он заметил активную клетку внутри морулы. Стазис на этом участке был неполным – в клетке происходила интенсивная химическая активность. Поттер, настроив фокус, тут же распознал две пары оснований, связанные со сложной спиралью сахарофосфата. Терзавшая его вначале тревога исчезла, ее сменила привычная уверенность наряду с хорошо знакомым ощущением, будто морула – это океан, в котором он плавает, будто внутренности клетки – его, доктора Поттера, естественная среда обитания.

– Две микродозы тиола, – велел он.

– Тиол, две микродозы, – эхом повторил Свенгаард. – С АТФ пока повременим.

– Теперь, – сказал Поттер, снисходя до объяснений, – я собираюсь подавить реакцию обмена в митохондриальной системе. Давайте олигомицин и азид.

Доктор Свенгаард продемонстрировал профессионализм, подчинившись Поттеру без малейших колебаний. Единственным признаком того, что он все-таки осознает опасность этой процедуры, стал вопрос:

– Мне держать наготове разобщающий белок[10]?

– Да, пусть это будет термогенин[11], – ответил Поттер.

– Показатель цикла Кребса снижается, – сообщила ассистирующая сестра. – Сейчас он на отметке восемьдесят девять целых четыре десятых.

– Это реакция на вторжение. Вводите шесть десятых микродозы азида.

Свенгаард нажал на клавишу.

– Добавьте также четыре десятых микродозы олигомицина, – продолжал Поттер.

– Четыре десятых олигомицина, – отозвался Свенгаард.

Теперь доктору казалось, что живы в нем одни лишь глаза у микроскопа да пальцы, лежащие на микроманипуляторах. Само его существо сейчас как бы слилось с морулой, переместилось внутрь нее.

Глаза сообщили, что периферический митоз прекратился, – все шло, как и задумывалось.

– Думаю, мы на правильном пути, – сказал Поттер. Он зафиксировал микроскоп в наиболее удобной позиции, поместил в фокус спирали ДНК, ища гидроксильный дисбаланс – тот мог бы привести к развитию у ребенка дефекта сердечного клапана. Контрольный участок определен – теперь он художник, искусный резчик. И он приступил к переформированию хрупких химических настроек внутренних структур.

– Приготовьтесь к резке, – объявил он.

Свенгаард включил мезонный генератор.

– Активирован, – подтвердил он.

– Цикл Кребса – семьдесят один, – подала голос медсестра у компьютера.

– Первый разрез, – сказал Поттер и пустил единичный, точечный разряд. За этим последовал хаос. Гидроксильный придаток исчез. Нуклеотиды стали реформироваться.

– Гемопротеин Р450, – продолжил Поттер. – Будьте готовы дезактивировать его через НАДВ. – Он выжидал, изучая образующиеся на его глазах глобулярные белки, наблюдая за биологически активными молекулами. Сейчас! Инстинкт и опыт объединились, чтобы подсказать нужный момент. – Две с половиной микродозы P450, – приказал он.

Бушующий в сердце клетки хаос поглотил группу полипептидных цепей.

– Дезактивируйте, – сказал Поттер.

Свенгаард коснулся клавиши НАДВ. Он не мог видеть то же, что и Поттер, но налобная линза хирурга транслировала на монитор слегка искаженную картинку поля прицела – изображение вкупе с инструкциями давали понять, что в моруле медленно происходили изменения.

– Цикл Кребса – пятьдесят восемь, – сказала медсестра за компьютером.

– Второй разрез, – скомандовал Поттер.

– Готов, – сказал Свенгаард.

Поттер отыскал изовальтин, ответственный за скрытую микседему.

– Выведите мне модель структуры, – сказал он. – C_8H_15NO_4S.

Компьютерный терминал нервно шумел, выдавая данные. Вскоре трехмерная эталонная модель изовальтина появилась во всплывающем окне фокуса микроскопа, в правом верхнем углу. Поттер внимательно изучил ее и велел убрать с экрана. Модель исчезла.

– Цикл Кребса – сорок семь, – сообщила ему медсестра.

Поттер нервно и протяжно вздохнул.

Еще двадцать семь пунктов, и эмбрион Дюрантов ждет смерть.

Он сглотнул и выпустил пучок мезонов.

Изовальтин испарился.

– Готов циклосерин, – сообщил Свенгаард.

«Ах, старый добрый Свен, – подумал Поттер. – Вот уж кому не нужно каждый раз объяснять, чего от него ждут».

– Модель структуры. C_3H_6N_2O2.

– Модель готова.

Перед глазами Поттера вновь появилось всплывающее окно.

– Проверено. Восемь десятых микродозы.

Пока Свенгаард вводил циклосерин, Поттер наблюдал взаимодействие функцональных ферментных групп. Аминогруппа демонстрировала хорошую афинность[12]. Транспортная РНК[13] вписалась в него, будто влитая.

– Цикл Кребса – тридцать восемь целых шесть десятых, – сообщила сестра-информатик.

«Придется рискнуть, – подумал Поттер. – Но дальнейших изменений этот эмбрион не переживет».

– Уменьшите стазис наполовину, – приказал он. – Повысьте подачу АТФ. Десять микродоз пировиноградной кислоты.

– Понижаем стазис, – откликнулся Свенгаард, думая: «Мы ходим по краю». Он настроил подачу соединений.

– Озвучивайте мне изменения показателя цикла Кребса через каждые полпункта, – распорядился Поттер.

– Тридцать пять. Тридцать четыре целых, пять десятых, – начала медсестра. – Тридцать четыре. Тридцать три целых пять десятых. – Она говорила все быстрее, дыхание сбивалось от напряжения. – Тридцать три… тридцать два… тридцать один… тридцать… двадцать девять…

– Выйти из стазиса, – сказал Поттер. – Покажите мне полный спектр аминокислот с активированным гистидином. Начинайте давать пиродоксин – четыре целых две десятых микродозы.

Руки Свенгаарда перебирали кнопки на панели.

– Подпитку протеинов, – командовал Поттер, – и автоматическую запись ДНК.

Накопители зажужжали.

– Цикл замедляется, доктор, – заметил Свенгаард.

– Показания через каждую десятую пункта!

– Двадцать два, двадцать один и девять, двадцать два, двадцать один и девять… – Медсестра продолжала считать. – Двадцать два и один, двадцать два и два… двадцать два и один, двадцать два… двадцать два и три, двадцать два и четыре… двадцать два с половиной… и шесть… и четыре…

Поттер нервно следил за баталией, развернувшейся перед его глазами. Морула была на грани смерти. Следующие несколько минут станут решающими. Морула могла не только умереть, но выжить и стать калекой – случалось и такое. Когда ущерб от вмешательства становился критическим, резервуар отключали от микроаппаратуры и опорожняли. Но сейчас Поттер по какой-то причине чуть ли не отождествил себя с этим эмбрионом. Он чувствовал, что не может его потерять.

– Мутаген-десенсибилизатор[14], – сказал он.

Свенгаард колебался. Цикл Кребса следовал медленной извилистой кривой, которая склонялась к смертельно опасным значениям. Он знал, почему Поттер принял такое решение – но стоило учитывать риски возникновения рака в будущем. Свенгаард задавался вопросом, стоило ли ему пытаться убедить Поттера отступиться. Эмбрион был в паре секунд от растворения, от небытия и смерти. Введение мутагенов могло вызвать стремительный рост и в то же время привести к уничтожению. И даже если они сработают, эмбрион станет уязвим для онкологии.

– Вводим десенсибилизатор! – повторил Поттер.

– Сколько? – уточнил Свенгаард.

– Половина микродозы, постепенно. Я буду отслеживать динамику.

Свенгаард управлял дозатором, его глаза были прикованы к монитору, по которому полз график цикла Кребса. Он никогда не слышал, чтобы такую радикальную процедуру применяли к эмбриону, балансирующему на грани смерти. Мутагены использовались на слабодефектных эмбрионах стерри, и порой с печальным исходом. Как трясти ведро с песком, выравнивая песчинки. Иногда зародышевая плазма, стимулированная мутагеном, развивалась сама. Бывало, так возникали жизнеспособные особи… но оптимат – никогда.

Поттер снизил усиление, изучил процессы в эмбрионе. Аккуратно управляя дозатором, он выискивал признаки оптимата. Клеточная активность оставалась неустойчивой и размытой.

– Цикл Кребса – двадцать два и восемь, – сказала медсестра-информатик.

«Растет понемногу», – подумал Поттер, и тут Свенгаард сказал:

– Очень медленно.

Поттер продолжал наблюдать за морулой. Та росла, но урывками, пытаясь сдержать огромную энергию, высвобождавшуюся внутри.

– Цикл Кребса – тридцать целых четыре десятых. – На этот раз показатель озвучил лично Свенгаард.

– Подачу мутагенов прекращаю. – Поттер увел микроскоп к периферической клетке, десенсибилизировал нуклеопротеиды, поискал дефектные конфигурации – ни одной.

Клетки были чистыми.

Поттер рассматривал сверхспиральные звенья ДНК с растущим изумлением.

– Цикл Кребса – тридцать шесть и восемь, продолжает расти, – доложил Свенгаард. – Начинаем подавать холин и тиамин?

– Да, начинайте, – машинально ответил Поттер. Все его внимание было сосредоточено исключительно на генетической структуре клетки. Завершив обследование одной клетки на периферии, он перешел к другой.

Идентичны.

И третья клетка оказалась точно такой же.

Измененная генетическая структура сохранилась. Более того – Поттер понимал, что такой структуры не наблюдалось у человека со второго века эры генной инженерии. Он подумал было запросить сравнительный анализ по базам данных – просто так, уверенности ради. Компьютеру ничего не стоит провести эту процедуру, ведь записи никогда не удалялись и не терялись. Но Поттер все же не осмелился. Слишком многое было поставлено на карту. Да и не нужно было сравнивать. Получившаяся генетическая структура – классика, хрестоматийный пример, каковой он созерцал практически ежедневно во время учебы.

Вот он, образ сверхчеловека, который побудил Свена вызвать специалиста из Центра, после внесенных им корректировок. Полная фертильность, базовые структуры долголетия заложены в генную структуру.

Если бы этот эмбрион достиг зрелости и встретил фертильного партнера, он мог бы произвести здоровых живых детей без вмешательства генного хирурга. Он не нуждался в ферментах для выживания. Без них он пережил бы десять поколений обычных людей… и с некоторыми небольшими ферментными корректировками – пополнил бы ряды бессмертных.

Эмбрион Дюранта мог дать начало другой расе – похожей на расу оптиматов, но в корне отличающейся. Потомство этого эмбриона могло попасть в ритмы естественного отбора… никак не контролируемые оптиматами.

Это был шаблон, от которого ни один человек не мог отклониться слишком далеко и при этом остаться в живых – и все же именно этого шаблона Центр боялся больше всего.

В ходе учебы каждому генному хирургу твердили: «Естественный отбор – это абсурд, обрекающий своих жертв на унылое, пустое существование».

Только оптиматы разумели, почему и как должен проходить отбор.

Словно глядя в будущее, Поттер знал наверняка: если эмбрион Дюрантов созреет, то встретит фертильную пару. Эмбрион получил подарок извне – богатый запас сперматозоидов, аргинина, ключа к фертильности. От притока мутагенов, открывшего активные центры ДНК, генетические стуктуры этого эмбриона встряхнулись и стабилизировались, и на них более не мог покуситься ни один человек.

«Почему я ввел мутагены именно тогда? – недоумевал Поттер. – Я знал, что это необходимо, но откуда? Или я всего лишь инструмент некой иной силы?»

– Цикл Кребса – пятьдесят восемь, быстро увеличивается, – сообщил ему Свенгаард.

Поттеру не терпелось обсудить инцидент со Свенгаардом… но родители, будь они трижды неладны, и служба безопасности следили за ними. «Возможно ли, что кто-то еще видел и знал достаточно, чтобы понять произошедшее?» – думал Поттер.

«Почему я ввел мутагены?»

– Вы уже видите структуру? – спросил Свенгаард.

– Еще нет, – соврал Поттер.

Эмбрион быстро рос. Поттер следил за распространением стабильных клеток. Это было прекрасное зрелище.

– Цикл Кребса шестьдесят четыре целых семь десятых, – объявил Свенгаард.

«Я затянул, – думал Поттер. – Шишки в Центре спросят, почему я задержался и не уничтожил эмбрион. Но как я могу! Он идеален!»

Центр удерживал власть, оставляя мир в полном неведении о своем господстве, раздавая своим полуживым рабам время в виде драгоценных ферментов. Среди народа ходила поговорка: «В мире два мира: мир вечноживущих, что не работают, и мир вечноработающих, что не живут».

Здесь, внутри стеклянного резервуара, лежал крошечный клеточный шарик, живое существо диаметром меньше шести десятых миллиметра, и оно могло прожить свою жизнь так, как хотелось бы ему, а не Центру.

Эта морула должна умереть.

«Мне прикажут уничтожить ее, – подумал Поттер, – а меня возьмут на карандаш. А если эта штука выживет, что тогда? Что произойдет с генной хирургией? Станем ли мы снова править простые дефекты… как это было прежде, пока мы не начали создавать сверхлюдей?»

«Сверхлюдей!..»

В мыслях он позволил сделать себе непозволительное: он проклял оптиматов. Они были наделены огромной властью, несли жизнь и смерть. Многие из них были гениями. Но они так же зависели от ферментов, как стерри или Селекционеры, среди которых тоже встречались гении… как и среди хирургов.

Но никто из них не мог жить вечно, заручившись поддержкой жестокой власти.

– Цикл Кребса: ровно сто, – сказал Свенгаард.

– Мы на пике, – ответил Поттер. Он рискнул взглянуть на сестру-информатика, но девушка стояла к нему спиной и возилась с оборудованием. Без записи в компьютере произошедшее можно было бы скрыть. Записи операций открыты для Службы безопасности и оптиматов, и это не изменить. Свенгаард видел не все – налобная линза показывала поле зрения микроскопа не полностью. Медсестры, обслуживавшие резервуар, тоже ничего не знали. Одна только сестра-информатик, сидевшая у крошечного монитора, могла знать… и полная запись осталась у нее на носителях.

– Показателей ниже этих у выжившего эмбриона я еще не видел, – размышлял Свенгаард вслух.

– А какой был предыдущий рекорд? – поинтересовался Поттер.

– Двадцать один и девять. Двадцать – это предел, но я никогда не слышал, чтобы эмбрион упал с высоты двадцати пяти и вернулся живым. А вы что думаете, доктор?

– Я тоже с подобным сталкиваюсь впервые.

– Мы добились нужной структуры? – спросил Свенгаард.

– Ну… пока воздержусь от дополнительного вмешательства, – ответил Поттер.

– Понимаю, понимаю, – закивал доктор. – Как бы то ни было, операция проведена виртуозно!

«Виртуозно! – думал Поттер. – Что сказал бы этот болван, узнай он, что у меня вышло? Фертильный эмбрион! Абсолютно! Убей его, сказал бы он. Этому эмбриону не нужны ферменты, он может размножаться. У него нет дефектов – ни единого! Как же – убейте его, и ничего другого. Послушный раб. Вся печальная история генной инженерии может оправдаться этим эмбрионом. И одна запись уничтожит это оправдание, как только Центр посмотрит ее. Устраните – скажут они. Ведь они предпочитают не говорить об убийствах и смерти прямо».

Поттер наклонился к микроскопу. Как же прекрасен был эмбрион в своей пугающей идеальности.

Доктор рискнул еще раз взглянуть на сестру-информатика. Она повернулась, спустила маску и, поймав его взгляд, улыбнулась. То была понимающая лукавая улыбка заговорщицы. Она поднесла руку к лицу, чтобы промокнуть пот на лбу, и задела рукавом переключатель. Тут же зажужжали носители. Она бросилась к ним, вскрикнула «О, Боже!» и начала лихорадочно переключать кнопки.

– Не могу остановить! – закричала она, пытаясь выключить устройство.

– Заблокирован! – воскликнул Свенгаард и метнулся к сестре. Поттер наблюдал за ними как в трансе.

– Доктор Поттер, – простонала медсестра, – мы потеряли все записи!

Поттер неотрывно смотрел на небольшой экран монитора сестры-информатика. «Внимательно ли она следила за операцией? – гадал он. – Иногда они следят за каждым шагом… сообразительный они народ. Если она следила, то поняла исход. Или получила представление о нем. Неужели запись стерлась случайно? И осмелюсь ли я?..»

Медсестра повернулась и встретилась с ним взглядом.

– Доктор, мне так жаль, – извинилась она.

– Нет проблем, – сказал Поттер. – Теперь в этом эмбрионе нет ничего особенного – кроме того, что он будет жить.

– Мы останемся без отчета? – устало уточнил Свенгаард. – Все из-за мутагенов, наверное. Сложная операция.

– Да, – вздохнул Поттер. – Но без мутагенов он бы погиб.

Он посмотрел на сестру-информатика; ему показалось, что в глазах девушки мелькнуло облегчение.

– Я сделаю устный отчет, – сказал Поттер. – Для такого эмбриона этого хватит.

«Когда зародился этот заговор? – спросил он себя. – Или это только его начало?»

Этот заговор требовал куда большего. Впредь каждый понимающий человек, посмотрев на эмбрион в микроскоп, станет либо заговорщиком, либо… предателем.

– У нас все еще есть запись синтеза протеинов, – заметил Свенгаард. – Она даст картину химических реакций и их распределение по времени.

Поттер подумал об этой записи. Представляет ли она опасность? Едва ли – это простая справка о том, что использовалось в ходе операции… а не как использовалось.

– Да, конечно. Даст. – Поттер кивнул на главный экран. – Операция завершена. Вы можете отключить трансляцию и сопроводить родителей в приемную. Мне жаль, что мы не можем сделать больше, но это будет здоровый человек.

– Стерри? – уточнил Свенгаард.

– Еще рано делать выводы, – ответил Поттер и посмотрел на сестру-информатика, которая все еще разбиралась с носителями. – Как вы думаете, что послужило причиной неполадок?

– Что-то с памятью, – предположил Свенгаард.

– У нас носители – сплошь старого образца, – ответила сестра-информатик. – Я много-много раз просила о замене, но нас, похоже, нет в приоритетных списках.

«И, похоже, Центральный офис в самом деле отказывается признать, что вещи имеют свойство изнашиваться», – подумал Поттер, а вслух сказал:

– Ясно. Ну, теперь-то, надеюсь, нам выпишут замену.

«Неужели никто не заметил, как она нажала кнопку?» – гадал Поттер. Он попытался вспомнить, куда смотрели все в комнате, опасаясь, что за ней наблюдал агент Службы безопасности. «Если Служба безопасности все видела, то она труп, – думал Поттер. – И я тоже».

– Отчет техников о неполадке нужно приложить к делу, – произнес Свенгаард. – Думаю, вы могли бы…

– Я все сделаю, доктор, – сказала сестра.

Поттер отвернулся от монитора с чувством, что между ним и сестрой-информатиком состоялся безмолвный разговор. Главный экран потемнел – Дюранты больше не смотрели. «Может, выйти к ним? – размышлял доктор. – Если они – часть Подполья, то могут посодействовать. Нужно что-то предпринять. Эмбриону нужно безопасное место… но где оно?»

– Я тут закончу все, – сказал Свенгаард. Он проверил герметичность резервуара, показатели жизнеобеспечения, начал разбирать мезонный генератор.

«Кто-то должен пообщаться с родителями», – подумал Поттер.

– Родителей ждет разочарование, – прокомментировал Свенгаард. – Обычно они знают, зачем вызывают специалиста… и, наверное, возлагали большие надежды…

Дверь в операционную вдруг открылась, и зашел мужчина, в котором Поттер узнал агента Центральной службы безопасности, – круглолицый блондин с неприметным лицом, какое забываешь спустя пять минут после расставания. Мужчина пересек помещение и встал рядом с Поттером.

«Интересно, это мой конец?» – подумал доктор. Он заставил себя успокоиться, и насколько мог непринужденно спросил:

– Ну как родители?

– Они чисты, – бросил беспечно агент. – Никаких уверток, говорят прямым текстом… говорят много и ни о чем, но в целом нормальные.

– Никаких? Не могли они как-нибудь обмануть агентов?

Мужчина фыркнул:

– Исключено.

– Доктор Свенгаард считает, что отец слишком маскулинный, а у матери зашкаливает материнский инстинкт.

– Судя по записям, оба – плод ваших трудов, – заметил агент.

– Возможно, – признал Поттер. – Иногда приходится резать грубо, чтобы спасти эмбрион. Упускаешь мелочи.

– А сегодня вы ничего не упустили? – спросил агент. – Как я понимаю, запись стерта.

«Он что-то подозревает?» – встревожился Поттер. Он слишком многим рисковал и оттого был близок к панике. Ему стоило немалых усилий сохранять непринужденный вид.

– Все возможно. – Он пожал плечами. – Но я не думаю, что в этом случае есть какие-то отклонения. Оптимат не вышел, но такое случается. Всех оптиматами не сделать.

– Стоит ли взять вопрос на контроль? – напирал агент.

«Он пытается меня подловить», – подумал Поттер.

– Как хотите, – ответил он. – Вскоре я подготовлю устный отчет о ходе операции. Думаю, не хуже визуального. Вы можете подождать и проанализировать его, и уже после принять решение.

– Так и сделаю, – ответил агент.

Свенгаард отсоединил микроскоп от резервуара. Поттер слегка расслабился. Теперь эмбрион был защищен от случайных опасных взглядов.

– Похоже, вы напрасно потратили время, – сказал Поттер. – Извините, но они настаивали на просмотре.

– Лучше десять раз напрасно потратить время, чем допустить утечку информации к родителям, – ответил агент. – Каким образом стерлась запись?

– Случайность. Оборудование износилось, мы скоро подготовим технический отчет.

– Не включайте износ оборудования в отчет, – сказал агент. – Я запомню с ваших слов. Теперь Оллгуд показывает все отчеты Триумвирату.

Поттер позволил себе сочувственный кивок.

– Не волнуйтесь.

Люди Центра были в курсе этой практики – утаивать от оптиматов информацию, которая может им не понравиться.

Агент обвел взглядом раздевалку.

– Когда-нибудь вся эта секретность станет ни к чему. Однако не слишком скоро, по моему разумению.

Сказав это, он повернулся и ушел. Поттер смотрел ему вслед, думая о том, как славно подходит этот человек для своей профессии. Превосходный крой с одним лишь недостатком – слишком аккуратно подогнан, слишком логичен и недостаточно любопытен.

«Надави он на меня, я бы раскололся, – размышлял Поттер. – Ему следовало больше интересоваться записью. Но мы склонны копировать начальство – даже их слабости».

Доктор начинал верить, что сегодняшнее сойдет ему с рук. Он пошел помогать Свенгаарду, но из головы не выходил вопрос: «Как узнать, удовлетворился ли агент моим объяснением? – Поттер спрашивал себя, но вовсе не тревожился. – Я знаю, что агент поверил – но откуда я это знаю?»

И он понял: его разум так долго впитывал информацию о генах – внутренней работе клеток и их внешних проявлениях, – что эта масса данных вывела его на новый уровень понимания. Он считывал мельчайшее лукавство в реакциях разных генетических типов.

«Я могу “читать” людей!»

Это стало для него откровением. Поттер оглядел операционную; медсестры заканчивали уборку. Когда взгляд его наткнулся на сестру-информатика, доктор понял – она намеренно уничтожила запись. Он знал это.

Глава 4

Побеседовав с докторами, Лисбет и Харви Дюранты вышли из больницы рука об руку, по-детски радостно покачивая руками в такт шагам. Они и улыбались, точно ребятня, идущая на пикник, – в некотором смысле так оно и было.

Утренний дождь прекратился, и облака плыли на восток, за вершинами, смотревшими на мегаполис Ситак. Небо было лазурно-голубым, и высоко в нем плыло капризное марево солнца.

Толпа людей нестройно шагала по парку на другой стороне улицы – очевидно, заводские рабочие или какой-то трудовой коллектив вышли на час зарядки. Все они были жутко похожи друг на друга, и однообразие нарушали только случайные всполохи цвета: оранжевый шарф на шее женщины, желтый жилет у мужчины, кровавый талисман плодородия, свисающий с золотой серьги в мочке уха девицы. Один паренек был в ярко-зеленых туфлях.

Эти смехотворные попытки утвердить индивидуальность в мире, где единообразие вписали в генетический код, тронули даже Лисбет. Она отвернулась, чтобы эта сцена не стерла улыбку с ее губ, и спросила:

– Куда пойдем?

– А?.. – Харви остановился, и они немного постояли, пропуская группу занимавшихся. Кое-кто из марширующих оборачивался, с завистью таращась на Харви и Лисбет. Все понимали, что связывает Дюрантов. Больница, огромная глыба пластосплава позади них; тот факт, что они были мужчиной и женщиной и шли вместе; особая одежда, улыбки – все говорило о том, что Дюранты получили селекционный отпуск от работы.

Каждый человек в этой толпе отчаянно надеялся на то же спасение от рутины, связывавшей их всех. Фертильность, селективный отпуск – об этом мечтал каждый. Даже стерри еще надеялись на что-то, приумножая состояния шарлатанов и талисманов-побрякушек.

«У них нет прошлого, – подумала Лисбет, вдруг вспомнив общеизвестную народную мудрость. – У всех у них отняли прошлое, и осталась только надежда на будущее, за которую можно держаться. В какую-то эпоху наше прошлое растворилось во тьме; это оптиматы и их хирурги стерли его».

Пропущенный сквозь фильтр этой мысли даже селекционный отпуск терял свое очарование. Возможно, в течение некоторого времени Дюрантам не придется рано просыпаться и разбегаться по рабочим площадкам, но они точно так же обделены прошлым и… возможно, уже считанные мгновения отделяют их от утраты будущего. Ребенок, формирующийся в больничном резервуаре… он мог все еще быть частью их самих в каких-то мелких деталях, но хирурги изменили его. Они отрезали его от прошлого.

Лисбет вспомнила своих родителей: ужасную отчужденность между ними, различия, которые не могли смягчить даже кровные узы. «Они были мне родителями лишь отчасти, – подумала она. – Они знали это… да и я сама знала».

В этот момент она почувствовала себя чужой своему еще несформировавшемуся ребенку – и оттого ощутила себя еще более обездоленной.

«Какой смысл в том, что мы делаем?» – задумалась Лисбет. Но ответ был хорошо ей известен: в том, чтобы навсегда покончить с повсеместной ампутацией прошлого. Вот в чем смысл.

Наконец мимо прошествовал последний завистник, и толпа превратилась в лес движущихся спин с цветовыми пятнами. Все они завернули за угол и исчезли, как отрезанные.

«Неужели и мы повернули за угол, откуда нет возврата?» – задумалась Лисбет.

– Пойдем к подземке, – сказал ей Харви.

– Через парк?

– Да. Подумай только: десять месяцев…

– …а потом мы сможем забрать нашего сына домой, – довершила Лисбет за мужа. – Нам очень-очень повезло, правда?

– Правда. Вот только десять месяцев – немалый срок.

Молодые супруги пересекли улицу и ступили на территорию парка.

– Да, Харви, но мы сможем видеть его каждую неделю, когда его переместят в чан побольше, а до этого – всего три месяца.

– Твоя правда, – признал Харви. – Они пройдут быстрее, чем мы думаем. К счастью, он не запрограммирован стать специалистом – мы сможем вырастить его дома. Значит, нам сократят рабочий день…

– Доктор Поттер – настоящий мастер, – добавила Лисбет.

Пока они говорили, их переплетенные пальцы жили своей жизнью, общаясь на языке легких пожатий и касаний – особом тайном шифре подпольной ассоциации родителей, который позволял общаться без слов.

Они продолжают за нами следить, сказал Харви.

Да, я знаю, откликнулась Лисбет.

Свенгаард бесполезен, он – марионетка властей.

Наверняка. Но я не знала, что одна из медсестер – наша.

Ты тоже заметила?..

Поттер так таращился на нее, когда она стирала запись.

Как думаешь: служба безопасности в курсе?

Точно нет. Они все наблюдали за нами.

Может быть, она и не из наших, предположил Харви, а вслух сказал:

– Прекрасный день для прогулки в цветущем парке, правда?

Лисбет ответила кончиками пальцев: думаешь, сестра-информатик – случайный человек?

Вполне возможно. Может, она увидела, чего добился Поттер, и поняла, что есть лишь один способ спасти эмбрион.

Тогда нужно поскорее ее завербовать.

Тут нужна осторожность. Вдруг она просто невротичка.

А как быть с Поттером?

К нему нужно немедленно послать своих. Нам понадобится помощь, если мы хотим забрать эмбрион.

Если он согласится сотрудничать, на нашей стороне будут уже девять хирургов из Центра, отметила Лисбет.

Если только согласится, ответил Харви.

Жена смотрела на него с улыбкой, которая не выдавала возникшей тревоги.

У тебя есть сомнения?

Просто пока я читал его, он проделывал то же самое со мной.

О да, ответила Лисбет. Но он довольно неуклюж по сравнению с нами.

Как и любой новичок, но по ходу дела все обретают уверенность.

Его этому не учили, сказала Лисбет. Тут и сомневаться не приходится. Я боялась, что ты прочел в нем что-то, чего я сама не заметила.

Может, так оно и есть.

Солнечный свет выхватывал клубы пыли, создавая над дендрарием парка величественные пылевые колонны. Наблюдая за ними, Лисбет произнесла вслух:

– В этом нет никаких сомнений, дорогой. – А ее пальцы добавили: Поттер – талант от природы, он случайно развил свой дар. Так бывает, ты знаешь. Так и должно быть. И ничто не помешает нам прийти к взаимопониманию с ним.

Но они уж точно попытаются, ответил Харви.

О да, признала его правоту Лисбет, сегодня они только этим и занимались, прощупывали нас и сканировали. Но своим механическим умом они никогда не поймут, что наше оружие – люди, а не аппаратура.

Да, это их самая большая слабость, подтвердил Харви. Центр прокладывает колеи в генофонде, руководствуясь логикой, – и логика понукает их копать все глубже и глубже. И теперь они зарылись так глубоко, что не видят ничего вокруг себя.

Тем временем бесконечная вселенная, ответила Лисбет, взывает к нам.

Глава 5

Макс Оллгуд, глава службы безопасности, поднялся по ступеням из пластосплава к административному зданию в сопровождении двух хирургов, как и подобало руководителю стремительной и грозной руки власти оптиматов.

Их силуэты бросали длинные тени на здание, ослепительно белое в свете солнца.

Ступив в серебристый сумрак больничного портика, они задержались для проверки. Карантинные сканеры внимательно изучали их, выискивая враждебные микроорганизмы.

Оллгуд с терпением опытного человека выдержал досмотр и внимательно изучил своих спутников – Бумура и Игана. Его забавляло, что внутри здания им придется отказаться от титулов. Докторам вход сюда был заказан; допускались только фармацевты. Звание «доктор» неприятно тревожило оптиматов. Они знали, что медицинские институты существуют сугубо для покрытия нужд простых людей. В Центре запрещалось использовать слово «доктор», в ход шел эвфемизм; здесь также не произносили слова «смерть» или «убийство», никто не говорил «устарели» или «изнашиваются» даже о технике. Лишь новые оптиматы в период их ученичества и моложаво выглядящие смертные работали в Центре, хотя кое-кому из этих смертных хозяева искусственно продлевали молодость на довольно долгое время.

Бумур и Иган удовлетворяли правилам Центра, хотя заостренное лицо Бумура с прищуром принадлежало тому эльфийскому типу, какой обычно старит своего владельца. Бумур был крупным мужчиной, широкоплечим. По сравнению с ним Иган с длинным клювом вместо носа, длинной челюстью и маленьким узким ртом казался худым и хрупким. Глаза у обоих были характерного для оптиматов голубого цвета, взгляд – пронизывающий. Вероятно, когда-то они были кандидатами в оптиматы. Как и большинство хирургов-фармацевтов Центра.

Эти двое явно чувствовали себя неуверенно под взгляом Оллгуда и старались не смотреть на него. Бумур начал разминать плечо коллеги и что-то тихо ему сказал. Беспокойное движение руки Бумура на плече Игана показалась Оллгуду смутно знакомым – он словно видел уже нечто подобное раньше… только не мог вспомнить, где.

Карантинное сканирование затянулось, Оллгуду показалось, что в этот раз оно длится дольше обычного. Он обратил внимание на пейзаж вокруг здания. Всюду царил покой – полная противоположность атмосфере Центра.

Он подумал, что допуск к секретным архивам и даже к старым книгам дает массу редких знаний о Центре. Владения оптиматов простирались на несколько лиг вглубь территории, которая когда-то была частью Канады и севера Соединенных Штатов. Площадь территорий, почти круглая на карте, диаметром семьсот километров, имела двести подземных этажей. То был целый регион, комплекс центров управления: контроль погоды, контроль генома, контроль бактериальной и ферментной сред… контроль людей.

В этом маленьком уголке комплекса, сердце Администрации, природа была стилизована под итальянский пейзаж в технике кьяроскуро – мягкие пастельные тона с преобладанием черных и серых оттенков. Оптиматы могли бы постричь гору по своему желанию: «Здесь слегка снимем с макушки, тут оставим бачки…» Природу на территории Центра полностью приручили, лишив зубов и когтей. Даже когда оптиматами воспроизводились сцены из жизни дикой природы, им всегда не хватало драматизма, да и какой может быть драматизм в вечной жизни?..

Оллгуд часто размышлял об этом. Он видел фильмы, снятые до появления оптиматов, и понимал разницу. «Красивости» Центра были такими же узнаваемыми, как вездесущие красные треугольники, отмечавшие фармацевтические пункты, в которых оптиматы могли приобрести прописанные им ферменты.

– Мне кажется, или нас проверяли дольше обычного? – пробасил Бумур недовольно.

– Терпение, мой друг, – мягко откликнулся Иган.

– Да, – поддержал его Оллгуд, – терпение – лучший друг человека.

Бумур изучающе посмотрел на главу службы безопасности и задумался. Оллгуд был не из болтливых и всегда говорил с определенной целью. Именно он, а не оптиматы, представлял наибольшую угрозу для Заговора. Он был полностью предан хозяевам, идеальная марионетка. «Почему он приказал нам сопровождать его сюда сегодня? – недоумевал Бумур. – Что-то разнюхал? Готовится нас разоблачить?»

Невероятное уродство Оллгуда очаровывало Бумура. Глава службы безопасности, невысокий и коренастый, простой смертный, имел округлое лицо и скользкие миндалевидные глазенки. Копна мокрых темных волос ниспадала ему на лоб. Генотип Шан – во всяком случае, так казалось по внешности.

Оллгуд повернулся лицом к карантинному барьеру, и внезапно Бумур понял, что внешнее уродство этого человека проистекает из уродства внутреннего. Это было уродство, созданное собственными страхами цепного пса, помноженными на страхи тех, кого этот пес защищал. Понимание наградило Бумура негаданным облегчением, о котором он дал Игану сигнал, коснувшись пальцами его плеча.

Иган, вдруг отстранившись от коллеги, принялся с энтузиазмом осматриваться. «Конечно, Макс Оллгуд боится, – думал он. – Он живет, погруженный в неразрывный клубок страхов… совсем как оптиматы… несчастные создания».

Виды Центра не оставили равнодушным и Игана. Вокруг, согласно плану центра управления погодой, пышно цвела весна. Со ступеней открывался вид на озеро, круглое и совершенное, как пластинка из синей эмали. На небольшом холме за озером виднелись плиты пластосплава, похожие на белые камни, – это были лифты, спускавшиеся в тайную цитадель оптиматов, их подземное королевство.

За холмом небо потускнело, покрылось разводами туч; порой его пронизывали вспышки красного, зеленого и золотого цветов, упорядоченные и ритмичные. Вскоре раздался громовой раскат. Оптиматы на другом конце Центра забавы ради «включили» грозу.

Игану это представление показалось бессмыслицей, лишенной драмы или опасности… что по сути одно и то же.

Гроза была первым, что увидел в этот день Оллгуд – и что совпало с его пониманием внутренних ритмов Центра. Для него Центр был сродни капищу темного бога: люди в нем исчезали, чтобы никогда не появиться вновь, и только он, начальник службы безопасности, и горстка его самых верных агентов знали их дальнейшую судьбу. Оллгуд почувствовал, что раскат грома вполне отвечает его чувствам; это был звук, который символизировал абсолютную власть. Охваченное бурей небо теперь приобретало желчно-желтый цвет, и набрякшие тучи рассеяли остатки беззаботно-весенней атмосферы. Пьедесталы на холме, возвышающемся над озером, превратились в языческие кенотафы цвета ромашковой опали.

– Нас пропускают, можно идти, – позвал Бумур.

Оллгуд обернулся и обнаружил, что карантинный шлагбаум поднят. Он первым прошел в зал Совета, в котором висел пряный запах антисептического аэрозоля. На него тут же надвинулись стены из блестящего адамантина[15], обступили ряды пустых скамей из пластосплава. За ним осторожно шествовали Иган и Бумур.

Прислужники оптиматов, все – в зеленых накидках с капюшонами, прихваченными на шеях бриллиантовыми брошами, явились откуда-то из мглы, затянувшей большую часть зала, чтобы сопроводить посетителей. Сеть гибких трубок пронизывала ткань их плащей, точно капилляры – кожу, и в руках они несли питаемые через эту систему золотые курильницы, от которых то и дело воспаряли розовые облака антисептика.

Оллгуд внимательно смотрел в дальний конец зала – там гигантский шар, диаметром метров в сорок, красный, как корень мандрагоры, висел в сплетении световых лучей. Одна из секций шара отстояла от поверхности, будто часть корки, сорванной с померанцевого плода. Здесь располагался Контрольный Центр Триумвирата – средоточие тайных сил, узел надзора и контроля за вверенными субъектами. В недрах шара то и дело вспыхивали льдисто-голубые и зеленоватые токовые дуги. С круглых дисплеев слетали молниеносные сообщения под аккомпанемент мигания алых индикаторов – числа, казалось, плыли по воздуху, эзотерические символы танцевали в голографическом поле.

Посреди шара, напоминая сердцевину фрукта, высилась белая колонна, поддерживающая треугольную платформу. По вершинам треугольника, восседая на тронах из позолоченного пластосплава, восседали трое оптиматов, известные как Триумвират – друзья и соратники, избранные на должность верховных правителей на текущий век. Впереди их ждали еще семьдесят восемь лет царствования. Для них то было мгновением в безумно долгой жизни – зачастую весьма неприятным, ибо правителям приходилось иметь дело с реалиями смертной жизни, от которых другие оптиматы отгораживались при помощи эвфемизмов.

Прислужники остановились в двадцати шагах от шара, не переставая размахивать курильницами. Оллгуд сделал шаг вперед, жестом велев Игану и Бумуру остановиться. Шеф службы безопасности знал, как далеко он может зайти здесь, чувствовал границы. «Я нужен им», – говорил он себе, не питая, впрочем, иллюзий на счет невзгод, которые могла сулить ему аудиенция.

Оллгуд посмотрел наверх. Тонкое полупрозрачное энергетическое поле скрывало пространство шара, и за завесой то и дело всплывали нечеткие силуэты.

– Я пришел, – объявил Оллгуд.

Бумур и Иган повторили приветствие, напомнив себе о соблюдении протокола: «Всегда обращайтесь к оптимату, на чье внимание смеете рассчитывать, по имени. Если вы не знаете имени, смиренно спросите его».

Оллгуд ждал ответа. Порой ему казалось, что оптиматы не воспринимают течение времени – или, по крайней мере, не замечают, как проходят мимо секунды, минуты и даже дни. Могло быть и так. Для людей с вечной жизнью смена времен года могла быть похожа на быстрое тиканье часов.

Золоченый постамент пришел в движение, и глазам прибывших одна за другой предстали фигуры трех оптиматов. Их полупрозрачные одежды почти не скрывали наготу – давая возможность убедиться в их тождестве с простыми людьми. Перед открытым сегментом шара застыл Норс – сложенный, точно греческий бог, оптимат с квадратным лицом, густыми бровями, мускулистой грудью, вздымавшейся и опадавшей при каждом вдохе. Сколько размеренности было в том дыхании, сколько контролируемой неспешности!

Вращение продолжилось, и место Норса занял Шрайль – изящный тонкокостный мужчина с огромными круглыми глазами, высокими скулами, приплюснутым носом и тонкими губами, словно застывшими в вечном неодобрении. Он был опасен. Ходили слухи, что он позволял себе употреблять слова, которых тщательно избегали остальные оптиматы. Как-то раз в присутствии Оллгуда Шрайль даже проговорил слово «смерть», правда, речь шла всего лишь о бабочке.

Платформа вновь двинулась, и появилась Калапина в мантии с хрустальными вставками – стройная женщина с высокой крепкой грудью, копной рыжих волос, холодными дерзкими глазами, полными губами и носом с легкой горбинкой. Оллгуд иногда подмечал ее странные взгляды. В такие моменты он старался не думать о тех оптиматах, что выбирают себе любовников из смертных.

Норс обратился к Калапине, глядя на нее в отражатель, установленный по бокам каждого трона. Она ответила ему, но голоса не достигли зала.

Оллгуд внимательно наблюдал за ними, пытаясь угадать их настроение. Народ знал, что Норс и Калапина были любовниками на протяжении времени, равного сотням жизней простых смертных. Норс слыл человеком сильной, но предсказуемой воли, а Калапина прославилась капризным непостоянным нравом. При простом упоминании ее имени кто-нибудь почти всегда закатывал глаза и спрашивал: «Что она сделала на этот раз?» – и в этом возгласе слышались страх и восхищение. Оллгуд знал этот страх. В свое время он служил интересам Триумвиратов иных созывов, но ни один созыв не испытывал нервы Макса на прочность так часто, как этот… главным образом – из-за Калапины.

Платформа прекратила вращаться, и перед пришедшими вновь оказался трон, на котором восседал Норс.

– Вы пришли, – прогремел его голос. – Разумеется. Вол знает своего хозяина, а осел – лохань, из которой кормится.

«Сегодня не мой день, – понял по этому приветствию Оллгуд. – Вот так ирония». Они знали о его промашке… как всегда.

Калапина повернулась на троне, чтобы получше рассмотреть смертных. зал Совета был построен по образцу римского сената – с фальш-колоннами и рядами скамей под чутким оком камер слежения. Ни одно движение входящего сюда не оставалось без внимания.

Подняв глаза, Иган вспомнил, что всю свою жизнь боялся и ненавидел этих существ, даже если испытывал к ним жалость. Ему очень повезло, что он не стал одним из них. Он был близок, но спасся. Он до сих пор помнил ненависть, которую питал к оптиматам все свое детство; гнев, который позже превратился в жалость. В ту пору эмоции были чисты, резки, насыщенны – пламя, бушующее против тех, кто дарует Время.

– Мы пришли по запросу, с докладом о Дюрантах, – сказал Оллгуд. Он сделал два глубоких вдоха, чтобы успокоить нервы. Встречи эти всегда были опасны, но стали вдвойне опасны с тех пор, как он начал вести с Триумвиратом двойную игру. Что ж, теперь пути назад не было – да он и не думал отступать после того, как обнаружил клонов себя любимого. Он знал, по какой причине могла возникнуть потребность в его клонировании. Ну что ж, еще не вечер.

Калапина изучала Оллгуда, размышляя, не взять ли ей в любовники этого уродливого простака. Вдруг это поможет развеять скуку? Шрайль и Норс не станут возражать. Она смутно помнила, что когда-то уже развлекалась с другим смертным по имени Макс, вот только не помнила, удалось ли тогда развеять скуку.

– Скажи-ка нам, что дали мы тебе, малыш Макс, – изрекла Калапина.

Тон оптиматки, мягкий и насмешливый, напугал главу службы безопасности. Оллгуд сглотнул.

– Вы дали мне жизнь, Калапина.

– Поведай нам, сколько приятных лет ты прожил, – велела она.

Оллгуд обнаружил, что его горло полностью пересохло.

– Почти четыреста лет, Калапина, – прохрипел он.

Норс усмехнулся:

– И у тебя впереди еще много прекрасных лет, если ты будешь хорошо нам служить.

Это была самая прямая угроза, какую Оллгуд когда-либо слышал от оптимата. Обычно они навязывали свою волю, прибегая к тонким эвфемизмам, действуя через смертных, которым не понаслышке знакомы такие понятия, как «смерть» или «убийство».

«Кого они создали, чтобы уничтожить меня?» – задумался он.

– Много-много прекрасных тикающих лет, – эхом отозвалась Калапина.

– Довольно! – резко выкрикнул Шрайль. Он ненавидел общаться с представителями низов, и ему не нравилось, когда Калапина заигрывала со смертными. Он развернул свой трон, и теперь весь Триумвират смотрел на них. Пальцы Шрайля хрустнули, и он удивленно уставился на свою вечно молодую руку. Ферментный дисбаланс? Эта мысль тревожила. Обычно во время таких бесед он хранил молчание – это был его способ защититься от сентиментальных чувств, которые он питал к жалким смертным и за которые постоянно себя презирал.

Бумур присоединился к Оллгуду и сказал:

– Изволит ли Триумвират выслушать наш рапорт о работе с четой Дюрант?

Оллгуд подавил волну гнева. Разве этот дурень не знает, что задавать вопросы могут только оптиматы?

– Тексты и изображения из вашего отчета посмотрели, проанализировали и отправили в архив, – сказал Норс. – Теперь нам нужна информация, которой там не было.

«Он что – думает, мы что-то утаиваем?» – удивился Оллгуд.

– Малыш Макс, – произнесла Калапина, – ты уступил нашим требованиям, допросил ту медсестру под наркозом?

«Вот оно что», – подумал он, глубоко вздохнул и ответил:

– Медсестру допросили, Калапина.

Иган подошел к Бумуру и сказал:

– Я мог бы дополнить, если вы…

– Придержите язык, фармацевт, – сказал Норс, – Мы разговариваем с Максом.

Иган наклонил голову и подумал: «Ходим по лезвию! И все из-за этой дуры-медсестры. Она ведь даже не одна из нас. Ни один Киборг-регистратор ее не знает. Она не член ячейки или отряда – просто случайная стерри, и гляди, как подставила».

Оллгуд увидел дрожащие руки Игана и спросил себя: «Что все-таки движет этими хирургами? Не могут ведь они быть до такой степени балбесами».

– Действия сестры были преднамеренными? – спросила Калапина.

– Да, Калапина, – ответил Оллгуд.

– Ваши агенты ничего не заметили; но мы знали, что ее поведение должно было быть преднамеренным, – оптиматка сверилась с показаниями приборов, отслеживающих состояние визитеров, и снова сосредоточилась на Оллгуде. – Расскажи теперь, как такое допустили?

Оллгуд вздохнул.

– Мне нечем оправдаться, Калапина. Виновные агенты уже понесли наказание.

– А теперь скажи нам, почему эта медсестра так поступила, – приказала Калапина.

Оллгуд облизнул пересохшие губы, посмотрел на Бумура и Игана. Те уставили глаза в пол. Тогда он вновь поднял взгляд на лицо Калапины, мерцающее в свете шара.

– Мы не смогли понять ее мотивы, Калапина.

– Не смогли? – возмутился Норс.

– Ее жизнь… оборвалась… в ходе допроса, Норс, – признался Оллгуд. Оптиматы заметно напряглись, и он поспешил добавить: – В ее геном вкрался дефект – такое заключение дали фармацевты.

– Ужасно жаль, – сказал Норс, откинувшись на спинку трона.

Иган поднял голову и выпалил:

– Она могла добровольно… обнулить себя, Норс.

«Идиот, куда лезешь», – мысленно выругался Оллгуд.

Но хотя бы теперь пудовый взгляд Норса был прикован к кому-то другому.

– Ты был там, Иган?

– Да, вместе с Бумуром вводил ей наркотики, – ответил Иган.

«А потом она умерла, – подумал он. – Но мы ее не убивали. Она мертва, и вина ляжет на нас. Где она могла научиться технике, позволявшей ей силой воли останавливать сердце? Считалось, что только киборги владели этой техникой и могли обучить других».

– Добровольно? – переспросил Норс. – Обнулить? – Идея самоубийства, даже высказанная в завуалированной форме, казалась вопиющей в этих стенах.

– Макс! – воскликнула Калапина. – Теперь скажи, не был ли ты чрезмерно… жесток? – Она вся подалась вперед в ожидании ответа, и мысленно спросила себя, почему ей так хочется, чтобы Оллгуд сознался в применении варварских методов.

– Девушка не страдала, Калапина, – ответил Оллгуд.

Калапину ответ явно разочаровал. «Может, он лжет?» Но показания приборов гласили, что он спокоен. Он не лгал.

– Фармацевты, – подал голос Норс, – выскажите свои предположения.

– Мы тщательно изучили ее историю, – начал Иган. – Она не могла совершить это под действием наркотика. Такое попросту невозможно…

– Да, потому мы и предположили генетический дефект, – подхватил мысль Бумур.

– По этому поводу есть некоторые разногласия, – возразил Иган, глядя на Оллгуда и буквально кожей чувствуя его неодобрение. Тем не менее, стоило придерживаться плана. Необходимо заставить оптиматов немного поволноваться – тогда их легче будет запутать, под влиянием эмоций они могут сбиться. План требовал пару-тройку просчетов с их стороны уже сейчас. Их необходимо вывести из равновесия – тонко и вкрадчиво.

– Макс, твое мнение? – спросил Норс. Он внимательно наблюдал за Оллгудом, его клоны, выведенные в последнее время, все как один были низкого качества. Похоже на клеточную деградацию.

– Мы уже взяли образцы клеточного материала, Норс, – сказал Оллгуд, – и разрабатываем клон. Если получим действительно хорошую копию, проверим версию дефекта генома.

– Жаль только, что клон не хранит воспоминаний оригинала, – прокомментировал несколько язвительно Норс.

– Безумно жаль, – подтвердила Калапина и взглянула на Шрайля. – Правда же?

Он уставился на нее, не отвечая. Неужто она думает, что может дразнить его так же, как смертных?

– У той девушки была пара? – спросил Норс.

– Да, Норс, – ответил Оллгуд.

– Был ли то чадородный союз?

– Нет, Норс, – сказал Оллгуд. – Оба – стерри.

– Компенсируйте утрату, – велел оптимат. – Подберите другую девушку – пускай развеется. Не нужно ему знать, что его подруга оказалась предателем.

Оллгуд кивнул и ответил:

– Норс, мы обеспечим его подругой, которая будет держать его под постоянным надзором.

Калапина мелодично засмеялась.

– Почему все забыли про Поттера, инженера-генетика? – спросила она.

– Только собирался упомянуть его, Калапина, – произнес Оллгуд.

– Кто-нибудь исследовал эмбрион? – встрепенулся вдруг Шрайль.

– Нет, Шрайль, – откликнулся Оллгуд.

– И почему же нет?

– Если мы имеем дело с организованной акцией по нарушению правил генетического контроля, заговорщики не должны догадаться, что их уже раскрыли. Пока рано их брать. Сначала нужно собрать побольше информации – о Дюрантах, их друзьях, Поттере…

– Но эмбрион – ключ ко всему, – сказал Шрайль. – Какую операцию он перенес?

– Это приманка, Шрайль, – сказал Оллгуд.

– Приманка?

– Да, Шрайль. Он послужит приманкой для всех причастных к заговору.

– Хорошо, но что с ним сделали?

– Это не важно, покуда мы имеем над ним полный контроль, Шрайль.

– Надеюсь, эмбрион тщательно охраняется, – сказал Норс.

– Тщательнее некуда, Норс, – заверил его Оллгуд.

– Направьте к нам фармацевта Свенгаарда, – приказала Калапина.

– Свенгаарда? Калапина, но почему его? – удивился Оллгуд.

– Не задавай вопросов, Макс, – отрезала она. – Просто выполняй.

– Слушаюсь, Калапина.

Она встала, давая понять, что аудиенция окончена. Прислужники тут же развернулись, как по команде, все еще помахивая курильницами, и приготовились вывести смертных из зала. Но Калапина, как оказалось, еще не закончила. Она повернулась к Оллгуду:

– Взгляни на меня, Макс.

Он посмотрел на нее, принимая этот странный испытующий взгляд.

– Разве я некрасива? – спросила Калапина.

Оллгуд пристально смотрел на нее. Стройная фигура, округлости мягко очерчены под одеждами… да, она была красива, как и многие оптиматки, но эта красота своим грозным совершенством отталкивала. Эта женщина будет жить еще неопределенное количество лет – и уже прожила сорок или пятьдесят тысячелетий. Его, Макса, плоть в какой-то момент отторгнет лекарства и ферментотерапию. Он умрет – а она будет жить, дальше и дальше…

Его низшая плоть не могла поддержать ее интерес. Отвергала ее.

– Вы прекрасны, Калапина, – только и сказал он.

– По твоим глазам этого не скажешь, – сказала она.

– Чего ты хочешь, Кала? – спросил ее Норс. – Ты хочешь этого… ты хочешь Макса?

– Мне нужен был только его взгляд, Норс, – произнесла она. – Только взгляд.

Оптимат посмотрел на Оллгуда и с интонацией притворной солидарности протянул:

– Ох уж эти женщины…

Оллгуд застыл как громом пораженный. Он еще никогда не слышал, чтобы оптимат так разговаривал.

– Я взяла слово, – сказала Калапина, – не встревай со своими шуточками. Если говорить откровенно, Макс, что ты чувствуешь ко мне?

– Ах, даже так, – протянул Норс и ехидно кивнул.

– Я отвечу за тебя, – сказала Калапина, глядя на онемевшего Оллгуда. – Ты боготворишь меня, Макс. Никогда не забывай об этом. Ты – меня – боготворишь. – Она посмотрела на Бумура и Игана – и отпустила их небрежным взмахом руки.

Макс Оллгуд прикрыл глаза, сознавая, что ее слова правдивы. Он повернулся и повел своих спутников прочь из зала – в кольце сопровождающих.

Когда они подошли к ступеням, прислужники повернули назад, и барьер опустился. Иган и Бумур свернули налево, заметив новое здание в конце длинной эспланады перед зданием Администрации. Клапаны непонятного назначения в проемах зубчатых стен раскрывались, извергая в окружающее пространство вспышки красного, синего и зеленого цветов. Внезапно путь им преградило здание, очередная игрушка оптиматов. Троица покорно двинулась в обход, что выдавало в них постоянных гостей Центра. На территории Центра можно было передвигаться, лишь полагаясь на инстинкт. Это место не поддавалось картографии, потому что оптиматы были подвержены перепадам настроения и мимолетной блажи.

– Иган!

Это был Оллгуд.

Доктора повернулись, ожидая, когда он поравняется с ними. Приблизившись, начальник службы безопасности вызывающе спросил:

– А вы – тоже ее боготворите?

– Не говорите глупостей, – бросил Бумур.

– Нет, – отрезал Оллгуд, глядя запавшими глазами, – это не глупость. Раз я – не из народного культа и не принадлежу к конгрегации селекционеров, с какой стати я должен ее боготворить?

– Но вы боготворите, – заметил Иган.

– Да!

– Оптиматы – живые боги нашего мира, – продолжил доктор. – Вам не обязательно состоять в культе или носить талисман, чтобы признавать это. Калапина лишь хотела вам напомнить, что если и существует заговор, то люди, состоящие в нем, – еретики.

– Это она хотела сказать?

– Конечно.

– И кому, как не ей, знать, как поступают с еретиками, – добавил Оллгуд.

– Истинно так, – подвел черту Бумур.

Глава 6

Свенгаарду приходилось видеть это здание в просветительских проспектах и развлекательных видео. Он слышал множество устных описаний внутреннего убранства зала Совета – но чтобы в реальности стоять здесь, у карантинного барьера, смотреть, как холмы утопают в медном закатном солнце… Доктор и предполагать не смел, что когда-нибудь окажется здесь.

Плиты из пластосплава – входы в лифты, спускавшиеся в сверхзащищенную тайную цитадель оптиматов, казались болячками на теле холма. Виднелись и другие холмы с громоздкими зданиями, которые можно было принять за скальные наросты.

На эспланаде он встретил женщину, толкающую тележку на воздушной подушке, полную тряпичных узелков странной формы. Свенгаард гадал, что в этих узелках, но понимал, что не смеет спрашивать или проявлять неуместное любопытство.

Рядом с ним на столбе мерцал красный треугольник – указатель фармацевтического пункта. Он прошел мимо него, затем обернулся на сопровождающего.

Чтобы попасть сюда, он пересек половину континента на подземном поезде, в спецвагоне, где не было никого, кроме него самого и приставленного к нему охранника, агента службы безопасности. И вот они почти в самом сердце Центра. Соглядатай в сером костюме ни на миг не упускал доктора из виду.

Свенгаард ступил на лестницу.

Атмосфера этого места уже начинала действовать ему на нервы. Казалось, здесь все пропитано несчастьем. Он знал, чем вызвано подобное ощущение, и понимал, что избавиться от него будет нелегко. Народная ересь засела слишком глубоко, решил он. У народа почти не сохранилось легенд и мифов, не связанных с оптиматами; в его исторической памяти Центр и его жители стали чем-то дурным, неразрывно связанным с ужасом и трепетом.

«Почему они вызвали меня?» – недоумевал Свенгаард. Охранник ничего не рассказал.

Они ждали у барьера, переминаясь с ноги на ногу, – и от Свенгаарда не укрылось, что его сопровождающий тоже нервничает.

Агент безопасности откашлялся и спросил:

– Вы в совершенстве запомнили протокол?

– Думаю, да, – ответил Свенгаард.

– После того, как вас введут в зал, следуйте за прислужниками. Вам будет задавать вопросы Триумвират – Норс, Шрайль, Калапина. Не забывайте обращаться к ним по имени. Избегайте таких слов, как «смерть», «убить» или «умереть». Если можете, даже избегайте понятий, которые они выражают. Пусть оптиматы сами ведут разговор. Им лучше ничего не говорить, пока не спросят.

Свенгаард судорожно вздохнул.

«Они позвали меня сюда, чтобы дать повышение? – вкралась мысль. – Я, в конце-то концов, проходил обучение у таких бонз, как Поттер и Иган. Может, меня переведут сюда, в Центр».

– И не используйте звание «доктор», – продолжал увещевать агент. – Здесь вместо него употребляются термины «фармацевт» или «генный инженер».

– Я все понял, – заверил его Свенгаард.

– Оллгуду потребуется полный отчет об аудиенции.

– Без проблем.

Барьер поднялся.

– Можете войти, – дозволил агент.

– Вы не пойдете со мной? – удивился Свенгаард.

– Не приглашали. – Сопровождающий развернулся и сбежал вниз по лестнице.

Свенгаард сглотнул, вошел в серебристый полумрак портика, пересек его и очутился в протяженном зале, где к нему присоединились шестеро прислужников. По трое с каждой стороны, они сопровождали его, размахивая курильницами, от которых поднимался розовый дым. Свенгаард узнал запах антисептика.

Большой красный шар главенствовал над всем в зале. В открытом его сегменте перемигивались огни, движущиеся фигуры внутри зачаровывали.

Прислужники оставили Свенгаарда в двадцати шагах от шара, и он посмотрел вверх на Триумвират, узнав их сквозь силовую завесу, – Норс в центре, по бокам – Калапина и Шрайль.

– Я пришел, – сказал доктор Свенгаард, высказав приветствие, которому научил его агент. Он вытер вспотевшие ладони о свой лучший костюм, надетый по такому случаю.

– Ты – генный инженер Свенгаард? – громогласно вопросил Норс.

– Да, Тей Свенгаард… Норс. – Он сделал глубокий вдох, коря себя за заминку с именем.

Норс улыбнулся.

– Ты ассистировал в генетическом изменении эмбриона четы Дюрант, – сказал Норс. – Ведущим инженером выступал Поттер.

– Да, я был ассистентом, Норс.

– Во время этой операции произошел технический сбой, – сказала Калапина.

Голос ее звучал странно музыкально, и Свенгаард понял, что она не задавала вопрос, а напомнила ему о детали, на которую нужно обратить внимание. И тут ему стало по-настоящему не по себе.

– Да, сбой был… Калапина, – промямлил он.

– Ты внимательно следил за операцией? – спросил Норс.

– Да, Норс. – Свенгаард украдкой глянул на Шрайля, безмолвного и задумчивого.

– Ну, тогда, – сказала Калапина, – ты сможешь рассказать нам, что утаил от нас Поттер об этом генетическом изменении.

Свенгаард утратил дар речи и лишь отрицательно покачал головой.

– Он ничего не скрыл? – спросил Норс. – Это ты хочешь сказать?

Свенгаард кивнул.

– Мы не собираемся наказывать тебя, Свенгаард, – сказала Калапина. – Ты можешь говорить открыто.

Свенгаард сглотнул, прочистил горло.

– Я… – сказал он. – Не знаю. Я ничего не заметил… незаконного. – Он замолчал, затем вспомнил, что ему следует назвать ее имя и добавил «Калапина» как раз в тот момент, когда снова начал говорить Норс. Оптимат осекся, нахмурился. Калапина захихикала.

– Но ты же сказал, что следил за генетическими изменениями, – сказал Норс.

– Я не смотрел в микроскоп вместе с ним каждую секунду, Норс, – сказал Свенгаард. – Я… у меня обязанности ассистента – инструкции сестре, которая сидит за компьютером, плюс настройка микродозаторов и манипуляторов, и прочая рутина.

– А теперь расскажи о своих отношениях с этой сестрой, – приказала Калапина.

– Я… она была…

Свенгаард облизнул пересохшие губы. «К чему они клонят?» – подумал он и продолжил:

– Мы проработали вместе несколько лет, Калапина. Да, своего рода дружеские отношения у нас были. Мы… – коллеги, и только.

– Ты исследовал эмбрион после операции? – спросил Норс.

Шрайль сел прямо и уставился на Свенгаарда.

– Нет, Норс, – сказал доктор. – В мои обязанности входило настроить резервуар, проверить жизнеобеспечивающие системы.

Он в который раз глубоко вдохнул. Судя по всему – просто внеочередная проверка, отчет перед высшим начальством. И все-таки – к чему такие странные вопросы!

– А теперь скажи, является ли Поттер твоим близким другом, – включилась Калапина.

– Он один из моих учителей, Калапина. С ним я работал над такими генетическими проблемами, за которые не всякий рядовой специалист возьмется.

– Но он не входил в ваш круг, – сказал Норс. Свенгаард потряс головой. Он снова почувствовал угрозу, словно огромный шар вот-вот скатится, раздавит его, расщепит тело на атомы. Нет, оптиматы будут действовать по-другому. Он изучал их лица за силовыми экранами, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь знак, подсказку. Чистые ясные лица – холодные, безучастные. Свенгаард узнал их генотип: они могли бы быть обычными стерри, если бы не аура таинственности, отличавшая всех оптиматов. В народе ходили слухи, что они были бесплодны по собственному выбору, считая размножение началом смерти, но генетический код, читавшийся в их чертах, опровергал это мнение.

– Почему ты позвал Поттера, чтобы решить именно эту проблему? – спросил Норс.

– Все дело в том… генетическая конфигурация эмбриона была близка к оптимату. Поттер хорошо знаком с методами работы нашей клиники. Я… был уверен в его способностях. Он блестящий хиру… генетический инженер.

– Скажи сейчас, дружен ли ты с другими фармацевтами, – изрекла Калапина.

– Я лишь ассистирую им при случае, – сказал Свенгаард.

– Калапина, – добавил за него Норс, и оптиматка рассмеялась.

Шея Свенгаарда сделалась пунцовой. Он начинал злиться. За что ему это наказание? Им что, больше нечем заняться, кроме как насмехаться и осыпать его неудобными вопросами?

Гнев придал Свенгаарду уверенности, и он произнес:

– Я всего лишь заведующий отделением генной инженерии на предприятии, Норс. В моей компетенции лишь рядовые случаи. Сталкиваясь с чем-то, что требует работы специалиста, я подчиняюсь указаниям – и вызываю специалиста. Поттер для этого случая был подходящим специалистом.

– Одним из подходящих. – Норс многозначительно хмыкнул.

– Тем, которого я знаю и уважаю, – сказал Свенгаард, не утруждаясь теперь с проговариванием оптиматских имен.

– Скажи, сердишься ли ты, – спросила Калапина уже знакомым мелодичным тоном.

– Да, я зол.

– И почему же?

– Зачем меня вызвали? – спросил Свенгаард. – Что это за допрос? Я что-то сделал не так? Не оправдал доверия?

Норс наклонился вперед, руки положил на колени.

– Ты смеешь нас допрашивать?

Свенгаард пристально посмотрел на оптимата. Несмотря на тон, квадратное лицо с массивными скулами приняло ободряющее выражение.

– Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам, – заявил Свенгаард. – Все. Но как я могу помочь или ответить, не понимая цель этих расспросов?

Калапина хотела ответить, но Норс остановил ее, подняв руку.

– Правдивый рассказ – наше самое заветное желание, – объяснил Норс. – Но ты же знаешь, что мы не можем по-настоящему понять друг друга. Может ли деревянная чаша содержать серную кислоту? Верь нам. Мы заботимся о благополучии всего человечества.

Свенгаард исполнился теплом и благодарностью. Конечно, он доверял им! Они были генетическим идеалом человечества. Доктор напомнил себе: «Они – сила, которая любит нас и заботится о нас».

Свенгаард вздохнул:

– Чего вы хотите от меня?

– Ты ответил на все наши вопросы, – сказал Норс. – Даже на те, что не прозвучали.

– А сейчас ты забудешь все, что произошло здесь, – сказала Калапина. – Разговор останется между нами. Ты никому не расскажешь о нем.

Свенгаард откашлялся:

– Никому… Калапина?

– Никому.

– Но Макс Оллгуд просил, чтобы я доложил ему…

– Максу следует отказать, – сказала она. – Не бойся, Тэй Свенгаард. Мы защитим тебя.

– Как прикажете, – сказал Свенгаард и добавил: – Калапина.

– Мы не хотим, чтобы ты считал нас неблагодарными или думал, будто мы не ценим твои услуги и лояльность, – сказал Норс. – Мы ценим хорошее мнение о нас и не хотели бы предстать холодными или бесчувственными в твоих глазах. Знай, нашей первоочередной заботой было и будет благополучие человечества.

Речь эта была не к месту, и Свенгаард забеспокоился, но мысли его прояснились. Он начал понимать истоки любопытства оптиматов, интуитивно чувствовать их подозрения, которые вдруг стали его собственными. Поттер предал его, не так ли? Файл отчета об операции был стерт намеренно. А значит – виновники должны быть наказаны.

– Ступай, – сказал ему Норс.

– С нашим благословением, – добавила Калапина.

Свенгаард поклонился. Он вдруг понял, что во время аудиенции Шрайль не сказал ни слова – даже не шелохнулся. Почему-то этот факт сам по себе внушал ужас. Доктор шел прочь, с трудом сдерживая дрожь в коленях – вновь в кругу слуг, машущих дымящимися курильницами. Таким он и оставил зал.

Триумвират не спускал глаз с гостя, пока тот не скрылся за барьером.

– Вот еще один, кто ничего не знает о достижениях Поттера, – прокомментировала Калапина.

– Ты уверена, что Макс не знает? – спросил Шрайль.

– Абсолютно, – заявила она.

– Тогда стоило рассказать.

– И просветить его, откуда мы узнали? – возразила Калапина.

– Понимаю, к чему ты клонишь, – сказал Шрайль. – Затупи инструмент и испортишь работу.

– Свенгаард – один из тех, кому мы можем доверять, – сказал Норс.

– Это называется «ходить по острию ножа», – отметил Шрайль. – И когда идешь по острию, лучше смотреть под ноги.

– Что за отвратительная мысль, – сказала Калапина и повернулась к Норсу: – Милый, ты все еще занимаешься на досуге да Винчи?

– Пока изучаю манеру, – сказал Норс. – Самое сложное это мазок. Ничего, лет за сорок-пятьдесят освою – недолго осталось.

– Если изучишь как следует, – бросил Шрайль.

– Иногда твой цинизм переходит все границы дозволенного, друг. – Норс встал и изучающе осмотрел все трансмиттеры, сенсоры, датчики и дисплеи, расположенные внутри шара. – Сегодня все тихо. Может, оставим дела Шрайлю, Калапина, а сами пока сходим поплаваем, примем лекарства…

– Все тело да тело, – пожаловался Шрайль. – Думал когда-то проплыть двадцать пять кругов в бассейне вместо двадцати привычных?

– С недавних пор ты говоришь удивительные вещи, – бросила Калапина. – Хочешь, чтобы Норс нарушил ферментный баланс? Я совсем тебя не понимаю…

– А ты и не пытаешься, – парировал Шрайль.

– Мы чем-нибудь можем помочь тебе? – спросила она.

– Режим для меня – жуткая рутина, – признался Шрайль. – Как вы с этим справляетесь?

Норс посмотрел в призматический отражатель. В последнее время нытье Шрайля так раздражало! Он уже пожалел, что общие склонности и потребности свели их вместе. По крайней мере, до конца срока правления…

– Как должно, – сказала Калапина и пожала плечами.

– Хорошо спланированная рутина – великий успех. Высказывание Вольтера, если не ошибаюсь.

– А звучит как твое, – заметил Шрайль.

– Порой считаю полезным относиться к народу с милосердным участием, – заметила Калапина.

– Даже в нашей беседе? – уточнил насмешливо Шрайль.

– Только подумайте о судьбе той несчастной медсестры, – сказала она. – Само собой, абстрактно. Разве вы ничуть не опечалены, не сожалеете о ее участи?

– Жалость – никчемное чувство, – ответил Шрайль. – А печаль – родственница цинизма. – Он улыбнулся. – Это пройдет. Идите плавать. Взбодритесь, думая обо мне… как я тут сижу.

Норс и Калапина поднялись с тронов и вызвали лучи перемещения.

– Эффективность, – сказал Норс. – Мы должны требовать большей эффективности от наших работников. Все должно идти гладко.

Шрайль тоже ждал лучей, хотел поскорей избавиться от бредовых высказываний соратников. Они не понимали… и настойчиво не желали понимать.

– Эффективность? – Калапина задумалась. – Может быть, ты и прав.

Чувства, что бушевали внутри Шрайля, вырвались наружу.

– Эффективность – антипод мастерства! – воскликнул он. – Обдумайте это!

Лучи прибыли. Норс и Калапина скользнули вниз, оставив Шрайля закрывать сегмент. Он наконец-то остался один в сине-зелено-красном мерцании центра управления – один, если не считать пытливых глаз сканеров, установленных вдоль верхнего полушария. Он насчитал восемьдесят одну – все следят за ним и показателями шара. Восемьдесят один его собрат – или столько же групп его собратьев, – следит сейчас за ним, за его работой. Как он сам следил за народом.

Сканеры немного встревожили Шрайля. Он не помнил, чтобы хоть раз наблюдал за центром управления до службы в Триумвирате. Уж слишком много немыслимого и тягостного здесь происходило. Кто же тогда наблюдает? Бывшие управляющие интересуются тем, как справляются преемники?

Шрайль окинул взглядом приборы. Часто в такие моменты вспоминался ему Трактат, благодаря которому ловкие и смекалистые Люди Рынка могли бы увидеть весь мир в яшмовом чайнике Дао[16]. Вот он – его чайник. Достаточно касания кольца власти на подлокотнике трона, чтобы понаблюдать за парой, занимающейся любовью в Уорсополисе, изучить показатели резервуара в Большом Лондоне, распылить укрощающий гипнотоксин на улицах Нового Пекина. Достаточно нажать на кнопку – и он мог бы проанализировать изменяющиеся ритмы всей рабочей силы мегаполиса Рима. Да, мог бы, однако не испытывал ни малейшего желания сдвинуть хоть один элемент управления.

Он задумался, вспоминая, сколько сканеров следили за работой Триумвирата в первые годы. Он был уверен, что число их не превышало десяти-двенадцати. А сейчас восемьдесят один.

«Я должен был предупредить, – подумал он. – Мог бы сказать, что не стоит полагаться на существование Провидения, которое руководит дураками вроде Свенгаарда. Этот дурак меня тревожит».

Но он знал, что Норс и Калапина обязательно встали бы на защиту Свенгаарда. Они бы настаивали на том, что этот человек надежен, предан, заслуживает доверия. Они поспорили бы на что угодно.

«Что угодно? – задумался Шрайль. – Или все же не рискнули бы поставить все на его благонадежность?

Шрайль заранее знал, что сказал бы Норс, вступая в спор: «Наши суждения о Свенгаарде верны».

«И это меня беспокоит, – думал он. – Свенгаард поклоняется нам… как и Макс. Но поклонение на девять десятых состоит из страха. Рано или поздно все превращается в страх».

Шрайль взглянул на обращенные к нему сканеры и произнес:

– Время-время-время…

«Пускай понервничают», – подумал он.

Глава 7

Большая насосная станция обслуживала насчитывавший более четверти мили вглубь водоканал мегаполиса Ситак. Она размещалась в четырехэтажном здании – путаница труб, компьютерных консолей, проходов, освещенных поплавковыми лампами, пульсирующая в ритме гигантских турбин, которыми здесь управляли.

Дюранты проникли на станцию в вечерний час пик, через проходы для персонала, двигаясь медленно, убедившись, что никто не преследует их и что на них нет шпионского оборудования. На данный момент они без труда преодолели пять контрольно-пропускных пунктов.

Однако они очень тщательно «читали» выражения лиц и поведение людей, которых встречали. Большинство из них были простыми гражданами, спешащими по своим делам. Время от времени они обменивались понимающими взглядами с другим заговорщиком или узнавали какого-нибудь встревоженного чиновника низшего ранга, выполняющего задание оптиматов. Никто не замечал пару, одетую, как и все рабочие, в коричневые костюмы. Пара шагала рука об руку – и в какой-то момент появилась на узком девятом мостике насосной станции.

Дюранты остановились и огляделись. Они были усталыми, возбужденными и даже немного напуганными: их вызвали в штаб-квартиру Ассоциации подпольных родителей. Воздух кругом провонял керосином. Лисбет принюхалась.

Их беззвучный разговор через сомкнутые руки носил оттенок напряженности. Харви старался успокоить спутницу.

Вероятно, это наш Глиссон захотел встретиться с нами, сказал он.

Могут быть и другие Киборги с таким же именем, ответила она.

Ну это вряд ли.

Харви подтолкнул жену к мостику, над которым плыл осветительный буй. Они тут были не одни – пара рабочих снимала показания с трубок Пито[17]. Тусклый свет буя красил их сосредоточенные лица в сюрреалистические оттенки.

Лисбет почувствовала, насколько опасно их положение, и спросила: как мы можем быть уверены, что вот эти двое не наблюдают за нами?

Ты же знаешь – эта зона целиком под нашим контролем, ответил Харви.

Каким образом?

Камеры больше не отлавливают наши шпионские примочки через компьютерный анализ. То есть, оптиматы видят только то, что мы им позволяем.

Я бы такой защите сильно не доверяла, сказала Лисбет. Зачем нас вызвали?

Узнаем уже через несколько минут, ответил Харви.

Дюранты миновали герметичный шлюз, исключавший попадание в отсек пыли. За шлюзом – прошли по техническому бункеру с серыми стенами, пронизанными «жилами» пневматического трубопровода, мимо компьютерного терминала, гудящего и мигающего. В бункере витал сладковатый нефтяной запах.

Когда за Дюрантами закрылся люк, слева от них появилась фигура и села на мягкую скамью лицом к ним.

Дюранты молча смотрели на нее, тщась скрыть инстинктивное отвращение. Нечто, сидящее перед ними, не являлось ни мужчиной, ни женщиной – и вообще, казалось, являло собой единое целое со скамейкой, на которой сидело. Существо вытянуло моток кабелей из кармана серого комбинезона и начало подключать их к настенному терминалу.

Харви сосредоточил внимание на квадратном, изборожденном морщинами лице их компаньона – на его светло-серых глазах, пустых и холодных, с выражением, полным того участия, что лишено какой-либо эмоциональной окраски; типичная черта киборгов.

– Глиссон, – спросил Харви, – ты вызвал нас?

– Да, это был я, – ответил киборг. – Прошло много лет, Дюранты. Вы все еще боитесь нас? Я вижу, что это так. Вы, кстати, опоздали.

– Мы не очень хорошо знаем этот район, – оправдался Харви.

– И шли сюда очень осторожно, стараясь не попасться, – добавила Лисбет.

– Тогда я хорошо вас обучил, – заметил Глиссон. – Вы двое были весьма способными учениками.

Воспользовавшись секретным кодом, Лисбет сообщила мужу: мне трудно прочесть его, но с ним явно что-то не так. Она отвела взгляд от киборга, холодея от его расчетливых глаз. О киборгах следовало думать как о тварях из плоти и крови, но Лисбет все же не могла забыть, что их тела были набиты крошечными компьютерами, напрямую связанными с мозгом. Любую конечность, руку или ногу, этот тип мог мгновенно превратить в инструмент или смертоносное оружие. Не могла она не думать и о манере речи – отрывистой и лишенной всякой эмоции.

– Вам не следует нас бояться, мэм, – сказал Глиссон. – Высказывание актуально для настоящей Лисбет Дюрант, и если это действительно вы…

Харви, не в силах подавить приступ гнева, воскликнул:

– Вот только не надо так с моей женой! Мы вам не ровня.

– Какой был первый урок, который я преподал вам после того, как вас завербовали? – спросил Глиссон.

Харви взял себя в руки, и на лице его проступила вымученная улыбка.

– Никогда не терять самообладания, – сказал он.

– Кажется, этот урок вы не освоили в должной мере, – сказал Глиссон. – И этот пробел в вашем образовании я упустил, увы мне.

На языке касаний Лисбет сообщила мужу: он был готов применить против нас силу.

Харви дал понять, что тоже заметил это.

– Сначала, – произнес Глиссон, – мне нужен от вас полный отчет об операции. – Он умолк на некоторое время, переподключая кабели к терминалу. – Не отвлекайтесь на меня. Я подключаю устройства, чтобы это, – он обвел рукой комнату, – на их экранах выглядело как техническое помещение, и ничего больше.

Из стены справа от Дюрантов выдвинулась скамья.

– Садитесь, если устали, – киборг указал на кабели, тянущиеся от него к терминалу, – я сижу только затем, чтобы не прерывать работу во время нашей беседы.

Глиссон натянуто улыбнулся, давая Дюрантам понять: киборги усталости не знают.

Харви усадил жену на скамейку, и Лисбет посигналила ему пальцами: будь начеку – этот киборг что-то скрывает от нас.

Глиссон слегка повернулся, чтобы посмотреть им прямо в лицо.

– Мне нужен подробный устный отчет. Не опускайте ни одной детали, какой бы незначительной она ни казалась вам. Моя способность усваивать данные безгранична.

Супруги стали перечислять все, что видели в клинике во время генной манипуляции – сменяя друг друга без пауз, как и подобает образцовым полевым агентам. В ходе доклада у Харви возникло странное ощущение, что они с Лисбет и сами стали для киборга своего рода периферийным устройством. Глиссон сухо и четко формулировал вопросы – и отвечали они ему предельно бесстрастно, максимально объективно. Харви то и дело напоминал себе: мы обсуждаем нашего сына.

Наконец Глиссон сказал:

– Думаю, нет никаких сомнений в том, что мы имеем дело с жизнеспособным эмбрионом, имеющим иммунитет к газу. Ваш отчет дополняет картину. У нас данных больше, как вы понимаете.

– Я не знала, что хирург из наших, – произнесла Лисбет.

Повисла пауза. Пустые глаза Глиссона почти застыли, Дюрантам уже казалось, что на сетчатке видны загадочные формулы мыслительных процессов киборга. Поговаривали, что существа его вида мыслят на языке высшей математики, лишь по необходимости переводя их на язык обычных людей.

– Хирург не из наших, – наконец выдал Глиссон. – Но скоро примкнет к нам.

«Какой, интересно знать, алгоритм привел к такому выводу?» – задумался Харви.

– А как же запись операции? – сразу же спросил он.

– Уничтожена, – ответил Глиссон. – Прямо сейчас ваш эмбрион переносится в безопасное место. Скоро вы с ним воссоединитесь. – Киборг сухо усмехнулся.

Лисбет вздрогнула. Харви уловил нервную дрожь, пробежавшую по ее руке.

– Наш ребенок в безопасности?

– Да, – ответил Глиссон. – Обеспечение его сохранности входит в наши планы.

– Каким образом входит? – уточнила Лисбет.

– Вы скоро поймете, – сказал Глиссон. – Мы работаем по древнему надежному методу. Будьте уверены: жизнеспособные эмбрионы – очень ценное оружие. Мы не рискуем нашим оружием.

Лисбет подала знак мужу: операция – спроси его сейчас же.

Харви обтер губы тыльной стороной ладони и произнес:

– Я хотел уточнить… когда вызывают сотрудников Центра, это обычно означает, что эмбрион будет трансформирован в оптимата. У них… наш ребенок…

Ноздри Глиссона раздулись. Лицо приняло выражение превосходства: для киборга такое невежество было настоящим оскорблением. Холодным голосом он объяснил:

– Даже если мы рискнем что-либо предполагать, нам понадобился бы полный отчет с компьютера, включая данные о введенных ферментах. Но файл был уничтожен. Только специалист точно знает исход операции. Мы должны допросить его.

– Свенгаард или сестра, работавшая за компьютером, могли бы рассказать… – начал Харви.

– Свенгаард – дурак, – перебил его Глиссон. – Медсестра мертва.

– Они убили ее? – прошептала Лисбет.

– Неважно, как она умерла, – отрезал Глиссон. – Свою задачу она выполнила.

Харви дал сигнал пальцами: киборги имеют какое-то отношение к ее смерти.

Тоже так думаю, ответила Лисбет.

– А вы… нам позволят поговорить с Поттером?

– Поттеру будет предложено стать киборгом, – сказал Глиссон. – А разговаривать с вами или нет – об этом он примет решение постфактум.

– Но мы хотим узнать о судьбе нашего сына! – вспыхнула Лисбет.

Харви с сумасшедшей скоростью просигналил: не зли его!

– Мэм, – произнес Глиссон, – позвольте мне напомнить вам, что получение нового оптимата не входит в число наших приоритетов. Вспомните вашу клятву.

Лисбет схватила Харви за руку, чтобы послать молчаливый успокоительный сигнал, и сказала:

– Извините, что сорвалась. Я была так потрясена, когда узнала, что они, возможно…

– Ваши эмоциональные всплески принимаются во внимание в качестве смягчающих обстоятельств, – сказал Глиссон. – Я думаю, будет правильным предупредить вас о том, что вас ждет. Вы получите некую информацию о вашем ребенке, но она не должна вас тревожить.

– И что же это? – полушепотом спросила Лисбет.

– Внешняя сила неизвестного происхождения иногда вмешивается в размеченный курс генетической корректировки, – сказал Глиссон. – Есть все основания полагать, что так случилось и с вашим эмбрионом.

– Что это значит? – нахмурился Харви.

– Что? – Глиссон улыбнулся. – Вы задаете вопросы, на которые нет ответа.

– И что эта… сила сделала? – уточнила Лисбет.

Глиссон повернулся к ней.

– Она, подобно заряженной частице, проникает в клеточное ядро и меняет структуру. Если это произошло с вашим ребенком, вы можете расценивать это влияние как полезное, потому что оно, судя по всему, препятствует трансформации в оптимата.

Дюранты умолкли, переваривая то, что услышали. Наконец Харви сказал:

– Мы вам все еще нужны? Или можно идти?

– Вы останетесь здесь, – сообщил им Глиссон.

Дюранты уставились на него.

– Будете ждать дальнейших распоряжений, – пояснил киборг.

– Но нас хватятся, – возразила Лисбет. – Наша квартира… они…

– Мы создали двух клонов, которые заменят вас на достаточно долгое время, чтобы вы могли сбежать из Ситака, – сказал Глиссон. – Назад пути для вас нет. Впрочем, вы двое должны были предвидеть такой исход.

Харви изумленно скривил губы.

– Сбежать? Но зачем?

– На то есть необходимость, уже сейчас. Смертопоклонники активизируются, их час близок. – Киборг уставился в потолок. – Войны, кровопролития, убийства… все повторится как встарь – когда небо пылало, а твердь истекала лавой.

Харви прочистил горло. Со слов Глиссона казалось, будто все эти потрясения имели место недавно – едва ли не вчера. И именно поэтому тон киборга был очень убедителен. Говорили, что древняя версия Глиссона сражалась в войне киборгов против оптиматов. Никто из людей подполья не сказал бы наверняка, сколько личностей волок на плечах этот метачеловек.

– Куда мы пойдем? – спросил Харви, просигналив Лисбет, чтобы не вмешивалась.

– Место вам уже приготовлено, – ответил киборг. Он поднялся, отсоединил кабели от терминала и добавил: – Ждите здесь. Не пытайтесь уйти. Вас обеспечат всем необходимым.

Глиссон ушел через шлюз – тот сомкнулся за ним с тяжелым стуком.

Такие, как он, ничуть не лучше оптиматов, просигналила Лисбет.

Наступит день, когда мы освободимся и от тех, и от других, ответил Харви.

Никогда такому не бывать, отрезала она.

Ну, не скажи, не согласился он.

Имей мы в знакомых генетика, смогли бы забрать ребенка и убежать, сказала она.

Но это же самоубийство. Как бы мы смогли обслуживать резервуар без сложной аппаратуры, без всех…

Вся «аппаратура» – внутри меня, Харви. Я с ней родилась.

Харви уставился на жену, потрясенный до глубины души, утратив дар речи.

Я не хочу, чтобы киборги или оптиматы контролировали жизнь нашего сына, сказала Лисбет. Корректировали ему личность гипнотоксином, клонировали его в своих интересах, давили на него, вели его и…

Не заводись, взмолился Харви.

Ты же слышал, что сказал Глиссон. Подмахнуть нас клонами – пара пустяков! Они могут управлять всем – даже самим нашим существованием! Лисбет негодовала. Наша воля для них ничто – ведь всегда можно склонить на свою сторону силой. Ведь заставили же они нас прийти сюда!

Лис, ну будь благоразумной.

Благоразумной! Открой глаза! Они могут взять немного моей кожи и вырастить идентичную копию. Идентичную меня! И как ты тогда отличишь, где я? Как ты узнаешь, что я – та самая я? Ну как?

Харви схватил ее свободную руку, но совсем потерялся. Он заставил себя расслабиться и покачал головой.

Ты – это ты, Лис. Ты не из пробирки. С тобой – все, что мы вместе преодолели… все, что делали вместе. Память и опыт нельзя клонировать. Всё не так с клонами.

Она прижалась щекой к грубой материи его куртки, ища успокоения, живого чувства, что сообщило бы ее телу: Харви здесь, и он настоящий.

Они наштампуют клонов нашего ребенка, сказала она. Вот какие у них виды на него. Ты знаешь это.

Тогда у нас будет много сыновей.

Но зачем? Она посмотрела на мужа, и глаза ее были полны слез. Ты же слышал, что сказал Глиссон. Нечто извне повлияло на эмбрион и изменило его. Что это было?

Откуда мне знать?

Но кто-то же должен знать…

Я давно тебя знаю, Лис. Тебе хочется думать, что это Бог.

Если не Он, то что?

Мы можем иметь дело со случайностью или с более тонкой манипуляцией. Или кто-то обнаружил что-то, о чем не хочет нам говорить.

Если этот «кто-то» на нашей стороне – он никогда бы так не поступил!

Тогда – природа, предположил Харви. Природа, желающая измениться в интересах человека.

Порой ты говоришь, как фанатик.

По крайней мере, это не киборги, ответил Харви. Это мы знаем наверняка.

Глиссон утверждает, что нам повезло.

Но мы все еще говорим о генетическом изменении. Для киборгов это святотатство. Они предпочитают физические изменения.

Быть как Глиссон, заметила Лисбет, роботом в оболочке из плоти… Она снова прижалась к мужу. Вот чего я боюсь – они могут сделать это с нашим сыном… нашими сыновьями.

На каждого киборга найдется сто отчаянных ребят вроде нас, сказал Харви. Пока мы держимся вместе – мы обязательно победим.

Но мы сделаны всего лишь из плоти и крови, возразила она. Мы так слабы.

И мы можем сделать то, чего не могут все стерри вместе взятые, напомнил он. Мы можем продолжить наш род.

Но какое это имеет значение, покуда оптиматы бессмертны? – вопросила Лисбет в отчаянии.

Глава 8

Свенгаард дождался наступления темноты и оценил обстановку по установленным в его кабинете мониторам наблюдения, прежде чем отправиться в лабораторию, где стоял резервуар с эмбрионом. Несмотря на то, что это была его клиника, и он имел полное право туда ходить, он осознавал, что нарушает запрет. От его внимания не ускользнула важность аудиенции в Центре. Оптиматам это жуть как не понравится, но он должен заглянуть в этот резервуар.

Он переступил порог хранилища и замер у входа – еще ни разу он не бывал здесь в темноте. Сейчас едва заметно светились лишь маленькие огоньки на циферблатах и индикаторах: слабые светящиеся точки и фосфоресцирующие круги, по которым можно было ориентироваться.

Шум насосов задавал причудливый монотонный ритм, наполнявший лабораторию ощущением непрекращающегося незримого движения. Доктор вообразил, как эмбрионы, размещенные в холле – двадцать один, согласно утренним подсчетам, – выходят из резервуаров и начинают раздваиваться, а после в странном экстатическом безумии расти, превращаясь в уникальных, самобытных индивидуумов.

Им не грозил противозачаточный газ, которым дышал народ. Не сейчас. Они могли расти почти так же, как их предки, до появления генных инженеров.

Свенгаард втянул носом воздух.

Обоняние обострилось в темноте, и он почуял солоноватый запах амниотической жидкости. Комната словно переместилась на берег первобытного моря, в тине которого бурлила жизнь.

Доктор вздрогнул. Он напомнил себе: «Я субмолекулярный инженер, генный хирург. Ничего странного не происходит».

Но эта мысль его не убедила.

Свенгаард решительно прошагал вперед, намереваясь отыскать резервуар Дюрантов. В голове вновь возникло еще свежее воспоминание об этом эмбрионе. Благодаря влиянию извне в клетках возник аргинин. Но что это было? Может, Поттер прав, и это был некий стабилизирующий фактор? Стабилизирующий, приводящий систему в порядок… один из тех бесконечных аспектов энергии, лишающих понятие материи всякой конкретики. Размышления об этом здесь, посреди рокочущего мрака, тревожили и пугали.

Доктор задел ногой низкий столик для инструментов и выругался себе под нос. Торопливый рокот насосов нервировал его, к тому же близился обход дежурной медсестры.

Прямо перед доктором возникло темное насекомое, и он испуганно замер. Понадобилось время, чтобы разобрать в очертаниях тени знакомый мезонный микроскоп.

Он повернулся к резервуарам, на которых светились номера. Двенадцатый, тринадцатый, четырнадцатый… пятнадцатый. Ага, вот он. В свете индикаторов Свенгаард разобрал надпись на бирке: «Дюранты».

Что-то в этом эмбрионе встревожило оптиматов и разозлило Службу безопасности, встревожило настолько, что они убрали ассистентку, работавшую в тот день за компьютером, заменив ее на некое мужеподобное существо.

Свенгаард отодвинул микроскоп от стены, осторожно прокатил его через темноту и поставил у резервуара. Наощупь подсоединил его – стекло сверхпрочной колбы под его пальцами вибрировало. Он включил прибор, настроил его, наклонился к окуляру.

Выбрал клетку, начал увеличивать, и наконец в окуляре проявилось четкое изображение отдельного сегмента гидрофильного гена. Свенгаард сосредоточился на нем, забыв о темноте, его сознание было полностью направлено в поле зрения прибора. Мезонные лучи проникли глубже, в самую митохондрию. Свенгаард нашел альфа-спирали, начал исследовать полипептидные цепи… нахмурился, озадаченный. Рассмотрел другую клетку, еще одну… В клетках было мало аргинина – он видел это. «Как эмбрион Дюрантов может иметь низкий уровень аргинина? – лихорадочно размышлял он. – У любого нормального мужчины протамина в сперме было бы больше, чем здесь. В системе АДФ-АТФ ни намека на оптимата! Генное редактирование не могло дать такого результата».

Свенгаард направил зонды на половые идентификаторы, просканировал спирали.

«Это женщина!»

Он выпрямился и проверил номер резервуара и метку. «Пятнадцатый. Дюранты».

Свенгаард заглянул в медицинскую карту. Среди записей он нашел отметку дежурной медсестры за восемьдесят первый час. Часы показали, что до следующего обхода оставалось двадцать минут.

«Эмбрион Дюрантов не может быть женского пола, – подумал Свенгаард. – Даже после вмешательства Поттера».

Он понял: кто-то подменил эмбрион. Резервуар реагировал на все эмбрионы одинаково – без микроскопа подмены не заметить.

Но кто это сделал?

Свенгаард решил, что, вероятнее всего, к этому причастны оптиматы. Они подменили эмбрионы, спрятав сына Дюрантов в безопасном месте.

Для чего же нужна замена?

Это наживка, понял доктор. Наживка.

Но кого они собираются ловить на нее?

Он выпрямился, во рту пересохло, сердце заколотилось в груди. Звук от стены слева заставил его обернуться. Внезапно ожил дисплей аварийного компьютерного терминала – по нему пробежали цифры, застрекотали датчики и табло считки.

«Здесь же нет оператора!» – с ужасом подумал Свенгаард.

Развернувшись, он побежал к выходу из зала, но столкнулся с массивной плотной фигурой. Она преградила ему путь с безжалостной силой, и за спиной своего похитителя Свенгаард мельком увидел открытый участок стены: где-то там горел тусклый свет, что-то мелькало, мельтешило…

И провалился в непроглядную тьму.

Глава 9

Новая сестра-информатик клиники наконец-то добилась от секретаря службы безопасности, чтобы к видеофону позвали самого Макса Оллгуда. Глаза начальника охраны чуть припухли, губы вытянулись в тонкую белую линию.

– Слушаю, – произнес он, – А-а-а, это вы.

– Кое-что случилось, – сказала она. – Свенгаард сейчас в хранилище, изучал под микроскопом эмбрион Дюрантов.

Оллгуд закатил глаза:

– О, ради всех святых. И ради этого вы вытащили меня из крова… вот почему вы вызвали меня?

– Но был шум, и вы сказали…

– Забудьте.

– Говорю вам, там была какая-то суматоха, а потом доктор Свенгаард исчез! Я ждала, но он так и не вышел из лаборатории.

– Наверное, ушел через другую дверь.

– Другой двери там нет.

– Послушайте, дорогуша, у меня там полсотни агентов – там муха не пролетит незамеченной.

– Тогда проверьте, куда делся Свенгаард.

– Я не собираюсь…

– Проверьте!

– Ладно, ладно! – Оллгуд подключился к закрытой линии и вызвал дежурного. Медсестра слушала их разговор.

– Где Свенгаард?

Голос глухо ответил:

– Вошел, осмотрел эмбрион Дюрантов под микроскопом, потом ушел.

– Вышел через дверь?

– Да, ушел.

Лицо Оллгуда снова появилось на дисплее видеофона.

– Слышали?

– Слышала, но я ждала в конце коридора все это время. Он не выходил.

– Наверное, отвернулись секунд на пять.

– Ну…

– Вы отвлеклись на что-то, не так ли?

– Может быть, я могла бы отвернуться всего на миг, но…

– Значит, упустили.

– Но я слышала там какой-то шум!

– Если бы там что-то было не в порядке, мне бы сообщили об этом. Так что не морочьте мне голову. Свенгаард – не проблема. Они говорили, что он может выкинуть нечто в этом роде, и велели не обращать внимания. В таких делах они никогда не ошибаются.

– Ну, если вы так уверены…

– Я уверен.

– Скажите, почему мы так оберегаем этот эмбрион?

– Вам, милочка, не следует этого знать. Отправляйтесь на работу, а мне дайте хоть немного поспать.

Медсестра окончила вызов, все еще гадая об источнике услышанного ею шума: как будто кого-то ударили неким предметом.

Оллгуд уставился на пустой экран. «Услыхала шум, значит, – на его лице проступила недовольная гримаса, затем Оллгуд медленно выдохнул. – Чокнутая, чтоб ее!»

Он резко встал от видеофона, вернулся к кровати. Заспанная проститутка лежала в розовом свете ночника, полусонно таращась на него. Почему-то ее взгляд из-под длинных накрашенных ресниц разозлил Макса.

– Катись отсюда к чертовой матери! – взревел он. Она села прямо в кровати, сразу же проснувшись, и уставилась на него.

– Вон, – выплюнул он, указывая на дверь.

Она скатилась с кровати, схватила одежду и выбежала за дверь, мелькнув голым телом. Только после того, как она ушла, Оллгуд понял, кого она напоминала ему. Калапину, чертову Калапину! Удивительно – киборги заверяли его в том, что вживленные девайсы помогут ему контролировать эмоции, да так, что получится врать на голубом глазу хоть самим оптиматам. А сейчас – ни с того, ни с сего срыв… это испугало его. Оллгуд уставился на один из своих шлепанцев на сером ковре, второй куда-то подевался. Пнув тапок, он стал нервно расхаживать по комнате взад-вперед.

Что-то было не так – чутье подсказывало. Макс прожил четыреста прекрасных лет, и почти все они были отданы службе оптиматам – так что он мог сказать, когда дела идут хорошо, а когда хуже некуда. Иначе он бы попросту не выжил.

И сейчас дела были плохи.

Неужто киборги обманули? Использовали в своих целях?

Он споткнулся о тапок, но даже не заметил этого.

Услыхала шум.

Буркнув под нос пару ругательств, по закрытой связи вызвал дежурного агента. Лицо человека на экране было как у младенца – пухлые губы, большие вопрошающие глаза.

– Идите в комнату для эмбрионов и проверьте все, – сказал Оллгуд. – Все, вплоть до последней пылинки. Ищите признаки нападения, драки… что-то в этом роде.

– Но если нас кто-нибудь увидит…

– К черту всех! Выполнять!

– Есть, сэр. – Агент отключился.

Сон как рукой сняло. Оллгуд сбросил халат, быстро принял душ и начал одеваться.

Что-то здесь не так. Он чувствовал это. Перед уходом сделал еще один звонок и распорядился доставить Свенгаарда на допрос.

Глава 10

К восьми утра безликая масса людей и машин заполнила тротуары и дороги северного промышленного района Ситака. Пешеходы и автомобилисты слились в одну безликую толпу, спешившую по своим однообразным делам. Метеорологическая служба утвердила прогноз погоды – комфортные семьдесят восемь градусов по Фаренгейту, безоблачно. Еще час, и начнется новый рабочий день – толпа схлынет, освободит улицы от своего беспорядочного движения. Доктор Поттер часто видел город в это время, но никогда прежде не погружался в рой торопившихся сменщиков.

Он понимал, что сообщество родительского подполья выбрало этот час не просто так: нет лучше времени, чтобы смешаться с толпой. Он и его проводник были сейчас такими же безликими прохожими. Их невозможно заметить. Однако новая обстановка будоражила его интерес.

Толкнув Поттера, мимо протопала крупная женщина стерри. На ней была форма в зеленую и белую полоску, по которой он определил, что она работает оператором пресса в комплексе тяжелой промышленности. Кремовая кожа и тяжелые черты лица сообщили Поттеру ее генотип: B2022419G8. В золотом кольце на правом ухе болталась куколка – амулет плодородия.

Провожатый повел доктора вниз по уличной лестнице, затем завернул в боковую улочку. Для Поттера этот мужчина был загадкой; он даже не смог определить генетический тип. Он был одет в простой коричневый костюм и пальто, и выглядел вполне нормально, за исключением его кожи: бледной, болезненной. Глубоко посаженные глаза блестели почти как линзы. Шляпа скрывала его волосы; торчала только пара коричневатых пучков, которые производили впечатление не вполне настоящих, прикосновение его рук было холодным неприятным.

Дорога вывела их на узкую, похожую на каньон улицу, зажатую двумя высотками без окон. Здесь толпа поредела. Уличная пыль клубами вздымалась ввысь, делая неразличимыми очертания мостов вдалеке. Но откуда здесь взяться пыли, задумался Поттер. Разве что некто, отвечавший за погоду, поддался страсти к натурализму.

Мимо них прошел массивный мужчина, и Поттера поразили его руки: очень толстые запястья, вывернутые суставы пальцев, огромные мозоли в форме полумесяцев. Поттер не мог себе представить, какого рода работа могла привести к таким деформациям.

Они продолжили петлять по улице, пока не свернули в темный проулок. К этому времени толпа осталась позади. Поттер вдруг почувствовал себя странно – ему показалось, что это все с ним уже происходило.

«Почему я пошел с этим человеком?» – спросил он себя.

На плече его спутника было вышито колесо – эмблема водителей общественного транспорта, однако представился он как участник родительского подполья.

– Я знаю, что вы сделали для нас, – сказал он. – Теперь мы сделаем кое-что для вас. – И коротко кивнул. – Идемте.

После этого они перебросились от силы парой слов, но Поттер сразу понял, что это не ловушка.

«Но почему я принял это предложение?..»

Уж точно не из-за посулов долгой жизни и бесконечного знания. Это дело явно проворачивали киборги, и Поттер подозревал, что провожатый – один из них. Большинство оптиматов и их приближенных были склонны считать народную молву о существовании киборгов ересью, но Поттер предпочитал воздерживаться от такого пренебрежения и насмешек. И сам не знал почему, как не знал, зачем оказался здесь, в этом проулке, зажатый стенами из пластосплава, темными и мрачными в слабом мерцании светящихся трубок.

Доктор подозревал, что его подтолкнул к этому внутренний протест против умеренности – одного из проклятий их эпохи. Два других, наркотики и алкоголь, в свое время тоже искушали его, но умеренность… Она не должна быть нормой. Уж лучше примкнуть к какому-нибудь дикому секс-культу. Но секс без цели и результата ему приелся – хотя он понимал, что это симптом полной деградации.

Переулок вывел их на треугольную мостовую с зеленым, поросшим мхом фонтаном, будто вросшим в булыжник мостовой – одна из множества забытых площадей мегаполиса.

«Оптиматы не знают об этом месте», – сразу понял Поттер. Камень для оптиматов – презренный материал, ведь он истирался и ветшал, и это в их-то времена! Регенерирующий пластосплав стоял непоколебимо, служил целую вечность – выбор очевиден.

Выйдя на площадь, они замедлили шаг; тогда доктор уловил слабый химический, маслянистый запах, исходивший от проводника, и заметил на его шее тонкий шрам, уходивший за воротник.

«Почему меня не шантажировали? – недоумевал Поттер. – Откуда взялась такая уверенность во мне? Может ли кто-то настолько хорошо меня знать?»

– У нас есть для вас работа, – сказал проводник. – Вы должны провести одну операцию.

«Я любопытен, и это моя слабость, – подумал Поттер. – Вот почему я здесь».

Проводник взял доктора за руку:

– Стойте. Не двигайтесь. – Говорил он спокойно, но Поттер уловил в голосе напряжение. Он огляделся, посмотрел наверх. Здания кругом – без окон, безликие. На углу улицы и еще одного переулка напротив Поттер приметил широкую дверь. Они обогнули фонтан – ни души, здесь все будто застыло, и только вдалеке слышался механический гул.

– Что такое? – прошептал Поттер. – Чего мы ждем?

– Все в порядке, – ответил проводник. – Погодите.

Поттер пожал плечами. Его мысли вернулись к первой встрече с тем, кто сейчас стоял рядом. Провожатый определенно знал, чего достиг доктор, модифицируя тот злосчастный эмбрион Дюрантов, – но откуда? Должно быть, от той ассистентки, которая исчезла – наверняка человек из подполья. Поттер понимал, что спрашивать об этом проводника бесполезно.

«Я пошел за ним в надежде разгадать тайну эмбриона Дюрантов, – подумал доктор. – Скорее всего, случай с аргинином – их рук дело».

Он вспомнил описание Свенгаарда – вмешательство извне. Нечто ввело богатый аргинином протамин спермы через свернутые альфа-спирали клеток эмбриона. Затем – операция, маскирование цистеина, нейтрализация сульфгидрилом и – фаза АТФ… олигомицин и азид… обмен замедлился.

Поттер устремил взгляд вверх, к крышам зданий, между которыми синело небо. Его разум, сосредоточенный на операции, наткнулся на новую гипотезу. Не было больше неба; зрение вместе с сознанием вновь погрузилось в суетливую клеточную структуру, и сейчас он следил за митохондриями, как подводный охотник – за добычей.

– Это можно повторить, – прошептал Поттер.

– Тише, – зашипел проводник.

Поттер кивнул. «На любом эмбрионе, – подумал он. – Ключ ко всему – насыщение аргинином. Я могу проделать это сам, опираясь на описание Свена. Боже! Мы можем сделать миллиарды эмбрионов! И каждый будет жизнеспособным и фертильным!»

Доктор глубоко вздохнул – он с ужасом осознал, что после удаления записи операция и результаты остались только в его памяти. Свенгаард и медсестра смогли увидеть только часть. Они не были там, в самом сердце операционной.

Талантливому хирургу было под силу понять, что произошло, и даже воспроизвести операцию по частичным записям, если бы такая задача возникла. Вот только кто бы ее поставил? Точно не оптиматы. И не этот болван Свенгаард.

Проводник дернул Поттера за рукав.

Доктор повернулся к нему, к его холодному и безжизненному лицу человека без генотипа.

– За нами следят, – предупредил он до странного отчужденно. – Слушайте меня очень внимательно. От этого зависит ваша жизнь.

Поттер покачал головой, понимающе моргнул. Он словно отстранился от самого себя, стал одной лишь физической оболочкой, органами чувств, внимающими словам и действиям этого человека.

– Вы пройдете в ту дверь впереди нас, – сказал проводник.

Поттер посмотрел в сторону переулка, где возникли фигуры двух мужчин с бумажными свертками в руках. Они поспешили прямиком через площадь; затем в переулке послышались звонкие голоса, которые становились все громче. Спутник Поттера заговорил:

– Оказавшись в здании, пройдите в первую дверь слева. Там вы увидите женщину за коммутатором. Скажете ей: «Мне жмут ботинки», она ответит: «А кому сейчас легко?». Далее следуйте ее инструкциям.

Поттер, вновь обретя дар речи, уточнил:

– А что, если ее там не будет?

– Тогда пройдете в дверь за ее столом, оттуда через прилегающий кабинет в коридор. Повернете налево и пойдете вглубь здания. Там вы встретите мужчину в темно-серой полосатой форме диспетчера погрузчика. Повторите процедуру с ним.

– А вы?.. – спросил Поттер.

– Это уже не ваша забота. Быстрее! – Провожатый подтолкнул его.

Поттер, запинаясь через шаг, побрел к двери, когда из аллеи между ним и входом в здание появилась женщина в форме учительницы, ведущая колонну ребятишек.

Доктор удивленно наблюдал за процессией, все дети были одеты в короткие шорты, открывающие тонкие длинные ножки. Шумная толпа обступила его, отрезав от нужной двери.

За спиной Поттера кто-то начал кричать.

Доктор рванулся к двери, вцепился в ручку – и оглянулся-таки назад.

Его спутник стоял за фонтаном, распахнув куртку на груди. Из его грудной клетки торчал молочно-белый шар, лучившийся слепящим светом.

Из соседнего переулка вышли мужчины, и жгучий свет испепелил их в один миг. Дети закричали, с плачем бросившись обратно в переулок, но Поттер не видел их: он не мог оторвать взгляд от машины для убийства, которую он ошибочно принял за человека.

Его проводник устремил руку вверх. Из пальцев метнулись голубые разряды, и с неба посыпалсь аэрокары. Воздух пылал, пахло плавящейся сталью, звучали взрывы, крики и посмертные хрипы.

Поттер стоял, не смея шевельнуться, позабыв о всех инструкциях, о двери и даже о дверной ручке.

По проводнику открыли огонь. Его одежда оплавилась, растаяла в дыму, и теперь взору доктора предстало бронированное тело с мышцами из плазменных волокон. Руки и грудь то и дело вспыхивали смертоносным светом.

Поттер не смог смотреть дальше. Он распахнул дверь и шагнул в полумрак фойе с желтыми стенами. Дверь с лязгом захлопнулась, и тут же грянул взрыв.

Из проема слева выглянула маленькая голубоглазая блондинка. Поттер по едва заметным признакам узнал ее генотип, и эти признаки человечности его успокоили. За спиной у блондинки стоял коммутатор.

– Мне жмут ботинки, – сказал доктор.

– А кому сейчас легко? – нервно сглотнув, ответила женщина.

– Я доктор Поттер, – представился он. – Думаю, моего сопровождающего только что убили.

Женщина отодвинулась, пропуская доктора в комнату:

– Сюда, пожалуйста.

Поттер проскочил в ее кабинет, заставленный рядами пустых столов. Он был потрясен до глубины души произошедшим.

Женщина подхватила его руку и повела к другой двери.

– Сюда, – сказала она. – Придется идти через служебные шахты. Это единственный путь. Все это место будет оцеплено через несколько минут.

Поттер застыл, точно вкопанный. Нет, не готов он был к такому. Только не к убийствам.

– Куда мы идем? Зачем я вам понадобился? – воскликнул он.

– Разве вы сами не знаете?

– Он… не объяснил.

– Вам все расскажут. Сейчас лучше поспешить.

– Я не сдвинусь с места, пока вы не скажете.

Крепкое уличное ругательство сорвалось с губ женщины.

– Ну, раз иначе – никак… Ладно. Вы имплантируете эмбрион Дюрантов в чрево матери. Это единственный способ переправить его в безопасное место.

– В мать?!

– Древним способом. Я знаю, что это отвратительно, но по-другому нельзя. Скорее!

Поттер позволил увести себя за дверь.

Глава 11

Контрольный Центр, огромный алый шар, Триумвират на своем пьедестале о трех углах. Оптиматы заняты проверкой, обрабатывая огромные массивы данных, сопоставляя их, делая выводы и отдавая приказы. Выдающийся вперед сектор шара, доступный каждому из троицы, представлял им данные в разных формах: визуально, через дисплеи, функциями вероятности, в аналогах, свободнопоточных пирамидальных диаграммах, матрицах нулей и единиц, выражающих относительные значения с кривых поведения, рассчитанных на основе паттернов действий/реакций, вычерченных плавными зелеными линиями…

Активированные видеосенсоры в верхних квадрантах глобуса показывали, сколько оптиматов отслеживают действия Триумвирата онлайн – в то утро их было больше тысячи.

Калапина дотронулась до контрольного кольца на большом пальце левой руки, вняла слабому гулу, который оно издавало, когда она крутила его и водила им по коже. Она была беспокойна – переполнена чувствами, которые не могла назвать. Ее обязанности делались все более обременительными, соратники – только раздражали. Ход времени потерял всякий смысл, превратившись в запутанный фрактальный узор дней и ночей, казавшихся сплошь одинаковыми. Вся их троица будто слилась в одну дисфункциональную личность.

– Я еще раз изучил запись синтеза белка эмбриона Дюрантов, – сказал Норс и бросил взгляд в зеркало у изголовья трона, где отражалась Калапина, нервно барабанившая ногтем по подлокотнику трона из резного пластосплава. – Мы кое-что упустили…

– Упустили, упустили, – пропела оптиматка язвительным эхом и глянула на Шрайля в свое зеркало. Шрайль ощупывал бедра сквозь льнущую к ним ткань – жест, предательски выдававший волнение.

– …и, кажется, я знаю, что именно, – закончил фразу Норс.

Движение головы Шрайля привлекло его внимание, и он повернулся. Мгновение оптиматы смотрели друг на друга через отражатели. На лице Шрайля краснело небольшое пятнышко, у самого носа. «Странно, – подумал он, – у нас ведь не может быть изъянов. Не может же это быть признаком ферментного дисбаланса».

– Ну, и что же это? – настойчиво спросил Шрайль.

– У тебя пятно на носу, – не сдержался Норс.

Шрайль вытаращился на него.

– Ты заметил это, читая отчет о модификации эмбриона Дюрантов? – уточнила Калапина.

– А?.. Нет, конечно же, нет.

– Тогда что ты обнаружил?

– Ну, кажется достаточно очевидным, что модификацию Поттера можно повторить, если учитывать тип эмбриона и надлежащее введение протамина спермы.

Шрайль вздрогнул.

– Ход вмешательства восстановлен? – спросила Калапина.

– Не полностью, но в общих чертах – да.

– Поттер мог бы повторить такое?

– Пожалуй, даже Свенгаарду хватило бы ума.

– Спаси и сохрани, – пробормотала Калапина. Это было ритуальное изречение, каковые оптиматы произносили незаметно для самих себя, но сейчас эти слова вырвались неожиданно для самой Калапины, и слово «сохрани» словно обожгло ее уста.

Она отвернулась.

– Где Макс? – простонал Шрайль.

– Макс работает. Он занятой человек, – усмехнулся Норс. Хныканье Шрайля его веселило.

Шрайль посмотрел на сканеры наблюдателей, думая обо всех собратьях, следивших за ними: о Деятелях, видевших в этой ситуации вызов своему гению, не осознававших угрозу в полной мере; об Эмоционалах – боязливых жалобщиках, почти неспособных действовать из-за чувства вины; о Циниках, заинтересованных новой игрой (Шрайль точно знал – большинство наблюдателей были из Циников); о Гедонистах, разгневанных нынешним чрезвычайным положением – оно ведь могло сказаться на качестве их развлечений; об Изнеженных, для которых все происходящее – повод похихикать.

«Не следует ли сейчас начать формировать новую партию? – спросил себя Шрайль. – Может, пора уже создать партию Жестоких, которыми движет лишь инстинкт самосохранения? Могу поспорить, что ни Норс, ни Калапина о таком даже не задумывались».

Он снова вздрогнул.

– Макс звонит, – сказала Калапина. – У меня его вызов висит на дисплее.

Шрайль и Норс активировали свои дубликаторы канала, и перед ними возникла крепкая мускулистая фигура Оллгуда.

– Докладываю, – объявил начальник безопасности.

Калапина всмотрелась в его лицо. Оллгуд выглядел непривычно растерянным, напуганным.

– Что с Поттером? – спросил Норс.

Оллгуд моргнул.

– Почему он медлит? – спросил Шрайль.

– Трепещет, – сказала Калапина.

– Трепет есть следствие страха, – возразил Шрайль. – Возможно, он хочет нам что-то показать или рассказать – что-то потенциально важное, полагаю, – но не решается. Я прав, Макс?

Оллгуд молча переводил взгляд с одного оптимата на другого. Снова они показались ему безнадежно увязшими в безвременьи, бесконечной игре слов и досужего поиска данных, данных и еще раз данных. Такое вот побочное действие бесконечной жизни – чрезмерная тяга к мелочам. На сей раз Макс надеялся, что из своего блаженного стазиса оптиматы не выйдут.

– Где Поттер? – требовательно спросил Норс.

Оллгуд сглотнул.

– Поттер… временно вне нашей досягаемости. – Он знал, что сейчас лучше не лгать и не увиливать.

– Ускользнул? – спросил Шрайль.

– Но как? – удивился Норс.

– Там было… насилие, – сказал Оллгуд.

– Покажите нам это насилие, – отчеканил Шрайль.

– Незачем, – вмешалась Калапина. – Я поверю Максу на слово.

– Ты сомневаешься в Максе? – спросил Норс.

– Ничуть, – ответил Шрайль. – Но я должен посмотреть.

– Как ты можешь? – спросила Калапина.

– Уйдите, если хотите, – обронил Шрайль; слова словно по очереди вырывались из него, – а я… я посмотрю… на это насилие.

Он вновь посмотрел на Макса:

– Ну так что, Макс?

У Оллгуда пересохло во рту. Такого развития событий он не ожидал.

– Это произошло, – сказал Норс. – Шрайль, достаточно того, что мы этого знаем.

– Конечно, произошло. Я видел отметку о редакции записи на наших каналах. Сейчас я хочу обойти предохранительный клапан, который защищает наши чувства… – Шрайль фыркнул. – Чувства!

Из голоса Шрайля пропала всякая плаксивость, и Норс удивленно уставился на него.

Окинув быстрым взглядом сканеры, Шрайль заметил, что многие отключились. Без сомнения, сейчас он был противен даже Циникам. Но некоторые все же остались. «Останутся ли до конца?» – спросил он себя.

– Макс, покажи насилие, – приказал Шрайль.

Оллгуд растерянно пожал плечами. Норс развернул трон спинкой к экрану. Калапина прикрыла ладонями глаза.

– Как прикажете, – сказал Оллгуд. Его лицо исчезло. На экране возникла площадь, зажатая высотками без окон. С высоты были видны две крошечные фигурки, кружившие у фонтана на площади. Фигурки остановились, и увеличение позволило различить их лица: Поттера и неизвестного – странного человека с жуткими, пугащими холодными глазами.

Камера отдалилась, и из аллеи показались два других человека, с бумажными свертками в руках. За ними – воспитательница, следом – стайка ребятишек.

Поттер вдруг сорвался с места, обходя детей; его сопровождающий стремительно обогнул фонтан.

Шрайль глянул на Калапину, и поймал ее взгляд сквозь пальцы – она тоже смотрела.

Пронзительный визг заставил его снова посмотреть на экран.

Спутник Поттера обернулся монстром. Он разоблачился, и из груди показался молочно-белый купол, который тут же вспыхнул ярким светом.

Экран погас, снова ожил и показал сцену немного под другим углом. Быстрый взгляд обличил, что Калапина прекратила притворство с закрытием глаз и внимательно наблюдает за действом. Норс тоже, как оказалось, смотрел видео через плечо, в зеркале. Новый всплеск огня прорвался из фигуры на экране; с неба посыпались аэрокары.

– Это киборг, – изрек Шрайль. – Знайте об этом, раз уж все равно смотрите.

Видео боя в переулке из пластосплава выродилось до неясного мельтешения каких-то расплывчатых фигур, но центр ужаса оставался единственным, узнаваемым. Молнии то и дело выстреливали из фигуры киборга, неотвратимо ступающей по площади. Когда один из патрульных автомобилей выскочил из переулка, оставив на мостовой дымящуюся борозду, киборг стремительно развернулся к новому противнику, поднял руку с пальцами, превратившимися в бесноватые электрические хлысты, и обрушил огонь на машину. Взрыв разорвал ее надвое. Одна половина ударилась в здание, и рикошет бросил ее на киборга.

Площадь озарил дикий сполох сильнейшего энергетического выброса, наконец-то поглотившего атакующего и вместе с ним большую часть его противников. Смерть собрала щедрый урожай.

Шрайль поднял глаза: все камеры горели красным – то есть, все фракции оптиматов, не пожелав досматривать сцену до конца, отключились от трансляции.

Калапина кашлянула и произнесла:

– Поттер вошел вон в то здание справа.

– Это все, что ты можешь сказать? – спросил Шрайль. Норс повернул свой трон и посмотрел на него круглыми глазами.

– Разве было неинтересно? – снова спросил Шрайль.

– Интересно?! – возмутился Норс.

– Это называется войной, – сказал Шрайль.

На экране снова появилось лицо Оллгуда. Он смотрел на них, пытаясь скрыть волнение.

«Естественно, и ему любопытно увидеть нашу реакцию», – подумал Шрайль.

– Ты знаешь о нашем оружии, Макс? – спросил он.

– Все эти разговоры об оружии и насилии мне отвратительны, – вмешался Норс. – Что в этом хорошего?

– И все-таки: зачем нам оружие, если мы не собираемся его использовать? – продолжал Шрайль. – Что скажешь, Макс?

– Я знаю о вашем оружии, – смиренно отозвался Оллгуд. – Оно будет использовано лишь в крайнем случае, для защиты ваших персон.

– Конечно, у нас есть оружие! – крикнул Норс. – Почему мы должны обсуждать…

– Норс, ты ведешь себя неподобающим образом, – одернула его Калапина.

Оптимат вжался в трон, вцепившись пальцами в подлокотники. Неподобающим образом!

– Давайте еще раз пробежимся по главному, – предложил Шрайль. – Мы знали, что киборги существуют. Они постоянно ускользают от нас, редактируют трансляции сканеров, им сочувствует народ. Мы видим, что они готовы пожертвовать отдельными единицами ради общего блага.

Норс уставился на него, выкатив глаза, ловя каждое его слово.

– Мы, в свою очередь, – продолжал Шрайль, – разучились применять силу.

Норс возмущенно рыкнул.

– Если вы применяете против человека оружие, – продолжал размышлять Шрайль, – кто несет ответственность: оружие или его владелец?

– Объяснись, – прошептала Калапина.

Шрайль указал на Оллгуда.

– Вот оно, наше оружие. Мы использовали его бессчетное количество раз, до тех пор, пока оно не научилось действовать по своему разумению. Мы не разучились применять силу, мы забыли о том, что она у нас есть.

– Какая мерзость! – бросил Норс.

– Посмотрите же, – изрек Шрайль, указывая на вновь ожившие камеры наблюдения у себя над головой. – Вот вам нагляднейшее доказательство. Когда еще столько оптиматов следило за тем, чем занят Триумвират у своего шара-оракула?

Несколько индикаторов присутствия в сети замигали и погасли, но вскоре они снова загорелись – маскируясь в новом притоке зрителей.

Оллгуд, следя с экрана, чувствовал себя всецело зачарованным. Острое ощущение в груди мешало ему глубоко дышать, но он не замечал этого. Оптиматы интересовались чьей-то смертью и уличным насилием! После игры в эвфемизмы длиною в жизнь, Максу даже мысль о подобном казалась невозможной. И вот – все вмиг переменилось. И это сверхдолгожители, не способные совершить неправильный поступок! Интересно, что у них сейчас в головах?

Шрайль, обычно молчаливый и наблюдательный, взглянул на Оллгуда и сказал:

– Кто от нас ускользнул, Макс?

Оллгуд потерял дар речи.

– Дюранты пропали, – перечислял Шрайль, – Свенгаарда так и не нашли. Кто-то еще?

– Нет, больше никто, Шрайль. Никто.

– Мы хотим, чтобы всех беглецов нашли и доставили сюда.

– Конечно, Шрайль.

– Живыми, – добавила Калапина.

– Живыми, Калапина, – бледным эхом откликнулся Оллгуд.

– Если это, конечно, возможно, – бросил Шрайль, и Макс кивнул:

– Приложим все силы, Шрайль.

– Возвращайся к своей работе.

Окно видеосвязи погасло.

Шрайль начал перебирать кнопки на панели управления в подлокотнике трона.

– Что ты делаешь? – спросил его Норс, с неудовольствием отметив раздражение в собственном голосе.

– Удаляю программы цензуры, которые исключали детальную информацию о насилии, – объяснил Шрайль. – Настало время посмотреть, что на самом деле представляют земли, которыми мы правим.

Норс вздохнул.

– Если ты считаешь это необходимым.

– Я не считаю. Я знаю, что это необходимо.

– Очень интересно, – пробормотала Калапина. Норс посмотрел на нее.

– Что тебе кажется интересным в этой мерзости?

– То, что меня это приводит в восторг, – ответила она. – Вот что самое интересное.

Норс повернул трон спиной к ней, затем посмотрел на Шрайля и отчетливо увидел дефект у него на лице – пятно возле носа.

Глава 12

Для Свенгаарда, выросшего в упорядоченном мире оптиматов, сама мысль о том, что они могут ошибаться, была еретической, и он старательно гнал ее от себя. Ошибаться могут лишь смертные, низший класс. Но только не оптиматы. Этого просто не может быть.

Напротив Свена, в первых лучах рассвета, падавших сквозь узкие щели в куполе потолка, сидел хирург. Свенгаард узнал его – Тур Иган, один из лучших генных инженеров Центра, которому доверяли самые сложные случаи, требующие особого подхода.

Комната, которую они занимали, представляла собой небольшое пространство меж стен воздуховода в подвале каскадного жилого комплекса. Свенгаард сидел в довольно удобном кресле, но его руки и ноги были связаны. Множество людей протискивалось мимо небольшого столика, за которым сидел Иган. Все присутствующие несли странные на вид посылки и по большей части игнорировали как доктора, так и его спутника.

Свенгаард изучал темные, напряженные черты Игана. Морщины на лице мужчины выдавали начало ферментативного дисбаланса. Иган начинал стареть. Но глаза его все еще были голубого цвета летнего неба – молоды, как и прежде.

– Ты должен выбрать чью-то сторону, – произнес он.

Свенгаард на секунду отвлекся. Мимо, будто в фантасмагорическом сне, неспешно прошел мужчина с позолоченным стальным шаром в руках. Из его нагрудного кармана свисала короткая серебряная цепочка, на которой качался амулет плодородия в форме фаллоса.

– Ответь мне, – настойчиво отчеканил Иган.

Люди продолжали проходить через тесную комнатку. Тот факт, что все они были в одинаковой форме, действовал Свенгаарду на нервы. Кто они? Из общества подпольных родителей – это очевидно. Но кто?..

Идущая мимо женщина задела доктора. Свенгаард изучил ослепительную улыбку на ее черном лице. Генотип Жk411118zЦ – она походила на Поттера как родная сестра, разве что кожа еще более темного оттенка – ошибка в калибровке. На правом запястье у нее красовался браслет из светлых человеческих волос. Свенгаард продолжал смотреть на варварское украшение, пока женщина не скрылась за углом.

– Противостояние перешло в открытую фазу, – сказал Иган. – Можете мне поверить: от принятого сегодня решения во многом зависит ваша жизнь.

«Моя жизнь?» – с недоумением подумал Свенгаард. Он попытался осмыслить свою жизнь, понять, в чем она, собственно, состоит. У него была третья жена или, скорее, подруга, женщина, которой так же, как и ему, каждый раз отвечали отказом на заявки о продолжении рода. Он даже не смог сейчас вспомнить, как она выглядит – ее черты растворились в образах подруг и жен, которых доктор знал ранее.

«Нет, нельзя сказать, что она – моя жизнь. Тогда кто?»

Он устал. Кости ломило от наркотиков, которые похитители ввели ему ночью. Он помнил руки, схватившие его, удушье, последний взгляд в стену, в которой внезапно оказался дверной проем, и свет. Он помнил, как очнулся здесь. И вот он сидит напротив Игана.

– Я ничего не скрываю, – продолжил Иган. – Я рассказал все. Поттеру едва удалось спасти свою жизнь. Уже выписан ордер на его арест. Медсестра, которая ассистировала вам за компьютером, мертва. Многие погибли. И погибнет еще больше людей. Потому что они должны быть уверены, понимаете? Они не могут положиться на волю случая.

«Что есть моя жизнь?» – продолжал размышлять Свенгаард. Он думал о своей уютной квартире, о безделушках и развлекательных видео, о научных справочниках, о друзьях, о безопасной рабочей рутине, которую обеспечивала его должность.

– Но куда я пойду? – спросил он.

– Место уже приготовлено.

– От них невозможно спрятаться, – возразил Свенгаард. Произнеся эти слова, он впервые осознал, насколько глубока его неприязнь к оптиматам.

– Безопасных мест много, – ответил Иган. – Они только изображают из себя сверхлюдей. На деле их власть опирается на технологии – машины, компьютеры, – и секретную службу наблюдения.

Но машины и компьютеры ведь можно перенастроить и использовать для иных целей. К тому же, оптиматы зависят от народа в осуществлении своего права на легитимные акты насилия.

Свенгаард покачал головой:

– Это все чепуха.

– Если бы не одно «но», – ответил Иган. – Они, так же, как и все люди, – разные. Мы знаем это точно по опыту.

– Но зачем бы им делать то, в чем вы их обвиняете? – запротестовал Свенгаард. – Это неразумно. Они хорошо к нам относятся.

– Единственный их интерес – продолжать свое существование, – объяснил Иган. – Они как канатоходцы. Пока все спокойно и неизменно, они могут идти… сколь угодно долго. Но малейшая перемена для них губительна, они становятся уязвимыми, как простые смертные, игрушкой в руках Природы. Поэтому Природы не должно быть в принципе, по крайней мере той, которую они не могут контролировать.

– Я в это не верю, – настаивал Свенгаард. – Они любят нас и заботятся о нас. Сколько всего они для нас сделали, только посмотрите!

– Я уже смотрел. – Иган покачал головой. Свенгаард оказался еще глупее, чем они ожидали. Он отвергал все аргументы, отказываясь пересмотреть старые догматы.

– Вы хотите, чтобы они сдались, – обвинил Свенгаард. – Почему?..

– Потому что они лишили нас эволюции, – ответил Иган.

Свенгаард уставился на него.

– Что?..

– Они стали единственными свободными людьми в нашем мире, – сказал Иган. – Но индивидуумы не эволюционируют. Эволюция – для популяций, а не индивидуумов. А популяции у нас нет.

– Но народ…

– Народ! Кому из нас позволено спариваться? – Иган покачал головой. – Ну ты же сам – генный инженер? Неужто ты не уловил основное правило?

– Правило? Какое правило? О чем вы? – Свенгаард попытался встать со стула, проклиная связывающие его путы. Руки и ноги онемели.

– Оптиматы подчиняются только одному правилу в отношении продолжения рода, – сказал Иган. – Правило это – усреднение. Они допускают случайное скрещивание с усредненным организмом, чтобы подавить возможное возникновение уникальных особей. Но уникальным не разрешается размножаться.

Свенгаард покачал головой.

– Не верю, – повторил он, чувствуя, как сомнения все же закрадываются в его разум. Например, его случай: какую бы партнершу он ни выбрал, ему всегда отказывали в праве на размножение. Он сам проверил генетические пары, обнаружив комбинации, которые, как он мог бы поклясться, были плодовитыми, но оптиматы молвили веское «нет».

– Но, смотрю, начинаете верить, – подметил Иган.

– Но подумайте о том, какую долгую жизнь они нам дают, – сказал Свенгаард. – Я могу рассчитывать прожить почти двести лет.

– Это все благодаря медицинской науке, а не оптиматам, – ответил Иган. – Все дело в чрезвычайно тонкой стимуляции организма ферментами. Вкупе с планомерной жизнью, в которой эмоции сведены к минимуму, специальными гимнастическими упражнениями и индивидуальной диетой. Все это можно применить к большинству людей.

– Даже жизнь… вечную? – шепотом спросил Свенгаард.

– Нет. Не вечную, но – долгую, намного дольше, чем сейчас. Мне, например, скоро исполнится четыреста лет, и таких, как я, много. Почти четыреста прекрасных лет, – сказал он, вспомнив язвительную подколку Калапины и надменный смех Норса.

– Четыреста лет – вам? – не поверил Свенгаард.

– Согласен, это не идет ни в какое сравнение с тысячелетними жизнями оптиматов. Но практически каждый мог бы просуществовать столько же, достичь тех же лет… если бы они позволили.

– Почему же не позволяют?..

– Так они могут предложить своим верным слугам более долгую жизнь, – объяснил Иган, – в награду за оказанные услуги. В противном случае у них не было бы средств купить нас. И вы сами это осознаете! Вот почему вы служите им всю свою жизнь.

Свенгаард посмотрел на свои связанные руки. «Это ли моя жизнь? В оковах, в путах? Кому нужны эти связанные руки?..»

– Видели бы вы, как смеялся Норс, услышав про мои жалкие четыреста лет, – сказал Иган.

– Норс?

– Да, Норс из Триумвирата, Норс – циник, Норс, проживший более сорока тысяч лет! Почему, по-вашему, Норс является циником? – спросил Иган, – Есть и постарше оптиматы. Гораздо старше. Большинство из них – не циники.

– Не понимаю, – признался Свенгаард. Он уставился на Игана, чувствуя, что начинает сдаваться под давлением его аргументов.

– Я забыл, что вы не из Центра, – вздохнул Иган. – оптиматы разделились на группы, в зависимости от тех чувств, которые позволяют себе испытывать. Среди них есть Деятели, Эмоционалы, Циники, Гедонисты и Изнеженные. Через цинизм они приходят к гедонизму. Триумвират гонится за личными удовольствиями. Это тоже схема, и ничего хорошего в ней нет.

Иган изучал Свенгаарда, взвешивая эффект своих слов. Он столкнулся с существом довольно примитивным. Человек из средневековья, для которого Центр и оптиматы были primum mobile – первоосновой, вращавшей жернова небес. Превыше воли Центра – лишь воля Творца… для таких, как Свенгаард, оптимат и Творец – фигуры одного уровня. И тот, и другой – выше Луны и непогрешимы.

– Куда нам бежать? – спросил Свенгаард. – Здесь негде спрятаться. Они контролируют запасы ферментов. Стоит нам сунуться в аптечный пункт за пополнением – и нас схватят.

– У нас есть свои источники, – ответил Иган.

– Но зачем я вам? – спросил Свенгаард, не сводя глаз со своих оков.

– Потому что ты уникален, – объяснил Иган. – Ты нужен Поттеру. И ты знаешь об эмбрионе Дюрантов.

«Эмбрион, – подумал Свенгаард. – Что такого в этом эмбрионе? Всегда все упирается в него».

Он поднял голову и встретился взглядом с инженером.

– Вам трудно относиться к ним так, как я их вам описал, – прокомментировал Иган.

– Да.

– Они – чума, – заявил Иган. – Чума на нашу землю!

Горечь в его голосе потрясла Свенгаарда.

– Библейский Савл оборвал жизни тысяч, Давид – десятков тысяч, – продолжал Иган. – А оптиматы лишили развития все человечество.

Перед глазами Свенгаарда возникла широкая спина – здоровяк протиснулся в узкое пространство перед столиком.

– Ну как? – спросил он. В голосе явственно чувствовались тревога и нетерпение. Свенгаард попытался рассмотреть его, но путы не позволили ему сдвинуться. Оставалось изучать его широкую спину в сером пиджаке.

– Не знаю, – ответил Иган.

– У нас мало времени, – сказал новоприбывший. – Поттер закончил свою работу.

– И как прошло? – спросил Иган.

– Говорит, успешно. Он ввел ферменты для быстрого восстановления. Мать скоро будет готова к транспортировке. – Он, не оборачиваясь, указал толстым пальцем на Свенгаарда. – Что с этим?

– Возьмем с собой, – сказал Иган. – Чем сейчас занят Центр?

– Выдал ордер на арест всех хирургов.

– Уже? А доктора Хэнда уже схватили?

– Да, но он покончил с собой.

– Остановил сердце, – посетовал Иган. – Но другого пути не было. Нужно было любой ценой избежать допроса. И сколько нас осталось?

– Семеро.

– Включая Свенгаарда?

– С ним восемь.

– Пока мы будем держать Свенгаарда под стражей, – сказал Иган.

– Они начинают эвакуировать персонал из Ситака, – объявил мужчина.

Свенгаард почти не видел лица Игана, но понимал, что тот озадачен. Единственный видимый за широкой спиной глаз смотрел куда-то мимо Свенгаарда.

– Ну конечно, – сказал Иган.

– Да, они собираются уничтожить мегаполис.

– Не уничтожить, стерилизовать.

– Вы когда-нибудь слышали, как Оллгуд говорил о народе?

– Много раз. «Паразиты в норах». Этот тип уничтожит весь регион без колебаний. Все готово к переезду?

– Вполне.

– Пилот?

– Запрограммирован под наши задачи.

– Сделай Свенгаарду укол, чтобы молчал. В дороге некогда будет им заниматься.

Свенгаард напрягся.

Здоровяк повернулся. Свенгаард посмотрел вверх, в блестящие глаза, серые, расчетливые. Толстая рука поднялась, сжимая шприц, и коснулась его шеи. Свенгаард вздрогнул.

Он смотрел в эти серые глаза, разум туманился. В горле пересохло, язык прилип к небу. Попытался протестовать, но не смог вымолвить ни звука. Сознание сжималось в шар с центром в крошечном участке потолка со световыми отверстиями. Сцена гасла, кружилась, сжимаясь и сжимаясь, как бешеные глаза, постепенно сжимающиеся в щелочку.

И наконец Свенгаард погрузился в мягкие объятия тьмы.

Глава 13

Лисбет лежала на скамейке, а Генри сидел рядом с ней, держа ее за руку. В тесном пространстве грузового отсека кое-как разместились пятеро человек. Единственная светящаяся трубка над головой женщины заливала помещение болезненно-желтым светом. На скамье напротив Лисбет сидели доктор Иган и доктор Баумор. Под ними, прямо под ногами, лежал Свенгаард – связанный по рукам и ногам, без сознания и с кляпом во рту.

Харви сказал, что снаружи уже стемнело. Лисбет подумала, что, должно быть, они миновали значительную часть пути. Ее мутило, швы на животе болели. Но мысль о том, что она носит в себе сына, вселяла странную уверенность, даже удовлетворенность. Поттер заверил ее, что во время вынашивания она, скорее всего, сможет обойтись без ферментов. Очевидно, он считал, что эмбрион перенесут обратно в чан, когда они доберутся до места. Но она знала, что будет возражать. Она хотела выносить своего сына сама. Тысячи лет женщины не делали этого, но она хотела.

– Мы набираем скорость, – подал голос Иган. – Должно быть, тоннели уже позади.

– Будут ли блокпосты? – спросил Баумор.

– Даже не сомневаюсь.

Харви почувствовал на себе правоту слов Игана – на поворотах их прижимало, да и воздух гораздо активнее циркулировал через вентиляционное отверстие над скамьей, где лежала Лисбет. Машина двигалась быстро и гладко, без прежних рывков. Ревели турбины, и он чувствовал запах несгоревшего топлива.

Блокпосты? Служба безопасности будет использовать все средства, чтобы никто не сбежал из Ситака. Ему стало интересно, что произойдет с мегаполисом. Хирурги говорили о газе в вентиляции, о шумовых ловушках. У Центра много оружия, говорили они. Харви вытянул руку, чтобы придержать жену на крутом повороте.

Лисбет носила в себе их сына, и он не понимал, как к этому относиться. Это было странно. Не непристойно или отвратительно… Просто странно. Инстинктивно он огляделся в поисках опасностей, от которых ему стоило бы ее защитить. Но вокруг был только бокс, в котором пахло застарелым потом и топливом.

– А что за груз мы везем? – поинтересовался Баумор.

– Всего понемногу, – откликнулся Иган. – Детали станков, антиквариат, разную мелочевку. Грузили все подряд, лишь бы забить фуру по максимуму и сойти за настоящих перевозчиков.

«Разную мелочевку», – повторил про себя Харви. Очаровательное определение. Разная мелочевка, всего понемногу. Они везли части вещей, которые, возможно, никогда не будут собраны.

Лисбет робко сжала его руку.

– Харви?

Он наклонился к жене.

– Да, дорогая.

– Чувствую себя так… чудно́.

Харви бросил отчаянный взгляд на двух докторов.

– С вашей женой все будет в порядке, – заверил его Иган.

– Харви, мне страшно, – сказала Лисбет. – Мы не пройдем.

– Не говорите так, – бросил Иган.

Она подняла голову и заметила, что генный хирург изучающе смотрит на нее. Его глаза на худом надменном лице сверкали как скальпель. «Тоже киборг?» – подумала она. От этого взгляда ей было не по себе..

– Я не о себе забочусь! – прошипела она. – Но как же мой сын?

– Вам лучше успокоиться, – предупредил Иган.

– Я не могу, – возразила она. – По-моему, мы обречены.

– Не стоит так переживать, – попытался успокоить ее Иган. – Наш водитель – лучший из киборгов.

– Он никогда не проедет мимо них, – простонала Лисбет.

– Помолчите, – отрезал Иган.

Харви наконец-то нашел объект, от которого можно было защитить супругу.

– Не разговаривай с ней так! – рыкнул он.

– И вы туда же, Дюрант, – страдальчески ответил Иган. – Говорите тише. Вы не хуже меня знаете, что на пути будут станции прослушки. Сейчас мы должны молчать.

– Ничто не ускользнет от них сегодня, – прошептала Лисбет.

– Наш водитель – не более чем оболочка из плоти вокруг компьютера, – сказал Иган. – В его программе есть только эта задача. Если кто-то и сможет нас провести, то это он.

– Если кто-то сможет… – пробормотала Лисбет и всхлипнула. Ее тело содрогнулось от сдавленных рыданий.

– Посмотрите, что вы наделали! – воскликнул Харви.

Иган вздохнул, порылся в карманах и протянул Харви капсулу.

– Пусть выпьет, – сказал он.

– Что это? – настойчиво спросил Харви.

– Просто успокоительное.

– Не хочу я успокоительное, – всхлипнула Лисбет.

– Это для вашего же блага, дорогая, – пытался убедить ее Иган. – Эмбрион может сместиться. После операции нужно сохранять покой.

– Она не хочет, – гневно бросил Харви. Его глаза горели яростью.

– Она должна, – настоял Иган.

– Нет, если она не хочет.

Иган попытался их вразумить:

– Харви, я просто пытаюсь спасти вам жизнь. Я понимаю, что вы не в себе…

– Ты, черт возьми, прав! Я зол! Я устал от приказов!

– Если я вас чем-то обидел, простите, – сказал Иган. – Но я должен сообщить, что ваша реакция обусловлена вашим генным формированием. У вас избыток мужского защитного инстинкта. С вашей женой все будет в порядке. Это успокоительное безвредно. У нее истерика, потому что в ней сильна материнская составляющая. Это изъян вашего генотипа, но с вами все будет хорошо, если вы будете сохранять спокойствие.

– Изъян?! – вспылил Харви. – Да я об заклад бьюсь, что вы сами стерри, у которого никогда…

– Достаточно, – прогрохотал вдруг второй хирург.

Харви посмотрел на Баумора, в его прищуренные глаза на эльфийском лице, будто приставленном к грузному корпусу. Хирург казался мощным, опасным, а лицо – нечеловеческим.

– Мы не можем позволить себе сейчас ссориться, – продолжил Баумор. – Возможно, где-то рядом блокпост. А там наверняка есть прослушка.

– У нас нет изъянов, – огрызнулся Харви.

– Возможно, так и есть, – сказал Иган. – Но вы оба уменьшаете шансы на успех. Если один из вас сломается на блокпосте, нам конец. – На этот раз он сам протянул капсулу Лисбет. – Возьмите, прошу вас. Это безвредное успокоительное, уверяю вас.

Лисбет робко взяла капсулу. Она была мягкой и холодной, отвратительной на ощупь. Хотелось отшвырнуть ее. Но Харви нежно коснулся ее щеки:

– Послушай его. Ради ребенка.

Она поднесла капсулу ко рту и послушно проглотила. Если Харви согласен, все будет в порядке. Но ее беспокоил оскорбленный, задумчивый взгляд мужа.

– А теперь расслабьтесь, – сказал Иган. – Лекарство подействует очень быстро. Три-четыре минуты, и вы успокоитесь. – Он откинулся назад и посмотрел вниз, на Свенгаарда. Связанный, он, казалось, все еще не пришел в себя – грудь мерно поднималась и опускалась в такт дыханию.

…В течение всего, теперь уже продолжительного, как казалось доктору Свенгаарду, времени, он ощущал нарастающее чувство голода и забытья, и раскачивающее движение, которое прокатывало его тело о какую-то твердую поверхность. Похоже, он находился в каком-то транспортнике, движущемся с большой скоростью – запах пота неприятно давил на обоняние, рев турбин закладывал уши. Нервы сдавали; сквозь неподвластные ему веки доктор улавливал свет, тусклый и мерцающий. Он почувствовал колющий губы кляп и путы на руках и ногах

Свенгаард открыл глаза.

На мгновение все расплылось, но затем он понял, что смотрит на какой-то потолок и крошечную лампу в углу, под которой виднелись решетка коммуникатора и алый аварийный датчик. Потолок, казалось, нависал слишком близко к лицу, а где-то справа от него маячила размытая фигура – вытянутая прямо над ним, покачивающаяся нога. Слабый рассеянный свет в полумраке.

Рубиновый глаз датчика вдруг безумно замигал.

– Блокпост! – прошипел Иган. – Всем молчать!

Микроавтобус начал сбрасывать скорость. Ход автомобиля стал мягче, вой турбин пошел на спад, и наконец они встали.

Свенгаард судорожно осмотрелся. Над ним скамья, на ней – две фигуры. У его щеки грубый, необработанный кусок металла. Мягко, осторожно Свенгаард коснулся стального выступа, приподнял голову и попытался подцепить кляп. Металл слегка царапнул щеку, но Свенгаарду было все равно. Еще одно движение, и лента, крепившая кляп, спустилась еще на миллиметр. Он проверил обстановку, увидел лицо Лисбет, закрытые глаза, руки, прижатые к губам. В ее лице читался страх.

Свенгаард снова шевельнул головой.

Где-то вдалеке послышались голоса: какие-то вопросы, чье-то бормотание в ответ.

Лисбет опустила руки. Ее губы беззвучно задвигались.

Голоса смолкли.

Микроавтобус тронулся с места.

Свенгаард дернул головой. Повязка, удерживавшая кляп, сдвинулась, доктор выплюнул кляп и заорал:

– На помощь! Помогите! Я в заложниках! Помогите мне!

Иган и Баумор подскочили, Лисбет закричала «О нет!».

Харви рванулся вперед и нанес удар Свенгаарду в челюсть, другой рукой запечатав ему рот. Все замерли в страшном ожидании, пока автомобиль набирал скорость.

Из коммуникатора раздался голос пилота:

– Что у вас там происходит? Неужели вам так трудно соблюсти простейшие меры предосторожности?

Обвиняющий – и в то же время бесстрастный, – тон голоса киборга заставил Харви замереть. Ему было интересно, почему пилот к ним обратился, вместо того чтобы объявить, пойманы они или нет. Потом он понял, что Свенгаард лежит у его ног без сознания. Он почувствовал дикий порыв задушить его на месте – невольно скрючив пальцы, будто те уже вцепились в глотку доктора.

– Они нас услышали? – прошептал Иган.

– Очевидно, нет, – ответил пилот. Его голос казался хриплым из-за посредничества коммуникатора. – Я не наблюдаю за нами хвоста. Постарайтесь вести себя осмотрительнее. И все-таки, что случилось?

– Свенгаард очнулся раньше, чем следовало.

– У него же кляп.

– Он… сумел его снять.

– Возможно, следует убить его. Очевидно, от него больше вреда, чем пользы.

Харви отступил от Свенгаарда. Стоило киборгу предложить такой вариант, как у него враз пропало всякое желание убивать доктора. Ему стало интересно, кто находился в кабине; все киборги звучали одинаково, но голос пилота звучал даже более машинным, чем можно было ожидать.

– Мы подумаем, что можно сделать, – ответил Иган.

– Свенгаард стабилен?

– Да, он потерял сознание. Больше не побеспокоит.

– Не вашими стараниями, – бросил Харви, глядя на Игана. – А ведь вы сидели ближе всех к нему.

Иган побледнел, вспомнив, как даже не успел пошевелиться, а Харви уже вырубил доктора и заткнул ему рот. Въедливость Дюранта разожгла в нем пламень гнева. По какому праву этот плебей отчитывает его?

– Сожалею, что я не сторонник насилия, – отрезал он.

– Пора пересмотреть свои принципы, – бросил Харви. Он почувствовал руку Лисбет на плече, позволил ей усадить себя назад на скамейку. – Если у вас еще осталось вещество, которым усыпили Свенгаарда, лучше дать ему еще порцию.

Иган проглотил обиду.

– Ампулы в сумке под нашей скамейкой, – сказал Баумор. – Разумное предложение.

Неохотно Иган нащупал шприц и ввел Свенгаарду новую дозу снотворного.

Коммуникатор рявнул голосом водителя:

– Внимание! Если преследования нет, это не значит, что они не слышали крик. Перехожу на план «гамма».

– Кто он такой? – прошептал Харви.

– Я не видел его, – сказал Баумор и призадумался над вопросом Дюранта. Голос водителя и впрямь звучал странно, слишком неестественно – даже для киборга. Им сказали, что он запрограммирован на побег. Хорошо бы все же взглянуть на него.

– Что такое «план гамма»? – всполошилась Лисбет.

– Мы отказываемся от ранее выбранного маршрута, – сказал Баумор, уставившись на стену перед собой. Отказ от маршрута означал, что теперь они полностью зависят от водителя-киборга… и тех ячеек подполья, что еще были доступны. Любая из этих ячеек могла быть скомпрометирована. Обычно спокойный Баумор встревожился.

– Эй, водитель! – окликнул Харви.

– Молчать, – осадил его киборг.

– Придерживайтесь изначального плана, – приказал Харви. – У них есть оборудование для жены…

– Безопасность вашей жены не является для меня приоритетом, – ответил водитель. – Элементы на подготовленном маршруте не должны быть обнаружены. Не отвлекайте меня. Я следую плану «Гамма».

– Полегче, – сказал Баумор, когда Харви подскочил со скамейки. – Что ты можешь сделать, Дюрант?

Харви снова сел и нашел руку Лисбет. Жена подала сигнал: Не горячись. Читай врачей. Они тоже напуганы… и обеспокоены.

Я беспокоюсь только о тебе, ответил Харви.

«Так, значит, безопасность женщины – и, вероятно, безопасность всех нас – не первостепенна, – подумал Баумор. – В чем же тогда главная цель? Какая программа у этого компьютера?»

Глава 14

Зал Триумвирата был пуст, и только Норс сидел на своем троне и наблюдал за лучами, датчиками и перемигивающими огоньками, возвещавшими о делах народа. Сигналы подсказали ему, что в полушарии наступила ночь – темнота расползлась по глобусу от Ситака до мегаполиса Н’Скотия. Темнота словно знаменовала некую угрозу, и Норсу захотелось, чтобы Шрайль и Калапина вернулись поскорее.

Загорелся экран видосообщения. Норс повернулся к нему и увидел Макса Оллгуда. Начальник службы безопасности поклонился оптимату.

– Докладывай, – приказал Норс.

– Восточный блокпост Ситака сообщает, что через него только что прошла грузовая фура с подозрительным грузом, Норс. Шумом турбин маскировались посторонние звуки, которые мы расшифровали. Это были звуки дыхания пяти человек, которые прятались в грузовом отсеке. Когда автомобиль тронулся с места, внутри раздались голоса. Следуя вашим указаниям, мы установили трекеры слежения и теперь ведем наблюдение. Какие будут указания?

«Начинается, – понял Норс. – И я здесь один».

Он скользнул взглядом по панелям управления, отыскал курсор связи с восточным блокпостом. Автомобиль маленькой зеленой точкой двигался по линии, обозначавшей трассу. Норс прочитал сформированный компьютером отчет о происшествии, подверг его общему вероятностному машинному анализу. Графики, предъявленные ему, все как один говорили о том, что надвигается катастрофа.

– Голоса идентифицированы, Норс, – сказал Оллгуд. – Голосовые отпечатки принадлежат…

– Свенгаарду и Лисбет Дюрант, – закончил за начальника безопасности оптимат.

– Видимо, там же и ее муж.

Логические выводы Оллгуда начали раздражать Норса. Он сдержал гнев, подметив, что Макс проигнорировал правило обращаться к оптимату по имени. Промах небольшой, но значимый – Оллгуд, казалось, сам этого не заметил.

– Остаются двое неопознанных, – сказал Норс.

– Но мы можем сделать разумное предположение… Норс.

Оптимат взглянул на диаграммы вероятности.

– Два наших фармацевта.

– Одним из них может быть Поттер, Норс.

Норс покачал головой.

– Поттер все еще в Ситаке.

– Возможно, у них есть переносной резервуар для эмбриона, Норс, – сказал Оллгуд, – но мы не засекли аппаратуру такого типа.

– Вы бы не услышали механизм, – объяснил Норс. – А если бы и услышали, все равно не смогли бы опознать.

Норс посмотрел на сканеры – все активированные – оптиматов, наблюдавших за глобусом. Что ночью, что днем каналы оставались забитыми. «Они понимают, что к чему, – подумал Норс. – Интересно, что они обо всем этом думают? Это их как-то встревожило или просто кажется занятным?»

Как и ожидалось, Оллгуд сказал:

– Я не уверен, что вполне понимаю, Норс…

– Понимание и не требуется, – перебил его оптимат, вглядываясь в лицо на экране. Оно казалось молодым, но Норс начал понимать: в Центре много молодых, но нет юных. Даже у стерри считывался возраст, если хорошо приглядеться. Он вдруг почувствовал себя стерри: это они наблюдали друг за другом, выискивая первые признаки старения и желая казаться цветущими на фоне других.

– Что прикажете, Норс? – спросил Оллгуд.

– Крики Свенгаарда говорят о том, что он пленник, – начал Норс. – Но нужно держать в голове, что это может быть уловкой. – Голос его звучал устало и смиренно.

– Должны ли мы уничтожить машину, Норс?

– Уничтожить… – Норс вздрогнул. – Нет, не сейчас. Ведите наблюдение. Объявите общую тревогу. Необходимо выяснить, куда они направляются. Фиксируйте и документируйте каждый контакт.

– Но если они ускользнут от нас, Норс, это может оказаться…

– Вы аннулировали их рецепты на ферментотерапию?

– Да, Норс.

– Тогда они не смогут уйти далеко… или исчезнуть надолго.

– Истинно так, Норс.

– Можешь идти, – отмахнулся оптимат.

Норс еще долго смотрел на потемневший экран. Уничтожить фургон? Это был бы конец. Он понял, что не хочет конца этой игры – никогда. Его охватили азарт и любопытство.

Раскрылся сегмент глобуса; вошла Калапина, сразу за ней – Шрайль. Взойдя на треугольную платформу, они заняли каждый свой трон. Никто не проронил ни слова. Они казались отстраненными, подозрительно спокойными. Глядя на них, Норс вспомнил искусственные грозы – гром и молния должны греметь и сверкать, не причиняя вреда населению.

– Не пора ли? – спросила Калапина.

Норс вздохнул.

Шрайль включил камеры, размещенные в горных районах. Дисплеи залил лунный свет, из динамиков защебетали птицы, зашелестели далекие кроны. Вдали, за рельефами, окутанными лунным ледяным сиянием, виднелись светящиеся линии и пятна – берега и бухты мегаполиса, опутанного сложной сетью дамб.

Калапина созерцала вид, невольно сравнивая огни с золотыми украшениями – теми символами праздного достатка, которые утратили для нее смысл еще много столетий назад. Почему же теперь они вспомнились? В конце концов, мегаполис – не диадема с алмазами, и уж точно – не игрушка.

Норс изучил проекции, показывающие деятельность людей, населявших Ситак.

– Ситуация нормальная… все готово, – сообщил он.

– Нормальная? – Шрайль насмешливо склонил голову.

– Кто из нас начнет? – шепотом спросила Калапина.

– Я, раз уж так долго ждал подобной оказии, – заявил Шрайль. Он повернул ручку, вставленную в подлокотник трона, поражаясь простоте жеста. Эта ручка и сила, которой она управляла, простояли без дела целую вечность, в отрыве от всей остальной системы. Но все, что им требовалось – направляемая волевым решением рука. Один поворот – и все, шестеренки крутятся.

Калапина наблюдала за происходящим на своих экранах: озаренные луной холмы, мегаполис за ними… живая игрушка, подчиненная ее прихотям. Ей доложили, что все до последнего члены обслуживающего персонала уже эвакуированы. Особо милые ее сердцу камушки извлечены из диадемы. Все остальные… что ж, туда им и дорога.

Тут и там среди скоплений огней начали появляться ослепительно-желтые вспышки. Дисплеи в зале замигали, когда отголосок разрушительных звуковых волн заставил горные камеры вибрировать. Свет начал гаснуть по всей окрестности – целыми районами разом. Низко стелющийся зеленый туман заволок низину, затопил долины, поглотил холмы.

И света не осталось. Только зеленая дымка ползла под бесстрастным лунным оком.

Шрайль следил за числовыми значениями, бесчувственными репортерами, которые просто считали остатки… нули. Где-то там сейчас умирают люди – в подземельях, на улицах, на работе, в постели.

Норс плакал.

«Они мертвы, все мертвы, – думал он. – Мертвы». Это слово казалось ему необычным, обезличенным. Это был термин, который можно применить к бактериям… или к сорнякам. Участок земли стерилизуют, прежде чем высаживать на нем прекрасные цветы. «Почему я плачу? – Он попытался вспомнить, плакал ли он когда-нибудь раньше. – Возможно, было время, когда я плакал, – думал он. – Но это было так давно. Давно… давно… давно… время… время… плакал… плакал… плакал». Эти слова внезапно потеряли смысл. «Вот в чем беда бесконечной жизни, – думал он. – При слишком частом повторении все теряет смысл».

Шрайль изучал зеленый туман на экранах. «Небольшой ремонт – и можно заселять народ, – думал он. – Мы заселим Ситак людьми безопасного типа». Но потом задумался, где они возьмут таких людей. Аналитика показывала, что Ситак – только один из очагов болезни. Симптомы везде были одинаковыми. Шрайль понимал, в чем изъян. Разрыв поколений.

Видимо, так дурно сказалось отчуждение поколений друг от друга. Нет традиций, и преемственности никакой – тоже, но люди все равно тянулись друг к другу, вопреки любым репрессиям. Устный фольклор народа свидетельствовал о том, сколь глубоко укоренилась эта потребность в сближении, в диалоге.

Шрайль процитировал про себя: «Когда Бог создал первого недовольного человека, он изгнал его из Центра».

«Но ведь это мы взрастили этот народ, – тут же подумалось ему. – Так зачем же мы взрастили его недовольным?»

Он повернулся и увидел, что Норс и Калапина плачут.

– Что вас так расстроило? – удивился он.

Лишь тишина была ему ответом.

Глава 15

Когда последняя воздушная эстакада осталась позади, автомобиль двинулся в сторону от проложенного сквозь гору тоннеля и свернул на Лестерское ответвление. Теперь путь лежал через заброшенные, превратившиеся в техногенные пустоши районы. Ответвлением крайне редко пользовались, ветра и дожди изрядно потрепали инфраструктуру. Не было здесь даже искусственного освещения – и только луна проливала бледный свет на ландшафт, да горели слепящие фары машины.

То и дело они проезжали какой-нибудь омнибус, битком набитый меланхоличными молчаливыми парочками, возвращающимися в Ситак из отпуска. Если бы кто-нибудь из них и заметил грузовик, они наверняка приняли бы его за обычный транспорт снабжения.

На повороте под курортным комплексом «Хомиш» водитель-киборг провел ряд корректировок подъемной силы. Движение стало жестким, плавность исчезла. Взревели турбины. Автомобиль свернул с дороги и понесся по размытой насыпи старого полотна, пробиваясь сквозь заросли рододендрона, подпрыгивая и сотрясаясь на каждой кочке.

Стиснутые внутри грузового отсека Дюранты крепко вцепились в скамью, стараясь не упасть.

– В чем дело? – крикнула Лисбет.

– Мы съехали с дороги, – пояснил водитель через коммуникатор. – Бояться нечего.

«Бояться нечего», – повторил про себя Харви. Это показалось ему забавным, и он подавил нервный смешок, понимая, что близок к истерике.

Водитель погасил внешние огни машины и теперь полагался на свет луны и свое инфракрасное зрение.

Глазами киборга дорога выглядела как след улитки в зарослях. Автомобиль держался этого пути еще два километра, поднимая ворох листьев и пыли, пока охотничья тропа не закончилась. Машина выехала на егерскую дорогу – колею из увядшей полыни и орляка, придавленных колесами патрульных машин, свернула направо и, как огромное древнее чудовище, с шипением и грохотом взлетела на вершину холма, где наконец остановилась.

Иган вскочил на ноги, приник губами к коммутатору и прошипел:

– Где мы?

Тишина.

– Это было глупо, – заметил Харви. – Ты же не знаешь, почему он остановился.

Иган проигнорировал окорбление. Глупо обижаться на мужлана-недоучку.

– Слышите же, он сгружает что-то. – Доктор обернулся к Харви, постучал ладонью по стенке ящика. – Вот только что?..

– Да сядь уже, – сказал Харви. Он толкнул Игана в грудь. Хирург попятился и рухнул на скамью. Лицо от гнева потемнело, глаза сверкнули гневом, он попытался встать, но Баумор остановил его, прошептав:

– Спокойно, дружище.

Инженер уселся обратно. Злобная гримаса сменилась терпеливым смирением.

– Странно, – заметил он, – как захлестывают эмоции, несмотря на…

– Это пройдет, – заверил Баумор.

Харви нашел руку Лисбет, сжал ее и просигналил: Грудь Игана твердая, как пластосплав. Я нащупал под курткой.

Думаешь, он киборг? – спросила его жена.

Дышит вроде нормально…

И не всегда контролирует свои эмоции. Я читаю его страх.

Да – но…

Будем осторожны с ним.

– Вам следует больше доверять нам, Дюрант, – произнес Баумор. – Доктор Иган просто сделал вывод, что водитель не станет везти груз, если шуметь небезопасно.

– А откуда мы знаем, кто сейчас разгружает фуру? – спросил Харви.

На широком спокойном лице Баумора промелькнула тревога.

Харви считал ее и улыбнулся.

Харви, спросила пальцами Лисбет, тебе не кажется, что…

Все в порядке, посигналил он в ответ. Снаружи – наш водитель. Я чую запахи дикой природы. Звуков борьбы нет. Киборгов без боя не взять.

Но где же мы, спросила Лисбет.

В горах, в дикой местности. Похоже, вдали от крупных трасс.

Внезапно их укрытие сдвинулось в сторону. Единственная лампа погасла, и посреди наступившего мрака стена за спиной Харви отвалилась. Он схватил Лисбет, развернулся и всмотрелся во мрак. Вдали мерцали огни мегаполиса, луна серебрила верхушки деревьев, веяло жухлой листвой и лесом – смолистый, сырой запах чащи, потревоженной фургоном. Чаща замерла, вокруг висела тишина, словно все кругом насторожилось, пыталось понять, чего ждать от пришельцев. И посреди этого великолепия возникла мрачная, темная фигура – их водитель.

– На выход, – приказал он.

Киборг повернулся. Лунный свет упал на его лицо, и Харви воскликнул:

– Глиссон!

– Приветствую, Дюрант, – откликнулся тот.

– А почему ты?

– Почему бы и нет? – ответил Глиссон. – Немедленно выбирайтесь отсюда.

– Но моя жена не может… – начал было Харви.

– Я знаю о вашей жене, мистер Дюрант. Времени прошло достаточно. Она может ходить, главное – не напрягаться.

Иган сказал на ухо Харви:

– С ней все будет в порядке. Помогите ей спуститься.

– Я… я чувствую себя нормально, – сказала Лисбет. – Давай.

Она положила руку на плечо Харви, и вместе они спустились на землю. Иган последовал за ними и спросил:

– Где мы?

– Остановка кое-где на пути кое-куда, – ответил Глиссон. – Что с вашим пленником?

– Он приходит в себя, – пробасил Баумор изнутри. – Помогите мне поднять его и вынести.

– Почему мы остановились? – спросил Харви.

– Впереди крутой подъем, – пояснил Глиссон. – Мы сбрасываем балласт. Наш транспорт не потянет такую нагрузку.

Баумор и Иган пронесли мимо них Свенгаарда и усадили его спиной к дереву рядом с дорогой.

– Подождите, пока я разгружусь, – сказал Глиссон. – Пока обсудите, следует ли нам брать Свенгаарда с собой.

Услышав свое имя, Свенгаард открыл глаза и удивленно посмотрел вдаль, на огни мегаполиса. Челюсть его, после удара Харви, болела, виски пульсировали от боли. Хотелось есть и пить, руки в путах онемели. В нос ударил запах хвои, и доктор громко чихнул.

– Может быть, нам и впрямь стоит избавиться от Свенгаарда, – сказал Иган.

– Думаю, не стоит, – возразил Баумор. – Он обучен, возможный союзник. Нам нужны ученые люди.

Свенгаард обернулся на голоса. Говорившие стояли возле длинной серебристой фуры, с кабиной, рассчитанной на двоих. С лязгом и скрежетом она отъехала почти на два метра, забуксовав в грязи.

– Итак, каков вердикт? – спросил он. – Убить его или оставить?

Харви сглотнул, почувствовал, как Лисбет схватила его за руку.

– Давайте немного подождем, – сказал Баумор.

– Если он не доставит нам больше неприятностей, – подчеркнул Иган.

– Мы всегда можем использовать его частично, – сказал Глиссон, – Или попытаться вырастить нового Свенгаарда и вновь подготовить его. – Киборг встал. – Не стоит рубить сплеча. У нас есть время подумать.

Свенгаард замер, потеряв дар речи от такого рационализма. «Какой жесткий – жестокий! – человек, – думал он. – Такой способен на любое насилие. Убийца».

– Тогда в кабину с ним, – сказал Глиссон. – Все в кабину. Мы должны добраться… – Киборг, не закончив мысль, посмотрел на мегаполис.

Свенгаард повернулся к далеким белым огням. В левой стороне мигнула золотая вспышка. За ней – другая. В безмятежных горах разгорался гигантский костер. Желтые вспышки одна за другой возникли и справа. Рокочущий грохот разнесся над округой, и фургон сочувственно загудел в ответ, резонируя со взрывной волной.

– Что происходит? – спросила Лисбет.

– Тихо! – сказал Глиссон, – Смотрите молча.

– О боги жизни! – прошептала она. – Что это?

– Мегаполис умирает, – ответил Баумор.

Фургон вновь задребезжал.

– Мне больно. – в слезах пожаловалась Лисбет.

– Черт бы их побрал! – бросил в сердцах Харви и притянул супругу к себе.

– Вам здесь всего лишь больно, – научающе декламировал Иган. – А там от этого умирают.

Зеленый туман пополз по холмам всего в десятке километров от беглецов. Волнами он устилал холмы, драгоценные огни города, золотистые вспышки, будто клубящийся прибой, шумящий в ночи.

– Вы знали, что они вытравят все газом? – отстраненно спросил Баумор.

– Знали, – бросил коротко Глиссон.

– Да и я догадывался. Они стерилизовали весь Ситак.

– Что это значит? – ошарашенно спросил Харви.

– Они открыли горные хранилища стерилизующего токсина высокой концентрации. Оттуда специальные турбины сгоняют его в долину, на город. Вдохнете хоть немного, и вы – гарантированный покойник, – пояснил Баумор.

Иган обернулся, посмотрел на доктора Свенгаарда.

– Вот деяния их – тех, кто нас любит и о нас печется, – сварливо заметил он.

– Что… что там происходит? – залопотал доктор.

– Вы что, оглохли? Или ослепли? Может, одно и второе – разом? Ваши ненаглядные оптиматы только что уничтожили всех жителей Ситака. У вас там остались близкие?

– Б-близкие? – переспросил, запнувшись, Свенгаард и тупо уставился на зеленую мглу внизу, объявшую город. Одна только мгла и была теперь видна. По воздуху пробежала новая волна смертоносных вибраций.

– Ну как, все еще думаете о них как о спасителях? – осведомился Иган.

Свенгаард слепо мотнул головой, неспособный выдавить из себя хоть слово. Он дико сожалел о том, что приходится наблюдать за происходящим вживую, а не с дисплея, ибо не было кнопки, отключающей кошмарное зрелище. От вида не отрешиться, не смахнуть его в сторону. Доктора переполняли тяжелые чувства – давно он не испытывал такого.

– Чего молчите, Свенгаард? – донимал его Иган.

– Оставьте его в покое. У нас что, нет дел поважнее? – вступился Харви.

– Он видит, что творится – и не верит этому, – отрезал Иган.

– Как они могли так поступить? – прошептала Лисбет.

– Инстинкт самосохранения, – объяснил Баумор. – Черта, которой не обладает наш друг-доктор. Но, возможно, ее вырезали из его генетической структуры.

– Чего молчите, Свенгаард? – донимал его Иган.

Свенгаард смотрел на зеленое облако. Оно двигалось бесшумно, почти незаметно. Глядя на мрак, заполонивший прежде светлую живую долину, он вспомнил, что и сам тоже смертен. Там, внизу остались его близкие – персонал больницы, эмбрионы, его партнерша.

Все они погибли.

Свенгаард чувствовал себя опустошенным и не мог ощутить даже горе. В голове бился только один вопрос: «Зачем они это сделали?»

– В кабину, – сказал Глиссон. – Назад, на пол.

Жесткие сильные руки подняли Свенгаарда с земли – он догадался, что это Баумор и Глиссон. Отрешенный взгляд водителя озадачивал доктор – он никогда не встречал людей с полным отсутствием эмоций.

Его толкнули на пол. Острый край сиденья впился ему в бок. Вокруг крутились люди. Кто-то поставил ему ногу на живот, и он содрогнулся. Взревели турбины. Хлопнула дверь. Они двинулись в путь.

Свенгаард оцепенел.

Лисбет, которая сидела прямо над ним, глубоко вздохнула. Ее вздох вызвал сочувствие у Свенгаарда – и это было первое чувство, которое он испытал после гибели мегаполиса.

«Почему они так поступили с народом? – Эта мысль его не отпускала. – Почему?»

Лисбет нащупала руку мужа, сжала ее. В лунных бликах она видела очертания грузной фигуры. В сдержанных движениях киборга чувствовалась власть, и это тревожило ее. Зудели швы. Лисбет хотела почесать их, но боялась даже шевельнуться. Служба курьеров подполья долгое время создавала свою организацию, обманывая и киборгов, и оптиматов. Это им удавалось только благодаря привычке оставаться в тени, быть незаметными. Теперь, напуганная, она инстинктивно подчинилась этой привычке.

Через секретный код Харви дал ей сигнал: теперь я могу читать Баумора и Игана. Недавно они стали киборгами. У них, вероятно, только-только намечается синхронизация с компьютерами в их телах. Они пока еще выясняют цену, которую пришлось заплатить – отказываются от обычных человеческих эмоциональных реакций, учатся подделывать эмоции.

Лисбет приняла сообщение и задумалась над ним. Харви частенько «читал» людей лучше, чем она. Она сосредоточилась на Бауморе и Игане, проверяя догадку.

Видишь теперь? – спросил Харви.

Да. Ты прав.

Для них это значит полный разрыв с Центром. Туда их больше никто не примет.

Вот почему Ситаку так досталось, просигналила Лисбет и мелко задрожала.

И мы не можем им доверять, добавил Харви. Он прижал ее к себе, успокаивая.

Фургон одолевал холмы, избегая луга и поля, следуя старинными тропами, иногда по руслу ручьев. Забрезжил рассвет, и они свернули влево по противопожарной просеке и въехали в хвойную рощу, протиснулись меж соснен и кедров по узкой дорожке, взметнув иголки и пух. Глиссон остановил машину за поросшим мхом старым зданием, с зашторенными оконцами. Робоутки, поросшие травой и сорняками – их не оживляли уже много лет, – выстроились в очередь у здания бледными фигурками, едва освещаемые маленькой лампочкой над крыльцом здания.

Турбины заглохли. Загудели механизмы и, приглядевшись, пассажиры увидели среди деревьев тусклые серебристые очертания вентиляции.

На углу здания открылась дверь. Из нее вышел мужчина, с тяжелой челюстью, сутулый и плечистый, и высморкался в красный носовой платок. Он выглядел старым, смотрел подобострастно.

– Это знак, – пояснил Глиссон. – Значит, здесь все чисто. – Он выскользнул из кабины, подошел к старику и кашлянул в ответ.

– В наши дни ходит много болезней, – отозвался старик. Его голос был таким же старым, каким выглядело его лицо – хриплым, старым, невнятным.

– Не только у вас проблемы, – ответил Глиссон.

Старик выпрямился, сбросив маску подобострастия.

– Я полагаю, вам нужно укрытие, – сказал он. – Я не знаю, безопасно ли это место. И не особо-то уверен, согласиться ли спрятать вас.

– Здесь приказываю я, – отчеканил Глиссон. – И ты будешь подчиняться.

Старик какое-то время изучал Глиссона и вдруг его перекосило от гнева.

– Проклятый киборг! – воскликнул он.

– Придержите язык, – сказал Глиссон. – Нам нужна еда и безопасное место, где можно переждать день-другой. Мне понадобится помощь, чтобы спрятать нашу машину. Наверняка вы знаете местность. И организуйте нам другой транспорт.

– Лучше разрежьте машину и закопайте, – угрюмо ответил старик. – Вы разворошили осиное гнездо.

– Мы в курсе. – Глиссон кивнул и махнул в сторону фургона. – Так, все выходите к нам. Свенгаарда тоже прихватите.

Беглецы молча повиновались. Баумор и Иган придержали доктора; хотя ноги от пут ему освободили, у него едва получалось стоять. Лисбет ступала с осторожностью, не будучи уверенной, что послеоперационный шов хорошо заживлен – даже после приема ферментов, ускоряющих регенерацию тканей.

– Мы останемся здесь на день, – объявил им Глиссон. – Этот человек отведет вас в комнату.

– Есть новости из Ситака? – спросил Иган.

Глиссон посмотрел на старика и скомандовал:

– Доложи.

Мужчина пожал плечами.

– Курьер проезжал тут пару часов назад. Сказал, выживших нет.

– Известно что-нибудь о докторе Поттере? – прохрипел Свенгаард.

Глиссон уставился на него.

– Не знаю, – ответил старик. – Какой маршрут он выбрал?

Иган откашлялся, быстро взглянул на Глиссона, потом на старика.

– Поттер? Думаю, он был в группе, пытавшейся бежать через городские коллекторы.

Старик посмотрел на вентиляцию, которая в рассветных лучах становилась все заметнее среди деревьев.

– Из-под земли никто не показывался, – наконец ответил он. – Они отключили вентилирование и заполнили воздуховоды газом. – Он перевел взгляд на Игана. – Вентиляцию запустили три часа назад.

Глиссон, изучающе глядя на Свенгаарда, спросил его:

– Откуда такой интерес к Поттеру?

Доктор промолчал.

– Отвечай! – приказал киборг.

Доктор попытался сглотнуть слюну, сморщился от боли в горле. Он чувствовал себя загнанным в угол. Приказы Глиссона его разъярили. Свенгаард рванулся вперед, потащив за собой Игана и Баумора, и ударил киборга ногой.

Киборг быстро уклонился, поймал ногу, рывком отбросил Свенгаарда от двух хирургов, развернулся, широко размахнулся и бросил Свенгаарда. Доктор упал на спину и покатился по земле. Над ним снова навис Глиссон, и доктор всхлипнул.

– Откуда интерес к Поттеру? – повторил вопрос Глиссон.

– Оставьте меня! Оставьте! – рыдал доктор.

Глиссон выпрямился, огляделся в поисках Игана и Баумора.

– У вас есть какое-нибудь объяснение его поведению?

Иган пожал плечами.

– Это простая эмоциональная реакция.

– Возможно, из-за шока, – добавил Баумор.

Харви сигнализировал Лисбет: У него был шок, но сейчас он от него оправляется. Ну и доктора! Неужели они ничего не видят?

Глиссон-то все считал, ответила ему супруга. Он просто проверяет их.

Глиссон повернулся и посмотрел на Харви. Понимание в глазах киборга напугало мужчину.

Осторожнее, просигналила Лисбет. Он нас подозревает.

– Отведите Свенгаарда внутрь, – приказал Глиссон.

Доктор посмотрел на водителя. Глиссон – так звали его Дюранты. Но старик утверждал, что это киборг. Такое вообще возможно? Эти полулюди воскресли, чтобы бросить вызов оптиматам? Было ли это причиной гибели Ситака?

Баумор и Иган помогли ему подняться на ноги, проверили путы на руках.

– Давайте без глупостей, – предупредил Баумор.

«Они тоже как Глиссон? – недоумевал Свенгаард. – Тоже полумашины? А Дюранты?..»

Доктор почувствовал на своих глазах слезы. «Истерика, – диагностировал он. – Выхожу из шока». Он удивился сам себе, даже устыдился. Почему смерть Поттера поразила его сильнее, чем гибель мегаполиса, исчезновение жены и друзей? Что Поттер значил для него?

Баумор и Иган, наполовину волоча, наполовину поддерживая, ввели его в здание. Они прошли по узкому коридору и попали в просторную, тускло освещенную комнату с очень высоким потолком из голых балок. Его кинули на пыльную кушетку, поверхность из умного пластика неохотно подстроились под контуры его тела. Слабый свет исходил от двух светосфер, свисавших с потолочных балок, и падал на немногочисленные предметы мебели, разбросанные по комнате, и груды странных предметов, укрытых некой глянцевито блестящей тканью. Доктор заметил слева от себя деревянный стол. Древесина, надо же! За столом стояли раскладушка, старинный секретер с отсутствующим ящиком, разномастные стулья. Закопченный камин, из которого торчала железная перекладина, формой схожая с виселицей, занимал половину стены перед ним. Вся комната пахла сыростью и гнилью. Пол скрипел под шагами присутствующих. Он тоже был из дерева!

Свенгаард посмотрел на маленькие окошки, сквозь которые пробивался серый свет зари, с каждым мгновением – все более яркий. Но солнце, пусть даже самое яркое, не могло изгнать тьму из этой комнаты. В этой мрачной атмосфере мысли о миллионах погубленных горожан Ситака сами собой лезли в голову. На глазах снова выступили слезы.

«Что происходит со мной?» – спросил он себя.

Снаружи зашумели турбины. Грузовик уезжал дальше и дальше… пока звук не исчез совсем. В комнату вошли Харви и Лисбет.

Женщина посмотрела сначала на Свенгаарда, потом на Баумора и Игана, сидевших на койке. Несмело приблизилась к доктору, коснулась его плеча. Она увидела его слезы – настоящие человеческие, и подумала, что хотела бы налюдаться у такого врача. Возможно, есть способ устроить это. Нужно будет посоветоваться с Харви.

– Пожалуйста, доверьтесь нам, – произнесла она. – Мы вам не враги. Это они убили ваших друзей и жену – не мы.

Свенгаард отстранился.

«На кой мне твоя жалость?» – подумал он. Но Лисбет затронула какую-то струну в его душе. Он чувствовал себя совершенно разбитым

В комнате повисла гнетущая тишина.

Харви подошел и подвел жену к стулу.

– Он сделан из дерева, – произнесла Лисбет удивленно, коснувшись поверхности, а затем добавила: – Харви, я так голодна…

– Еду привезут после того, как избавятся от машины, – сказал Харви.

Лисбет сжала его ладонь. Свенгаард зачарованно наблюдал за движениями ее пальцев.

Вскоре хлопнула дверь – Глиссон и старик вернулись. Заскрипел пол.

– На следующем этапе будем использовать егерскую машину, – сказал Глиссон. – Так намного безопаснее. Должен вам кое-что сказать. – Киборг переводил холодный взгляд с одного лица на другое. – На крыше контейнера, который мы сбросили прошлой ночью, был маячок.

– Маячок? – переспросила Лисбет.

– Устройство слежения, – пояснил Глиссон.

– Ох! – Лисбет прикрыла рот рукой.

– Я не знаю, до какого места нас отследили, – продолжил киборг. – Меня запрограммировали под эту конкретную задачу, часть возможностей отключили. Так что имейте в виду: они могут знать наше местоположение.

Харви покачал головой.

– Но почему…

– Почему они не попытались нас захватить? – заключил Глиссон. – Очевидно, хотят разузнать о нас побольше, раскрыть ядро организации. – На лице киборга возникло нечто, похожее на ярость. – Но мы постараемся преподнести им сюрприз.

Глава 16

На приборной панели глобуса в зале Совета установилось относительное спокойствие. Калапина и Шрайль занимали троны. Треугольная платформа медленно вращалась, позволяя осматривать шар со всех сторон. Зеленые, красные, фиолетовые блики сигналов разноцветным калейдоскопом плясали на лице Калапины.

Она устала от жалости к себе. С ферментными анализаторами явно что-то не так. А что, если коварные подпольщики взломали компьютеры фармацевтов?

Шрайль только рассмеялся ее страхам.

На дисплее перед Калапиной появилось лицо Оллгуда. Она остановила вращение платформы; начальник службы безопасности поклонился ей.

– Я готов отчитаться, Калапина, – проговорил он. Оптиматка приметила у Оллгуда темные круги под глазами. Судя по тому, как мужчина держал голову неестественно прямо, он, должно быть, принимал наркотики-стимуляторы, чтобы совладать с усталостью.

– Ты нашел их? – спросила она.

– Они где-то в горах, Калапина, – ответил Оллгуд. – Они должны быть там.

– «Должны», «должны»! – передразнила она его. – Ты такой тупой оптимист, Макс.

– Мы знаем расположение некоторых укрытий, куда они могли податься, Калапина.

– И на каждое известное тебе укрытие приходится девять других, о которых твои ищейки не дознались, – язвительно парировала оптиматка.

– Мои люди оцепили весь район, Калапина. Мы прочесываем его дюйм за дюймом, с предельной щепетильностью. Они – там, и мы их найдем.

– Макс – такой болтушка, – отрекомендовала Калапина, глядя на Шрайля. Натянуто улыбнувшись, тот уставился на отражение Оллгуда в своем тронном зеркале.

– Макс, ты нашел источник, из которого был украден эмбрион на замену эмбриону Дюрантов? – спросил он.

– Еще нет, Шрайль. – На лице Оллгуда отражалось недоумение; он не понимал, отчего оптиматы сегодня настроены так воинственно.

– Ты искал в Ситаке? – спросила Калапина.

Оллгуд нервно облизал губы.

– Отвечай! – выпалила она, видя страх в его глазах.

– Мы работаем над этим, Калапина, но…

– Думаешь, мы слишком поторопились? – заключила оптиматка.

Оллгуд покачал головой.

– Ты ведешь себя странно, – заметил Шрайль. – Ты боишься нас?

Оллгуд поколебался, но ответил:

– Да, Шрайль.

– «Да, Шрайль»! – снова передразнила его Калапина. Страх в его глазах сменился гневом.

– Я делаю, что могу, Калапина.

Она отметила его манеры; несмотря на гнев, он был собран и отвечал очень точно. Ее глаза расширились от внезапной догадки. Неужели это возможно? Она обернулась на Шрайля, гадая, заметил ли он то же, что и она.

– Макс, зачем ты вышел с нами на связь? – спросил оптимат.

– Я… докладываю, Шрайль.

– Но ты ничего не доложил.

Нехотя Калапина все же подключила прибор для специального сканирования Оллгуда. Посмотрела на результаты и оцепенела, охваченная ужасом и яростью. Киборги осквернили Макса! Ее Макса!

– От тебя требуется только подчинение, – говорил Шрайль.

Оллгуд молча кивнул.

– Ты! – прошипела Калапина, наклонившись к экрану. – Как ты посмел?! Почему? Почему, Макс?

– Что?… – удивился Шрайль.

Оллгуд уже знал, что его раскрыли. Он знал, что это конец, читал это в ее глазах.

– Я видел… я нашел клонов, – пробормотал он.

Дернувшись, Калапина крутанула одно из колец на подлокотнике трона. В Оллгуда ударило звуковой волной, и картинка дрогнула. Его губы беззвучно зашевелились, он закатил глаза и рухнул.

– Ну и зачем ты это сделала? – спросил Шрайль.

– Он – киборг! – выдохнула Калапина, кивая на отчет приборов.

– Макс? Наш Макс? – Шрайль пробежал глазами строчки кода и неохотно кивнул.

– Мой Макс, – поправила она его.

– А ведь он так обожал тебя, так любил…

– Больше нет, – прошептала Калапина. Она выключила экран… и продолжила на него смотреть. Произошедшее уже начинало стираться из памяти.

– Но тебе ведь было приятно? – поинтересовался Шрайль.

Их взгляды встретились в зеркалах.

– Приятно? На самом деле… насилие вызывает чувство эйфории.

– Славно. Теперь у нас больше нет Макса, – подвел черту оптимат.

– Мы введем в игру его клона, – отмахнулась Калапина. – На данный момент Служба безопасности прекрасно обойдется и без него.

– Но кто выведет клона из стазиса? – спросил Шрайль. – Иган и Баумор больше не на нашей стороне. Фармацевт Ханд мертв.

– А где шляется Норс? – спросила Калапина.

– Решает проблемы с ферментами, – весело сказал Шрайль. – Он говорил что-то о необходимости корректировок. Думаю, ищет теперь замену производным от энзимов бонеллий[18].

– Норс может активировать клона, – сказала Калапина. На миг она задумалась, зачем им вообще понадобился этот дубликат. Ах да, Макса-то больше нет.

– Так просто не получится, – заметил Шрайль. – Клоны сейчас уже не того качества, что прежде, сама знаешь. Нового Макса нужно как следует подготовить, он должен мягко вжиться в свою роль. Это может занять недели, если не месяцы.

– Тогда один из нас может управлять службой безопасности, – сказала она.

– Серьезно? Мы прошли специальную подготовку? – поинтересовался Шрайль.

– Принимать подобные решения так приятно. Не то чтобы мне было очень скучно жить последние столетия, но сейчас – сейчас я чувствую себя полной жизни, живой, чувствую азарт. – Калапина подняла глаза к камерам слежения – гроздь красных огоньков свидетельствовала о том, что коллеги-оптиматы следят за всем, что творится в зале. – И в этом я не одинока, – добавила она.

– Ты ожила, а вот Макс уже не оживет. – Шрайль исследовал задумчивым взглядом мерцание внутренней стенки выдвинутого сегмента шара-оракула. – Макс мертв.

Калапина снова вспомнила произошедшее.

– Любого Макса можно заменить. – Она смотрела в отражатель, повернув голову так, чтобы ее лица не было видно в отражателе. – Ты совсем не следишь за собой сегодня, Шрайль. Уже дважды говорил о смерти.

– Последи сама за собой! Ведь это не я выпилил Макса.

Она громко засмеялась.

– Сама себе удивляюсь, Шрайль.

– Ты не заметила изменений в своих ферментных потребностях?

– Несколько. И что из того? Времена меняются – таков закон бытия. Приходится вносить коррективы.

– Действительно, – протянул он.

– Где они нашли замену эмбриону Дюрантов? – спросила Калапина, перескакивая с темы на тему.

– Быть может, новый Макс это выяснит.

– Ему придется.

– А не то вырастишь еще одного?

– Не издевайся, Шрайль.

– И думать о таком не смею.

Калапина снова посмотрела на него.

– Вдруг они произвели собственный эмбрион для замены? – спросил Шрайль.

Она отвернулась.

– Во имя всего, как?..

– Они могли отфильтровать воздух от стерилизующего газа.

– Ты отвратителен!

– Я? А тебе разве неинтересно, что скрывал Поттер?

– Уже давно известно, что он скрывал.

– Человек, который посвятил себя сохранению жизни… естественной жизни, – произнес Шрайль. – Что двигало им?

– Поттера больше нет.

– Но что он скрывал?

– Думаешь, он ему был известен источник… воздействия?

– Вероятно. И он знал, как раздобыть эмбрион.

– Тогда запись указала бы его происхождение. Ты же сам говорил.

– Я уже не уверен.

Калапина пытливо разглядывала Шрайля в отражателе.

– Это невозможно.

– Что? Я уже и усомниться не могу?

– Ты знаешь, о чем я. У тебя мысли на лице написаны.

– Но это же возможно.

– Это не так!

– Ты просто упрямишься, Кала. Уж кто-кто, а женщина не может отрицать такую возможность.

– Вот теперь ты точно отвратителен!

– Мы знаем, что Поттер создал человека, способного к воспроизводству, – рассуждал Шрайль. – И он мог бы создать уйму таких мужчин и женщин. И все мы знаем, что бывает, когда разнополые фертильные особи вступают в связь. Так размножались наши предки.

– Ты ужасен, – выдохнула она.

– Значит, концепция смерти для тебя приемлема, а это нет, – сказал Шрайль. – Интересно.

– Мерзость! – рявкнула Калапина.

– Но возможная.

– Эмбрион-подменыш не был фертильным! – возмутилась она.

– Тогда они могли спокойно им пожертвовать, разве нет?

– Где им взять резервуары, ферменты?

– Там, где они были всегда.

– Где?

– Они поместили плод Дюрантов в лоно его матери. В этом я уверен. Разве не удобно спрятать эмбрион там, где началось его существование? Разве не было бы столь же логично оставить его там с самого начала – никогда не извлекая, никогда вообще не изолируя гаметы в резервуарах?

Калапина обнаружила, что потеряла дар речи. Она почувствовала кислый привкус во рту и с ужасом поняла, что ее тошнит. «Что-то не так с моим ферментным балансом», – подумалось ей. С трудом выговаривая слова, оптиматка произнесла:

– Я свяжусь с фармацевтом, Шрайль. Я что-то плохо себя чувствую.

– Хорошо, – ответил оптимат, обводя медленным взглядом сканеры наблюдателей – их было полным-полно.

Калапина медленно поднялась с трона и спустилась с помоста, бросив на него задумчивый взгляд. «Какой Макс… был стерт? – спросила она себя. – У нас их было много… удачная модель для службы безопасности». Она думала о них – Макс за Максом, Макс за Максом… от них избавлялись, когда они начинали раздражать своим видом хозяев. Они тянулись бесконечно, его образы, отраженные тысячей зеркал.

«Что такое стирание для таких, как Макс? – продолжала размышлять она. – Я существую непрерывно. А двойник? Двойники нарушают непрерывность. Если только у клеток нет памяти».

Память… клетки… эмбрионы…

Она подумала об эмбрионе внутри Лисбет Дюрант. Отвратительно, но так просто. Удивительно просто. К горлу подступила тошнота, и она побежала к ближайшему аптечному пункту. На бегу она сжала в кулак руку, которая убила Макса – и весь Ситак.

Глава 17

– Говорю же вам, ей плохо!

Харви тряс Игана, пытаясь его разбудить. Они лежали в узкой комнатушке с цементными стенами и потолком из пластосплава, в углу тускло светилась желтая лампочка. На спальных ковриках, ногами к ногам, спали Баумор и Иган, рядом – связанный Свенгаард. Два коврика пустовали.

– Подойдите быстрее, – умолял Харви. – Она больна.

Иган, кряхтя, сел. Взглянул на наручные часы – близится вечер. Всю ночь они шли пешком по бесконечным лесным тропам в сопровождении егеря, и добрались сюда только к рассвету. С непривычки тело ломило. «Лисбет больна?»

Операцию по пересадке эмбриона провели три дня назад. Она восстановилась бы быстрее, если бы ей не пришлось тащиться всю ночь по лесным ухабам.

– Пожалуйста, быстрее, – умолял Харви.

– Иду, – сказал Иган. А сам подумал: «Смотри, как запел, когда я стал нужен».

Баумор сел напротив, спросил:

– Может, и мне пойти с вами?

– Подожди Глиссона, – сказал Иган.

– Глиссон говорил, куда идет?

– Договориться о другом проводнике. Скоро стемнеет.

– Он вообще спит? – спросил Баумор.

– Умоляю! – чуть не плакал Харви.

– Да иду я! – рявкнул Иган. – Что с ней? Симптомы?

– Рвет… говорит несвязно.

– Дайте мне взять инструменты. – Иган поднял толстый черный чемодан с пола у изголовья, бросив взгляд на Свенгаарда. Тот, будучи под воздействием введенного накануне наркотика, дышал ровно и глубоко. Нужно что-то решать с ним. Он замедляет их продвижение.

Харви снова потянул Игана за рукав.

– Да иду же, иду!

Иган высвободил руку, последовал за парнем через низкий проем в конце комнаты, в каморку, похожую на ту, из которой они только что вышли – разве что поменьше. Лисбет лежала на матраце под единственной лампой и стонала.

Харви опустился на колени рядом с ней:

– Я уже здесь.

– Харви, – зашептала она, – Ох, Харви…

Иган встал рядом, достал из сумки прибор, прижал его к шее Лисбет и посмотрел на показания давления и пульса.

– Где у вас болит? – спросил он.

– Уф-ф-ф, – с трудом выдохнула она.

– Умоляю, – сказал Харви, глядя на Игана. – Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

– Не мешай, – бросил Иган.

Харви встал, отошел на два шага назад.

– Что с ней? – прошептал он.

Иган, не обращая на него внимания, повязал энзимометр на левое запястье Лисбет.

– Что с ней случилось? – не отступал Харви.

Доктор отстегнул инструмент, убрал обратно в сумку.

– С ней? Ничего страшного.

– Но она…

– Все у нее совершенно нормально. Большинство архаических беременных точно так же реагировали. Системы организма подстраиваются под новые нужды – и только.

– А здесь нет чего-нибудь…

– Успокойся! – Иган встал, взглянул в лицо Харви. – Ей сейчас не нужны никакие лекарства. И ферментотерапия – тоже. Она сейчас здоровее вас, Дюрант. Она могла бы прямо сейчас зайти в аптеку, и не получила бы ни одного рецепта.

– Тогда почему она…

– Это эмбрион. Он меняет ее потребности, чтобы защитить себя. Это естественный процесс.

– Но ей так плохо!

– Небольшой гормональный всплеск. – Иган подхватил сумку. – В древности все так и было. Эмбрион требует: «Произведи это, произведи то». Она производит, это создает дополнительную нагрузку на ее организм.

– Разве вы не можете ничего для нее сделать?

– Конечно, могу. Немного погодя она почувствует сильный голод. Я дам ей что-нибудь, чтобы снять тошноту, а потом мы ее покормим. При условии, что они смогут добыть нормальную пищу в этой дыре.

Лисбет застонала:

– Харви?

Он встал перед ней на колени, взял ее за руки:

– Да, дорогая?

– Я ужасно себя чувствую.

– Тебе скоро дадут лекарство.

– Oххх…

Харви сердито посмотрел на Игана.

– Скоро, очень скоро, – заверил Дюранта доктор. – Вы только не волнуйтесь, это нормально.

Он повернулся и вышел из комнаты.

– Что со мной не так? – прошептала Лисбет.

– Это все эмбрион, – ответил Харви. – Ты же слышала, что сказал Иган?

– Ага. Как же голова болит!..

Иган вернулся с капсулой и стаканом воды, наклонился к Лисбет.

– Вот, примите. Это облегчит тошноту.

Харви помог ей сесть, придерживал ее, пока она глотала лекарство. Лисбет тяжко выдохнула, протянула стакан доктору.

– Ох, извините меня…

– Ничего, все в порядке, – сказал Иган. Он посмотрел на Харви. – Лучше перевести ее в другую комнату. Глиссон вернется через несколько минут. С новым проводником – и, надеюсь, с чем-нибудь съестным.

Харви помог жене встать на ноги, поддерживал ее, пока они шли за Иганом в другую комнату. Они увидели, что Свенгаард сидит прямо и смотрит на свои связанные руки.

– Вы слышали наш разговор? – спросил Иган.

Свенгаард посмотрел на Лисбет.

– Да.

– Поняли, что стало с Ситаком?

– Понял.

– Вам не кажется, что пора развязать его? – спросил Харви.

– Он нас тормозит, – сказал Иган. – Но мы не можем его освободить.

– Тогда, возможно, мне стоит позаботиться о нем.

– Что вы предлагаете, Дюрант? – уточнил Баумор.

– Он представляет опасность для нас.

– А-а. – Генетик понимающе кивнул. – Что ж, тогда поручаем его вам.

– Харви! – вскрикнула Лисбет. – Ты что задумал? С ума сошел? Он мне нужен!

– Лис, сейчас вопрос стоит так – либо он, либо наш ребенок. Мне выбор ясен.

Лисбет взяла его руку, просигналила: ты же не всерьез решил убить его?

– Да вы только подумайте, кто он, – произнес Харви, глядя в упор на Игана, а Лисбет он просигналил: подожди – посмотри, что получится.

Она поняла, что передал ей муж, отстранилась.

– Он генный инженер, – сказал Харви с укором в голосе. – Он существовал ради них. Можно ли такое существование оправдать? Еще и стерри. Бесплодный, нежить ходячая. У него ведь никакого будущего впереди.

– Значит, решение принято? – уточнил Баумор.

Свенгаард поднял глаза на Харви.

– Вы намерены убить меня? – спросил он; отсутствие эмоций в его голосе поражало.

– А вы что, уже смирились? – спросил Баумор.

Свенгаард уставился на Харви, оценивая. Хорошо развитый самец, ошибка генотипа сделала из него раба малейших прихотей самки.

– А я должен возражать? Как я понимаю, он уже принял решение.

– Как вы сделаете это, Дюрант? – спросил Баумор.

– А как бы вы хотели, чтобы я это сделал? – спросил в ответ Харви.

– Неплохо было бы посмотреть на удушение, – сказал Баумор.

«Интересно, – подумал Харви, – Свенгаард заметил характерную для киборгов отстраненную интонацию Баумора?»

– Быстрее просто сломать шею, – заметил Иган. – Или сделать укол. Могу поискать у себя в аптечке.

Лисбет прижалась к мужу – она вся дрожала. Он похлопал ее по руке и отстранился.

– Харви! – взмолилась она. Он покачал головой и двинулся на Свенгаарда. Иган отступил к Баумору и молча наблюдал.

Харви опустился на колени у Свенгаарда за спиной, сомкнул пальцы на горле хирурга, и наклонился к его уху. Едва слышно он произнес:

– Они хотят только вашей смерти. Им все равно. А вам?

Свенгаард чувствовал руки на своем горле. Он знал, что может попытаться дернуться, разжать эти пальцы, но прекрасно понимал, что это пустая затея. Куда ему против Харви…

– Что выберешь ты? – прошептал Харви.

– Ну, давай, не тяни, – бросил Баумор.

Свенгаард понял – всего пару мгновений назад его приговорили, и он сам смирился с казнью, сам ее пожелал. Но вдруг его пронзило совсем другое желание.

– Я хочу жить, – прохрипел он.

– Это твой выбор? – спросил Харви.

– Да!

– Вы там что, разговариваете? – окликнул Баумор.

– А зачем тебе жить? – спросил Харви уже вслух. Он слегка расслабил пальцы, давая Свенгаарду знак, который понял бы и неподготовленный человек.

– Потому что я никогда еще не жил, – сказал Свенгаард, – и я хочу попробовать.

– Но как ты оправдаешь свое существование? – спросил Харви и тут же слегка сжал пальцы. Свенгаард посмотрел на Лисбет, наконец уловив, чего от него добиваются. Он перевел взгляд в сторону Баумора и Игана.

– Вы не ответили на мой вопрос, – сказал Баумор. – Что вы там обсуждаете?

– Они оба киборги? – спросил Свенгаард.

– Да, и такими им теперь быть всегда, – сказал Харви. – У них уже нет человеческих чувств… или почти нет. Без разницы.

– Тогда как вы можете доверить им заботу о своей жене?

Пальцы Харви ослабили хватку.

– Вот как я мог бы оправдать свое существование, – заявил Свенгаард.

Харви убрал руки с горла доктора, обхватил его за плечи. Между ними установилась мгновенная связь – нечто, выходящее за рамки слов, язык плоти и духа. Свенгаард понял, что у него здесь есть союзник.

– Вы собираетесь его убивать или нет? – нахмурился Баумор.

– Никто и не думал его убивать, – возразил Харви.

– А что это тогда сейчас было?

– Мы решали проблему. – Харви держал руку на пальцах Свенгаарда. Доктор обнаружил, что с помощью простого касания мог понять намерения этого человека. Жди, говорили ему пальцы Харви, будь спокоен. Я обо всем позабочусь.

– А теперь каковы ваши намерения по отношению к нашему пленнику? – спросил Баумор.

– Хочу освободить его и поручить ему заботу о моей жене, – ответил Харви.

Баумор уставился на него.

– А наше мнение вам неинтересно?

– Что за идиотизм! – воскликнул Иган. – Как ты можешь доверить ему свою жену, когда у тебя есть мы?!

– Он такой же человек, как и я, – возразил Харви. – И будет лечить мою жену как человека, а не как машину для транспортировки эмбриона.

– Что за чушь! – воскликнул Иган. И вдруг до него дошло, что Харви раскрыл их сущность. Он раскрыл было рот, но Баумор остановил его жестом.

– Я что-то не услышал, как будут развиваться события, если мы выступим против подобного решения, – произнес Баумор.

– Вы пока еще не полноценные киборги, – сказал Харви. – Я вижу ваши страх и неуверенность. Вам в новинку ваше состояние, вы меняетесь. И все еще очень уязвимы.

Баумор отступил на три шага, внимательно оценивая Харви взглядом.

– А Глиссон?

– Глиссону нужны только надежные союзники, – ответил Дюрант. – И я нашел ему такого.

– С чего ты взял, что Свенгаарду можно доверять? – спросил Иган.

– Уже одним этим вопросом вы выдаете свою неэффективность, – ответил Харви и начал развязывать Свенгаарда.

– Отвечаете за него головой, – пригрозил Баумор.

Харви развязал руки Свенгаарда, опустился и развязал веревки на лодыжках.

– Позову Глиссона, – объявил Иган и вышел из комнаты.

Харви встал, посмотрел Свенгаарду в лицо.

– Вам известно о состоянии моей жены? – спросил он.

– Я слышал, что сказал Иган, – ответил доктор. – Каждый хирург изучает историю и происхождение вида. В теории я имею представление о том, что с ней происходит.

Баумор презрительно фыркнул.

– Вот сумка Игана, – сказал Харви, указывая на чемодан на полу. – Скажите, почему моей жене так плохо.

– Вы не доверяете знаниям Игана? – спросил Баумор. Казалось, его возмутила эта мысль.

– Он сказал, что ее недомогание естественно, – сказал Харви. – Но как может оно может быть естественным?

– Ей дали лекарство, – заметил Свенгаард. – Вы знаете, что это было?

– На нем были те же маркировки, что и на капсуле, которую ей дали в дороге, – сказал Харви. – Он сказал, что это успокоительное.

Свенгаард подошел к Лисбет, проверил ее зрачки, осмотрел кожу.

– Принесите инструменты, – сказал он, кивнув Харви, и проводил его жену к пустому матрацу. Он чувствовал, как в нем просыпается профессиональный интерес. Идея естественного вынашивания перестала казаться отвратительной, напротив, факт того, что Лисбет носит в себе эмбрион, как в старые незапамятные времена, завлекал его тайной, вызывая почти эзотерический интерес. Он попытался вспомнить таблицы и диаграммы, которые когда-то изучал. Тогда все это служило предметом шуток и забавных стишков, но, как ни странно, эти шутки и стишки способствовали запоминанию важных вещей. «Держись-ка за стенку – смотри, не пади, ведь коль упадешь ты – придется ползти», – вспомнилось ему.

Свенгаард приступил к осмотру. Приспособления из саквояжа Игана помогли собрать почти все необходимые данные. Кровяное давление… ферменты… выработка гормонов… телесные выделения…

Вскоре он откинулся на спинку кресла и нахмурился.

– Что-то не так? – взволнованно спросил Харви.

Баумор встал позади Харви, сложив руки на груди:

– Да, просветите нас.

– Налицо переизбыток гормона, регулирующего менструальный цикл, – сообщил им Свенгаард, и подумал: «Держись-ка за стенку…»

– Но именно эмбрион провоцирует эти симптомы, – усмехнулся Баумор.

– Да, – признал Свенгаард. – Но почему он их провоцирует?

– Опираясь на теоретические познания, вы нам и расскажете, – протянул Баумор.

Свенгаард проигнорировал насмешливый тон собеседника и уставился на него.

– Вы занимались этим раньше. Скажите, Баумор – у кого-нибудь из ваших пациенток бывали выкидыши?

Генный инженер нахмурился.

– И все-таки?.. – настоятельно потребовал ответа Свенгаард.

– Случались, – неохотно признал Баумор.

– Я подозреваю, что эмбрион плохо прикреплен к эндометрию, – сказал Свенгаард. – К стенке матки, – добавил он, уловив, что Харви его не понимает. – Эмбриону полагается прочно крепиться к стенке матки. Процесс контролируется гормоном, вырабатываемым во время менструального цикла.

Баумор пожал плечами.

– Ну, мы всегда закладывем определенный процент эмбрионов в допустимые потери.

– Моя жена не может считаться «допустимой потерей», – предупредил Харви. Он повернулся и так посмотрел на Баумора, что тот отступил на три шага.

– Но такое случается, – сказал хирург и закричал: – Что вы делаете?

Свенгаард доставал из сумки Игана шприц и ампулу.

– Я думаю, нужно ввести миссис Дюрант небольшую дозу ферментов, которые приведут к норме уровень гормона, – объяснил Свенгаард. Он глянул на Харви, отметив страх, который тот чувствовал, и потребность в утешении. – На данный момент это лучшее, что мы можем сделать. И это должно сработать, если ее организм не слишком угнетен перенесенными тяготами – перелет, стресс, недосыпание…

– Делайте все, что сочтете нужным, – произнес Харви, – Я понимаю: если вы не справитесь, значит, и никто другой не помог бы.

Свенгаард сделал укол и похлопал Лисбет по руке.

– Постарайтесь расслабиться, отдохните. По возможности не двигайтесь.

Лисбет кивнула. Она считывала, что забота Свенгаарда была искренней. Его попытка успокоить Харви растрогала ее, но на сердце лежала тяжесть, неизвестность пугала.

– Глиссон, – прошептала она.

Свенгаард угадал ее мысль и сказал:

– Я не позволю никому увести вас отсюда, покуда не буду уверен, что вы здоровы. Если что, и Глиссон, и его проводник подождут.

– Не позволите, значит, – усмехнулся Баумор.

Словно в подтверждение его слов, земля вокруг них загрохотала и задрожала. Пыль взвилась над низким входом, и, как фокусник, Глиссон материализовался посреди оседающей пыли.

Харви опустился на пол рядом с Лисбет, обнял ее за плечи, закрывая от возможной опасности.

Свенгаард по-прежнему стоял на коленях, роясь в аптечке.

Баумор повернулся, чтобы посмотреть на Глиссона.

– Звуковое оружие? – шепотом спросил он.

– Нет, не звуковое, – ответил Глиссон. Обычно невыразительный голос киборга прозвучал неожиданно мелодично.

«У Глиссона нет рук», – вдруг дошло до Харви.

Тут уж и все заметили: из плечевых суставов киборга вместо привычных конечностей свисали пучками разлохмаченные стальные тросы, заменявшие ему мускулы и жилы.

– Они взяли нас в кольцо, – сказал Глиссон. Снова – этот певучий звон, как будто в его гортани что-то сломалось. – Как видите, я безоружен. Вам не кажется это забавным? Теперь вы понимаете, почему мы никогда не сможем сражаться с ними открыто? При желании они могут уничтожить всех… кого угодно.

– Иган? – прошептал Баумор.

– Иганов убить легко, – отрезал Глиссон. – Я видел это. Примите как данность.

– И что же нам теперь делать? – спросил Харви дрогнувшим голосом.

– Делать? – Киборг смерил Дюранта долгим взглядом. – Будем ждать.

– Всего один ваш агент выступил против целого отряда агентов службы безопасности, отстаивая Поттера, – отчеканил Баумор. – А сейчас вы предлагаете ждать?

– Насилие – не моя функция, – сказал Глиссон.

– Что они с нами сделают? – прошептала Лисбет.

– Все, что им заблагорассудится, – отозвался киборг.

Глава 18

– Ну вот, – произнесла Калапина, – дело сделано.

Она посмотрела в отражатели, на Шрайля и Норса.

Шрайль указал на аналоговые данные на экранах глобуса.

– Зафиксировала, как отреагировал Свенгаард? – спросил он.

– Он ужаснулся, – откликнулась Калапина.

Шрайль поджал губы, изучая ее отражение. Принятое лекарство вернуло ей самообладание, но она явно была подавлена. Блеск огней придавал ее лицу нездоровый оттенок.

Норс взглянул на сканеры: все они были включены и светились тусклым красным светом. Все оптиматское сообщество наблюдало за Триумвиратом.

– Мы должны принять решение, – сказал он.

– Ты бледен, Норс, – заметила Калапина. – Проблемы с ферментами?

– Не больше, чем у тебя, – защищаясь, ответил Норс. – Обычный дисбаланс, ничего страшного.

– Давайте уже приведем их сюда, – объявил Шрайль.

– Для чего? – спросил Норс. – Мы знаем схему их побега. Чтобы снова дать им шанс?

– Меня вот очень тревожит, что где-то существуют незарегистрированные, не учтенные в наших базах фертильные люди, – сказал Шрайль.

– А ты уверен, что мы сможем взять их живьем? – поинтересовалась Калапина.

– Киборг уже признал, что бессилен против нас, – напомнил ей Шрайль.

– Если только это не уловка, – добавил Норс.

– Я так не думаю, – возразила Калапина. – И как только мы доставим их сюда, сразу извлечем нужную нам информацию напрямую из их мозгов.

Норс повернулся к ней. Он не мог понять, что случилось с его утонченной некогда Калапиной: она говорила с черствой грубостью женщины из народа. После того, как на ее глазах случилась сцена насилия, она превратилась в кровожадное чудовище, словно насилие пробудило в ней темную сторону.

«Что приведет ее теперь в норму?» – задумался он, а потом в голову Норсу взбрела свежая, еще более шокирующая мысль.

– Вдруг они смертники? – взволнованно проговорил он. – Помните ту медсестру и наших генных инженеров, вступивших в сговор с преступниками? Если есть еще какие-то дремлющие ячейки, то непременно помогут им пронести в зал оружие. И как мы тогда их остановим?

– Такая вульгарная идея, Норс. – Калапина зевнула.

– Вульгарная? В чем? – оптимат недовольно покачал головой. – Я просто не хочу продлевать пытку… Давайте уничтожим их и пойдем дальше.

– Глиссон – полноценный киборг, – напомнил ему Шрайль. – Ты хоть представляешь себе, сколько ценных сведений содержит его память?

– Я помню сопровождающего Поттера. Давайте не будем более рисковать. Его послушание может быть уловкой.

– Достаточно ввести контактный наркотик в их нынешнюю камеру содержания, – предложил Шрайль. – Предлагаю такой план действий.

– И как мы можем быть уверены, что наркотик возьмет киборга? – возразил Норс.

– Конечно, они могут сбежать от нас еще раз, – признал Шрайль и пожал плечами. – Это имеет значение?

– В другой мегаполис, – сказал Норс. – И что тогда?

– Мы точно знаем, что инфекция распространилась, – пояснил Шрайль. – Как ты верно отметил, наверняка здесь и сейчас, в Центре, имеются ячейки заговорщиков. Мы их вычистили, но…

– Вот я и говорю, остановить их надо сейчас же! – воскликнул Норс нетерпеливо.

– А я согласна со Шрайлем, – сказала Калапина. – В чем риск?

– Чем раньше мы их остановим, тем скорее сможем вернуться к своим делам, – настаивал Норс.

– А это не наше дело? – спросил Шрайль.

– Тебя, Шрайль, просто привлекает идея стерилизовать еще один мегаполис, не так ли? – едко усмехнулся Норс. – Какой на этот раз? Лувиль подойдет?

– Одного мне вполне хватило, – невозмутимо ответил Шрайль. – Но предпочтения здесь ни при чем.

– Давайте уже поставим вопрос на голосование, – предложила Калапина.

– Все равно вы двое будете против меня одного, – бросил Норс. – Какой смысл?

– Калапина имеет в виду общее голосование, – сказал Шрайль, указывая на сканеры. – Очевидно, у нас кворум.

Норс уставился на работающие сканеры, понимая, что попался. Он не решится отвергнуть предложение о всеобщем голосовании. Его коллеги абсолютно уверены в своей правоте. «Наше дело».

– Мы позволили киборгам проворачивать свои дела, – сказал Норс, – потому что они увеличили долю фертильных в генетическом резерве. Мы это сделали только для того, чтобы потом уничтожить резерв?

Шрайль указал на ряд диаграмм на экране глобуса.

– Конечно, если их действия покажутся нам опасными. Но реальная проблема заключается в существовании незарегистрированных фертильных лиц – и в том факте, что они, вероятно, невосприимчивы к стерилизующему газу. Иначе как они могли создать эмбрион, заменивший в резервуаре плод Дюрантов?

– В конце концов, они нам не нужны, – добавила Калапина.

– Вы хотите уничтожить всех? – ужаснулся Норс. – Весь народ?

– И вырастить новый урожай клонов, – сказала она. – Почему нет?

– Клоны не всегда качественные, – возразил Норс.

– Наша сила не знает границ, – напомнил ему Шрайль.

– Солнце не будет светить нам вечно, – парировал Норс.

– Мы разберемся с этим вопросом, когда возникнет необходимость, – сказала Калапина. – Разве хоть раз мы встречали непреодолимое препятствие? Мы не ограничены временем.

– И все же мы бесплодны, – с горечью заметил Норс. – Наши гаметы отказываются объединяться.

– И хорошо, – ответил Шрайль. – В этом как раз наша сила.

– Сейчас нужно просто провести голосование, – сказала Калапина. – Нужно определиться: есть ли смысл в том, чтобы арестовать и привезти сюда эту банду. Стоит ли так долго дискутировать?

Норс начал было что-то говорить, но передумал. Он покачал головой, перевел взгляд с Калапины на Шрайля.

– Итак? – спросил Шрайль.

– Я думаю, что эта небольшая «банда» и есть настоящая проблема, – заявил Норс. – Хирург стерри, два киборга и разнополая фертильная пара.

– Напоминаю, что Дюрант был готов убить стерри, – прокомментировал Шрайль.

– Нет, – возразила Калапина. – Он не стал бы этого делать. – Она вдруг обнаружила, что ее заинтересовал ход мыслей Норса. В конце концов, именно его логика и разум всегда привлекали ее.

Шрайль, заметив ее сомнения, вопросительно посмотрел на нее:

– Калапина?

– Мы ведь видели эмоции Дюранта, – сказал Норс, кивком указывая на экран. – Он никого не собирался убивать. Он… воспитывал Свенгаарда, разговаривал с ним на языке легких касаний.

– Точно так же он общается с женой, – протянула Калапина. – Ну, конечно же!

– Вы говорите, что мы можем создать новый набор клонов, – продолжил Норс. – Но где мы будем брать генетический материал? В уничтоженном Ситаке?

– Можно вывести несколько пилотных, тестовых популяций, – хмуро предложил Шрайль, дивясь про себя, с чего вдруг ему столь внезапно пришлось защищать свои позиции. – Давайте голосовать: везти их сюда на допрос или уничтожить на месте.

– Нет необходимости, – бросил Норс. – Я изменил решение. Доставим сюда… если, конечно, сумеем.

– Ну вот, – сказал Шрайль, – оказывается, можем легко и просто решить вопрос, когда захотим.

– Просто? – переспросил эхом Норс. – Тогда почему вдруг мы с Калапиной внезапно отвергли метод силы? Почему мы тоскуем по временам, когда Макс защищал нас от самих себя?

Глава 19

Такой толпы зал Совета не видел уже тридцать тысяч лет, с тех пор, когда велись слушания о том, чтобы разрешить киборгам эксперименты над себе подобными.

Оптиматы расселись на скамейках из пластосплава, подложив под себя подушки из переливчатой ткани. Кто-то прибыл нагим, но большинство, сознавая торжественность события, явились в одеждах разных исторических эпох, подобранных по индивидуальной прихоти. Можно было увидеть тоги, килты, кружевные и плиссированные юбки, треуголки и шляпы-дерби, набедренные повязки и даже муу-муу[19] в этом беспорядке тканей и стилей, восходящих к допотопным временам. Тем, кто не смог вместиться в переполненный зал, приходилось следить за происходящим посредством сканеров, расположенных под потолком.

Над Центром уже занимался рассвет, но ни один оптимат не сомкнул глаз в эту ночь.

Шар Обзорного глобуса был сдвинут в сторону, и Триумвират восседал перед всеми на главной скамье. Слуги доставили пятерых пленников на пневмотележке, и те, скованные стяжками из пластосплава, сидели на плоской поверхности и под тяжестью пут едва могли дышать.

Глядя вниз со своей высоты и видя столь бесцеремонное обращение со смертными, Калапина позволила себе их чуть-чуть пожалеть. Женщина, казалось, пребывала в панике; лицо Харви Дюранта горело гневом. Глиссон и Баумор напряженно ожидали исхода совещания. Свенгаард, казалось, только очнулся от сна.

Калапина не могла отделаться от ощущения, что что-то идет не так. Она не могла понять причину, но явно чувствовала, что чего-то ей не хватает.

«Норс прав, – подумала она. – Эти пятеро смутьянов очень важны».

Несколько оптиматов с передних скамей принесли с собой музыкальные шкатулки, чья тонкая серебристая мелодия была различима сквозь постоянный гул, наполнявший зал. Звук этот стал слышнее, когда собравшиеся затихли в ожидании. Вдруг музыка оборвалась на середине. Все затихло.

Несмотря на страх, Лисбет осмотрелась. Раньше ей не доводилось видеть оптиматов вживую. Разве что на экранах, транслирующих информацию для населения. Там-то чаще всего и появлялись члены нынешнего Триумвирата, хотя старожилы из народа застали еще предыдущую тройку Кагисс. Лисбет вдруг ощутила жуткую, странную закономерность в том, что она оказалась здесь и сейчас среди этих людей, и чувство это поселило в ее душе пустоту.

– Они полностью обездвижены, – сказал Шрайль. – Нечего бояться.

– И к тому же – напуганы, – ответил Норс, и в его памяти всплыл эпизод из юности. Его пригласили в дом антиквара, гедониста, который с гордостью показал ему копии утраченных статуй. Ему запомнились гигантская рыба, безголовая фигура всадника (весьма внушительная), монах в капюшоне, напуганные мужчина и женщина, от страха сцепившиеся в объятиях. Он понял, что лица Харви и Лисбет напомнили ему о той последней статуе. «В каком-то смысле они наши родители, – подумал Норс, – мы ведь произошли от народа».

Внезапно Калапина поняла, чего ей не хватает. В зале не было Макса. Он исчез, поняла она и задумалась, пытаясь вспомнить, что с ним произошло. Перестал быть полезным, решила она. А нового Макса еще не подготовили.

«Странно, что Макс исчез так внезапно, – думала она. – Но жизнь народа как паутина. Взглянешь раз – увидишь, взглянешь другой – и нет ее. Нужно спросить, что с ним такое произошло». В глубине души она уже знала, что не получит ответа. Ответ, скорее всего, будет настолько отвратительным, что никакой эвфемизм не сможет скрыть этой мерзости.

– Обратите особое внимание на киборга Глиссона, – сказал Шрайль. – Не странно ли, что наши сканеры не обнаруживают в нем никаких эмоций?

– Может быть, у него их и нет, – заметила Калапина.

– Ха! Блестящая гипотеза!

– Я ему не доверяю, – заметил Норс. – Дед рассказывал мне об уловках, к которым прибегают киборги…

– Он же практически робот. Машина, запрограммированная отвечать определенным образом на поставленные задачи, с хорошо прописанным алгоритмом самосохранения. Его нынешнее послушание, конечно, не может не настораживать, – проговорил Шрайль.

– Итак, мы привели их сюда, чтобы допросить? – Норс нервно сжал кулаки.

– Минуту, – сказал Шрайль. – Мы счистим все до самого мозга и откроем память для изучения. Сначала надо все посмотреть.

– Твои методы очень жестоки, Шрайль, – бросила Калапина.

По залу прокатился одобрительный ропот.

Оптимат обернулся на нее. Голос Калапины прозвучал очень странно и потому обеспокоил его.

Взгляд киборга Глиссона скользил по залу, тяжелый, холодный, изучающий. В его глазах посверкивали линзы, расширяющие угол обзора.

– Ты видишь, Дюрант? – спросил он отрывисто, не в силах набрать воздуха из-за пут.

– Поверить не могу, – прохрипел Харви.

– Они разговаривают друг с другом, – заметила Калапина. Она посмотрела на Харви Дюранта и с удивлением отметила ненависть и жалость в его взгляде.

Жалость?..

Она сверилась со своим браслетом, и тот подтвердил оценку приборов Шара.

Жалость! Да как он смеет жалеть меня!

– Хар… ви, – выдавила Лисбет.

Харви скривился от гнева. Он попытался взглянуть на жену, но не смог развернуться.

– Лис, – прошептал он. – Лис, я люблю тебя.

– Сейчас время ненависти, а не любви, – произнес Глиссон так отстраненно, что голос его показался нереальным. – Ненависти и мести.

– Что вы говорите? – спросил Свенгаард. Он с нарастающим изумлением слушал их разговор. Какое-то время он думал о том, чтобы начать умолять оптиматов, рассказать, что он был пленником, которого держали против воли, но интуитивно понимал, что это бесполезно. Для этих высших существ он ничто. Пена в волнах у подножия скалы.

– Посмотрите на них как врач, – сказал Глиссон. – Они умирают.

– Это правда, – сказал Харви.

Лисбет зажмурилась, прогоняя слезы. Распахнув глаза, она уставилась на окружающих ее людей, и теперь видела их глазами Харви и Глиссона.

– Умирают! – пораженно выдохнула она.

Сколь очевидны для тренированного взгляда человека из подполья все эти признаки скорой смерти на лицах бессмертных! Глиссон углядел их первым, благодаря своим сверхчеловеческим способностям.

– Люди порой… так отвратительны, – изрекла Калапина.

– Нет, вы не правы, – тихо, но твердо возразил Свенгаард с какой-то неопределенной интонацией, поразившей Лисбет – в голосе доктора не было отчаяния, какого она ожидала.

– А я говорю – отвратительны! – отрезала Калапина. – И какой-то там фармацевт не смеет перечить мне.

Баумор вышел из состояния апатии. Компьютер внутри его тела, логика которого была еще чужда носителю, записал и проанализировал разговор, сделав из него важные выводы. Он поднял взгляд – и, даже будучи неполноценным киборгом, уловил едва заметные перемены в облике оптиматов, подтверждающие, что догадка верна. Вот оно что! Плохи дела вечноживущих. Увиденное поразило его до такой степени, что у него даже не нашлось сил отреагировать должным образом.

– Их речи по большей части бессмысленны, – сказал Норс. – Что они там говорят, Шрайль? Ты что-нибудь понимаешь?

– Давайте спросим у них о жизнеспособном эмбрионе, – сказала Калапина. – И о подменыше. Не забывайте, что мы должны подробно их расспросить.

– Посмотрите туда, в верхний ряд, – сказал Глиссон. – На высокого. Видите морщины у него на лице?

– Он выглядит таким старым, – прошептала Лизбет. Она вдруг почувствовала себя беззащитной. Пока существовали оптиматы – неизменные, вечные – в ее мире была опора, которую ничто не могло поколебать. Она чувствовала это, даже восстав против них. Киборги умирали… в конце концов. Народ умирал. Но оптиматы жили, и жили, и жили…

– Что это? – спросил Свенгаард. – Что с ними происходит?

– Второй ряд слева, – сказал Глиссон. – Женщина с рыжими волосами. Видите запавшие глаза, сосредоточенный взгляд?

Баумор перевел взгляд на женщину и мгновенно отметил изъяны в плоти оптиматки.

– О чем они говорят? – настаивала Калапина. – О чем? – Ее голос звучал жалко даже для нее самой. Ей стало тревожно.

По скамьям прокатился рокот недовольства. То тут, то там вспыхивали хихиканье, яростные крики и смех.

«Мы должны допросить преступников, – думала Калапина. – Когда мы начнем?»

Она посмотрела на Шрайля. Он съежился и не отрываясь смотрел на Харви Дюранта. Она повернулась к Норсу – тот сидел с надменной полуулыбкой и отстраненным взглядом. Шея Норса пульсировала, это что-то новое. На щеке проступили тонкие красные прожилки.

«Они решили сбросить все на меня», – подумала Калапина.

Дернув плечами, она коснулась браслета управления. Пурпурный свет залил гигантский шар в конце зала. Из верхней части шара на пол выплеснулся луч света и потянулся к заключенным.

Шрайль наблюдал за игрой света. Он знал, что вскоре пленники превратятся в примитивных кричащих существ, которые выдадут всю подноготную приборам Триумвирата. От них не останется ничего, кроме нервных волокон, по которым расползется жгучий свет, впитывая в себя воспоминания, опыт и знания.

– Подождите! – сказал Норс.

Он изучал свет. Свет, который находился под его командованием, остановил свое движение. Норс чувствовал, что они совершают какую-то грубую ошибку. Он оглядел внезапно притихший зал, задаваясь вопросом, сможет ли кто-нибудь из присутствующих определить эту ошибку и сказать им о ней. Здесь был весь секретный механизм их правительства, все четко рассчитано и расписано. И все же сюда проникла случайность самой жизни. И это ошибка.

– Чего мы ждем? – спросила Калапина. Норс попытался вспомнить. Он выступал против этой акции, но почему? Боль!

– Мы не должны причинять боли, – сказал он. – Мы должны дать им возможность говорить, не причиняя страданий.

– Они сошли с ума, – прошептала Лисбет.

– А мы победили, – сказал Глиссон. – Все соратники видят это моими глазами. Мы победили.

– Они собираются нас уничтожить, – напомнил Баумор.

– И все равно – мы победили, – сказал Глиссон.

– Каким образом? – спросил Свенгаард. И повторил, еще громче: – Как?

– Мы предъявили им Поттера в качестве наживки и дали почувствовать вкус насилия, – сказал Глиссон. – Мы знали, что они будут смотреть. Они должны были посмотреть.

– И что? – прошептал Свенгаард.

– А то, что их мироустройство пошатнулось, преобразилось, – ответил Глиссон. – С виду незначительные столкновения, вовремя оказанное давление… то там появится киборг, то тут… так мы дали им почувствовать вкус войны.

– Но почему это сработало? – все спрашивал Свенгаард. – Как?

– Инстинкт, – пожал плечами Глиссон. Это слово несло в себе вычисляемую законченность, ощущение нечеловеческой логики, с которой бесполезно бороться. – Природой человек запрограммирован на войну. Это сродни инстинкту самосохранения или продолжения рода. Битвы, насилие… на протяжении долгих тысячелетий оптиматы вытравливали из своего информационного поля эти понятия в борьбе за душевное равновесие, оберегали себя от малейших расстройств. Цена, уплаченная за такой отказ – апатия, пустота, сплин. И теперь они столкнулись с необходимостью применения насилия – но их способность к адаптации атрофировалась. От этого они выходят из равновесия, отходя все дальше и дальше от своих стандартов вечной жизни. Скоро они умрут.

– Война? – Свенгаард слыхал истории про такую аномалию общественной психики, от которой оптиматы якобы оберегали народ. – Не может быть. Наверное, это какая-то новая, неизвестная еще болезнь, или…

– Мои выводы точны до последнего знака после запятой, – ответил Глиссон.

Калапина вскрикнула:

– Что они говорят?

Она отчетливо слышала слова пленников, но значение их ускользало от нее. Они говори абсурдные вещи! Слыша одно слово, она регистрировала его, но второе не имело с первым никакой, казалось бы, логической связи. Никакого внятного посыла – одни только пустые богохульства. Оптиматка схватила Шрайля за руку:

– Что они говорят?

– Через минуту мы спросим их – и узнаем, – ответил тот.

– Да! – Калапина горячо закивала. – Давно уже пора!

– Как это возможно? – вздохнул Свенгаард. – Как это возможно? – выдохнул Свенгаард. Он видел, как две пары танцуют на скамейках высоко в конце зала. Были и пары, которые обнимались, занимались любовью. Два оптимата стали кричать друг на друга справа от него, столкнувшись нос к носу. Свенгаард чувствовал себя так, словно на его глазах рушились здания, земля разверзалась и исторгла пламя.

– Понаблюдайте за ними! – понукал Глиссон.

– Почему они не могут вжиться в эту… перемену? – спросил Свенгаард.

– Потому что нет у них больше способности вживаться и уживаться, – разъяснил киборг. – Главная перемена – это новая окружающая среда, которая с ходу выдвигает уйму требований. Но только взгляните на них! На ваших глазах они теряют контроль.

– Молчать! – закричала Калапина, вскочила на ноги и двинулась прямо на группу заговорщиков. Харви смотрел на нее – зачарованный и до смерти напуганный. В ее походке читался разлад, а вот ярость ее осталась идеально откалиброванной, точно направленной – на него самого и всех, кто был с ним. Дрожь сотрясала все тело бессмертной.

– Ты! – сказала Калапина, указывая на Харви. – Почему ты уставился на меня и бормочешь? Отвечай!

Харви замер, но не от страха перед ее гневом, а от внезапно нахлынувшего осознания возраста Калапины. Сколько ей лет? Тридцать тысяч? Сорок? А, может, она вообще из самых первых оптиматов, и тогда ей уже восемьдесят, если не больше?

– Говори, что хотел, – приказала Калапина. – Я, Калапина, приказываю. Выкажи почтение, и, возможно, мы будем снисходительны.

Харви уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова. Она, казалось, не осознавала, что творилось кругом.

– Дюрант, – сказал Глиссон, – ты должен помнить: существуют подводные течения, называемые инстинктами. Они-то и направляют судьбу по неисследованным потокам. Эти перемены, посмотри, они вокруг нас. Перемены – единственные постоянные в уравнении мира.

– Но она умирает, – обескураженно вымолвил Харви.

Калапина не могла понять смысла его слов, но ее невольно тронула забота в голосе смертного. Она проверила свою догадку по браслету – да, все так! Он заботится о ней, о Калапине, а не о себе или собственной ничтожной спутнице!

Она развернулась, когда внезапная тьма окутала ее, и осела на землю, протягивая руки к рядам скамеек. Жестокий смешок сорвался с губ Глиссона.

– Мы должны что-то для них сделать, – сказал Харви. – Пусть хоть поймут, что за вред наносят себе!

Шрайль внезапно вскочил на ноги, уставился на противоположную стену и увидел черные точки там, где раньше горели красные огоньки-индикаторы камер, сообщавшие о количестве наблюдавших за процессом оптиматов. Все они отключились от эфира. Только теперь Шрайль понял, что люди в зале ведут себя безобразно – и призвать их к тишине не представляется из-за громкого гомона. Кто-то покидал зал, кто-то бился в истерике, кто-то громогласно бранился.

«Но мы же собрались здесь допрашивать пленников, – подумал Шрайль. Он забыл о происходящем в зале и посмотрел на Норса. Тот сидел с закрытыми глазами и бормотал себе под нос:

– Кипящее масло. Но это уж слишком. Для начала попробуем что-нибудь помягче…

Шрайль подался вперед и произнес:

– У меня есть вопрос к пленнику – Харви Дюранту.

– Что такое? – встрепенулся Норс. Он открыл глаза, чуть наклонился вперед и едва не упал.

– Чего он надеялся добиться своими действиями? – спросил Шрайль.

– Хороший вопрос! – воскликнул Норс. – Отвечай же, Харви Дюрант.

Норс прикоснулся к своему браслету. Багряный луч придвинулся ближе к клетке с пленниками.

– Я не хочу, чтобы вы все умерли, – ответил Харви. – Только не так.

– Отвечай на вопрос! – выкрикнул Шрайль.

Харви сглотнул слюну.

– Я хотел…

– Мы хотели создать семью, – высказалась за него Лисбет, чеканя каждое свое слово громко и четко. – Вот и все. Мы только хотели стать семьей. – Слезы закапали из ее глаз, когда она на мгновение задумалась, каким мог бы быть ее ребенок. Но никого из пленников не отпустят живым – не на что и надеяться.

– Что-что? Что это за нонсенс такой – «семья»? – спросил Шрайль.

– Где вы взяли эмбрион-подменыш? – добавил Норс. – Отвечайте, и мы будем к вам благосклоннее. – Луч снова чуть придвинулся к клетке.

– Среди наших людей есть фертильные особи, обладающие иммунитетом к вашему стерилизующему газу – и довольно много, – ответил Глиссон.

– Вот! Вот же! А я говорил!.. – победно воздел кулаки Шрайль.

– И где же эти фертильные особи? – вопросил Норс. Его правую руку разбила дрожь – и он уставился на нее так, словно увидел впервые.

– Прямо у вас под носом, – сказал Глиссон, – Рассеяны среди всего населения. И не просите меня идентифицировать их, выдать имена. Я не могу знать всех. И никто не может.

– Никто от нас не скроется, – бросил Шрайль.

– Никто! – эхом отозвался Норс.

– Если понадобится, мы уничтожим население всей планеты, пощадив лишь Центр, и создадим мир с нуля, – добавил Шрайль.

– И из чего будете создавать? – спросил Глиссон.

– Что ты имеешь в виду?

– Где вы возьмете генетический фонд для репопуляции мира? Сами-то вы стерильны.

– Нам нужна только одна клетка, чтобы воспроизвести первоначальный организм, – сардоническим тоном напомнил ему Шрайль.

– Тогда почему вы не клонировали себя? – возразил Глиссон.

– Ты смеешь задавать нам вопросы? – вздрогнул Норс.

– Хорошо, тогда я отвечу за вас, – сказал Глиссон. – Вы отказались от клонирования, потому что это рискованный процесс. Клоны нестабильны, часто – ущербны. Они умирают так же легко, как гаснут свечи на ветру.

До померкшего сознания Калапины доходили лишь обрывки диалога: стерильны… нестабильны… ущербны… умирают… гаснут. Ужасающие слова залетали ей в голову – вереница зловредных летающих блюдец, горсть горьких семян. Или – не совсем семян или блюдец, скорее, что-то вроде ядер инкапсулированной жизни – отгороженной, защищенной, преодолевающей гнет неблагоприятных условий. Идея сохранности жизни делала мысль о семенах более приемлемой. Все-таки они несли не смерть.

– Мы не нуждаемся в генетическом фонде, – произнес Шрайль. – У нас – миллионы особей в Центре. Мы вполне самодостаточны. Слабый, живущий недолгую жизнь народ – всего лишь неприятное напоминание о далеком прошлом. Люди служили нам чем-то вроде домашних питомцев. Но мы больше не нуждаемся в их компании!

– Я решил, как поступить с этими смутьянами, – взял слово Норс. Он вещал громко, и голос его перекрывал даже гомон в зале Совета. – Будем тянуть из них жилы, по микрону за определенный такт времени. Их страдания будут исключительны и продлятся так долго, как мы пожелаем – хоть целый век!

– Но ты же говорил, что не хочешь причинять им боли, – заметил Шрайль.

– Серьезно? – с неподдельными удивлением и обеспокоенностью ляпнул Норс.

«Я плохо себя чувствую, – думала Калапина. – Нужно принять ферменты».

Мысль стала своего рода переключателем, вернувшим ее в сознательное состояние. Она ощущала, что тело растянулось на полу, а боль и что-то мокрое, вытекавшее из носа, свидетельствовали о падении.

– Тем не менее, твое предложение замечательно, – продолжил Шрайль. – Мы могли бы постепенно восстанавливать их нервные системы и продлевать наказание вечно. Приступы острой боли – навсегда!

– Сущий ад, – произнес Норс. – Годится.

– Они достаточно безумны, чтобы так с нами и поступить! Как нам остановить их? – прошептал Свенгаард.

– Глиссон! Сделай же что-нибудь! – взмолилась Лисбет.

Киборг не ответил ей.

– Тебе ведь тоже не все нравится, не так ли, Глиссон? – спросил Свенгаард.

Киборг не произнес ни слова.

– Ответь мне! – возмутился доктор.

– Они просто обязаны были умереть когда-нибудь, – проговорил Глиссон словно бы нехотя, льдисто-бесстрастно.

– Но они вот-вот уничтожат все живое за пределами Центра, и это безумие будет длиться вечно. И они будут вечно пытать нас! – воскликнул Свенгаард.

– Не вечно. – Глиссон покачал головой. – Они умирают.

Внезапно резкий крик донесся с задних рядов. Никто из пленников не разглядел, что стало причиной шума, но произошедшее добавило еще один штрих к общей атмосфере безумия, царившей в зале.

Калапина с трудом поднялась с пола. Ее нос и губы болезненно пульсировали. Она повернулась к платформе, где уже собралась толчея. Оптиматы залезали на скамьи, чтобы понаблюдать за какой-то активностью, скрытой в гуще их собственных масс. Внезапно над толпой вознеслось обнаженное тело, закружилось в воздухе и с ужасающим стуком грянуло оземь. В очередной раз зал сотрясли бурные аплодисменты.

«Что они делают? – не понимала Калапина. – Они же причиняют друг другу боль… друг другу».

Калапина провела ладонью по лицу, посмотрела на пальцы. Кровь. Теперь она обоняла ее дразнящий запах. Ее собственная кровь! Оптиматка была очарована зрелищем. Она подошла к заключенным, протянула руку к лицу Харви Дюранта.

– Смотри. – Она снова прикоснулась к разбитому носу. Снова стало больно. – Скажи, Харви Дюрант, за что мне такие страдания? – Она ждала, что он ответит ей презрительным взглядом человека, не способного понять глубинную суть сверхсущества… но в глазах Харви читалось только сочувствие. Он – человек. И сочувствует ей. Харви смотрел на Калапину – их глаза были почти на одном уровне, – и волна сострадания вдруг затопила Дюранта. Он видел перед собой не Калапину, не оптиматку, – это была и его Лисбет, и любая другая смертная, квинтессенция всего женского; и она ждала его ответа с тревогой и надеждой. Сейчас ей нужны были только его слова.

– Мне тоже больно, Калапина. Но ваша смерть сделает мне еще больнее, – произнес он. На мгновение Калапине показалось, что вокруг выросла стена. Потом до ушей донесся нестихающий шум зала. Норс что-то вещал нараспев, Шрайль остервенело выкрикивал:

– Хорошо! Отлично! Великолепно! Просто великолепно!

Калапина осознала, что была единственной, внимавшей вероломным речам Дюранта всерьез. Да, он открыто богохульствовал. Она прожила тысячи лет, исключая даже идею о возможности своей смерти. О смерти не говорили вслух и не думали про нее. Но она своими ушами слышала, как Дюрант изрек ужасное слово применительно к ней. Калапина хотела отвернуться, забыть – но что-то влекло ее к этому смутьяну и не позволяло отмахнуться от его болтовни. Лишь несколько минут назад она сама была одним из семян, несущих жизнь через эоны, а теперь – почувствовала неконтролируемое присутствие сил, которые были способны вступать в контакт с митохондриальными структурами клеток.

– Пожалуйста, освободите нас. Вы тоже женщина. У вас должна остаться хоть капля сострадания. Что плохого мы вам сделали? Разве это преступление – хотеть жить и любить друг друга? Мы не собирались причинять вам вред, – умоляла Лисбет.

Но Калапина с трудом улавливала смысл ее с лов. В ее сознании продолжали звучать слова Харви: ваша смерть, ваша смерть, ваша смерть. Калапину вдруг бросило в дрожь, а следом – в странный жар. Она услышала новые крики из толпы наверху и почувствовала себя больной. Ее все больше устрашала перспектива безвыходного положения, в котором она неожиданно очутилась.

Внезапно ею овладела ярость. Калапина повернулась к контрольной панели и нажала кнопку напротив Глиссона. Похожие на раковину странного моллюска колодки, сковавшие киборга, стали сжиматься. Глиссон выпучил глаза, в горле у него заклокотало. Калапина нервно хихикнула и нажала другую кнопку. «Ракушка» снова раскрылась. Киборг пытался отдышаться. Женщина протянула руку к кнопке напротив Харви, положила на нее палец и повелительно произнесла:

– Объясни свое маргинальное поведение!

Харви молчал, замерев от страха. Еще бы – вот-вот раздавят, как жука!

Свенгаард расхохотался. Он уже понял, что играет во всем этом второстепенную роль и был близок к истерике, наблюдая происходящее. Рвущийся из груди Свенгаарда смех становился все громче.

– Немедленно прекрати смеяться! – вскричала Калапина, и доктора охватила паника. Он с трудом сделал глубокий вдох и задержал дыхание. Звук властного голоса оптиматки заставил его опомниться, но до нормального состояния было еще далеко. – Ты, псих ненормальный, что тебя так рассмешило? Отвечай!

Свенгаард молча уставился на женщину: ему было жаль ее. Вдруг он вспомнил море на курорте Ла-Пуш[20] и, кажется, понял, почему для постройки Центра оптиматы избрали место подальше от океана. Инстинкт. Море порождает волны, и прибой служит вечным напоминанием, что они противопоставили себя вечности. Оптиматы ограждали себя от тревожных мыслей.

– Говори, – повторила Калапина, оглаживая ногтем кнопку, активирующую колодки. Но доктор только смотрел – на нее и на окружавших ее оптиматов, погрязших в безумии. Свенгаард чувствовал, что и сам уже на грани сумасшествия.

«Их души может пробудить только страх, – думал он. Этот страх давит на оптиматов день за днем, век за веком, эон за эоном – непрестанно возрастающая боязнь, что их проклятая вечность может оказаться иллюзией, что когда-нибудь она кончится». Доктор раньше и не подозревал, какую цену заплатили бессмертные за бесконечность. Чем дольше жизнь, тем выше цена. Чем выше цена, тем сильнее страх лишиться бессмертия. Порочный круг – ведь давление все возрастало и возрастало, бесконтрольно. Но когда-то должен был настать час взрыва и высвобождения. Киборги чувствовали это, но их холодная логика не могла дать картины истинных последствий.

Оптиматы отгородились от настоящей жизни, запретив все неприятные и пугающие слова. У них были только фармацевты, потому что упоминание слова доктор ассоциировалось с болезнями и плохим самочувствием, что, в свою очередь, вызывало мысль о совсем уж недопустимом – о смерти. У оптиматов были фармацевты, и бесчисленные фармацевтические пункты всегда находились где-то поблизости. Хозяева жизни никогда не покидали Центра – и не расставались с прислугой и охраной; как вечно юные пациенты-узники в больнице, превращенной в тюрьму.

– Значит, не хочешь говорить, – бросила Калапина.

– Подождите, – сказал Свенгаард, увидев, что палец женщины вот-вот опустится на кнопку. – Когда вы убьете всех жизнеспособных особей и останетесь одни на Земле, когда все ваши друзья один за другим зачахнут на ваших глазах – что тогда?..

– Да как ты смеешь разевать свой грязный рот! На оптимата, чей жизненный опыт сводит твой собственный к… да вот к чему! – Она плюнула себе под ноги, наступила на влажное пятно и растерла по половицам.

Доктор посмотрел на ее разбитый нос, на алые потеки на губах.

– Оптимат, – произнес Свенгаард, – на деле обычный стерри, проходящий сильную ферментотерапию на постоянной основе. Он способен жить жить вечно, до тех пор, пока будет жить его душа. Ваши души уже давно потеряли вкус к жизни.

Калапина выпрямилась и бросила на него сердитый взгляд. При этом она осознала жуткую звенящую тишину, повисшую в зале. Она огляделась и увидела, что все оптиматы пристально смотрят на нее. Потом ей стала понятна причина – они заметили кровь на ее лице.

– Да, вы бессмертны, – продолжил Свенгаард. – Но разве вы стали от этого лучше, умнее? Нет. Вы просто прожили дольше других, имели больше времени на образование, накопление опыта. Скорее всего, и это не помогло, иначе вы бы давно поняли, что рано или поздно вас постигнет расплата за нарушенное равновесие.

Калапина отступила назад. Слова доктора ранили как раскаленные лезвия.

– Посмотрите на себя и своих сверстников! – настаивал Свенгаард. – Вы же больны. И чем вам помогла ваша хваленая медицинская компьютерная система? Можете даже не говорить, я и сам прекрасно это знаю: все новые и новые лекарства, все время увеличивая дозу и кратность приема. Она пытается остановить любые признаки жизненной силы, ведь именно на это ее запрограммировали. И так оно и будет продолжаться, до тех пор, пока вы сами это не прекратите, вам уже все равно не спастись.

Кто-то взвизгнул из-за спины Калапины:

– Заставьте его замолчать!

Крик был поддержан всем залом – ошеломительной силы скандированием, топотом ног, рукоплесканием:

– Заставь его молчать! Заставь его молчать! Заткни его! Заткни!

Калапина зажала уши ладонями – но крики продолжали звучать, отдаваясь во всем теле. Она увидела, как оптиматы двинулись со своих скамеек вниз по направлению к пленникам. Еще миг – и начнется насилие.

И вдруг толпа встала, как один человек.

Что происходит? Калапина открыла уши, и на нее обрушился шум. Люди выкрикивали имена полузабытых богов и проклятия. Все взгляды при этом были устремлены на что-то, находящееся на полу в центре зала.

Бросившись вперед, Калапина увидела бьющегося в агонии Норса с клочьями белой пены на губах. Скрюченные пальцы оптимата скребли по глянцевым плиткам пола; кожа его приобрела желтоватый оттенок и покрылась красными пятнами.

– Сделайте что-нибудь! Он умирает! – выкрикнул Свенгаард, чувствуя, как дико здесь, в этом зале, звучат эти слова. «Сделайте что-нибудь». Все-таки в первую очередь он оставался врачом – вопреки всему.

Калапина отступила назад, сцепив руки на груди в жесте, древнем, как сама история человечества. Шрайль вскочил на ноги, взобрался на скамью, на которой сидел. Его губы беззвучно шевелились.

– Калапина, если ты хочешь помочь Норсу, освободи меня, – произнес Свенгаард.

И она – о чудо, – исполнила его просьбу, втайне испытывая благодарность, что хоть кто-то решился взять на себя ответственность за происходящее. Ребра клетки опустились, едва она нажала на одну из кнопок на контрольной панели. Свенгаард сошел на пол, почти упал. Он направился к Норсу, прикидывая свои дальнейшие действия. «Пятна и желтизна на коже – скорее всего, защитная реакция организма на пантотеновую кислоту и подавление функции надпочечников». Алый треугольник медицинского пункта светился на левой стене зала; Свенгаард нагнулся, поднял извивающегося Норса на руки и понес его туда. Оптимат был довольно тяжел, и доктор с трудом дышал, поднимаясь по ступеням. Пока он шел, бессмертные шарахались от него, как от чумы.

Внезапно кто-то рядом закричал:

– Дайте мне выйти отсюда!

Толпа пришла в движение. Оптиматы хлынули к выходам, толкая и задевая друг друга. Повсюду слышались крики, ругательства. Толпа превратилась в курятник, потревоженный лисой.

Краем глаза доктор приметил женщину, лежавшую на полу по правую руку от него.

Она лежала между двумя рядами скамеек: спина выгнулась под неестественным углом, рот открыт, глаза вытаращены, руки и шея в крови. Она больше не дышала. Свенгаард также прошел мимо человека, который, шаркая, слепо брел вперед, явно прихрамывая, глаза устремлены на знак выхода, под которым образовалась давка.

Мышцы рук Свенгаарда начали болеть. Он споткнулся и чуть не упал, преодолевая последние две ступеньки. Положил тело Норса на пол у входа в медпункт.

Голоса звали его снизу: Дюранты и Баумор кричали, чтобы он освободил их.

«Эти подождут», – подумал Свенгаард. Он прижал ладонь к сенсорному замку. Безрезультатно. «Ну конечно, – понял доктор, – я же не оптимат». Он приподнял Норса, воспользовался его рукой. Переборка плавно скользнула в сторону. Свенгаард начал перебирать препараты. «Тиамин и инозитол, – решил наконец Свенгаард. – Попробуем компенсировать иммунную реакцию».

Правую часть помещения занимала мобильная медлаборатория привычной модели, с жерлами для просовывания рук и иглами, соединенными с измерительными приборами. Свенгаард нажал несколько клавиш на консоли, открыл панель. Выбрал иглы для введения тиамина и инозитола, заблокировал остальные, подложил руку Норса под острые концы, которые нашли вены и погрузились в них. Показатели индикаторов резко поползли вверх.

Доктор перекрыл поток веществ. Дозаторы вернулись к нулевым положениям.

Свенгаард аккуратно выдернул иглы и положил оптимата на пол. Лицо мужчины все еще было залито смертельной бледностью, но дыхание стало более глубоким. Он часто моргал; на коже проступила испарина.

Свенгаард снял куртку, накинул ее на тело Норса и начал растирать ему руки, восстанавливая кровообращение.

Справа от него возникла Калапина и села рядом. Ее ладони были сжаты в кулаки, костяшки побелели от напряжения. Черты лица как-то заострились, глаза смотрели вдаль. Калапине казалось, что она прошла долгий путь с тех пор, как поднялась с пола зала. На нее нахлынули воспоминания, от которых не получалось избавиться. Она знала, что одолела свое безумие; знала, что обрела странную, возвышенную рассудочность.

Ее внимание привлекла красная сфера – шар-оракул, источник огромной силы, все еще притягательный. Затем она подумала о Норсе, с которым столько раз делила постель, – своем союзнике и источнике утех.

– Он умрет? – спросила она и повернулась к Свенгаарду.

– Не сразу, – ответил доктор. – Но тот последний истерический припадок… нанес непоправимый ущерб его телу.

Свенгаард вдруг осознал, что теперь в зале звучали лишь тихие стоны и приказы, отдаваемые спокойным голосом. По освободившемуся пространству беспокойно сновали слуги.

– Я освободила Баумора и Дюрантов и послала за другими… докторами, – сообщила Калапина. – Несколько человек – уже мертвы… много раненых.

«Мертвы – как странно звучит по отношению к нашим», – подумалось ей. И тут же пронзила мысль, им было необходимо пройти через этот водоворот событий, что жизнь приобрела совершенно иной ритм. Он сменился сразу после калейдоскопа воспоминаний о прожитых сорока тысячах лет. Ничто не ускользнуло от ревизии – ни один из моментов, когда ей случалось совершать добрые поступки либо проявлять жестокость. Она вспомнила всех Максов Оллгудов, Ситак… каждого любовника, каждую забаву… Норса.

Свенгаард услышал шаги, огляделся. К нему присоединился Баумор, держа на руках женщину без сознания. Длинный синюшный кровоподтек пересекал ее щеку и подбородок, руки плетьми свисали вдоль тела.

– Можно воспользоваться этой медлабораторией? – спросил Баумор. В его голосе слышался холодный призвук, свойственный киборгам, но в глазах читались очень живые и человеческие боль и ужас.

– Прошу, но придется работать вручную, – сказал Свенгаард. – Я отключил автоматику.

Баумор потоптался на месте, обошел его с женщиной на руках. На шее у нее упрямо пульсировала крупная вена.

– У нее сломаны обе руки, мышечная контрактура. Я хочу ввести ей миорелаксант, пока нет возможности доставить ее в больницу, – произнес Баумор.

Калапина узнала женщину, вспомнила, как однажды поспорила с ней из-за любовника.

Доктор Свенгаард снова принялся массировать руки Норса. Глиссон, сохраняя невозмутимость, сидел в колодках. Лисбет растянулась на спине, близ нее на коленях стоял Харви.

– Миссис Дюрант! – крикнул Свенгаард, вспомнив о своих обязанностях. – Как вы?

– С ней все в порядке. Ограничение в передвижении – лучшее, что могло с ней случиться в последние несколько часов, – отозвался Баумор.

«Лучшее, что могло случиться? Харви прав: киборги бесчувственны, как машины», – подумалось доктору.

– Пусть он замолчит, – прошептал Норс. Свенгаард посмотрел вниз на бледное лицо оптимата, увидел пульсирующие вены на лбу и ввалившиеся щеки. Дрожащие веки Норса силились подняться.

– Предоставьте его мне, – произнесла Калапина. Норс уставился на бывшую любовницу. Он моргнул, не в силах должным образом сфокусировать взгляд. Из глаз его потекли слезы. Калапина приподняла ему голову, склонилась над ним, нежно погладила по лицу. – Раньше ему это нравилось. Ступайте, помогайте остальным, доктор.

– Калапина, – пробормотал Норс. – Ох, Калапина… как же мне плохо.

Глава 20

– Почему вы им помогаете? Никак не пойму вас, Баумор. Какой смысл помогать врагам? – спросил Глиссон. – Ваши действия просто нелогичны.

Он бросил взгляд за выдвинутый сегмент шара-оракула на треугольный постамент: там, где некогда заседал всем составом Триумвират, сейчас в полном одиночестве сидела Калапина. Мелькающие разноцветные голограммы плясали пятнами на ее лице. В воздухе напротив женщины висела огненная пирамида, сложенная из проекций нулей и единиц.

Глиссона освободили из колодок, но он продолжал сидеть на прежнем месте, все такой же безрукий. В зал принесли кушетку для Лисбет Дюрант; она улеглась и взяла за руку севшего рядом с ней Харви. Баумор стоял спиной к Глиссону и смотрел на шар-оракул. Он машинально сжимал и разжимал пальцы, разрабатывая руки. На правой стороне его рубашки темнела кровь. Лицо с тонкими эльфийскими чертами выражало озадаченность.

Свенгаард вышел из-за глобуса – неторопливый силуэт в красноватом ореоле. Вдруг весь зал озарился ярким светом. Светильники под потолком автоматически вспыхнули, как только снаружи стемнело. Доктор проверил, как себя чувствует Лисбет, дружески похлопал Харви по плечу.

– С ней все будет в порядке. Она у вас очень сильная, – заверил он. Глаза Лисбет продолжали следить за ним до тех пор, пока он снова не скрылся за оракулом. Плечи доктора поникли от усталости, но лицо светилось радостью – наконец-то он нашел применение своим знаниям и умениям.

– Калапина, мы отправили к докторам последних нуждающихся, – произнес он.

– Я видела. – Она взглянула на вереницу камер. Все индикаторы присутствия горели. Более половины явившихся сегодня в зал оптиматов госпитализировали с нервным срывом. Тысячи погибли, многие были при смерти. Уцелевшие смотрели на шар-оракул. Калапина тяжело вздохнула, хорошо понимая, что они должны чувствовать, и размышляя, как бывшие властители мира восприняли свое падение. Собственных эмоций она пока не понимала. Она испытывала странное чувство облегчения.

– Где Шрайль? – спросила она.

– Раздавлен толпой у выхода, – ответил Свенгаард. – Он… мертв.

оптиматка вздохнула.

– А Норс?

– Идет на поправку.

– Вы хотя бы поняли, что с вами произошло? – спросил Глиссон, недобро сверкнув глазами. Сидевшая в задумчивости Калапина повернулась к нему и, чеканя слова, ответила:

– Мы перенесли эмоциональный стресс, нарушивший тонкий баланс метаболизма. Вы заманили нас в эту ловушку. Все очень просто – пути назад нет.

– Вижу, осознали-таки. Так вот, любая попытка вернуться к старым формам отныне будет вызывать у вас скуку и неизбежную апатию.

Калапина улыбнулась.

– Да, Глиссон. К старым формам возврата нет. Мы очарованы новой формой жизненной силы, которой и представить себе не могли.

– Понимание налицо, – с удовлетворением и немного ворчливо произнес киборг.

– Мы нарушили естественный ход жизни. Все формы жизни существуют в своем ритме, а мы нарушили этот ритм. И я думаю, что все же имело место какое-то внешнее вмешательство в случае эмбриона Дюрантов – природа попыталась самостоятельно восстановить сбившийся ритм, – сказала Калапина.

– Что ж, чем раньше вы передадите контроль в наши руки, тем быстрее восстановится порядок и…

– Передать вам? – спросила возмущенно Калапина, изучая контрасты мерцающего света в зале. Все стало черно-белым, краски куда-то ушли. – Да я скорее подпишу нам всем приговор, – сказала она.

– Но вы же умираете!

– Вы тоже, – сказала оптиматка.

Свенгаард проглотил комок в горле. Он видел, что старую враждебность так просто не преодолеть. Но нужно хотя бы попытаться. Еще вчера он был второразрядным хирургом, а сегодня вдруг почувствовал себя настоящим врачом, в котором нуждаются. Дюранты тоже знали не понаслышке, как это важно – быть кому-то нужным.

– Я могу предложить план, который, возможно, устроит всех, Калапина.

– Что ж, мы выслушаем тебя, – отозвалась она. В голосе женщины явно звучала благодарность. Она молча смотрела на Свенгаарда, пока тот подыскивал слова, держа в уме, что этот человек спас жизнь Норсу и многим другим оптиматам.

«Мы не ждали таких кардинальных перемен, – думала она. – Возможно ли, чтобы этот человечек, которого мы ни во что не ставили, вдруг предложил план спасения для нас всех?».

Она не смела надеяться на столь благоприятный исход.

– Киборги владеют технологией, позволяющей контролировать эмоции. Если бы они предоставили ее вам, я смог бы убрать ферментный дисбаланс у большинства оптиматов, – произнес наконец Свенгаард.

Калапина сделала глубокий вдох. Индикатор напротив начал мигать, показывая, что наблюдавшие за происходящим оптиматы хотят подключиться к переговорному каналу. Конечно, они жаждут задать вопросы. Она и сама хотела многое знать, но решалась это озвучить. Она увидела свое отражение в линзе камеры – сейчас оно напомнило ей выражение лица Лисбет, когда та молила о пощаде.

– Я не могу пообещать вам бесконечную жизнь, но, скорее всего, многие из вашего сообщества смогут прожить еще не одну тысячу лет, – произнес Свенгаард.

– А я вот совсем не уверен, что мы должны им помогать, – с явным раздражением проговорил Глиссон.

– Вы – такая же проигравшая сторона! – вскричал доктор. – Вы не понимаете этого? – Он почувствовал, как все его собственное разочарование вылилось в этих словах.

– Не смейте кричать на меня! – отрезал Глиссон.

«Выходит, и у киборгов есть эмоции. Гордость, злость…» – понял Свенгаард.

– Вы все еще страдаете от того, что ситуация не поддается вашему контролю? – спросил Свенгаард и указал на Калапину. – Одна эта женщина все еще может истребить все живое на этой планете, оставив на ней одних оптиматов.

– Прислушайся к нему, дурень, – добавила Калапина.

– Полегче тут с «дурнями», – грубовато бросил доктор, резанув ее взглядом.

– Следите за языком, Свенгаард, – парировала Калапина. – Терпение оптиматов имеет границы.

– Так же, как и ваша благодарность? – усмехнулся Свенгаард.

Невеселая улыбка искривила губы долгожительницы.

– Это был вопрос выживания, – произнесла она.

Свенгаард вздохнул. Похоже, им будет непросто избавиться от шаблона поведения, заданного бессмертием. Калапина говорила так, словно Триумвират все еще в силе и контролирует ситуацию. Однако стойкость этой женщины впечатляла.

Обмен резкостями вновь пробудил опасения Харви Дюранта за безопасность жены. Он в гневе уставился на Свенгаарда и Глиссона, силясь совладать с бушевавшей в его груди яростью. Огромный зал вселял в него трепет, напоминая о недавнем хаосе. Над головой у них возвышался шар – манифест чудовищной силы, способной смести их с пути, как песчинки.

– Выживания, значит, – пробормотал Свенгаард.

– Давайте объяснимся, – сказала Калапина, – Среди нас есть те, кто скажет, что ваша помощь была просто вашей обязанностью. Ведь вы все еще наши пленники. Найдутся и такие, кто потребует, чтобы вы открыли нам все секреты подполья.

– Что ж, давайте объяснимся, – согласился Свенгаард. – Кто ваши пленники? Я – человек, не имеющий отношения к подполью, так что мне нечего рассказать. Глиссон знает больше, но тоже далеко не все. Баумор? Он просто фармацевт-ренегат и знает еще меньше, чем Глиссон. Остаются супруги Дюрант – знания этой пары едва ли выходят за рамки их мелкой ячейки. Чего вы добьетесь, если выпотрошите нам мозги?

– Вы же говорили, что у вас есть план, как спасти нас, – напомнила Калапина.

– Мой план требует сотрудничества, а не принуждения, – отрезал Свенгаард.

– И он даст нам только продление жизни, а не восстановление нас в первоначальном статусе, не так ли? – уточнила Калапина.

– Вам бы и этому радоваться, – сказал Свенгаард. – Вы могли бы стать полезными, зрелыми членами общества. А пока – что вы из себя представляете? – Взмахом руки доктор обвел зал. – Вы заморозили себя в инфантилизме, играете тут в игрушки. А я предлагаю вам настоящую жизнь!

«А вдруг он прав, и новые ощущения, которые я сейчас испытываю, появились во мне с осознанием своей смертности?» – подумала Калапина.

– Я не уверен, что мы, киборги, согласимся сотрудничать, – заявил Глиссон.

Харви решил, что с него хватит. Он вскочил и гневно уставился на смутьяна.

– Ты хочешь, чтобы все люди погибли, робот несчастный! Вы, киборги, – тупиковая ветвь.

– Вздор, – равнодушно бросил Глиссон.

– Подождите, послушайте, – остановила их Калапина.

Она быстро переключала переговорные каналы связи между оптиматами. Послышались выкрики и обрывки фраз:

– Мы можем восстановить ферментный баланс собственными силами!

– Казнить этих ничтожеств!

– Каков их план? В чем его суть?

– Начинайте стерилизацию!

– …план?

– Как долго все это будет…

– Мы, несомненно, можем…

Еле заметным сдвигом консоли Калапина заставила многоголосый гомон стихнуть.

– Вопрос будет поставлен на всеобщее голосование, имейте в виду, – предупредила она.

– Вы все умрете, и довольно скоро, если мы не придем к соглашению. Тоже имейте себе в виду, – сообщил ей Глиссон.

– Кто-то понял, в чем состоит суть плана Свенгаарда? – спросила Калапина.

– Что ж тут не понять? Все ясно, – отозвался киборг.

– А я вот пока не понимаю. Я видела, как он пытался помочь Норсу. Он смешал лекарства для получения опасной дозы тиамина и инозитола. Вспоминая об этом, я думаю – сколько из нас умрет при попытке остановить процесс старения? Рискну ли я испытать такую передозировку на себе? Как инъекция повлияет на нервную систему? Все ли захотят отказаться от эмоций после того, как почувствовали на себе их воздействие? И это далеко не все вопросы, на которые нужно ответить, прежде чем принять решение. – Калапина выразительно взглянула на Свенгаарда.

– Мне ясен его план, – усмехнулся Глиссон. – Заглушить все ваши эмоции и вживить каждому дозатор ферментов. – Улыбка киборга обнажила ряд белых зубов. – Другой надежды у вас нет. Но приняв план Свенгаарда, вы все равно рано или поздно проиграете нам.

Калапина, шокированная, молча смотрела на Глиссона.

Харви был поражен ехидной злостью, звучавшей в голосе киборга. Он всегда знал, что киборги излишне расчетливы и логичны, чтобы можно было доверить им принимать решения, касающиеся людей, но он впервые столкнулся с такой ясной демонстрацией этой истины.

– Это твой план, Свенгаард? – спросила Калапина.

Харви вскочил на ноги.

– Нет! Нет, все совсем не так!

Свенгаард подумал про себя: «Конечно! Такой же человек, как и я, будущий отец – он-то понимает, что я задумал».

– Хотите сказать, вам известно нечто, чего не знаю я – киборг? – спросил Глиссон.

Свенгаард вопросительно посмотрел на Харви.

– Эмбрионы, – произнес тот.

Доктор кивнул, переведя взгляд на Калапину.

– Я предлагаю вам постоянно имплантировать себе живые эмбрионы, – объяснил он. – Они будут действовать как инструменты контроля, помогая устранить ваш гормональный дисбаланс. Вы восстановите свои эмоции… любовь к жизни… и волнение, которым вы так дорожите.

– Вы предлагаете нам превратиться в живые резервуары для эмбрионов? – спросила Калапина голосом, полным удивления.

– Процесс беременности может быть затянут на века, – добавил Свенгаард. – При помощи соответствующих гормонов его можно запустить и у мужчин. Очевидно, в их случае придется применять кесарево сечение, но это не будет болезненно… и это будет происходить нечасто.

Калапина задумалась над словами Свенгаарда, удивляясь, почему это предложение не вызвало у нее отвращения. Одно время ее тошнило от мысли, что Лисбет Дюрант носит внутри себя эмбрион, но Калапина понимала, что в ее отвращении была изрядная доля зависти. Она знала – не все оптиматы примут этот метод. Некоторые захотят вернуться к прежнему образу жизни. Но никому из них – и круг работающих камер это подтверждал, – не удалось избежать пьянящего возбуждения новизны. Они должны были смириться с тем, что все умирают… рано или поздно. Все, что у них было – возможность выбирать, когда именно.

«В конце концов, – размышляла Калапина, – мы никогда не обладали бессмертием как таковым – лишь иллюзией оного…».

– Калапина! – вскричал Глиссон. – Разве можно соглашаться на подобное предложение?

«Машину злит столь жизненное, человеческое решение», – подумала оптиматка, а вслух сказала:

– Баумор, а что вы скажете?

– Да, – подхватил Глиссон, – выскажись, Баумор. Объясни ей, как это все глупо.

Баумор повернул голову, внимательно посмотрел на Глиссона, потом на Свенгаарда, Дюрантов и, наконец остановил взгляд на Калапине. Его взгляд лучился некой тайной мудростью.

– Я все еще помню… кем я был. Я… мне кажется, чувствовать эмоции – лучше, чем превращаться в машину, – произнес он.

– Баумор! – воскликнул Глиссон.

«Задел его гордость!» – подумал Свенгаард,

Глиссон взглянул на Калапину своими проницательными холодными глазами.

– Я еще не сказал, что мы согласны помочь вам, – заявил он.

– Да кому вы нужны? – выпалил Свенгаард. – У вас нет монополии на собственные методы. Ваша помощь сэкономила бы нам время, облегчила работу… и только. Мы и без вас найдем нужные материалы и сами разработаем технологию.

Глиссон оглядел всех присутствующих.

– Но мои расчеты не предсказывали, что вы объединитесь! – крикнул он.

Затем киборг замолчал, его глаза потускнели.

– Доктор Свенгаард, вы способны обеспечить хорошие жизнеспособные эмбрионы, как у Дюрантов? Вы ведь видели реакцию с аргинином. Норс верит, что можно получить любое количество таких морул, – сказала Калапина.

– Это действительно возможно, – подтвердил Свенгаард, ненадолго задумался и повторил: – Да, возможно.

Калапина подняла глаза к камерам.

– Если мы примем его предложение, то сможем выжить. Понимаете, о чем я говорю? Сейчас мы еще живы, но вспомните, что происходило в этом зале несколько часов назад, – произнесла она.

– Ладно. Мы вам поможем, – неожиданно учтиво проявился Глиссон.

Только Лисбет Дюрант, осознававшая неизбежность своего материнства, наделенная повышенной чувствительностью, уловила причину, по которой киборг внезапно согласился сотрудничать с оптиматами. Эмоциональными людьми проще управлять – они поддаются контролю. Так думал Глиссон. Теперь, когда Лисбет знала, что киборг может испытывать гордость или гнев, она могла читать его мысли с удивительной ясностью.

Калапина, уловив с помощью инструментов шара-оракула главный вопрос, терзавший всех оптиматов, запрограммировала компьютерные анализаторы на прогноз-ответ. Почти сразу тот стал доступен зрителям в виде голограммы. «Этот процесс может увеличить среднюю продолжительность жизни с восьми тысяч до двенадцати тысяч лет, в том числе для обычных людей из народа».

– В том числе для народа, – шепотом прочитала Калапина. И теперь уже даже ничего не скрыть. Теперь уже не могло быть такого органа, как служба безопасности. Даже оракул оказался несвободен от недостатков; у него тоже имелись ограничения. Киборг Глиссон всегда это знал – Калапина поняла это по его молчанию. Свенгаард наверняка бы тоже это заметил. Да и Дюранты.

Калапина уставилась на Свенгаарда; теперь он знал, что должен делать. Наступил самый ответственный момент, и именно сейчас было очень легко утратить доверие народа.

«Если мы примем положительное решение, – объявил он, – от этого процесса выиграют все – и оптиматы, и представители народа».

– Если мы согласимся на ваше предложение, долголетие получат все желающие, и простые люди, и оптиматы, – повторила она.

«В конце концов, это вопрос политики, – решила она про себя. – Именно так мы и поступим… даже Шрайль одобрил бы мое решение. И, пожалуй, раньше всех. Умник Шрайль… Шрайль, которого больше нет с нами». Ей живо вспомнилась его извечная горькая усмешка.

– Неужели и люди из народа смогут смогут приобщиться к долгожительству? – спросил Харви.

– Кто угодно, – ответила Калапина и улыбнулась Глиссону, давая понять, что победа за ней. – Думаю, теперь можно открывать голосование.

Калапина еще раз взглянула на шар-оракул, беспокоясь, правильно ли поняли ее зрители. Большинство одобряло ее действия, конечно. Наверняка оставались крайне косные оптиматы, надеявшиеся вернуться к прежней жизни и восстановить ферментный баланс. Но она знала лучше них – само ее тело говорило об этом, – что «откатить» ситуацию уже не получится. Однако всегда найдутся желающие рискнуть в надежде вернуться к скучной праздной жизни.

– Зеленый цвет индикатора – в пользу принятия предложения доктора Свенгаарда. Желтый – против, – произнесла Калапина.

Медленно, очень медленно индикаторы подключения на камерах стали менять цвет. Медленно – но затем все быстрее круг видеосенсоров становился зеленым… зеленым… сплошь зеленым морем с редкими вкраплениями желтых пятнышек. Калапина не ожидала такого единодушия, у нее даже возникли подозрения в чистоте результатов. Она доверяла своим инстинктам, но большинство голосов – за. Она сверилась с анализаторами оракула, прочла вывод-ответ на мучавший ее вопрос: «Киборгом можно манипулировать, полагаясь на его абсолютную веру во всемогущество логики».

Калапина кивнула сама себе. Вот сумасшедшая.

«Жизнью нельзя манипулировать против интересов живых существ», – подумала она.

– Предложение принято, – сошло с ее губ.

И Калапина обнаружила, что ей совершенно не понравилось внезапное выражение удовлетворения, появившееся на лице Глиссона. «Видно, есть в этом решении какие-то подводные камни… разберемся с этим позже, когда все уляжется».

Свенгаард повернулся, чтобы посмотреть на Харви Дюранта, позволил себе широко улыбнуться. «Совсем как в операционной, – подумал он. – Едва заметное изменение в геноме – и появляется новое качество. Реальность, жизнь подчиняется тем же законам, что и клетка.

Харви проанализировал выражение лица доктора и сделал свои выводы. Лица окружающих были сейчас для него как открытая книга, сказывался опыт подполья.

Это было противостояние между сильными мира сего. У народа появился шанс – шанс на тысячи лет, если верить Калапине, и если она сама в это поверит. Образовался новый паттерн генофонда, он это видел. В рисунке еще чувствовалась неопределенность, но Гейзенбергу он бы точно понравился – фигуры, задававшие движение, были сдвинуты сами – и изменились, благодаря этому сдвигу.

– Можно мы с Лисбет уже пойдем? – спросил он.

Небесные творцы

Каждый человек таков, каким его создали Небеса, а порой и гораздо хуже.

Мигель де Сервантес

1

Раздираемый самыми противоречивыми чувствами, на которые только способен взрослый хем, инспектор Келексел приблизился к кинокораблю, скрытому в океанских глубинах. Его изящное судно плавно скользнуло между линиями защитного поля, торчащими в зеленоватой мути как лапы гигантского паука, и опустилось на длинную посадочную платформу.

Вокруг огромного корабля мигали желтые огни снующих туда-сюда скафов и дисков. На поверхности наступило утро, и режиссер Фраффин в своей подводной студии уже трудился над очередной постановкой.

«Подумать только, – не верил своим глазам Келексел. – Я в мире Фраффина».

Он досконально изучил этот мир во время так называемой «подготовительной фазы» – несчетного количества часов, проведенных за просмотром сюжетов Фраффина на пановиде. Грех жаловаться, любой хем с радостью поменялся бы с ним местами.

«Я в самом деле в мире Фраффина!»

Чего стоило одно лишь утро наверху, когда голубое небо проглядывает сквозь позолоченные солнцем облака – сколько он перевидал таких восходов, запечатленных местной съемочной командой. А персонажи! В памяти до сих пор звучали бормотания жрицы, ее подобострастный шепот перед хемом, выдающим себя за бога. Ах, как податливы и мягки были те женщины с их цепкими поцелуями.

Увы, то время утекло, осталось лишь в корабельных записях. Нынешних обитателей планеты сгоняют для развлечений иного рода.

Истории Фраффина! С тяжелым сердцем Келексел вспомнил о двусмысленности собственного положения. «Я должен быть сильным», – напомнил он себе.

Высокопарность мысли (оставалось разве что приложить руку к груди) заставила его усмехнуться. Опять же, заслуга Фраффина – это он научил многих хемов лучше разбираться в себе.

Суматоха на посадочной полосе не помешала диспетчеру сразу заметить новоприбывшего и направить к нему автоконтролера. Смотря прямо в единственный глаз зависшего перед ним робота, инспектор с поклоном произнес:

– Я посетитель. Имя – Келексел.

Добавлять, что он богат, было излишне: его облик и иглоподобное судно говорили сами за себя. Практичная одежда из грязеустойчивой ткани спокойных зеленоватых оттенков – трико, простая туника, универсальная накидка – придавала его приземистой коренастой фигуре внушительный вид, выгодно оттеняя серебристую кожу и подчеркивая крупное, словно высеченное из камня лицо с пронзительными, глубоко посаженными карими глазами.

Иглолет, который он оставил в свободном отсеке под посадочной платформой, мог прошить путь сквозь любое пространство во вселенной хемов. Лишь богатейшие дельцы или Служители Потентата позволяли себе подобные суда. Даже у Фраффина такого не было – поговаривали, что режиссер предпочитал вкладывать собственные сбережения в тот мир, которому обязан своей славой.

«Келексел, посетитель». Надежное прикрытие. В Бюро по борьбе с преступлениями основательно потрудились над его обликом и легендой.

– Добро пожаловать, посетитель Келексел, – приветствовал диспетчер. Его усиленный роботом голос перекрывал шум на платформе. – Пройдите к транспортеру слева, потом зарегистрируйтесь у нашего Встречателя. Да развеет пребывание у нас вашу скуку.

– Благодарю покорно, – ответил инспектор.

«Везде одни и те же клише, даже здесь».

Он вставил свои изогнутые ноги в пазы и защелкнул крепления. Транспортер устремился вдоль платформы, взмыл к красному люку, пронесся по синему тоннелю, в конце которого поблескивало черное отверстие. Через него открывался проход в рубку Встречателя с диваном, мигающими лампочками и свисающими отовсюду проводами.

Келексел насторожился при виде робо-контактов – они наверняка соединялись напрямую с Центром управления корабля. Здесь, в самом сердце Службы безопасности, его маскировка подвергалась проверке на прочность.

Нараставшее напряжение внезапно сменилось любопытством. За свою жизнь Келексел не боялся; под кожей у хемов находилась сетевая броня, защищающая их от любого насилия. Поэтому лично ему ничто не угрожало. Вред отдельно взятой личности мог быть нанесен только в случае явной и непосредственной угрозы чуть ли не целой цивилизации хемов. Подобные решения принимались крайне редко.

Однако до него здесь побывало четыре инспектора, и все как один возвратились с вердиктом «криминала нет», при том что в империи Фраффина очевидно творились незаконные дела. Особенно настораживал тот факт, что после проверки все четверо оставили Службу и создали собственные кинокорабли в отдаленных уголках Вселенной.

Эта информация поступила Келекселу по надежным каналам Единства – общности, которую наряду с бессмертием обеспечивала каждому хему сеть Тиггиво.

«Что ж, Встречатель, я готов к встрече».

Правомерность подозрений Потентата не оставляла сомнений. Благодаря выработанной чувствительности к малейшим намекам на измену Келексел собрал уже достаточно свидетельств. Нет, его не беспокоили признаки моральной деградации – от персонала кинокораблей он другого и не ожидал: эти творческие личности всегда были отщепенцами. Но вот сознание собственного превосходства, которое его наметанный глаз улавливал в поведении некоторых членов экипажа, вызывало тревогу. Даже в одежде самых мелких подручных проглядывала небрежная роскошь. За этим явно что-то скрывалось, и это что-то просачивалось сквозь сеть и ускользало от Единства.

Инспектор посетил уже несколько таких кинокораблей – на всех рычаги управления маскировкой имели характерный блеск от частого использования. Давно прошло время, когда хемы могли беспрепятственно показываться на поверхности. Одно дело манипулировать разумными существами, сталкивать и разводить их ради того, чтобы, как говорится, «развеять скуку», и совсем другое – сеять среди них семена осведомленности, которая грозит обернуться против самих же хемов.

При всей своей славе и популярности Фраффин в какой-то момент явно свернул не туда. От досады на подобную тупость Келексел ощутил кислый привкус во рту. Ни один преступник не мог до бесконечности скрываться от неусыпного ока Потентата. Ни один.

И все же это был корабль Фраффина – того самого, который избавил хемов от бессмертной скуки, предоставив им отдушину в виде увлекательнейшего мира нескончаемых историй.

Вот и сейчас его сюжеты всплыли в памяти, в ушах зазвенели древние колокола, их звон то приближался, то отдалялся и наконец затих на краю сознания, где повис безвольно и бесцельно. Ах, до чего же существа Фраффина застревали в воображении! Отчасти из-за своей похожести на хемов, подумал Келексел. Как легко забыть об их гигантских размерах, как сложно не проникнуться их мечтами и чаяниями!

Все дальше уносясь в воспоминания, Келексел услышал музыку выпущенных из тетивы стрел, боевые кличи и вопли сражений, увидел молчаливых стервятников, парящих над залитыми кровью полями, – все дело рук Фраффина. Вспомнил он и гутийскую красавицу-рабыню, гонимую в Вавилон во времена правления Камбиса[21], – египтянку, захваченную в плен с ребенком.

«Военный трофей», – размышлял Келексел, припоминая перипетии того сюжета. Казалось бы, какая-то пропащая женщина, а вот ведь запала в душу. Ее принесли в жертву богу Нингирсу, покровителю торговцев и судей. В действительности же бога изображал хем-манипулятор в постановке Фраффина.

Не будь Фраффина, хемы никогда бы не узнали тех мест, персонажей и событий. Созданная им империя кинокорабля стала притчей во языцех среди хемов, слава о ней гремела по всей Вселенной. Келексел понимал, что свалить фигуру такого масштаба будет нелегко и его усилия мало кто оценит, однако он должен был исполнить свой долг.

«Я обязан тебя уничтожить», – думал Келексел, подсоединяясь к Встречателю. Со спокойным интересом он наблюдал за суетящимися вокруг сканерами, пока те его обыскивали. В Службе безопасности корабля иначе и быть не могло. Подобным проверкам подвергался каждый бессмертный хем. Никто не мог навредить хему, за исключением его объединенных собратьев, а хемов могли объединять как истинные, так и ложные ценности. Вредоносные идеи, хитроумные планы – единственной гарантией против подобных козней выступал Потентат. Фраффину, естественно, надо было убедиться, что посетитель – не шпион конкурента, желающий тайком ему навредить.

«Мало же ты знаешь о вреде, – думал Келексел, пока его обследовал Встречатель. – Мне достаточно воспоминаний и интуиции, чтобы с тобой расправиться».

Какое конкретно преступление лучше всего повесить на Фраффина? Может, он разводит и продает местных карликов в качестве домашних питомцев? Или люди из его команды открыто якшаются с гигантами планеты? Или он подкармливает местных запретными знаниями? Ведь неспроста же у тех появились, пусть и примитивные, ракеты и спутники. Вдруг где-то здесь готовится коварный заговор иммутантов, готовых ворваться во Вселенную и бросить вызов хемам?

«Наверняка последнее», – решил Келексел. Мир Фраффина прямо-таки источал дух секретности. На кинокорабле явно велась запрещенная деятельность.

«Как же Фраффин допустил такую глупость? Жалкий преступник!»

2

Отчет Встречателя застал Фраффина перед пановидом, за монтажом завершающих кадров текущего сериала.

– Чудесная войнушка, куда ж нам без войны, – мурлыкал он.

Ах, до чего же хемам нравилось смотреть на зарево полыхающих в ночи взрывов, на бьющихся в смертных баталиях существ! Один из их современных вождей напомнил ему Катона[22] – те же непреходящие древние черты, циничный взгляд затягивающих в себя глаз. Катон Старший, который теперь… Да что говорить, грандиозный был сюжет.

Трехмерная картинка пановида вдруг погасла, свет на экране возвестил о срочном сообщении, и перед Фраффином возникло лицо Инвик; лысая голова корабельного хирурга блестела под лампами операционной, густые брови вопросительно изогнулись.

– Прибыл посетитель по имени Келексел, – доложила Инвик. Между ее толстыми губами сверкнули зубы, и Фраффин подумал, что ей давно пора пройти омоложение. – Похоже, тот самый инспектор, которого мы ждем, – многозначительно добавила она.

Фраффин распрямился и буркнул ругательство, популярное в его мире времен Гасдрубала[23]: «Баал, да сгорят их побеги!»

– С чего ты взяла?

– Слишком уж безупречен. – Инвик пожала плечами. – Такого образцового посетителя можно ожидать разве что от Бюро.

Фраффин откинулся на спинку режиссерского кресла. Скорее всего, она права. Судя по времени, наверняка проверка. Во вселенной хемов отсутствовало понятие подходящего момента. Для них время неслось с безумной скоростью. Только у тех, кто был связан с существами из этого мира, появлялось псевдоощущение времени. Да, точно инспектор.

Он обвел взглядом серебристые стены своего рабочего кабинета. Длинная узкая каюта в самом центре корабля была заставлена съемочным оборудованием и приспособлениями для релаксации. Обычно эти стены надежно защищали режиссера от внешнего мира. Отрывать его от работы отваживалась разве что Инвик, да и то лишь по очень серьезному поводу. Что-то в посетителе по имени Келексел ее явно насторожило.

Фраффин вздохнул.

Несмотря на изощренные заграждения и толщу воды между ним и поверхностью планеты, он частенько ловил себя на том, что ощущает движение солнца и луны, и его не оставляло предчувствие, что вот-вот произойдет зловещее совпадение их орбит и грянет беда.

На столе ждал отчет технического директора Латта касательно трех перспективных юнцов из новой съемочной группы. Эти умники всплыли на поверхность с выключенной маскировкой, так что их появление было замечено и вызвало шквал толков среди местного населения. В свое время дразнить людей было у хемов с кинокорабля популярным развлечением. Но теперь-то?

«Дернуло же их высунуться именно сейчас», – сокрушался Фраффин.

– Бросим этому Келекселу подачку, – сказал он. – Накажем тех троих, что дразнили местных. Уволим всю съемочную группу, а заодно и диспетчера, который зевнул и пропустил их на поверхность без сопровождения опытного члена экипажа.

– Они могут проболтаться, – заметила Инвик.

– Не посмеют, – отмахнулся Фраффин. – Ты им втолкуй, что к чему, и отправь с рекомендацией на один из новых кинокораблей. Жаль их терять, но… – Он пожал плечами.

– И это все? – спросила Инвик.

Фраффин провел рукой по лицу, потер левую бровь. Он прекрасно понял ее намек, но уж очень не хотелось бросать на полуслове «чудесную войнушку». Он посмотрел на сверкающий ящик пановида, и перед глазами всплыли только что смонтированные жестокие кадры. Если он отзовет Манипуляторов, местные не замедлят уладить свои разногласия за столом переговоров. Последнее время их все чаще уводит не в ту сторону.

Взгляд скользнул по стопке отчетов, скопившихся на столе. Среди них – очередная жалоба от кинопродюсера Альбика: «Если хотите, чтобы я впихнул в сцену миллион действий одновременно, то будьте добры обеспечить мне больше гидропланов и посадочных платформ, больше операторов, больше монтажеров, больше… больше… больше…»

Фраффин с грустью вспомнил старые добрые времена, когда кинопродюсером был Бирстала. Вот кто умел находить выход, если не хватало оборудования или персонала. Увы, Бирсталу одолел враг всех бессмертных – скука. Он завел собственный кинокорабль по образцу этой планеты где-то на задворках Вселенной. Теперь ему своих забот хватало.

– Ты мог бы все продать, – сказала Инвик.

Он сверкнул на нее глазами.

– Ни за что! Это совершенно исключено.

– Приличный покупатель мог бы…

– Инвик!

Она передернула плечами.

Фраффин поднялся с кресла и направился через комнату к столу. Гладкая поверхность со встроенным экраном переливалась бесчисленными звездами и галактиками далекого мира хемов. Одно прикосновение к панели – и заставка сменилась видом из космоса на небольшую планету: зелено-голубой шар в хлопьях облаков над океанами и континентами, а за ним – тусклый свет звезд в бесконечной тьме.

Лицо Фраффина отразилось в поверхности стола, будто выплыло из-за планеты: прямая линия чувственного рта, раздувающиеся крылья тонкого с горбинкой носа, суровый взгляд из-под густых бровей, высокий серебристый лоб с двумя симметричными залысинами в обрамлении черных волос.

Изображение Инвик тоже переместилось и повисло в воздухе над столом; корабельный врач не спускала с Фраффина вопросительного взгляда.

– Я свое мнение озвучила, – наконец произнесла она.

Фраффин поднял на нее глаза – круглолицая и безволосая представительница расы цейатрилов была очень и очень стара. Даже по меркам хемов. На ее веку наверняка возникли и потухли не менее тысячи звезд подобных солнцу, в гравитационном поле которого вращалась эта планета. Ходили слухи, что в свое время она чуть не купила целую планету и что в составе экипажа Ларры проникала в другие измерения. Сама Инвик, разумеется, об этом не распространялась, но толки не утихали.

– Я никогда не продам свой мир, Инвик, – сказал Фраффин. – Ты прекрасно это знаешь.

– Мудрый хем никогда не говорит «никогда», – заметила она.

– Что об этом Келекселе сообщили наши источники?

– Богатый торговец, недавно получивший разрешение обзавестись потомством. В милости у Потентата.

– И ты думаешь, что он – новый ищейка.

– Да.

«Если Инвик так думает, значит, так оно и есть, – вздохнул Фраффин. Он понимал, что медлит и мнется. Засесть бы за чудесную войнушку, а не готовить корабль к противостоянию новой угрозе. – Конечно, она права. Я потерял бдительность, слишком уподобился нашим местным дикарям. И пожалуйста – очередной ищейка из Бюро тут как тут! А кто ищет, тот находит. Инвик на каждом шагу об этом предупреждает. Придется оставить эту планету. И когда же я успел так сродниться с этими тупыми, неотесанными дикарями? У нас с ними ничего общего. Взять хотя бы смерть! Они умирают, а мы нет. Недаром я один из их богов!.. А что, если агент неподкупный? Проклятое Бюро!»

– Этого инспектора голыми руками не возьмешь, – предупредила Инвик. – Выглядит очень богатым. Если предложит цену за корабль, продавай – собьем его с толку. Что они могут сделать? Ты, главное, прикинься овечкой; тебя весь корабль поддержит.

– Опасно… ох, опасно, – покачал головой Фраффин.

– У нас хватит ресурсов, чтобы откупиться от любой опасности, – возразила Инвик.

– Так уж и любой?

– Как известно, на прибыль и боги падки.

«Боги, торговцы и бюрократы, – добавил про себя Фраффин. – Они процветают даже среди наших бедных дикарей. А я чересчур увлекся и стал походить на этих недалеких существ. – Он посмотрел на свою правую ладонь. – Да я тут ко всему руку приложил. Я как вирус из прошлого, воскрешающий героев Вавилона».

– Келексел настаивает на встрече с великим Фраффином, – сказала Инвик. – Он…

– Я его приму, – перебил ее Фраффин и сжал руку в кулак. – Пусть заходит.

– Нет! – воскликнула Инвик. – Откажи ему, пошли вместо себя агентов…

– На каком основании? Я же встречался с другими дельцами.

– Да на любом. Завален работой, вдохновение нашло, каприз, в конце концов.

– Я должен его принять. В него встроены имплантаты?

– Конечно нет. В Бюро не дураки работают. Но зачем тебе…

– Чтобы его прощупать.

– На то есть профессионалы.

– Он желает встретиться со мной.

– Ты здорово рискуешь. Дай ему повод хоть что-то заподозрить – и пиши пропало. Келексел начнет вынюхивать и не успокоится, пока не сожрет нас со всеми потрохами.

– Заподозрить он может и без того. Надо выяснить, чем его подцепить.

– Мы знаем, чем его подцепить! Вот только возникни у него хоть малейшее подозрение, что мы способны скрещиваться с местными дикарями, хоть тень сомнения, он сорвется с крючка, и тогда нам конец.

– Не учи меня жить, Инвик. Я его приму.

– Ты уверен?

– Уверен. Где он?

– Наверху, с экскурсионной группой.

– А-а… И мы, разумеется, ведем наблюдение. Что он думает о наших аборигенах?

– Что и все: какие они страшные и гадкие – карикатуры на изящных хемов.

– А что говорят его глаза?

– Интерес к женским особям.

– Неудивительно.

– Значит, ты задвинешь свою военную драму и подсунешь ему другой сюжет?

– Что же еще остается? – В голосе Фраффина слышалась досада и покорность.

– Думаешь показать ему ту группку из Дели?

– Нет, я берегу ее для крайнего случая, когда совсем припрет.

– Тогда женский интернат в Лидсе?

– Слишком непристойно. Как считаешь, его привлечет насилие?

– Обязательно. Ты о берлинской школе убийц?

– Нет! Есть кое-что получше – обсудим после встречи с ним. Когда он вернется, дай…

– Постой! – встрепенулась Инвик. – Ты же не собираешься задействовать иммутанта?

– А что такого? Скомпрометируем гостя по полной.

– Так ведь он только того и ждет! Если увидит без…

– От иммутанта можно избавиться в любой момент, – возразил Фраффин.

– Келексел не похож на дурака!

– Я буду осторожен.

– Главное, друг мой, не забывай, что я, как и ты, завязла по самые уши, – предупредила Инвик. – Другие члены экипажа, может, еще и отделаются приговором к созидательному труду, а мне за подтасовку генетических образцов для Потентата – конец.

– Не забуду, – заверил ее Фраффин. – Осторожность превыше всего.

3

Уверенный в надежности своего прикрытия, Келексел переступил порог каюты режиссера, остановился и с любопытством оглядел помещение: явные признаки износа на мебели, которая в принципе не изнашивалась; блеск на пульте режиссерского кресла в том месте, где обычно лежала рука Фраффина.

«Да он здесь и правда целую вечность, – подумал Келексел. – Наши худшие опасения подтверждаются. Хем не способен так долго оставаться на одном месте – если только его не удерживают запрещенные развлечения».

– Посетитель Келексел, – приветствовал Фраффин, поднимаясь навстречу гостю.

Он указал на стул напротив. В интерьере кабинета этот обычный для здешних мест деревянный артефакт выделялся своей экзотичностью, заставляя посторонних чувствовать себя чужими и неприспособленными к жизни на отшибе. Сам Фраффин использовал привычное плавающее сидение с настроенными под себя датчиками.

Келексел склонился над столом в глубоком поклоне и торжественно произнес:

– Досточтимый режиссер Фраффин, свет миллиардов солнц не прибавит яркости вашему сиянию.

«Силы бытия, – подумал Фраффин, – и этот туда же».

Он улыбнулся и чуть помедлил, чтобы сесть одновременно с Келекселем.

– Мое сияние меркнет в присутствии столь выдающегося гостя, – молвил Фраффин. – Чем могу быть вам полезен? – И про себя добавил: «Лишь бы ты поскорей убрался».

Келексел вдруг почувствовал себя неуютно. Вид Фраффина сбивал с толку. За огромным столом, в окружении массивной аппаратуры режиссер казался каким-то лилипутом. Его молочно-серебристая кожа, типичная для расы ширихади, практически сливалась с цветом стен. И все же дело было в росте. Да, Келексел ожидал кого-то более внушительных размеров – не такого великана, как обитатели этой планеты, но все же… больше соответствующего властным чертам Фраффина.

– Вы очень любезны, что уделили мне время, – произнес Келексел.

Фраффин откликнулся стандартной фразой:

– Что для хема время?

Келексел не ответил на клише. Какое властное лицо! И такое знакомое: черные волосы, пронзительный взгляд из-под нависших бровей, резко очерченные скулы, изогнутый нос и волевой подбородок. Огромные репродукции этого лица висели повсюду, где разыгрывались сюжеты Фраффина. Однако Келексел не ожидал такого сходства с рекламными портретами. Он рассчитывал на подвох, надеясь подметить несоответствия, которые помогут докопаться до истинной сущности этой загадочной личности.

– Посетители, как правило, не просят аудиенции у режиссера, – закинул удочку Фраффин.

– О да, разумеется, – промолвил Келексел. – У меня…

Он запнулся, пораженный внезапной догадкой. Весь облик Фраффина – от тембра голоса до оттенка кожи – излучал такую жизненную энергию, которая бывает лишь после процедуры омоложения. В Бюро были прекрасно осведомлены о циклах Фраффина. В текущий период омоложение ему не полагалось.

– Я слушаю, – подбодрил Фраффин.

– У меня… просьба личного характера, – наконец произнес Келексел.

– Надеюсь, не по поводу работы? – улыбнулся Фраффин. – Мы и так…

– Речь не обо мне, – поспешил заверить Келексел. – Запросы у меня довольно скромные. Путешествий вполне хватает. Видите ли, в предыдущем цикле мне разрешили обзавестись потомком мужского пола.

– Вам повезло, – сказал Фраффин и внутренне весь напрягся: «Неужели он в курсе? Быть не может».

– Хм… да, – кивнул Келексел. – Однако моего отпрыска нужно постоянно чем-то занимать. Я готов хорошо заплатить за честь поместить его в вашу команду, пока не закончится контракт, по которому я несу за него ответственность.

Келексел выжидающе откинулся на спинку стула.

«Он, естественно, отнесется к тебе с недоверием, – предупреждали эксперты из Бюро. – Решит, что ты хочешь подослать к ним своего человека, чтобы шпионить за экипажем. Внимательно проследи за реакцией на свое предложение».

Беспокойство Фраффина не укрылось от Келексела. «Он испугался? Что-то рановато».

– К моему величайшему огорчению, я вынужден отклонить вашу просьбу, – сказал Фраффин.

Келексел поджал губы.

– Даже если я предложу… – И он назвал сумму, которая буквально потрясла Фраффина.

«Да это половина стоимости всех моих активов на планете! Вдруг Инвик ошибается? Вряд ли он пытается подкинуть нам шпиона. Всех членов нашего экипажа связывает общая вина. Никто не сможет разобраться в нашей деятельности, пока сам не вляпается по уши. А подкупить одного из нас Бюро не захочет. Я могу подать на них в суд за провокацию».

– Этого недостаточно? – спросил Келексел, поглаживая подбородок. Эксперты из Бюро говорили: «Изображай из себя ответственного гражданина, серьезно подходящего к своим родительским обязанностям. Можешь даже прикинуться любящим родителем, который немного стыдится собственной привязанности».

– Как это ни, э-э, прискорбно, – вздохнул Фраффин, – я не могу согласиться ни на какую цену. Стоит мне открыть ворота для сына одного богача, как на корабль хлынут дилетанты. Мы – творческая группа, где каждый отобран исключительно благодаря своим талантам. Если ваш отпрыск желает получить у нас должность, боюсь, ему придется пройти стандартный отбор…

– Даже если я удвою сумму? – перебил Келексел.

«Неужели за этим клоуном стоит Бюро? – поразился Фраффин. – Или все же он один из Покупателей галактики?»

Режиссер откашлялся.

– Ни за какую цену. Я правда сожалею.

– Полагаю, вы не обиделись?

– Нисколько. Мое решение всецело продиктовано стремлением к самосохранению. Для нас работа – защита от злейшего врага хемов.

– От скуки, – понимающе кивнул Келексел.

– Именно, – подтвердил Фраффин. – Пусти я сюда каждого скучающего хема с толстым кошельком, и проблем не оберешься. А их у нас и без того хватает. Не далее как сегодня я уволил четверых членов экипажа за действия, которые стали бы обычной практикой, набирай я команду за деньги, как предлагаете вы.

– Уволили четверых? – изумился Келексел. – Силы постоянства! Что же они натворили?

– Сознательно опустили щиты маскировки, засветились перед аборигенами. Как будто мало тех инцидентов, что случаются по нерадивости.

«Подумайте только, какой законопослушный и честный, – пронеслось в голове у Келексела. – Так я и поверил. Костяк его экипажа давно не меняется, а те, кто покидает команду, включая уволенных, держат рот на замке. Законными делами такой преданности не добьешься».

– Я вас понимаю, – сказал Келексел и с важным видом продолжал: – Нельзя допускать панибратства с дикарями. – Он поднял палец, указывая на поверхность. – Мало того, что противозаконно, да еще и чрезвычайно рискованно.

– Потому что повышает их иммунитет, – подтвердил Фраффин.

– Представляю, как заняты ваши карательные отряды.

Режиссер ответил не без гордости:

– На самом деле они истребили меньше миллиона иммутантов на планете. Я предпочитаю, чтобы местные сами убивали друг друга.

– Правильно, – закивал Келексел. – Мы вроде как ни при чем. Классическая тактика. Вы недаром заслужили свою репутацию. Я мечтал, чтобы мой сын у вас поучился!

– Мне правда очень жаль, – повторил Фраффин.

– Это ваш окончательный ответ?

– Да.

Келексел пожал плечами. Бюро тренировало его на случай категоричного отказа, но сам он оказался к этому не готов. Он рассчитывал, что сможет дольше затянуть переговоры.

– Надеюсь, я вас не обидел.

– Конечно, нет, – заверил Фраффин, а сам подумал: «Зато ты меня предостерег».

У него не осталось ни малейших сомнений в резонности подозрений Инвик. В госте чувствовалось напряжение, которое не вязалось с его внешней самоуверенностью.

– Очень рад, – сказал Келексел.

– Никогда не мешает узнать текущие ставки на рынке, – продолжал Фраффин. – По правде сказать, я немного удивлен, что вы не предложили купить все мои активы.

«Думаешь, я допустил промах? Вот болван! – Келексел усмехнулся про себя. – Преступники просто не желают умнеть».

– Мне достаточно собственных активов, которым требуется постоянное внимание, – сказал Келексел. – Не скрою, я подумывал скупить вашу империю целиком и передать в наследство сыну, но ведь он наверняка пустил бы ее по ветру. Зачем мне навлекать на себя такой позор?

– В таком случае остается альтернатива – выучиться, потом добиваться должности на общих основаниях…

Келексела долго натаскивали и готовили к этому заданию, даже по меркам хемов. В штате Потентата и Бюро состояли люди, для которых подозрительность была второй натурой, и постоянные провалы в деле Фраффина больно уязвляли их самолюбие. Конечно, все типичные мелкие уловки, шаблонные уходы от ответов и тщательный выбор выражений инспектор знал наизусть. Но тут пахло таким беззаконием, о котором в Бюро и не помышляли. Где-то в личных владениях Фраффина вершились опасные, насквозь порочные дела. Но какие именно?

– Если позволите, – сказал Келексел, – я бы с радостью изучил ваши порядки и рассказал сыну, как действовать. Он придет в полный восторг, узнав, что великий Фраффин лично передал для него напутствия.

Про себя Келексел соображал: «Я обязательно выведу тебя на чистую воду. И когда это случится, заставлю тебя ответить за свои преступления; ты заплатишь сполна, как любой другой нарушитель».

– Так уж и быть, – сдался Фраффин, ожидая, что на том гость откланяется.

– Еще такой вопрос, – вновь заговорил Келексел. – Я знаю, каких сложных психологических эффектов вы добиваетесь от своих персонажей. Крайне трудоемкая работа, требующая виртуозного балансирования между побуждением и принуждением. Просто интересно – не слишком ли… длительный это процесс?

Якобы случайная наивность вопроса взбесила Фраффина, но, памятуя о предостережениях Инвик, он взял себя в руки.

– Длительный? Что есть длительность для тех, кто имеет дело с вечностью?

«А его нетрудно спровоцировать, – с удовлетворением отметил про себя Келексел. – Прекрасно».

Вслух он сказал:

– Мне просто любопытно… даже спрашивать неловко… разве длительность не нагоняет скуку?

Фраффин раздраженно фыркнул. Поначалу инспектор из Бюро вызвал в нем интерес, теперь же начал порядком надоедать. Режиссер нажал под столом кнопку, вызывая на экран новый сюжет. Чем скорее они отделаются от этого «посетителя», тем лучше. Пора пустить в ход подготовительную работу с обитателями планеты. Они отыграют свои роли строго по сценарию.

– Я вас все-таки обидел, – сокрушенно заметил Келексел.

– Если мои сюжеты хоть раз нагоняли на вас скуку, – сказал Фраффин, – то это я обидел вас.

– Ни разу! – горячо возразил Келексел. – Они такие увлекательные, занятные. И такие разные.

«Увлекательные, – скривился Фраффин, – занятные!»

Он глянул на утопленный в стол экран, где один за другим сменялись кадры видимой одному ему истории. Команды уже приступили к работе. Драма назрела. Его люди понимали, когда следовало поторопиться.

Почти забыв об инспекторе, Фраффин погрузился в созерцание бренной жизни обитателей планеты.

«Их дни сочтены, наши – бесконечны, – размышлял он. – Вот ведь парадокс: смертные служат неиссякаемым источником развлечения для бессмертных. Эти жалкие создания отвлекают нас от нескончаемой вереницы событий, из которых состоит наша жизнь. Ах, скука! Бич бессмертных».

– Ваши создания очень податливы, – продолжал между тем Келексел.

«До чего ж ты нудный», – подумал Фраффин. Он заговорил, не отрывая глаз от экрана:

– Ими движут страсти. Я с самого начала об этом позаботился. Страсти и страхи – множество страхов.

– И это тоже ваша заслуга? – удивился Келексел.

– Естественно!

«Как легко, однако, вывести его из себя», – подумал Келексел.

– А на что вы там смотрите, если не секрет? – обратился он к Фраффину. – Очередной сюжет? Я вас отвлекаю?

«Наконец-то до него начало доходить», – подумал Фраффин, а вслух сказал:

– Только что приступил к новой истории – настоящая конфетка.

– Новая история? – озадаченно спросил Келексел. – А как же военная эпопея?

– С ней покончено. Она совсем не пошла. К тому же войны мне приелись. То ли дело бытовой конфликт!

– Бытовой конфликт? – нахмурился Келексел. Мысль показалась ему омерзительной.

– О, неуловимые нюансы жестокости, – мечтательно произнес Фраффин. – Войны, религии, расцвет и падение цивилизаций – все это драматично само по себе. А вы попробуйте развить сюжет вокруг отдельно взятого существа, которое убивает свою пару!

Келексел замотал головой. Разговор принял неожиданный оборот. Продолжения военной эпопеи не будет? Другая история? Зачем? На него с новой силой нахлынули дурные предчувствия. Способен ли Фраффин причинить вред другому хему?

– Подозрения и страх, – говорил Фраффин. – Ах, какие просторы для манипуляций!

– Да… полагаю, – пробормотал Келексел.

– Я играю на чувствах: алчность, желание, прихоть… и страх. Страх! Когда существо доведено до нужной кондиции, я внушаю ему страх. А дальше все идет по накатанной. Они сами сходят с ума! Влюбляются, ненавидят, изменяют, убивают! И в конечном счете умирают.

Фраффин осклабился, обнажив стиснутые зубы. Улыбка выглядела устрашающе.

– А самое удивительное, – продолжал Фраффин, – самое занятное то, что они уверены, будто делают все по собственной воле.

Келексел натужно улыбнулся. Столько раз он смеялся над ухищрениями Фраффина, но теперь ему было не до смеха.

– А не будет ли такая история… – он нервно сглотнул, подыскивая нужное слово, – слишком… малозначительной?

«Малозначительной! – возмутился про себя Фраффин. – Что за клоун этот Келексел!»

– Разве умение показать грандиозность в ничтожном не является высшей степенью артистизма? – высокопарно произнес режиссер. – Я бросаю вызов Вечно-Настоящему. – Он сжал кулак, а затем протянул Келекселу раскрытую ладонь. – Я предлагаю вам то, чего у вас нет, – смертность.

Келексел вздрогнул. Фраффин с его грязными интригами, бытовыми убийствами, мелкими преступлениями был ему глубоко отвратителен. Тот, впрочем, уже вновь смотрел на невидимый гостю экран. Что он там разглядывал?

– Боюсь, я слишком задержался, – пробормотал Келексел.

Фраффин метнул на него быстрый взгляд. Никак уходит? Отлично. Далеко не уйдет. Сети уже расставлены, и до чего искусно!

– Весь корабль – к вашим услугам, – промолвил Фраффин.

– Прошу прощения, если отнял у вас слишком много времени, – сказал Келексел, вставая со стула.

Фраффин поднялся, отвесил поклон и ответил шаблонным: «Что для хема значит время?»

– Время – наша игрушка, – так же формально отозвался Келексел.

Он повернулся и зашагал к выходу, силясь унять разбушевавшиеся мысли. От Фраффина исходила угроза – очевидно, связанная с тем, что он видел на экране. Новый сюжет? Чем какая-то история может угрожать хему?

Фраффин дождался, пока дверь автоматически запрется за посетителем, опустился на прежнее место и уставился в экран. На планету опустилась ночь, настал час первого ключевого события.

Абориген убивает свою самку.

Фраффин не спускал глаз с экрана, борясь с искушением слишком вовлечься в происходящее. Тело женщины по фамилии Мерфи алело в свете прожекторов. В нем не осталось ни следа притворства – все содрано неожиданно озверевшим мужем. Смерть жертвы стала грозным предзнаменованием того, о чем сама она не имела ни малейшего понятия. Причудливым теням древних богов больше не проникнуть в ее сознание. Мрачные лики суеверий лишились привычной обители.

Резким движением Фраффин выключил экран и закрыл лицо руками. Жизнь этого существа оборвалась. Дальше сюжет будет разворачиваться сам по себе. Какая изощренная ловушка для хема!

Фраффин опустил руки на гладкую и холодную поверхность стола. Только кого же они поймали?

Внезапно он почувствовал себя разрезанным и растянутым в пугающе длинную вереницу кадров – их бесчисленное множество мелькало и уходило в никуда.

«Кем мы были раньше?» – задумался он.

Вот оно – проклятье хемов: у бессмертных нет начала. Прошлое стирается в памяти, и остаются лишь фрагменты искусственно созданных записей и кадров, со всеми их пробелами и неточностями.

«Что мы утратили? – размышлял он. – Были ли у нас собственные пророки с липким привкусом убийства на языке, чьи зловещие предсказания определяли наши судьбы? Какие извращенные фантазии могут скрываться в нашем далеком прошлом? Мы создали собственных богов, но откуда мы их взяли? Не плюем ли мы на собственный прах, когда потешаемся над этими глупыми, податливыми аборигенами?»

На Фраффина вдруг нахлынули видения из собственного прошлого – как голодные светящиеся в небе чудища, которые однажды ему принадлежали, но от которых он в ужасе сбежал.

Страх отпустил так же внезапно, как и появился, заставив режиссера содрогнуться всем телом. Он посмотрел на свои руки – они все еще дрожали.

«Надо срочно отвлечься. Владыки постоянства! Скучать и то лучше!»

Фраффин оттолкнулся от стола. Какой он холодный! Вся комната вдруг стала чужой, аппаратура враждебной, ненавистной. Он посмотрел на массажное кресло справа и тут же отвел взгляд – сохраняющее форму его тела, оно выглядело отвратительно.

«Займусь каким-нибудь полезным делом».

Фраффин решительно встал и направился к стальным очертаниям пановида, затем опустился в режиссерское кресло и настроил сенсоры на поверхность планеты. Спутники зафиксировали локаторы, и режиссер, отыскав дневное полушарие, принялся наблюдать за действиями своих существ. Лишь бы не давать волю взбудораженному сознанию.

На экране проплывала земля – шахматное поле из зеленых, желтых, иногда коричневых квадратов. Автострады… дороги… яркое пятно большого города. Фраффин направил камеру на улицы и задержался на одном из углов, где собралась небольшая толпа. Сбившись в кучу, они смотрели на щуплого аборигена с лисьей физиономией в мятом сером костюме и засаленной шляпе.

– Блохи! – объявил он, указывая на шаткую подставку, накрытую прозрачным куполом. Самоуверенный тон не оставлял места для сомнений. – Да, господа, вы не ослышались: блохи. Сейчас с помощью древнего секретного метода дрессировки я заставлю их проделать для вас чудеса акробатики и другие цирковые трюки. Глядите, как отплясывает эта милашка. А вот эта катит колесницу. А та блошка скачет через барьеры! Для вас они готовы драться на ринге, бегать наперегонки, стоять на голове! Подходите, подходите. Всего одна лира, чтобы взглянуть в увеличительное стекло на такую диковинку!

«А сознают ли блохи, что кому-то принадлежат?» – подумал Фраффин.

4

Для доктора Андрокла Терлоу все началось с телефонного звонка посреди ночи.

Он наугад протянул руку и уронил трубку на пол. Не до конца проснувшись, Терлоу попытался нащупать ее в темноте. В голове проносились обрывки сна – он вновь переживал секунды перед взрывом в радиационной лаборатории Лоренса, повредившим ему зрение. За три месяца после аварии сон повторялся не раз, хотя сегодня к нему добавились какие-то новые ощущения, которыми стоило бы заняться профессионально.

«Психолог, исцели себя сам», – усмехнулся он.

Из трубки доносился еле слышный голос, по которому доктор ее нашел.

– Алло? – спросил он охрипшим со сна голосом.

– Анди?

Терлоу откашлялся.

– Да.

– Это Клинт Моссман.

Терлоу сел, спустил ноги на пол. Ступни коснулись холодного ковра. Светящийся циферблат настольных часов показывал 2:18. В такое время звонок от помощника окружного шерифа по уголовным делам мог означать лишь одно: доктор Терлоу срочно понадобился Моссману в качестве судебного психолога.

– Анди?

– Я слушаю, Клинт. В чем дело?

– Плохие новости, Анди. Папаша твоей бывшей подружки только что убил ее мать.

Терлоу не сразу сообразил, что к чему. Бывшая подружка. У него была всего одна подруга, которая вышла замуж за другого.

– Джо Мерфи, отец Рут Хадсон, – пояснил Моссман.

– О боже, – пробормотал Терлоу.

– У меня времени в обрез, – продолжал помощник шерифа. – Звоню с платного телефона напротив конторы Джо. Он заперся в офисе, у него пистолет. Говорит, что никому, кроме тебя, не сдастся.

– Он требует меня? – не понял Терлоу.

– Да, приезжай немедленно. Ситуация, конечно, непростая – Рут и все прочее, – но выбора нет. Я не могу допустить перестрелку.

– Я же вас предупреждал! – воскликнул Терлоу. Его охватила злость на Моссмана, а с ним и на все население Морено.

– Мне некогда с тобой препираться, – отрезал помощник шерифа. – Я обещал ему, что ты придешь. Тебе должно хватить двадцати минут. Поторопись, ладно?

– Ладно, Клинт. Выезжаю.

Терлоу положил трубку, зажмурился и включил лампу. Глаза мгновенно заслезились. Он часто заморгал, гадая, сможет ли когда-нибудь безболезненно реагировать на яркий свет.

До него наконец начал доходить смысл услышанного. Разум на мгновение забуксовал.

«Рут! Где она сейчас?»

Только теперь это не его дело, Рут – жена Нева Хадсона.

Доктор бесшумно оделся – он привык тихо собираться по ночам, когда еще был жив отец. Взял с прикроватной тумбочки бумажник, нашарил часы и застегнул их на левом запястье. Надел специальные очки с поляризованными настраиваемыми линзами. Глазам моментально полегчало; режущий свет сменился на теплый желтый оттенок. Терлоу бросил взгляд в зеркало: худое лицо, темные очки в массивной черной оправе, черный ежик волос, тонкий нос с легкой горбинкой, нижняя губа чуть полнее верхней, линкольновский подбородок сизого оттенка, пересеченный похожими на шрамы линиями.

Очень хотелось выпить; жаль, не было времени.

«Бедолага Джо совсем свихнулся, – подумал доктор. – Господи, какой кошмар!»

5

У тротуара перед компанией Мерфи доктор насчитал пять полицейских машин. Сам он встал на противоположной стороне дороги. Мигающие огни причудливым образом окрашивали фасад трехэтажного здания с сине-белой вывеской «Дж. Г. Мерфи – эксклюзивная косметика». Свет отражался от огромных букв и отбрасывал яркие блики, больно бьющие Терлоу по глазам. Он отступил на тротуар, выискивая Моссмана. Напротив, за припаркованными вдоль дороги машинами, пригнулись разбившиеся на две группки агенты.

«Неужели Джо в них стрелял?» – недоумевал Терлоу.

Сознавая, что хорошо виден из темных окон здания, он не ощущал себя беззащитной мишенью, как когда-то на рисовых полях войны. Отец Рут ни за что не станет в него стрелять. Этому человеку было суждено взорваться лишь однажды; теперь он выдохся и больше никому не навредит.

Один из полицейских вынул из машины мегафон и крикнул:

– Эй, Джо! Джо Мерфи! Док Терлоу приехал. Выходи и сдавайся! Мы не хотим врываться к тебе с оружием.

Усиленный мегафоном приказ прогремел эхом между домами. Несмотря на искажения, Терлоу узнал голос Моссмана.

Окно третьего этажа открылось со зловещим скрипом. Свет прожекторов метнулся по фасаду и замер на том месте, откуда донесся звук. Из зияющей темноты донесся мужской голос:

– Полегче, Клинт! Сам вижу. Я спущусь через семь минут.

Окно с шумом захлопнулось.

Терлоу обогнул свою машину и перебежал через дорогу к Моссману. Помощник шерифа, тощий человек в болтающемся как на вешалке коричневом костюме и светлой шляпе, повернул к доктору узкое лицо, испещренное бликами мигалок.

– Привет, Анди. Извини, что пришлось тебя вытащить. Сам понимаешь.

– Он в кого-нибудь стрелял? – спросил доктор, поражаясь собственному спокойствию.

«Вот что значит профессиональная подготовка». Не зря его учили справляться с психозами и нервными срывами.

– Нет, но пистолет у него настоящий, – ответил Моссман, не скрывая своей усталости и раздражения.

– Ты дашь ему семь минут?

– Думаешь, стоит?

– Пожалуй. Полагаю, он сдержит слово. Выйдет и сдастся.

– Ладно. Семь минут, не больше.

– Он не сказал, зачем я ему понадобился?

– Вякнул что-то насчет Рут и все опасался, что без тебя мы его застрелим.

– Так и сказал?

– Ага.

– Он явно не в себе, – произнес Терлоу. – Не пойти ли мне к нему и…

– Слишком рискованно – он может взять тебя в заложники.

Доктор вздохнул.

– Слушай, ты приехал, – продолжал Моссман. – Это то, что он просил. Я готов пойти на…

Рация в машине защелкала и оттуда послышалось:

– Девятая машина, прием!

Моссман сунулся в салон, приставил микрофон ко рту и нажал кнопку.

– Девятый, слушаю.

Терлоу огляделся по сторонам, кивая знакомым агентам, укрывшимся за машинами. Удивительно, насколько искажались их лица в поляризованном преломлении его очков. Он встречал этих ребят в суде, знал некоторых по имени, но на задании видел впервые.

Радио Моссмана вновь защелкало.

– Джек просит доложить вашу 10–08[24], девятая машина. Прием.

«Интересно, Рут уже в курсе? – думал Терлоу. – Кто ей сообщит… и как?»

– Мерфи по-прежнему в офисе, – говорил Моссман. – Доктор Терлоу здесь, Мерфи обещал через семь минут сдаться. Мы его ждем. Подтвердите.

– Понял, девятый. Джек на подходе с подкреплением из четырех. Шериф на выезде с коронером, велел не рисковать. Применяйте газ, если что. Время – 2:46. Прием.

– Девятая машина на 7–05, – сказал Моссман. – Конец связи. – Он вставил микрофон в держатель и повернулся к Терлоу, сдвигая шляпу на затылок. – Ну и заваруха!

– Он точно убил Адель? – спросил Терлоу.

– Никаких сомнений.

– Где?

– У них дома.

– Каким образом?

– Зарезал. Помнишь такой здоровенный подарочный кинжал, которым он вечно размахивал на барбекю?

Доктор втянул в себя воздух. Все сходится. Кинжал – самое очевидное орудие. Силясь сохранить внешнее спокойствие, он спросил:

– Когда?

– По нашим подсчетам, в районе полуночи. Кто-то вызвал «скорую», но те сообразили нам позвонить аж через полчаса. Когда мы подоспели, Джо и след простыл.

– И вы решили поискать его здесь?

– Ну, вроде того.

Терлоу покачал головой. В этот момент свет одного из прожекторов переместился, и доктору показалось, что напротив окна Мерфи висит какой-то предмет. Он вгляделся, но предмет словно растаял в ночном небе. Терлоу снял очки, протер глаза. Что за ерунда, откуда там взяться какой-то трубе? Не иначе как последствие глазной травмы, решил доктор, водрузил очки на место и повернулся к Моссману.

– А ты не знаешь, что вообще Джо делает в офисе? – спросил он.

– Обзванивает знакомых, хвастает тем, что натворил. Довел свою секретаршу Неллу Хартник до истерики; она теперь в больнице.

– А он звонил… Рут?

– Без понятия.

Терлоу позволил себе мысли о Рут впервые с тех пор, как она вернула ему кольцо с вежливой записочкой (совсем не в ее духе), что выходит замуж за Нева Хадсона. Терлоу занимался тогда научной работой в Денвере по гранту Национального научного фонда.

«Вот идиот, – ругал он себя. – Грант не стоил того, чтобы потерять Рут».

Теперь он гадал, не позвонить ли ей, чтобы как можно мягче сообщить страшную новость. Хотя как такое смягчишь? Сообщение должно быть безжалостным и жестким. Рубануть с плеча – тогда рана не оставит уродливых шрамов… конечно, учитывая обстоятельства.

Морено был небольшим городком, и доктор знал, что после свадьбы Рут продолжила работать ночной медсестрой в психиатрическом отделении окружной больницы. Скорее всего, у нее сейчас смена. Бездушно сообщать такую новость по телефону, надо встретиться лично.

«Но тогда в ее глазах я неминуемо стану частью трагедии. Нет уж, увольте».

Терлоу понимал, что обманывает себя, цепляясь за то, что между ними было раньше. Он вздохнул. Пусть ей расскажет кто-то другой, он за нее больше не в ответе.

Полицейский справа от Терлоу спросил:

– Думаешь, он пьян?

– А он вообще бывает трезвым? – отозвался Моссман.

– Ты тело видел? – спросил тот же парень.

– Нет, Джек все в красках описал по рации.

– Так и застрелил бы сукина сына, – процедил сквозь зубы полицейский.

«Ну, понеслось», – подумал Терлоу.

Раздался визг тормозов, и из остановившейся у здания Мерфи машины выскочил толстячок. Брюки наспех натянуты поверх пижамы, в руках – фотоаппарат со вспышкой.

Терлоу едва успел отвернуться – резкий свет озарил темное ущелье улицы раз, другой. Опасаясь боли в глазах, доктор поднял голову к небу и, когда сверкнула новая вспышка, опять увидел странный предмет: тот висел футах в десяти от окна Мерфи. Теперь его очертания были различимы даже в темноте.

Доктор продолжал всматриваться, недоумевая. Это не могло быть галлюцинацией или следствием поврежденного зрения. Он совершенно четко видел цилиндр примерно двадцати футов в длину и четырех-пяти в диаметре. С того краю, который был ближе к зданию, выдавался, как тарелка в губе мурси, полукруглый выступ. На нем стояли двое и, пригнувшись, глядели в окно через трубу на подставке. В ночной дымке силуэты были едва различимы, но руки и ноги у них имелись. При этом ростом эти существа казались не больше трех футов.

Доктора охватило какое-то отрешенное волнение: несмотря на реальность происходящего, видение не поддавалось никаким рациональным объяснениям. Пока он таращился, один из человечков повернул голову. Сквозь ночную дымку на Терлоу уставились два горящих глаза. Человечек кивнул своему напарнику, и теперь на доктора смотрели две пары горящих глаз.

«Может, это мираж?»

В горле запершило. Если это мираж, то его увидят и другие. Стоящий рядом Моссман не спускал взгляда с окна Мерфи. Помощник шерифа не мог не заметить странный цилиндр – или его видение, – однако ничем этого не обнаруживал.

Когда к ним подбежал запыхавшийся фотограф, Терлоу узнал Тома Ли из газеты «Страж порядка».

– Мерфи по-прежнему внутри? – спросил репортер.

– Так точно, – отозвался Моссман.

– Привет, док, – поздоровался Ли. – Что вы там разглядываете? Окно конторы Мерфи?

Терлоу положил ему руку на плечо, и его обдало сильным запахом мускатного одеколона. Двое на выступе тем временем направили свою трубу вниз, на группку полицейских.

– Том, что там за чертовщина? – спросил доктор, указывая вверх. – Сфотографируйте-ка.

Ли направил объектив на окно.

– Где? Что сфотографировать?

– Вон ту штуковину перед окном Мерфи.

– Какую штуковину?

– Ты ничего странного напротив окна не видишь?

– Мошкара, что ли? Их в этом году полно. Вечно слетаются на свет.

– И где там свет?

– А? Ну…

Терлоу сорвал с себя поляризованные очки. Цилиндр исчез; на его месте мутнело зыбкое бесформенное облачко, в котором что-то копошилось. Сквозь него отчетливо вырисовывался угол здания. Доктор надел очки – и перед глазами вновь возник цилиндр с выступом. Теперь двое направляли трубу на главный вход.

– Вон он! – раздалось откуда-то слева.

Ли рванул с камерой наготове, оттесняя Моссмана и едва не опрокинув Терлоу. Полицейские дружно двинулись вперед, оставив доктора в полном одиночестве.

В дверях здания Мерфи появился лысоватый коротышка в синем костюме. Он поднял руку, защищаясь от света направленных на него прожекторов и вспышек фотоаппарата. Терлоу сощурился, глаза моментально заслезились.

Полицейские плотно обступили вход. За их спинами суетился Ли, поднимая камеру над головой и пытаясь направить ее в центр событий.

– Расступитесь немного! – кричал он. – Дайте заснять лицо!

Никто не обращал на него внимания. Очередная вспышка осветила сцену, и Терлоу успел поймать взгляд задержанного – маленькие глазки на круглом раскрасневшемся лице пристально, без боязни смотрели на психолога.

– Анди! – крикнул Мерфи. – Позаботься о Рут! Слышишь? Позаботься о малышке Рут!

После этого было видно только его лысину, мелькавшую в потоке шляп. Мерфи затолкали в ближайшую машину. Ли продолжал тянуться из-за спин, щелкая вспышкой.

Терлоу судорожно вдохнул. В воздухе висело напряжение, усиливаемое удушающей вонью выхлопов от отъезжающих машин. Вспомнив о видении, доктор поднял голову в тот самый момент, когда цилиндр взмыл и растворился в ночном небе.

Происходящее походило на кошмар.

Рядом с Терлоу возник полицейский.

– Клинт велел вас поблагодарить, – сказал он. – Говорит, можете побеседовать с Джо, когда его закончат допрашивать, или уже с утра.

Терлоу облизнул пересохшие губы, горло саднило.

– Я… с утра, – проговорил он. – Заодно зайду в Службу пробации.

– С этим делом волокиты быть не должно, – продолжал агент, садясь в стоящую рядом машину. – Передам Клинту ваши слова.

Подошел Ли – на шее фотоаппарат, в левой руке блокнот, в правой – огрызок карандаша.

– Послушайте, док, – начал он, – правда, что Мерфи не желал выходить, пока вы не приедете?

Терлоу кивнул и отошел, пропуская сдающую назад патрульную машину. Сам вопрос и то, что он стоит здесь на улице, пока автомобили один за другим с ревом скрываются за углом, вызвали в нем ощущение полной бессмыслицы.

Ли карябал в блокноте.

– Вы, вроде, когда-то близко общались с дочерью Мерфи? – спросил он.

– Мы дружили, – ответил Терлоу. Слова и произнесший их человек казались посторонними.

– Труп уже видали?

Доктор мотнул головой.

– Премерзкое багровое месиво, – сказал Ли.

Терлоу хотел ответить: «А ты премерзкая багровая свинья!», но голос ему не повиновался. Адель Мерфи… труп? Все жертвы зверских убийств становились безобразно похожи: неестественные позы, лужи липкой крови, темнеющие раны… и при этом профессиональная отчужденность полицейских, замеряющих, записывающих, задающих вопросы. Собственная профессиональная отчужденность Терлоу готова была вот-вот треснуть по швам. «Труп», как выразился жадный до новой сенсации репортер, был знакомым ему человеком, матерью когда-то любимой… все еще любимой женщины.

Терлоу вспомнил глаза Адель Мерфи – такие же, как у Рут, – их скептически-спокойное выражение и оценивающие взгляды, которые она бросала на него, прикидывая, подойдет ли он дочери в качестве мужа. Те планы тоже умерли, даже раньше нее.

– Док, так что там было, у окна? – спросил Ли.

Терлоу посмотрел сверху вниз на толстяка, на его полные губы, пытливые хитрые глазки и представил себе, как тот отреагирует на описание штуковины перед окном Мерфи. Доктор невольно взглянул на то место – ничего. Он поежился от внезапно накатившего озноба.

– Мерфи, что ли, выглядывал? – Гнусавый деревенский выговор репортера порядком раздражал Терлоу.

– Нет, – ответил он. – Я… Наверное, показалось.

– Не понимаю, как вы вообще хоть что-то видите в своих очках, – заметил Ли.

– Вы правы, – согласился Терлоу. – Все дело в очках.

– У меня еще масса вопросов, док, – продолжал Ли. – Давайте зайдем в «Турецкие ночи», посидим как люди. Вон моя машина, я подвезу…

– Нет, – сказал Терлоу и замотал головой, чувствуя, что оцепенение проходит. – Может, завтра.

– Какого черта, док? Завтра уже наступило!

Терлоу даже не обернулся, он спешил через дорогу к своей машине. В голове звучали слова Мерфи: «Позаботься о малышке Рут!»

Надо найти ее, предложить свою помощь. Пусть она замужем за другим; того, что когда-то между ними было, никто не отменял.

6

Публика всколыхнулась – единый организм в анонимной темноте эмпатеатра.

На Келексела, сидевшего практически в самом центре огромного зала, движение произвело гнетущее впечатление. Вокруг него расположились члены съемочной команды и свободные от работы сотрудники, пришедшие посмотреть на новое творение Фраффина.

Работа шла над двумя записями, их перематывали и пересматривали десятки раз, оттачивая элементы истории. Сейчас все ждали начала очередного прогона вступительной сцены, а Келексела не оставляло предчувствие, что ему угрожает опасность. Опасность необъяснимая, сугубо личная, предназначенная ему одному и имеющая какое-то отношение к воспроизводимой истории.

От микросенсорной сетки – побочного продукта открытия Тиггиво – исходил слабый запах озона. Невидимое поле обволакивало аудиторию и связывало ее с проецируемой сценой. Келексел никак не мог приноровиться к креслу, оборудованному панелью для редактирования отснятого материала. Привычными были разве что высокий купольный свод с линиями силового поля пановида, ведущими к сцене, и сама сцена далеко внизу – так выглядел любой эмпатеатр.

Все остальное порядком действовало на нервы – производственные шумы, стук клавиш, профессиональный жаргон: «Сократи вводную часть и дай крупным планом… как только включат свет, упор на обоняние… вначале поменьше бриза… усиливаем реакцию жертвы и сразу меняем кадр…»

Вот уже два дня Келексел, получив разрешение, наблюдал за работой персонала кинокорабля. И все никак не мог привыкнуть к звукам и голосам в аудитории. До этого он лишь бывал в эмпатеатрах, где показывали законченные сюжеты, и публика сидела, затаив дыхание.

Откуда-то слева донеслось: «Запускай».

Силовые линии пановида исчезли. Зал полностью погрузился в темноту. Кто-то нервно кашлянул, и напряжение передалось всем присутствующим.

В центре сцены забрезжил свет. Келексел заерзал, пытаясь усесться поудобнее.

«Всегда одно и то же начало», – вздохнул он.

Размытое тусклое пятно постепенно обрело очертания уличного фонаря. Из тьмы возникли газон, поворот дорожки и, наконец, часть призрачно-серой стены дома. Темные, примитивно застекленные окна зловеще блеснули, будто чьи-то глаза.

Откуда-то из глубины сцены послышалось прерывистое дыхание и глухой яростный стук.

Застрекотало насекомое.

Реалистичность воспроизводимых пановидом звуков создавала впечатление, будто Келексел сам находился у дома. Для окутанных сенсорной сеткой и соединенных с эмпатическими проекторами зрителей события разыгрывались непосредственно перед ними. Ощущение было сродни Единству хемов. Келексел почувствовал прохладное дуновение ветра, и в нос ударил запах пыли, сдутой с высохшей травы.

По телу поползли мурашки. Со сцены, через сетевые проекторы, на него надвигался ужас. Келексел изо всех сил убеждал себя, что видит постановку, что все происходит не с ним. Просто ему передался страх другого существа, записанный и воспроизводимый сверхчувствительными приборами.

На сцену выбежала женщина в развевающемся зеленом пеньюаре. Она задыхалась на бегу, босые ноги протопали сначала по газону, потом по асфальту. За ней выскочил коренастый круглолицый мужчина с кинжалом в руке – лезвие змеей блеснуло в свете фонаря.

Глаза женщины наполнились ужасом, из груди вырвался крик: «Нет! О боже, нет!»

У Келексела перехватило дыхание. С каждым просмотром он с новой силой переживал сцену убийства, все больше понимая, почему Фраффин занялся этой историей.

Лезвие блеснуло над головой…

– Стоп!

Сеть выключилась, напряжение мгновенно спало, и наступила пустота, будто его столкнули с утеса. Сцена погрузилась во тьму.

Келексел мгновенно узнал голос, раздавшийся где-то внизу справа. Фраффин!.. Инспектора захлестнула ярость. Он с трудом взял себя в руки, однако злость не проходила.

Вспыхнувший свет обнаружил ряды кресел, расходившиеся вверх от сцены. Келексел обвел взглядом присутствующих. От них, как и от опустевшей сцены, по-прежнему исходила необъяснимая угроза. Инспектор привык доверять собственной интуиции и не сомневался: над ним нависла беда. Но какая?

Зрители расположились рядами: стажеры и свободные от дежурства члены экипажа сидели на самом верху, потом шли новички на испытательном сроке и специальные наблюдатели, и у самой сцены – монтажная группа. Каждый хем по отдельности выглядел вполне безобидно, однако Келексел не забыл своего ощущения в темноте – то был единый организм, готовый вот-вот наброситься и не сомневающийся в своем успехе. Эмпатическая связь, объединявшая всех хемов, позволяла безошибочно угадывать их настроения.

В зале вновь воцарилась тишина, все чего-то ждали. Далеко внизу, у самой сцены, несколько голов склонились в неслышной беседе.

«Не чудится ли мне? – засомневался Келексел. – Ведь они наверняка относятся ко мне с подозрением. Тогда почему мне разрешили сидеть тут и наблюдать за их работой?»

Работой над сценой насильственной смерти.

Келексел вновь почувствовал злость на Фраффина за прерывание процесса. Как он смел, пусть даже продолжение известно?.. Келексел тряхнул головой, силясь унять возбуждение, и еще раз огляделся. Персонал походил на пеструю мозаику, разбросанную по огромному залу; цвет формы указывал на должность: пятнистая красная у пилотов, оранжево-черная у съемочной команды, зеленая у сценаристов, желтая у техперсонала и обслуги, фиолетовая у постановщиков и белая у костюмеров. Среди них тут и там чернели Манипуляторы – помощники режиссера, ближайшее окружение Фраффина.

Группа у сцены прекратила обсуждение. От них отделился режиссер; он взобрался на сцену и встал по центру – в зоне наиболее четкого изображения. Он умышленно добивался отождествления с тем, что происходило на том же самом месте за считанные минуты до его появления.

Келексел подался вперед, всматриваясь в режиссера. Невысокий, щуплый, в черной мантии. Копна иссиня-черных волос на серебристой голове, резко очерченный рот с волевой нижней губой. Он отдаленно напоминал суровых лидеров древних и опасных миров, куда не заглядывал никакой другой хем. Индивидуальность Фраффина завораживала.

Его глубоко посаженные глаза оглядели зал и остановились на Келекселе.

Инспектор похолодел. Он съежился в кресле, мысли заметались. Фраффин будто указывал на него, говоря: «Вот ты, болван, и попался! Запутался в моих сетях, тебе не уйти!»

Эмпатеатр накрыла гробовая тишина; казалось, никто не дышал. Все взоры устремились на центр сцены.

– Позвольте вам напомнить, – вкрадчиво произнес Фраффин. – Наша задача – действовать исподволь.

И снова посмотрел на Келексела. «Вот ты и испугался, – подумал он. – А страх возбуждает. И ты уже заприметил дочку жертвы – женскую особь, перед которой не устоит ни один хем. Небольшая, грациозная, глаза – изумруды. Как же хемы падки на зеленое! Она похожа на других существ, которых хемы используют для удовольствий, и непременно вызовет физическое влечение. Ха-ха, Келексел. Скоро ты попросишь разрешения поближе изучить аборигенов – и мы тебе разрешим».

– Вы недостаточно учитываете психологию зрителя, – продолжил вслух Фраффин – голосом, который вдруг сделался ледяным.

По эмпатеатру прокатилось волнение.

– Нельзя с ходу пугать зрителя до смерти. Лишь намекните ему, что ужас притаился за углом. Не действуйте оголтело. Пусть насладится – полюбуется на жестокость, позабавится смертью. Зритель не должен понимать, что сам подвергается манипуляции. Тут все гораздо глубже, чем поверхностные интриги для собственного развлечения.

Из слов Фраффина сочилась недосказанность. Угроза. Вокруг Келексела накалялись страсти, в которых он не мог разобраться.

«Надо будет на досуге поближе изучить этих аборигенов, – подумал он. – Возможно, ключ к разгадке в них».

Идея словно открыла дверь соблазну, и на Келексела нахлынули мысли о женщине из последнего сюжета. Какое экзотичное имя – Рут. Рыжеволосая Рут. В ней было что-то от саби – существ, известных своим умением доставлять хемам эротическое наслаждение. Инспектор однажды владел одной такой саби. Только та слишком быстро увяла. Типичный недостаток смертных на фоне бесконечной жизни хемов.

«Неплохо бы изучить эту Рут поближе, – прикидывал Келексел. – Людям Фраффина ничего не стоит доставить ее сюда».

– Исподволь, – продолжал тем временем режиссер. – Публику надо держать в легком неведении. Считайте наши сюжеты танцем, забавным отражением настоящей жизни, эдакой сказкой для хемов. Всем вам известна цель этой истории. Так и подводите к ней не в лоб, а исподволь.

Эффектным театральным жестом Фраффин запахнул мантию, повернулся к залу спиной и с достоинством покинул сцену.

«У меня отлично вышколенная команда, – напомнил себе режиссер. – Сделают все с филигранной точностью. Снимем этот забавный сюжетик, и его можно будет продавать отдельно как образчик артистического мастерства. Впрочем, достаточно и того, что мы обведем вокруг пальца этого инспектора – немного страсти, немного страха – и запишем каждый его шаг на пленку. Каждый шаг. Этот Келексел поддается манипуляции не хуже местных дикарей».

Минуя служебный проход за сценой, Фраффин запрыгнул в голубую трубу, ведущую вдоль корабельных складов прямиком в его каюту. Силовое поле подхватило его и понесло с такой скоростью, что проекции люков по сторонам слились в одну сплошную размытую полосу.

«Даже немного жаль его, дурака, – думал Фраффин. – Поначалу инспектора явно покоробила идея насильственной смерти, однако стоило ему показать бытовую драму аборигенов, как он тут же увлекся сюжетом. Странно – мы так сопереживаем жертвам насилия, будто сами сталкивались с ним в прошлом».

Подкожная броня непроизвольно сжалась под напором беспорядочных зыбких воспоминаний. Фраффин содрогнулся и притормозил перед люком в свою каюту. Его вдруг ужаснуло сознание нескончаемости собственной истории. Казалось, он стоит на пороге пугающих открытий, будто из темноты вечности на него вот-вот выпрыгнет жуткое понимание того, о чем он не смел и подумать.

Страх привел Фраффина в ярость. Захотелось ударить с размаху в эту вечность, заткнуть сеющие смуту голоса. Стараясь побороть панику, режиссер подумал: «Бессмертным необходим регулярный наркоз для усыпления совести».

Мысль была настолько неожиданной, что страх рассеялся. Фраффин шагнул в серебристый уют своего кабинета, недоумевая, как такое могло прийти ему в голову.

7

Терлоу сидел за рулем своей машины и курил трубку. Поляризованные очки лежали на сидении рядом. Взгляд доктора был устремлен в вечернее небо через поблескивающие на стекле капли дождя. Глаза болели, стекающие по стеклу капли расплывались, напоминая слезы.

Старенький двухместный фургон давно пора было заменить, но Терлоу никак не мог перестать копить на дом… Привычка откладывать деньги появилась в ту пору, когда он думал жениться. Теперь же доктор суеверно цеплялся за нее, теша себя надеждой, что прошедший год еще можно будет как-то стереть из жизни.

«Зачем Рут меня вызвала? – гадал он. – И почему сюда, где мы встречались раньше? К чему такая секретность?»

После убийства прошло двое суток, но случившееся до сих пор не укладывалось в голове. Когда о его причастности упоминали в новостях, речь будто шла о ком-то другом – смысл слов ускользал и размывался, как капли дождя на стекле. Психологу казалось, что вся его жизнь теперь состоит из отголосков психоза Джо Мерфи и агрессивной реакции горожан.

Люди требовали смерти Мерфи, и беспощадность толпы угнетала так же, как и свирепость только что пронесшегося ненастья.

«Свирепая буря, – повторял Терлоу. – Буря свирепости».

Он взглянул на эвкалиптовые деревья слева, прикидывая, давно ли ждет. Незаведенные часы остановились. Рут опаздывала. Как всегда.

Буря и в самом деле была свирепой. Свинцовое небо заволокли тяжелые тучи. Росшие вокруг эвкалипты наполнились тревожным щебетом птиц, потом высоко в кронах завыл ветер, и полил дождь – крупные капли били в землю, разбрызгиваясь во все стороны.

Теперь заходящее далеко на западе солнце окрасило верхушки деревьев в оранжевый цвет. С листьев то и дело капала вода. Коричневые стволы деревьев утопали в стелящейся по земле дымке. У корней и в траве, росшей на открытых участках вдоль грязной дороги, стрекотали насекомые.

«Интересно, что букашки помнят о грозе?» – подумал Терлоу.

Он вполне понимал психологию толпы, жаждущей законной расправы, а вот отношение городских властей повергло его в шок. Они пытались не допустить профессионального освидетельствования Мерфи. И шериф, и окружной прокурор Джордж Парет, и все прочие официальные лица прекрасно знали, что Терлоу предупреждал о припадке безумия, который стоил Адель Мерфи жизни. Признай они сейчас этот факт, Джо объявили бы невменяемым и казнь не состоялась бы.

Парет уже приложил руку, позвонив начальнику Терлоу. О докторе Леруа Вейли, заведующем психиатрическим отделением окружной больницы Морено, по всему штату ходила слава психолога-марионетки – он неизменно давал заключения, угодные прокуратуре. Вейли, как и ожидалось, объявил Мерфи психически здоровым и «ответственным за совершенное деяние».

Терлоу бросил взгляд на свои бесполезные часы. Они остановились в 2:14, а время близилось к семи. Скоро должно стемнеть, почему Рут до сих пор нет? И почему они должны встречаться тайком, на старом месте их свиданий? Его коробило от такой секретности.

«Ведь я не стыжусь того, что нас увидят вместе!» – мысленно возмущался он.

Терлоу приехал прямо из больницы, где Вейли недвусмысленно дал понять, что лучше ему в это дело не вмешиваться и на время вообще забыть о своей роли судебного психолога.

Доводы Вейли звучали вполне убедительно: «ввиду личной заинтересованности… ваша бывшая девушка… ее отец», но Терлоу не сомневался: шеф прекрасно осведомлен о его экспертном заключении относительно Мерфи, которое находилось теперь в Службе пробации. Этот документ явно шел вразрез с официальными заявлениями Вейли.

Заведующий психиатрическим отделением приехал в больницу на совещание о возможности выписки одного из пациентов. Терлоу мысленно прокрутил встречу, сознавая, как сильно уязвил самолюбие Вейли.

Все собрались в ординаторской, пропахшей хлоркой и мастикой: протестантский капеллан Хардвик – светловолосый щупленький человечек, неизменно носивший не по размеру большие костюмы, в которых казался еще меньше, старшая сестра миссис Норман – седоволосая матрона с обширным бюстом и каменным лицом, над которым белел всегда ровно сидящий чепец, и доктор Вейли. Твидовый костюм еле сходился на его тучных телесах, подернутые сединой виски и начисто выбритые розовые щеки сочетались с настороженным, холодным взглядом водянистых глаз.

Едва заметный за обшарпанным овальным столом сидел пациент; на больничной метке значились номер и имя «Питер». Умственные способности семнадцатилетнего парня были ограничены недостатком хороших генов, возможностей, приличного образования и питания. Недостаток проявлялся во всем его облике: прилизанные белесые волосы, полуприкрытые голубые глаза, тонкий нос, острый подбородок, поджатые губы – он как будто весь съежился и ушел в себя.

Снаружи светило солнце, зеленела трава, пациенты приводили в порядок клумбы к весне. Внутри же ощущался лишь страх пациента перед Вейли, который вел себя как прокурор на допросе.

– Чем думаешь заняться после выписки? – спросил он.

Не отрывая глаз от стола, Питер промямлил:

– Продавать газеты или чистить обувь, чем-то таким.

– Так много не заработаешь. Клиентов привлекают только большие киоски на оживленных перекрестках, – сказал Вейли.

Терлоу недоумевал, зачем психиатр осаживает парня вместо того, чтобы его подбодрить. Он представил себе реакцию Вейли, если бы сам занял место пациента и начал объяснять, что за штуку он видел в ночь убийства: «нечто наподобие летающей тарелки с существами, наблюдавшими за убийцей».

Миссис Норман тем временем листала документы Питера, поступившие из социальной службы, явно не слушая Вейли. Капеллан придвинул к себе папку Терлоу с психометрическим анализом, но заглядывать в нее не спешил – его внимание было всецело поглощено работающим в саду разбрызгивателем.

– Расскажи нам, Питер, как вообще обстоят твои дела, – продолжал Вейли. – Какое у тебя сегодня настроение?

– Хорошее.

– Ты еще наведываешься в швейную мастерскую? Мне кажется, такая работа подошла бы тебе лучше всего.

– Да, я работаю у них с тех пор, как сюда попал.

– А сколько времени ты уже здесь?

– Скоро два года.

– И как тебе?

– Неплохо. Только все думаю, когда вы меня отпустите, чтобы я мог вернуться домой и помочь матери.

– Мы тебя для того и позвали, – сказал Вейли, – чтобы это обсудить.

– Мне уже полгода обещают, – пробубнил Питер. – Зачем меня тут держат? Капеллан говорил, – парень искоса взглянул на Хардвика, – что вы напишете маме и спросите, хочет ли она, чтобы я вернулся. И если да, то он отвезет меня домой.

– Твоя мама нам пока не ответила.

– А мне она написала письмо, что хочет забрать меня домой. Капеллан сказал, что если вы отпустите, он отвезет меня домой. И я не понимаю, почему меня не отпускают.

– Все не так просто, Питер. Капеллан один не решает.

Хардвик раскрыл папку и притворился, что изучает психометрию. Терлоу со вздохом покачал головой.

«Что же это все-таки было? Обман зрения, мираж?» Вопрос уже два дня не давал ему покоя.

– Но он сказал, что отвезет меня домой.

Вейли неодобрительно посмотрел на Хардвика.

– Вы обещали отвести его в Марипозу?

– Если его выпишут, – уточнил Хардвик. – Я сказал, что буду рад его подбросить.

Вейли повернулся к Питеру.

– Сначала нужно кое-что прояснить. Убедиться, что твоя мама согласна, свериться с расписанием капеллана… Если все сойдется, мы тебя отпустим.

Питер застыл с бесстрастным лицом, опустив взгляд на руки.

– Спасибо.

– На этом все, Питер, – сказал Вейли. – Можешь идти.

Миссис Норман поманила ожидающего за экранированным окошком санитара, и, когда тот открыл дверь, Питер встал и поспешил из комнаты.

Терлоу не сомневался, что Питер воспринял слова заведующего как разрешение на выписку. Причем сам Вейли, судя по всему, не отдавал себе в этом отчета. Видимо, считал поставленные им условия невыполнимыми.

– Итак, доктор Вейли, – сказал Терлоу, – вы только что пообещали пациенту выписку в самое ближайшее время.

– Чушь! Ничего подобного я не обещал.

– И тем не менее пациент ушел в полной уверенности, что его вот-вот отпустят. Для этого требуется лишь согласие матери и окно в расписании капеллана Хардвика.

– Так, верните пациента, мы живо разберемся, – буркнул явно рассерженный Вейли.

Миссис Норман вздохнула, прошла к двери и окликнула санитара. Питера вернули и усадили на место. Он сел, ссутулив плечи, и уставился в пол.

– Питер, ты понимаешь, что мы не обещали тебя сразу выписать? – начал Вейли. – Мы должны убедиться, что все в порядке, обстановка дома благоприятная, что для тебя найдется работа. Кроме того мы рассматриваем возможность твоего возвращения в школу на год или два. Так ты сможешь получить более перспективную работу. Ты ведь знаешь, что мы не давали тебе никаких конкретных обещаний?

– Да, знаю. – Питер взглянул на капеллана Хардвика, тот отвел глаза.

– Что вы там сказали про учебу? – вмешался Терлоу.

– Мальчик не закончил школу, – пояснил Вейли. Он повернулся к Питеру. – Ты хотел бы вернуться и закончить среднюю школу?

– Да.

– Тебе нравится ходить в школу? – спросил Вейли.

– Ну да.

– Ты хотел бы получить образование, начать зарабатывать на жизнь, обзавестись семьей?

– Ну да.

Вейли бросил на Терлоу победный взгляд.

– Будут еще вопросы?

Разговор все больше напоминал игру в покер. Питер представлял собой игрока, готового к любому исходу. Он выжидал, пока не будут открыты все карты.

– Скажи, Питер, – начал Терлоу, – тебе больше нравится быть голодным, чем сытым?

– Да. – Парень поднял глаза на Вейли.

– А скажи, – продолжал Терлоу, – черствый сухарь на обед лучше сочного стейка?

– Ну да.

– У меня все, – сказал Терлоу.

По сигналу миссис Норман санитар во второй раз вывел Питера из комнаты.

– Следующего пациента не мешало бы заставить присягнуть, – сказал Терлоу. – Как в суде.

Вейли молчал, перебирая бумаги на столе. Наконец он сказал:

– Не понимаю, к чему вы клоните.

– Вы напомнили мне одного знакомого окружного прокурора, – отозвался Терлоу.

– Вот как? – Глаза Вейли недобро блеснули.

– Кстати, вы в летающие тарелки верите?

Миссис Норман и капеллан одновременно вскинули головы и уставились на Терлоу. Вейли же, наоборот, настороженно откинулся на спинку стула и прикрыл веки.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил он.

– Просто интересуюсь вашим мнением, – ответил Терлоу.

– По поводу летающих тарелок? – недоверчиво продолжал Вейли.

– Да.

– Выдумки, – ответил Вейли. – Бредни. Бывает, конечно, что люди по ошибке принимают за них воздушные шары и тому подобное, но тем, кто утверждает, что видел космические аппараты, следует лечиться.

– Очень здравая точка зрения, – одобрил Терлоу. – Я рад, что вы так считаете.

Вейли кивнул.

– Мне все равно, что вы думаете о моих методах, – сказал он. – В любом случае мои суждения не опираются на бредни, какими бы они ни были. Вам ясно?

– Предельно, – ответил Терлоу. Начальник явно намеревался дискредитировать его своим вопросом.

Вейли поднялся и взглянул на часы.

– Не вижу смысла в вашем вопросе, но догадываюсь, что вы задали его неспроста.

И он удалился.

Миссис Норманн глубоко вздохнула и бросила на Терлоу сочувственный взгляд.

– Играете с огнем, знаете ли, – заметила она.

Доктор встал и улыбнулся.

Перехватив его взгляд, Хардвик сказал:

– У защиты нет вопросов.

Терлоу тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Он еще раз взглянул на часы и усмехнулся при виде неподвижных стрелок. Ворвавшийся в машину ветер принес запах влажной листвы.

«Какого черта Рут решила встречаться здесь? Ведь она замужем. И почему опаздывает? Надеюсь, с ней ничего не стряслось?»

Он посмотрел на трубку.

«Чертова трубка, и та погасла. Вечно гаснет – все равно, что курить спички, а не табак. Не обжечься бы опять, связавшись с этой женщиной. Конечно, ужасная трагедия. Бедная Рут, они с матерью были очень близки».

Терлоу попытался вспомнить, как выглядела Адель Мерфи, но перед глазами всплывали лишь газетные фотографии рядом с показаниями свидетелей и полиции. За этими кошмарными кадрами никак не удавалось разглядеть женщину, которую он знал раньше. Ее черты расплывались, исчезая в вихре уходящих в прошлое воспоминаний. Их забивали цветные снимки из полицейских отчетов в кабинете шерифа: бескровное лицо и рыжие, как у дочери, волосы, разметавшиеся на масляных пятнах подъездной дорожки.

Особенно ему запомнились показания свидетельницы Сары Френч – жены доктора из соседнего дома. Со слов миссис Френч нетрудно было воочию представить, как все происходило. Сара услышала шум, затем крик. Она выглянула из окна спальни на втором этаже, и перед ней в лунном свете предстало ужасающее зрелище.

«Адель… миссис Мерфи выбежала из дома. На ней был зеленый пеньюар… тонкий такой. Я обратила внимание, что она босая, и подумала: странно, почему она босиком? За ней выскочил Джо; в руке – тот самый малайский нож. Я так испугалась, ужас! Зверское лицо… в лунном свете. В гневе он всегда был страшен. У него такой свирепый нрав!»

Слова Сары… ох, Терлоу так и видел изогнутое лезвие в руке Джо Мерфи, смертоносное, дрожащее, переливающееся в ночных полутонах. Джо в несколько прыжков настиг жену. Сара отсчитывала удары.

«Я стояла и смотрела, как он один за другим наносил ей удары. И считала – сама не знаю зачем. Семь. Семь раз».

Адель упала на асфальт, волосы разметались бесформенным пятном, позже запечатленном на всех фотографиях. На мгновение колени жертвы дернулись к груди, потом распрямились. Все это время соседка стояла в оцепенении у окна, зажав рот рукой и не в силах сдвинуться с места.

«Меня парализовало, я даже вскрикнуть не могла. Так и стояла».

Мерфи поднял над головой правую руку и с размаху воткнул нож в землю. Обошел, не торопясь, тело жены, перешагнул через растекающуюся по асфальту лужу крови. Все так же, не спеша, скрылся под сенью растущих вдоль дороги деревьев. Соседка слышала, как взревел двигатель. Зажглись фары. Колеса прошуршали по хрустящему гравию, и звук мотора постепенно затих вдали.

Только тогда Сара поняла, что в состоянии пошевелиться, и вызвала «скорую».

– Анди?

Голос, донесшийся откуда-то издалека, вернул Терлоу к действительности. Рут? Он поднял голову.

У машины стояла Рут. Черный шелковый костюм ладно облегал ее стройную фигуру. Рыжие волосы, обычно обрамлявшие лицо, были стянуты в тугой пучок на затылке. Терлоу отогнал от себя образ ее матери с разметавшимися по асфальту волосами.

В зеленых глазах Рут застыло выражение несбывшихся надежд. Она была похожа на изможденного эльфа.

Терлоу открыл дверцу и ступил на мокрую траву у дороги.

– Я не слышал, как ты подъехала, – сказал он.

– Я сейчас живу у Сары. Сюда пришла пешком, потому опоздала.

Казалось, она вот-вот заплачет. Терлоу не понимал, к чему обмениваться бессмысленными фразами.

– Рут… будь все проклято! Это просто ужасно. – Не раздумывая, он шагнул и обнял ее. И тут же почувствовал, как она напряглась. – Я не знаю, что сказать.

Она отстранилась.

– Тогда ничего не говори. Все уже и так сказано. – Рут подняла на него глаза. – Ты больше не носишь свои странные очки?

– При чем тут очки? Почему ты не захотела говорить по телефону? Мне дали в больнице номер Сары?

И вообще, что значит: «живу у Сары». Как это понимать?

– Отец сказал… – Рут прикусила нижнюю губу и замотала головой. – Ох, Анди, он совсем обезумел, и его казнят. – На ее ресницах блестели слезы. – Я не знаю, как к нему относиться. Просто не знаю…

Терлоу снова обнял ее. На этот раз она не сопротивлялась. В его объятиях было так привычно и естественно. Она тихонько заплакала – после пережитого горя сил на бурные рыдания не осталось.

– Господи, если бы ты мог забрать меня отсюда… – прошептала Рут.

«О чем это она?» – недоумевал Терлоу. Она больше не Рут Мерфи, а миссис Невил Хадсон. Терлоу захотелось отстраниться, забросать ее вопросами. Но тогда он поступил бы непрофессионально, не как психолог. Нет, он стерпит. Она теперь жена другого! Черт! Черт! Как это произошло? Они поругались. О, он хорошо помнил их ссору, когда сообщил ей о получении гранта. Рут не хотела, чтобы он ехал, не хотела расставаться на год. Денвер казался ей ужасной далью.

«Всего лишь год», – уговаривал тогда он.

«Твоя проклятая карьера тебе важнее, чем я!»

Темперамент у нее под стать волосам – огонь.

После той отвратительной ссоры они больше не виделись. Она не отвечала на его письма, а когда он звонил, неизменно оказывалась «не дома». В конце концов и он обиделся не на шутку – и разозлился, ведь всему есть предел. Вот только что, собственно, произошло?

Она всхлипнула:

– Не знаю, как теперь к нему относиться.

– Чем я могу помочь? – Банальность, но ничего лучше на ум не приходило.

Рут слегка отстранилась.

– Энтони Бонделли – адвокат, которого мы наняли, – хочет с тобой поговорить. Я… Я рассказала ему о твоем заключении о состоянии отца в тот раз, когда он без причин вызвал пожарных. – Ее лицо исказилось. – Ах, Анди, ну почему ты уехал? Ты был мне так нужен – нам нужен!

– Рут, твой отец отказался от моей помощи.

– Знаю. Он ненавидел тебя за… твои слова. Но он в тебе нуждался.

– Меня никто не послушал. Он был слишком важной персоной, чтобы…

– Бонделли надеется, что ты сможешь подтвердить свой диагноз, и просил меня с тобой связаться…

Она втянула голову в плечи, вынула из кармана платок, вытерла глаза.

«Вот оно что, – подумал Терлоу. – Ей просто нужна моя помощь!»

Он отвернулся, пряча накатившую злость и боль. На мгновение в глазах потемнело, но тут он осознал (как ему показалось, очень медленно), что видит едва уловимое броуновское движение у самого края эвкалиптовой рощи. Немного напоминало комариный рой, хотя не совсем. Очки. Его очки в машине! «Мошкара» поднялась и растворилась в небе. В тот же миг тяжесть в груди отпустила, как если бы внезапно стих действующий на нервы звук.

– Так ты поможешь? – спросила Рут.

«Похоже на то, что я видел перед окном Мерфи, – засомневался Терлоу. – Что это было?»

Рут шагнула ближе, подняла на него глаза.

– Бонделли предупреждал, что ты можешь не согласиться… из-за наших отношений.

«Что за умоляющий голос?»

С усилием вспомнив, о чем шел разговор, он ответил:

– Я сделаю все, что в моих силах.

– От отца осталась лишь оболочка. – Рут говорила тихим, бесстрастным голосом. Ее лицо ничего не выражало. – Человек в тюрьме выглядит как отец, но это не он. Отец мертв. Он умер уже давно… просто мы этого не замечали.

«Боже! На нее жалко смотреть», – подумал Терлоу.

– Я сделаю все, что смогу, – повторил он, – но…

– Знаю, что надежды мало, – перебила она. – Знаю, что думают окружающие. Этот человек убил мою мать.

– Все понимают, что он помешался. – Терлоу невольно перешел на поучительный тон. – Об этом говорят его высказывания, его поступки. И к сожалению, безумие – вещь заразная. Оно порождает ответное безумие. Джо является раздражителем, от которого люди хотят избавиться; иначе возникают вопросы, на которые у них нет ответа.

– Наверное, лучше о нем не говорить, – сказала Рут. – Во всяком случае, не здесь. – Она оглянулась на рощицу. – Только если о нем не говорить, я сойду с ума.

– Что совершенно естественно, – успокаивающе произнес Терлоу. – Джо вызвал переполох, и в сознании общества произошел… Да ну их к черту, какие-то бессмысленные разглагольствования!

– Это точно, – согласилась Рут. – Я тоже могу рассуждать как профессионал. Если моего… того человека в тюрьме признают невменяемым и отправят в психушку, людям придется задать себе очень неприятные вопросы.

– Может ли умалишенный выглядеть нормальным? – кивнул Терлоу. – Можно ли сойти с ума и при этом считать себя нормальным? Могу ли я обезуметь настолько, чтобы совершить то, что совершил тот человек?

– Хватит мне уже плакать. – Рут мельком взглянула на Терлоу и отвернулась. – Дочь пролила достаточно слез. – Она глубоко воздохнула. – Я ненавижу его за то, что он убил маму. Но как медсестра психиатрического отделения я умею профессионально справляться с подобными ситуациями. Дочери все эти приемы не помогают. Так странно – я будто раздвоилась. – Рут открыто и беззащитно взглянула в глаза Терлоу. – И я прошу человека, которого люблю, чтобы он увез меня отсюда, потому что я до смерти… напугана.

«Человека, которого люблю!» Слова прожгли насквозь. Доктор тряхнул головой.

– Погоди, а как же…

– Нев? – С какой горечью она произнесла его имя! – Я уже три месяца как с ним не живу. Меня приютила Сара Френч, а Нев… Хваткий проныра! Я совершила ужасную ошибку.

У Терлоу сдавило горло.

– Скоро стемнеет, – едва слышно выговорил он.

Что за нелепость!.. Рут коснулась его руки.

– Анди, ох Анди, я все испортила!

Терлоу нежно обнял ее, погладил по голове.

– Смотри, мы все еще вместе.

Рут подняла голову.

– Беда в том, что у маньяка в тюрьме вполне здравая разновидность бреда. – По ее щекам катились слезы, но голос оставался ровным. – Он уверен, что мама ему изменяла. Многие мужчины так думают. Даже Нев… и тот мог меня приревновать.

Внезапный порыв ветра окатил их брызгами дождя с листвы. Рут высвободилась из объятий.

– А пойдем к нашему месту?

– В темноте?

– Ну и что, мы же знаем дорогу. К тому же теперь вдоль тропы висят фонари клуба верховой езды. Я когда работаю в больнице по ночам, вижу их на другом конце поля. Они включаются автоматически.

– А если пойдет дождь?

– Тогда не будет видно, что я плачу. Лицо и так намокнет.

– Рут… милая… я…

– Давай, прогуляемся… как раньше.

Терлоу колебался. Роща отпугивала… от нее исходило странное, почти звенящее напряжение. Он подошел к машине, взял очки, надел их и посмотрел по сторонам – ничего. Ни мошкары, ни других странностей, только висящее в воздухе напряжение.

– Очки тебе не понадобятся, – сказала Рут, беря его под руку.

Терлоу не ответил – внезапный спазм сдавил горло. Он попытался понять причину накатившего страха. За себя он не боялся, значит, ему страшно за Рут.

– Идем, – тянула она.

Он позволил ей увлечь себя на узкую тропу. Со всех сторон их обступила тьма. Они миновали эвкалиптовую рощу и вышли на дорожку для наездников, вдоль которой росли сосны и каштаны. Свет от редко развешенных фонарей тускло переливался в каплях дождя. Несмотря на сильную грозу, покрытая настилом тропа не размокла.

– Сегодня мы тут одни, – сказала Рут. – Никому не захочется ездить в такую погоду.

Она сжала его ладонь.

«А вот и не одни», – подумал Терлоу. Он явственно ощущал чье-то присутствие, над ними нависло нечто… следящее, опасное. Он взглянул на Рут. Ее макушка приходилась ему чуть выше плеча. Рыжие волосы поблескивали в отсвете фонарей. Воздух наполняла сырая тишина… и все то же гнетущее напряжение. На утрамбованной поверхности тропы шагов почти не было слышно.

«Что за странное чувство, – думал Терлоу. – Сообщи мне о таком пациент, я незамедлительно начал бы выяснять причины его бреда».

– Я здесь часто гуляла в детстве, – сообщила Рут. – До того как развесили фонари для ночных выездов. Меня бесили эти лампочки.

– Ты гуляла в темноте? – спросил он.

– Ну да, я тебе никогда не рассказывала?

– Нет.

– Воздух после дождя такой свежий. – Она глубоко вдохнула.

– И родители тебя отпускали? Сколько тебе было лет?

– Одиннадцать или около того. Родители ничего не знали. У них постоянно были гости и прочие дела.

Пара вышла на небольшую поляну, где тропа сворачивала влево и вела к проему в каменном заграждении. Они проскользнули в проем, миновали несколько ступенек и очутились на верхней площадке водонапорной башни. Внизу перед ними расстилался город; его огни, как драгоценности, мерцали на влажном бархате ночи, придавая низко нависшим тучам оранжевый оттенок.

Гнетущее напряжение сделалось совсем невыносимым. Терлоу огляделся по сторонам – ничего. Он всмотрелся в бледное лицо Рут.

– Когда мы сюда приходили раньше, ты всегда спрашивал: «Можно тебя поцеловать?» – улыбнулась она. – А я отвечала: «Я ждала, что ты попросишь».

Рут прижалась к нему и закинула голову. Его страхи, это смутное напряжение – все мгновенно забылось, когда он наклонился ее поцеловать. Время словно вернулось назад, туда, где не было ни Денвера, ни Нева. И все же нежность поцелуя, то, как она всем телом прижалась к нему, поразили Терлоу. Он отстранился.

– Рут, я…

Она прижала палец к его губам.

– Не надо. – И добавила: – Анди, тебе когда-нибудь хотелось снять для нас комнату в мотеле?

– Черт! Да сотню раз, но…

– Тогда почему ты никогда не пытался меня соблазнить?

Она явно его поддразнивала, и он сердито ответил:

– Я был в тебя влюблен!

– Знаю.

– Мне нужен был не просто секс. Я хотел… черт, я хотел настоящей семьи, детей, всего до конца.

– Какой же я была дурой, – прошептала она.

– Рут, милая, что ты теперь будешь делать? Ты собираешься… – он колебался.

– Развестись? Конечно – после.

– После… приговора?

– Да.

– В маленьких городках все вечно суют нос в чужие дела, – сказал он. – Даже в те, которые никого не касаются.

– Психолог не должен принимать все так близко к сердцу, – засмеялась Рут.

Она прильнула к нему, и пока они молча стояли, Терлоу вспомнил о мучившем его напряжении, пытаясь определить, не прошло ли оно, как больной зуб. Не прошло. Как только он ослаблял внимание, ему становилось не по себе.

– Я все время думаю о матери, – заговорила Рут. – Она ведь тоже любила отца.

Терлоу хотел было ответить, но не смог – внутри все похолодело. Прямо перед ним что-то двигалось. От облаков отделился предмет и завис ярдах в ста от того места, где они стояли. Его силуэт отчетливо вырисовывался на фоне оранжевого свечения: флуоресцирующий зеленый купол и под ним четыре блестящие лапы. У основания каждой расходился радужный круг света.

– Анди! Мне больно!

Терлоу только сейчас сообразил, что слишком сдавил Рут в объятиях. Он медленно разжал руки.

– Повернись, – прошептал он. – И скажи, что ты видишь вон там, на фоне неба.

Рут в недоумении посмотрела на город.

– Где?

– Чуть повыше нас – под облаками.

– Я ничего не вижу.

Непонятный объект начал приближаться. Терлоу четко видел, как за зеленым куполом, в тусклом флуоресцирующем свете двигались фигуры. Радужные круги вокруг трубчатых лап стали исчезать.

– Что, что ты там видишь? – спросила Рут.

Терлоу чувствовал, как задрожали ее плечи.

– Вот там, – он указал вперед, – смотри прямо перед собой.

Она напряженно вгляделась в небо.

– Я ничего кроме облаков не вижу.

Терлоу сорвал с себя очки.

– Вот, надень.

Сам он теперь видел очертания предмета и без очков. Аппарат двигался вдоль склона – все ближе и ближе.

Рут надела очки, сощурилась.

– Какое-то темное пятно, – проговорила она. – Похоже на… дымку или облачко… или рой насекомых. Это мошкара?

Терлоу ощутил сухость во рту. В горле засаднило. Он забрал у Рут очки и посмотрел на летящий предмет. Теперь он без труда различал внутри силуэты. Терлоу смог насчитать пять существ, их огромные глаза были обращены на него.

– Анди, что ты видишь?

– Ты решишь, что я спятил.

– Ну правда, скажи.

Глубоко вздохнув, он описал предмет.

– И в нем пять человек?

– Если это люди, то очень маленькие. Ростом не больше трех футов.

– Анди, зачем ты меня пугаешь?

– Я сам боюсь.

Она плотнее прильнула к нему.

– Ты уверен, что видишь этот… этих?.. Я сколько ни всматриваюсь…

– Я вижу их так же четко, как тебя. Если это галлюцинация, то слишком уж наглядная.

Разноцветное свечение вокруг опор объекта стало сизым. Он опускался все ниже и ниже, остановился ярдах в пятнадцати и завис на уровне их глаз.

– Может, это какой-то новый тип вертолета? – спросила Рут. – Ох, Анди, я по-прежнему ничего не вижу.

– Опиши, что ты видишь… – он указал рукой, – прямо перед собой.

– Что-то мутное. Как будто сейчас опять дождь польет.

– У них какой-то прямоугольный аппарат, – объяснял Терлоу. – С антеннами. Они светятся и направлены на нас.

– Анди, мне страшно.

Терлоу чувствовал, как Рут дрожит в его объятиях.

– Думаю… нам лучше уйти, – сказал он и не смог сдвинуться с места.

– Я… не могу… пошевелиться, – прошептала Рут.

Он слышал, как стучат ее зубы. Собственное тело застыло, словно цемент.

– Анди, я правда не могу пошевелиться, – нервно повторила она. – Эта штука все еще там?

– На нас направляют какой-то прибор, – прохрипел он. Донесшийся откуда-то издалека голос показался чужим. – Они что-то с нами делают. Ты точно ничего не видишь?

– Какое-то маленькое облачко.

Терлоу вдруг взбесился. Как можно не видеть того, что перед носом! Какого черта она продолжает упираться? Вот же оно! Надо же быть такой упрямой…

Ничем не объяснимый приступ злобы так поразил его, что он усомнился в собственной реакции.

«Откуда столько ненависти? Ведь я люблю Рут!»

Мысль будто освободила Терлоу – он обнаружил, что может двигать ногами и осторожно попятился назад, увлекая за собой оцепеневшую Рут. Та мертвым грузом повисла у него на руках; каблуки царапали по дегтярному покрытию.

Человечкам под зеленым куполом его маневр явно не понравился – они заметались, суетясь вокруг своей прямоугольной машины. Грудь Терлоу сдавило тисками. Каждый вдох давался с трудом, и все-таки он не сдавался. Пятясь назад, Терлоу стукнулся о ступеньку и чуть не упал. Он стал медленно подниматься наверх, волоча за собой Рут.

– Анди, – еле слышно произнесла она. – Я… не могу… дышать.

– Держись, – выдохнул он.

Они поднялись на верхнюю ступеньку и протиснулись в проем в стене. Им заметно полегчало, хотя куполообразный предмет все еще висел над водонапорной станцией. Светящиеся антенны по-прежнему оставались направлены в их сторону.

Рут наконец смогла передвигаться сама. Она повернулась, и, держась друг за друга, они ступили на тропу. С каждым шагом идти становилось легче. Терлоу слышал, как Рут судорожно втянула в себя воздух. С плеч разом упал давящий груз.

Оба обернулись.

– Их больше нет, – сказал Терлоу.

К его изумлению, Рут с яростью набросилась на него.

– Что за игры, Анди Терлоу? Задумал напугать меня до полусмерти?

– Я видел то, что описал. Ты их не увидела, но наверняка почувствовала.

– Обычный истерический припадок, – отрезала она.

– Который одновременно случился у нас обоих и одновременно прошел?

– Бывает.

– Рут, я говорю правду.

– Про летающую тарелку? – фыркнула она.

– Нет… Может быть. Я видел ее своими глазами! – Терлоу почувствовал, что теряет терпение. Почему он должен оправдываться? Умом он понимал, насколько безумно все выглядело со стороны, неужели у него галлюцинации? Нет! Он тряхнул головой. – Милая, я видел…

– Никакая я тебе не «милая»!

Он схватил ее за плечи, встряхнул.

– Рут! Две минуты назад ты говорила, что любишь меня. А теперь? Уже разлюбила?

– Я…

– Или кому-то надо, чтобы ты меня ненавидела?

– Что? – Она непонимающе уставилась на него.

– Там, за стеной… – Терлоу кивнул в сторону водонапорной станции. – Я разозлился на тебя, даже… возненавидел. И я напомнил себе, что этого не может быть, что я тебя люблю. Тогда я смог сдвинуться с места. А… ненависть накатила, как раз когда они направили на нас свой аппарат.

– Какой аппарат?

– Что-то вроде коробки с торчащими стержнями или антеннами.

– По-твоему, это… непонятно что… может заставить нас ненавидеть… или…

– Боюсь, что так.

– В жизни не слышала такой бредятины! – Она попятилась назад.

– Я понимаю, звучит бредово, но я уверен в своих ощущениях. – Терлоу коснулся ее руки. – Давай вернемся к машине.

Рут отшатнулась.

– Я никуда с тобой не пойду, пока ты не объяснишь, что на тебя нашло.

– Я не могу этого объяснить.

– Почему я не видела того, что видел ты?

– Возможно, последствие аварии… глазная травма, поляризованные очки.

– Ты уверен, что повредил только глаза?

Терлоу подавил вспышку гнева. Как легко он теперь выходил из себя! Ему стоило усилий не повысить голос.

– Я неделю провалялся с искусственной почкой, пока меня обследовали. Проверили все органы! В результате взрыва у меня нарушился ионный обмен в сетчатке – больше ничего. Причем временно. Хотя, полагаю, именно это нарушение и повлияло на зрение. Я вижу то, что человек, по идее, видеть не должен.

Он взял Рут за руку и чуть ли не силком потянул по тропе. Она неохотно подчинилась.

– Тогда что это было?

– Не знаю, но оно реально. Поверь мне. Поверь хотя бы тому, что это не галлюцинация.

Терлоу ненавидел себя за умоляющий тон, зато Рут смягчилась и взяла его под руку.

– Хорошо, милый, я тебе верю. Ты видел то, что видел. И что дальше?

Они вошли в эвкалиптовую рощу, у окраины которой темнели очертания фургона. Дойдя до машины, Терлоу резко остановился.

– А что, поверить трудно? – спросил он.

Рут ответила не сразу.

– Да, трудно.

– Ладно, – сказал он. – Тогда поцелуй меня.

– Что?

– Поцелуй, и мы посмотрим, правда ли ты меня ненавидишь.

– Анди, не будь…

– Ты боишься меня поцеловать?

– Конечно, нет!

– Вот и хорошо.

Он притянул ее к себе. Их губы встретились. Поначалу он чувствовал настороженность, затем она прижалась к нему, обхватив руками за шею.

Когда они наконец разжали объятия, он тихо сказал:

– Если это ненависть, то я готов терпеть ее всю жизнь.

– Я тоже.

Рут вновь прильнула к нему. Терлоу почувствовал, как в нем забурлила кровь, и резко отстранился.

– Иногда я ненавижу тебя за старомодность, – покачала головой Рут. – Хотя, может, иначе и не полюбила бы.

Терлоу отодвинул выбившуюся прядь рыжих волос. Фонари за его спиной слабо освещали ее лицо.

– Лучше я отвезу тебя домой… к Саре.

– Я не хочу.

– И я не хочу.

– Но так лучше?

– Так лучше.

Рут уперлась ладонями ему в грудь, легонько оттолкнула. Они сели в машину, ощущая некоторую неловкость.

Терлоу завел мотор и, глядя назад, начал разворачиваться. Фары высветили изгибы коричневой коры на деревьях. Внезапно свет погас. Двигатель издал кашляющий звук и заглох. Терлоу вновь почувствовал удушающее, гнетущее напряжение.

– Анди! – вскрикнула Рут. – Что происходит?

Терлоу с усилием повернул голову влево, поразившись тому, что знал, куда смотреть. За деревьями у самой земли переливались четыре радужных круга, от них отходили трубчатые лапы, над которыми возвышался зеленый купол. Объект бесшумно и зловеще застыл в воздухе.

– Они здесь, – шепнул Терлоу, указывая влево.

– Анди… Анди, мне страшно.

Рут испуганно прижалась к нему.

– Что бы ни случилось, не давай волю ненависти. Ты меня любишь, – сказал он. – Все время помни, что ты меня любишь.

– Я тебя люблю, – слабеющим голосом повторила она.

Внутри Терлоу закипала ярость. Абстрактная поначалу, она постепенно сосредотачивалась на Рут. Он мог буквально проследить за переменой.

– Я чувствую… что готова… тебя возненавидеть, – прошептала Рут.

– Ты меня любишь, – настаивал он. – Не забывай.

– Я тебя люблю. О Анди, я правда тебя люблю и не хочу ненавидеть…

Терлоу сжал кулак и погрозил зеленому куполу.

– Ненавидеть надо их, – прохрипел он. – Мерзавцев, которые пытаются нами манипулировать.

Рут вжалась ему в плечо, дрожа всем телом.

– Я ненавижу… их, – произнесла она.

– Ты мне поверила?

– Да! Да, я тебе верю!

– У машины может случиться истерический припадок?

– Нет. Боже, Анди, не могла же я ни с того ни с сего тебя возненавидеть. – Она до боли сжала его руку. – Что им надо? Господи! Кто они?

– Уж точно не люди, – сказал Терлоу.

– И что нам теперь делать?

– Сопротивляться изо всех сил.

Радужные круги под куполом сделались синими, затем фиолетовыми и, наконец, красными. Летательный аппарат медленно поднялся над рощей и растворился во мраке. Вместе с ним пропало ощущение гнета.

– Они улетели? – шепотом спросила Рут.

– Да.

– Смотри, фары зажглись.

Терлоу увидел два луча, пронзившие рощу, и в сознании вновь возник только что исчезнувший образ – огромный паук, готовый наброситься на добычу. Доктор поежился. Что за существа управляли тем аппаратом?

Огромный паук. «Дворец Оберона окружали стены из паучьих лап, – всплыло в памяти. – Может, это эльфы, сокрытый народ?[25] Неспроста же существуют мифы об эльфах и феях?» Терлоу вспомнились стихи, которые он знал в далеком детстве.

«Бежит, петляя меж болот,

Дорожка третья, как змея,

Она в Эльфландию ведет,

Где скоро будем ты да я».[26]

– Скорей уйдем отсюда, – попросила Рут.

Привычным бессознательным движением Терлоу повернул ключ.

– Зачем им выключать мотор и фары? – недоумевала Рут.

«Они! – подметил он. – Сомнений больше нет».

Он выехал из рощи и покатил вниз по шоссе в сторону Морено.

– Что теперь делать? – спросила Рут.

– А что тут сделаешь?

– Если рассказать, решат, что мы рехнулись. И потом… ты и я… наедине…

«Мы здорово влипли», – подумал Терлоу, живо представив себе реакцию Вейли на рассказ об их ночных похождениях.

«Вы находились там с замужней женщиной, говорите? Не вызваны ли ваши видения нечистой совестью? – А если он будет возражать и настаивать: – Народ из древних сказаний? Мой дорогой Терлоу, вы в своем уме?»

Рут прильнула к нему.

– Анди, как ты думаешь, если они способны вызвать в нас ненависть, могут они заставить нас любить?

Терлоу съехал на обочину, выключил мотор, поставил машину на ручной тормоз и погасил фары.

– Сейчас их поблизости нет.

– Откуда ты знаешь?

Он уставился в темноту ночи – ни единой звезды в затянутом тучами небе… никакого странного свечения, кроме сигнальных огней за деревьями вдоль шоссе… или?..

«Могут они заставить нас любить? Черт! Придет же такое в голову! Стоп! Я не должен не нее злиться, я ее люблю… Я… должен ее любить».

– Анди? Что происходит?

– Я думаю.

– В такое правда сложно поверить. Нет ли тут иного объяснения? Ну, мотор заглох… Бывает. И фары иногда сами гаснут, верно?

– Чего ты от меня хочешь? – вспылил он. – Чтобы я сказал, что сошел с ума, что я ненормальный? Я…

Рут прижала палец к его губам.

– Я хочу заняться с тобой любовью, и чтобы это никогда не кончалось.

Он попытался ее обнять, но она его оттолкнула.

– Не так. Я должна быть уверена, что это произойдет по нашей воле, а не потому, что нами кто-то управляет.

«Да пропади она пропадом со своим прагматизмом! – подумал он и тут же спохватился: – Нет! Я люблю ее… Только как узнать наверняка? Мой ли это выбор?»

– Анди? Я могу тебя кое о чем попросить?

– О чем?

– В доме на Манчестер-авеню… где мы жили с Невом, остались мои вещи, но я боюсь идти туда одна. Можешь поехать со мной?

– Прямо сейчас?

– Ну да, не так уж и поздно. Нев, наверное, на заводе. Мой… отец сделал его помощником управляющего. Ты, кстати, в курсе, зачем он на мне женился? Чтобы войти в дело.

Терлоу накрыл ладонью ее руку.

– Ты хочешь, чтобы он узнал… о нас?

– А что тут знать?

Терлоу убрал руку и вцепился в руль.

– Да, милая. Как скажешь.

Он включил мотор и вывел машину на дорогу. Оба молчали. Слышен был лишь шум колес по мокрому асфальту. Мимо, слепя фарами, проносились другие автомобили. Терлоу поправил поляризованные очки. Настроить их было нелегко: требовалась достаточная видимость и в то же время защита от яркого света.

Наконец Рут заговорила.

– Анди, я не хочу никаких сцен. Подожди меня в машине. Я позову, если понадобится помощь.

– Ты уверена? Может, мне зайти с тобой?

– Нет. Он не посмеет ничего сделать, если ты будешь неподалеку.

Терлоу пожал плечами. Ей виднее – у нее было достаточно времени изучить характер Нева Хадсона. И все же доктора не покидало чувство незаконченности. Будто между событиями прошедших дней и странным явлением этой ночи существовала некая связь – воплощение чьего-то злого умысла.

– Зачем я вышла за него? – между тем продолжала Рут. – Сама не знаю. Одному Богу известно. Просто в какой-то момент показалось, что пора… – Она запнулась. – После сегодняшней ночи я вообще не уверена, что мы понимаем, почему совершаем те или иные поступки.

Она взглянула на Терлоу.

– Почему так происходит, милый?

«Вот он, вопрос на миллион, – подумал доктор. – Он не в том, кто эти существа. А в том… что им от нас нужно. Для чего они вмешиваются в нашу жизнь?»

8

Фраффин поднял глаза на возникшее над столом изображение. На режиссера смотрело широкое, стального цвета лицо технического директора Латта. Директор умел принимать резкие и жесткие решения, и хотя для того, кто обеспечивал техническую сторону их работы, это качество было незаменимым, сейчас излишняя прямолинейность очень мешала выполнению поставленной перед ним задачи. Он явно путал деликатность с осторожностью.

Режиссер молчал, давая директору время прочувствовать свое недовольство. Он поудобнее устроился в изгибах кресла, задержал взгляд на серебристой сетке пановида в противоположном конце каюты. Латт был таким же инструментом, его требовалось всего лишь правильно настроить.

Наконец Фраффин почесал подбородок и сказал:

– Я не просил тебя деликатничать с иммутантом. Ты должен был незамедлительно доставить сюда аборигенку!

– Признаю свою вину и глубоко раскаиваюсь, – пролепетал Латт. – Действовал согласно предыдущим директивам относительно иммутанта. По тому, как вы отдали его женщину другому, по тому…

– Это было забавное отступление, не более, – прервал Фраффин. – Келексел желает поближе изучить обитателя планеты, и он остановил выбор именно на ней. Ее срочно надо доставить сюда и при этом не повредить. Оговорка касается исключительно ее одной и никакой иной особи, пытающейся помешать или задержать выполнение вашей миссии. Я доходчиво выражаюсь?

– Предельно, режиссер, – вытянулся по струнке Латт. Его голос дрожал от страха. Он знал, чем грозит недовольство Фраффина: он лишится безграничных утех и развлечений, жизни, в которой нет места скуке. Латт отдавал себе отчет в том, что пребывает в раю хемов, откуда его легко могут изгнать, понизив в должности без права обжалования, потому что был замешан в том же преступлении, что и Фраффин, с тем же неотвратимым ужасным наказанием, если их когда-либо разоблачат.

– Без промедления! – скомандовал режиссер.

– Она будет здесь еще до окончания моей вахты, – заверил Латт. – Спешу выполнить ваши указания.

Изображение потускнело и погасло.

Фраффин откинулся в кресле. Несмотря на задержку, дела шли очень даже неплохо. Как только Латт додумался разлучать влюбленных, манипулируя их эмоциями? Болван. Неужто забыл, чем чреваты подобные эксперименты с иммутантами? Ладно, женщина скоро будет здесь, и Келексел может изучать ее, сколько влезет. Разумеется, мы предоставим в его распоряжение все инструменты подчинения воли аборигена, какие только возможны. Этого требует элементарная учтивость. Ни один хем не должен усомниться в гостеприимстве режиссера Фраффина!

Он усмехнулся.

Пусть инспектор как следует развлечется с этой самкой. Пусть она забеременеет. Его плоть сама подскажет, когда это произойдет. Факт оплодотворения подстегнет в нем потребность омолодиться, и куда он побежит? Предстанет перед Потентатом и скажет: «Омолодите меня; я произвел на свет несанкционированное дитя»? Этого не потерпит ни его собственная плоть, ни Потентат с их непреложными принципами.

О, нет! Келексел случайно узнает, что на кинокорабле есть собственные Омолодители, собственный хирург. И тогда инспектор начнет внушать себе: «Да я могу завести сколько угодно детей, Потентат мне не указ!» Он попросит об этом сам, а как только омолодится, назад дороги не будет.

Фраффин опять усмехнулся.

Он еще успеет вернуться к той чудесной войнушке и вовремя ее завершить.

9

Рут даже удивило то, с каким наслаждением она впитывала в себя повисшую в комнате враждебность. Наконец-то можно было дать волю гневу, копившемуся с начала их встречи с Анди. Она злорадно наблюдала за нервно дергающимися пухлыми руками Нева с младенческими складочками на суставах. Эти ручонки всегда выдавали его, как бы мастерски он ни притворялся. Восемь месяцев совместной жизни с этим человеком научили Рут многому. Теперь слова, слетавшие с ее красивых губ, словно щепки, вонзались в наманикюренную душу Нева.

– Можешь сколько угодно вопить о своих правах мужа, – говорила она. – Фирма принадлежит мне, и чтобы ноги твоей там больше не было! О-о, я знаю, зачем ты на мне женился. Я очень быстро тебя раскусила, Нев. Очень быстро.

– Рут, ты…

– Хватит! Анди ждет меня в машине. Заберу кое-какие вещи и уеду.

Нев нахмурился. Невыразительные глазки-пуговки впились в Рут.

«Очередной припадок бешенства. Причем явно наслаждается, черт бы ее побрал! Вон взбрыкивает головой, как ретивая кобылка… скок-скок поскакушки… потаскушки… потаскушка – высший класс».

Рут отвернулась. От пристального взгляда Нева становилось не по себе. Она оглядела комнату, размышляя, что ей отсюда нужно. Ничего. Они стояли в комнате Нева Хадсона, окрашенной на восточный манер в красно-коричневые тона. В углу – пианино, открытый футляр для скрипки с тремя бутылками спиртного и набором стаканов. В духе Нева. «Давай напьемся и помузицируем, дорогуша». За незашторенным окном у пианино открывался вид на ночной сад, лужайку, мангал и кованную железную мебель, все еще мокрую после дождя.

– По законам Калифорнии собственность принадлежит обоим супругам, – сказал Нев.

– Перечитай закон, – ответила Рут. – Отцовское предприятие переходит ко мне по наследству.

– По наследству? – переспросил он. – Твой отец еще жив!

Она уставилась в ночь, не желая уступать.

«Черт бы ее побрал! – думал Нев. – Давно бы с ней разделался, если бы не фирма. Опять побежала к своему Терлоу… Только для ведения бизнеса нужны мои мозги! Тощий безголовый сопляк в ее постели? Ну уж нет, не на того напали».

– Если ты сбежишь к доктору Терлоу, я разрушу его карьеру и разорю тебя.

Рут отвернулась, явив греческий профиль с туго стянутой на затылке копной рыжих волос. Еле заметная улыбка тронула ее губы.

– Никак ревнуешь, Нев?

– Просто предупреждаю.

– Ты женился на мне по расчету. – Она посмотрела на него в упор. – Какое тебе дело до того, с кем я провожу время?

«Изворотливая свинья! О чем я думала? Как могла бросить Анди ради тебя? Что помутило мой разум? Какой черт меня попутал? – От внезапно накатившей ярости подкосились колени. – Ни одного верного решения! Анди променял меня на грант, да еще с таким невинным видом, подлец! А я-то? Куда подевалась моя невинность? Чем меня привлек Нев? Своей животной силой? Так вся его сила перешла ко мне и вылилась в дикую ненависть».

– Дочь убийцы! – выкрикнул Нев.

Рут смерила его взглядом.

«И это мой выбор? Что меня заставило, что? Одиночество, вот что! Анди уехал по своему дурацкому гранту, а Нев тут как тут, настойчивый, ласковый, ласковый как лис. Я напилась, ну конечно, и давай ненавидеть! Нев и подсуетился, воспользовался моментом! Без той ненависти у Нева не было бы надо мной власти, а так я позволила ему коснуться моего колена – заботливый, ласковый, ласковая рука поползла чуть выше, выше – и глядишь, мы уже в постели, женаты, а Анди в Денвере, и я по-прежнему одинока».

– Я ухожу, – заявила Рут. – Анди отвезет меня к Саре. Если ты попробуешь меня остановить, позову его. Он с тобой точно справится.

И без того узкий рот Нева сжался в тонкую полоску. Его пуговичные глазки на миг недобро блеснули, но маска безразличия тут же восстановилась.

«Уничтожу обоих! Эта шлюшка еще пожалеет, что заговорила об Анди. Я ей покажу благородного мальчика Анди с врожденным кодексом чести! Посмотрим, как она запоет, когда узнает, что это я выхлопотал для него тот грант».

– Ты знаешь, что подумают люди, – сказал он. – Яблочко от яблоньки… Будь уверена, все встанут на мою сторону.

Рут топнула ногой.

– Свинья!

«Правильно, давай, дорогуша. Злись и топай ногами как дикое животное Боже затащить бы тебя сейчас в постель – брыкайся и вырывайся ах как ты хороша в гневе. Я тебе куда больше подхожу чем Анди и ты об этом знаешь мы одного поля ягоды своего не упустим черт с ней с честью к черту честь к черту прямо дикий зверь когда злится а жизнь для того и дана чтобы брать брать свое хватай пока можешь она еще тешит себя мыслями об Анди уйдет к нему нет уж он у меня попляшет я избавлюсь от него так же как раньше и Рути приползет обратно к своему дорогому Неву который знает ее как облупленную а в гневе она прелестна восхитительна сорвать бы с нее все и бросить на постель… ух… вот только уберу с дороги Анди».

– Предлагаю сделку, – заговорил он. – Беги к своему любовнику и не вмешивайся в дела фирмы. Ты сама сказала: мне без разницы, с кем ты проводишь время.

«Давай же, скомпрометируй себя, – подумал Нев. – Тут-то я тебя и сцапаю».

Рут вылетела в коридор, распахнула дверь спальни и врубила свет. Нев не отставал. Он застыл на пороге, наблюдая, как она хлопает ящиками, срывает вешалки и бросает все на кровать.

– Ну так что? – спросил он.

Ответ стоил Рут огромных усилий, она боялась выдать себя больше, чем хотела.

– Ладно! Забирай себе бизнес… и подавись. Мы знаем, что для тебя важнее всего. – Она повернулась к нему, из последних сил сдерживая рыдания. – Ты самое отвратительное создание на свете! В тебе нет ничего человеческого. – Она поднесла руку ко рту. – Может, ты вообще не человек?

– Что за… – он запнулся, в ужасе уставившись мимо нее на двери, ведущие во дворик. – Рут…

Имя прозвучало как сдавленный хрип.

Она обернулась.

В распахнутые настежь стеклянные двери входили три коренастые фигуры, облаченные во все зеленое. У них были огромные головы, глаза зловеще светились. В руках они держали короткие трубки из серебристого металла. Встав в ряд, они с видом властного превосходства направили свои металлические трубки на людей.

«Интересно, – подумала Рут, удивившись собственной мысли, – почему я не слышала, как открылись двери?»

– Позвольте! Кто… – Голос Нева за ее спиной перешел в пугающий свист, как из проколотого воздушного шарика. Стоящий справа от Рут издал ртом струящийся вибрирующий звук.

«Не может быть, – подумала она. – Это те самые существа, которые напугали нас в роще! Что им надо? Что происходит?»

Внезапно она поняла, что не в силах пошевелиться. Голова будто отделилась от тела, хотя разум оставался ясным. Один из пришельцев встал прямо перед ней – странного вида коротышка в обтягивающем зеленом трико; его торс частично закрывала дымчатая выпуклость, которая мигала изнутри фиолетовым светом. Рут вспомнила про «светящиеся глаза…», которые описал Анди.

Анди! Она попыталась закричать, но голос не повиновался. Мир вокруг, казалось, поплыл, стал мягким и ватным.

Рядом что-то зашевелилось – Нев двигался, точно его дергали за нитки. Рут заметила пятно от пудры у него на плече, пульсирующую вену на виске. Он вдруг резко подался вперед, все еще как марионетка, и вывалился в одну из створок двери. Раздался грохот и звон разбитого стекла. На полу вокруг Нева стала растекаться лужа крови. Он дернулся раз и замер.

Коротышка, стоящий перед Рут, отчетливо произнес: «Несчастный случай, видали?»

Ее собственный голос пропал; остался только отголосок ужаса где-то в глубине рассыпчатой аморфной субстанции, в которую она превратилась. Рут закрыла глаза, твердя про себя: «Анди! О Анди, помоги мне!»

Одно из существ снова издало вибрирующий струящийся звук. Рут попыталась открыть глаза – тщетно. Сознание все больше погружалось в темную бездну, пока наконец в голове не осталась одна единственная, до странности здравая мысль: «Никто в такое не поверит. Значит, это всего лишь кошмарный сон».

10

Сидя с трубкой в темной машине, Терлоу недоумевал, почему Рут так долго не выходит.

«Может, сходить за ней? – размышлял он. – Как-то странно отсиживаться здесь, пока она в доме с Невом. С другой стороны, она сказала, что справится. Адель, небось, тоже думала, что справится с Джо… Что за мысль!»

Начало моросить – очертания фонаря в конце улицы стали расплываться. Терлоу взглянул на освещенное окно гостиной, но не уловил сквозь задернутые шторы никакого движения.

«Как только увижу ее в дверях, помогу поднести вещи… Нет, пойду прямо сейчас. Черт! Она и правда сможет с ним справиться? Одолеть его? Как эти двое вообще жили? Зачем она за него вышла?»

Доктор сокрушенно покачал головой и отвернулся. За туманным светом фонарей ночь казалась такой темной, что он подстроил свои поляризованные очки.

«Почему она так долго не выходит?»

Ему вдруг вспомнился парящий у эвкалиптовой рощи объект.

«Должно же быть какое-то рациональное объяснение. Например, позвони я… анонимно в Управление военно-воздушных сил. У них-то наверняка найдется простое, логичное объяснение… А вдруг нет? Боже! Что, если чудики, твердящие о летающих тарелках, действительно их видели?»

Терлоу посмотрел на часы, тут же вспомнив, что они остановились. Да когда же она наконец оттуда выйдет?!

Подобно поезду, на полном ходу свернувшему не на те рельсы, мозг переключился на отца Рут, на завораживающую прямоту его последнего взгляда. «Позаботься о малышке Рут!»

И та штука перед окном Джо – что же он все-таки видел?

Терлоу снял очки, протер их и водрузил на место. Он помнил свою встречу с Мерфи в апреле, сразу после того как тот поднял ложную пожарную тревогу. Беседа с отцом Рут в душном смотровом кабинете над офисом шерифа повергла Терлоу в шок. Еще большим потрясением оказались результаты освидетельствования. Сухое заключение в отчете для Службы пробации ни в коей мере не отражало его чувств.

«У обследуемого отсутствует внутренний стержень, уравновешивающий эмоции. Этот фактор, в совокупности с таким импульсивным поступком, как ложный вызов пожарной службы, следует считать признаком серьезных нарушений в сознании. В психологическом портрете обследуемого присутствуют все элементы, указывающие на высокую вероятность ужасной трагедии».

Психолог знал, что бюрократических, осмотрительных формулировок, которые принято писать в отчетах, будет недостаточно. Поэтому для пущей уверенности сопроводил заключение устным комментарием.

– Мерфи опасен. Он параноик, который в любой момент может сорваться и прибегнуть к насилию.

Ему не поверили. Настолько, что это даже пугало.

– Да брось ты, ну, пошутил человек неудачно. С кем не бывает! Джо Мерфи – важная персона, Анди. Назначь ему какой-нибудь… психоанализ, что ли.

– Психоанализ ему не поможет… Да он и сам вряд ли согласится.

– И что же ты предлагаешь? У тебя есть рекомендации?

– Возможно, стоит попробовать церковь. Позвоню отцу Жилю из Епископского прихода и узнаю…

– Церковь-то тут при чем?

Он помнил, как лишь скорбно пожал плечами и отделался банальной фразой:

– Рискую показаться некомпетентным, но религия порой выручает там, где психология бессильна.

Терлоу вздохнул. Отец Жиль, разумеется, ничего не добился.

«Какого черта? Сколько можно торчать в этом доме? – Он открыл было дверцу, но передумал. – Ладно, дам ей еще пару минут. Внутри вроде спокойно. Наверное, непросто все упаковать. Рут… Рут… Рут…»

Помнится, она восприняла его заключение куда серьезнее чиновников. Профессионально подкованная в таких делах, она и сама подозревала у отца психические отклонения.

Тогда, после первого осмотра в Службе пробации, Терлоу сразу же поехал в больницу. Рут встретила его с отсутствующим и немного испуганным видом. Они прошли в почти безлюдный буфет, взяли кофе и сели за столик в углу. Он до сих пор помнил запах столовской кухни с легким душком антисептика, застарелые кофейные пятна на покрывающей стол клеенке под мрамор и нервное стаккато чашки, когда Рут опускала ее на блюдце.

Какое-то время они сидели молча. Терлоу понимал, что ей необходимо переварить услышанное.

Наконец она кивнула.

– Я знала… догадывалась.

– Рут, я сделаю все, что в моих…

– Не надо. – Она заправила выбившуюся прядь рыжих волос под шапочку. – Ему разрешили позвонить мне из тюрьмы… прямо перед твоим приходом. Он был вне себя от ярости, кричал, что не согласен ни с одним твоим словом.

«Видимо, ему передали мое заключение», – решил тогда Терлоу, а вслух сказал:

– Конечно, ведь он больше не сможет притворяться нормальным.

– Анди, а ты… уверен?

Рут накрыла его ладонь своей. Терлоу сжал ее чуть влажную от пота руку, думая о том, что их пот перемешался и что это странным образом их сблизило.

– Вижу, что уверен, – вздохнула она. – Да я и сама не удивлена. – Новый вздох. – Ты еще не знаешь о Рождестве.

– О Рождестве?

– Я тогда поздно вернулась из больницы, у меня было вечернее дежурство, помнишь? Отец бродил по дому и бормотал себе под нос… жуткие слова в адрес матери. Я слышала, как она плакала наверху. Я… кажется, я на него накричала, обозвала вруном. – Рут судорожно перевела дыхание. – Он… меня ударил, я отлетела к елке… все упало… – Рут закрыла лицо руками. – Он никогда раньше меня не бил, всегда был против телесных наказаний. Ему в детстве здорово доставалось.

– Почему ты ничего не сказала?

– Мы тогда… Я… Мне было стыдно. Я думала, если мы… – Она передернула плечами. – Я обращалась к доктору Вейли, а он сказал, что… ссоры, конфликты – нормальные явления в семейной жизни…

– Я другого и не ожидал. А как отреагировала твоя мать?

– Она слышала потасовку, слышала, как он потом выскочил на порог и с размаху хлопнул дверью. До утра не возвращался. Это в Рождественскую-то ночь! Мама… спустилась, помогла мне навести порядок.

– Жаль, я ничего не знал, когда говорил с…

– А что бы это изменило? Его вечно все выгораживают, даже мать. Знаешь, что она сказала, когда мы вместе убирались? «Твой отец очень болен, Рути». Она его оправдывала!

– А твоя соседка Сара Френч? Она…

– Тоже. Они с мужем не раз слышали ссоры. Сара… считает, что отец болен. А доктор Френч…

– Так раз она знает, то, может…

– Она подразумевает не психическое расстройство. Доктор Френч полагает, что у отца прогрессирующий склероз, но папа наотрез отказывается ложиться на обследование. Вот что она имеет в виду. Больше ничего!

– Рут… – Терлоу на мгновение умолк, обдумывая свои следующие слова. – Рут, тяжелые заболевания вроде склероза Менкенберга часто сопровождаются изменениями личности. Ты этого не знала?

– Я… он сопротивляется, не желает обращаться к врачам. Я говорила с доктором Френчем… с Вейли. Все без толку. И маму предупредила о вспышках агрессии…

– Не лучше ли ей…

– Пойми, они двадцать семь лет женаты. Я не могу убедить ее, что он опасен.

– А то, что он ударил тебя, сбил с ног?

– Она считает, что я его спровоцировала.

Воспоминания, воспоминания – пропахший антисептиком угол больничной столовой запечатлелся в памяти, стал таким же осязаемым, как и темная улица перед домом, где Рут жила с Невом. Да, в свидетельствах помешательства Джо Мерфи недостатка не было, но мир оказался неготовым это понять и обезопасить себя от безумия.

Терлоу оглядел дом: оттуда не долетало ни звука, сквозь дождь тускло поблескивали окна. Вдруг из-за соседнего дома появилась фигура в плаще. Доктор сначала принял ее за Рут и открыл дверцу машины, однако в свете фонаря увидел пожилую даму в дождевике, накинутом поверх халата. На ногах у нее были тапочки, хлюпающие по мокрой траве.

– Эй! – крикнула она, помахав Терлоу.

Он вышел под дождь; по волосам и лицу потекли холодные капли. Сердце сжалось от предчувствия какой-то страшной беды.

Женщина остановилась в нескольких шагах; ее седые волосы намокли и прилипли к плечам.

– У нас отключили телефон, – сказала она запыхавшимся голосом. – Муж побежал к Иннессам, чтобы позвонить от них, но я подумала, вдруг телефоны ни у кого не работают, поэтому выскочила…

– Зачем вам понадобилось звонить? – Терлоу едва узнал собственный голос.

– Мы соседи, – указала она. – Из нашей кухни виден дворик Хадсонов. Он там лежит… я спустилась посмотреть… он мертв…

– Рут… миссис Хадсон?

– Нет, мистер Хадсон. Я видела, как она входила, а потом исчезла. Надо вызвать полицию.

– Да, да, конечно.

Терлоу направился к дому.

– Говорю вам, ее там нет. Я прошла по всем комнатам.

– Возможно, вы не заметили…

– Послушайте, произошел несчастный случай. Она, наверное, побежала за помощью.

– Несчастный случай? – Терлоу замер и обернулся.

– Он споткнулся, упал на стеклянную дверь. Похоже, перерезана артерия. Миссис Хадсон наверняка пошла за помощью.

– Но ведь я… был здесь…

Слева из-за угла, мигая красными огнями, выехала патрульная машина и остановилась за фургоном Терлоу. Из нее выскочили двое полицейских. Одного он знал – Мейбек, Карл Мейбек, костлявый, узколицый мужчина с тонкими запястьями. Полицейский зашагал через лужайку прямо к Терлоу, а его коллега направился к женщине.

– О, доктор Терлоу, – сказал Мейбек. – Не узнал. Что здесь происходит? Нас вызвали по поводу несчастного случая, «скорая помощь» уже в пути.

– Вот эта женщина, – доктор кивнул в сторону соседки, – говорит, что Нев Хадсон мертв – упал на стекло или что-то такое. Может, ошиблась. Давайте пройдем в дом и…

– Конечно, док.

Мейбек взбежал на крыльцо и дернул за ручку. Дверь была заперта.

– Можно зайти со двора, – послышался сзади голос соседки. – Там открыто.

Они сбежали по ступенькам и, задевая росший вдоль стены мокрый кустарник, обогнули дом. Терлоу двигался словно в тумане. «Рут! Боже мой, где ты?» Он едва не упал, поскользнувшись на мокрых камнях дворика. Подняв голову, он уперся взглядом в окровавленное тело – все, что осталось от Нева Хадсона.

Мейбек осмотрел его и выпрямился.

– Готов. – Полицейский посмотрел на Терлоу. – Как давно вы здесь, док?

– Он подвез миссис Хадсон с полчаса назад, – ответила откуда-то из-за спины соседка. – Мертв, да? – Теперь ее голос звучал чуть ли не восторженно.

– Я… Я ждал в машине, – произнес Терлоу.

– Могу подтвердить, – снова вставила дама. – Мы видели, как они подъехали. Ну, думаем, Хадсон и его мадам опять затеют стычку. Я была в ванной, когда услышала звон стекла и грохот, и сразу выбежала на кухню.

– Вы видели миссис Хадсон? – спросил Мейбек.

– Нет. Правда, из дома валил дым, как будто у них что-то сгорело. Мистер Хадсон прилично пил, знаете ли. Небось пытался открыть двери во двор, и вот… – она махнула в сторону трупа.

Терлоу облизал пересохшие губы. Заходить в дом было страшно.

– Может, стоит проверить внутри… – начал он.

Мейбек задержал на нем взгляд.

– Да, войдем, пожалуй.

С улицы донесся вой сирены, который смолк перед домом. Из-за угла появился второй полицейский, доложил:

– «Скорая» приехала, Карл. Где… – Он осекся, увидев труп.

– Пусть особо не суетятся, уже поздно, – сказал Мейбек. – Мы пойдем осмотрим дом.

Его напарник с подозрением глянул на Терлоу.

– Это доктор Терлоу, – представил Мейбек.

– А-а, – протянул полицейский и повернулся навстречу входящим во двор людям в белых халатах.

Доктор последовал за Мейбеком внутрь.

Грудь болезненно сжало при виде разбросанных на кровати вещей Рут. Соседка ее не видела, и все же…

Мейбек заглянул под кровать. Затем выпрямился, втянул носом воздух.

– Что за запах, док?

Терлоу принюхался – в комнате будто жгли изоляционную прокладку.

– Так, должно быть, пахнет в аду, – сказал Мейбек. – Похоже, здесь и впрямь что-то горело.

Он огляделся. На тумбочке стояла пепельница – пустая. Он заглянул в шкаф, зашел в смежную ванную. Вернулся в комнату, качая головой.

Терлоу шагнул в коридор. Мейбек проскользнул мимо и направился в гостиную. Действуя осторожно, но уверенно, он открыл стенной шкаф, заглянул за кушетку. Опыт подсказывал ему, что именно может оказаться полезным в расследовании; к остальному он не прикасался.

Таким образом обследовали весь дом: Терлоу робко шел по пятам, страшась того, что могло ждать за следующим поворотом.

Вскоре они вернулись в спальню. В дверях, покуривая, стоял врач «скорой помощи». Бросив взгляд на Мейбека, он сказал:

– Ты прав, Карл. Нам тут особо делать нечего. Сейчас подъедет коронер.

– Как считаете, его могли толкнуть? – спросил полицейский.

– Похоже, он навернулся, зацепившись за ковер вон там, где приподнят угол. Не могу утверждать наверняка, в каком он был состоянии, но от него здорово разит виски.

Мейбек понимающе кивнул. Слышно было, как его напарник беседует снаружи с соседкой.

– Да не знаю я! – Она заговорила громче. – То ли дым, то ли пар. Какое-то облако – может, дымовая шашка от насекомых.

Терлоу отвернулся – не хотелось смотреть на распростертое тело. Рут в доме точно не было.

«Дымовая шашка от насекомых, – мысленно повторил он. – Какое-то облако».

Ему вспомнилась роща и то, что Рут приняла за облако. Теперь ясно, что с ней произошло. Она не могла уйти, не сказав ему ни слова. Ее похитили! Оттого и запах, и присутствие в роще тех существ с блестящими глазами, их явная заинтересованность.

«Но зачем? – не понимал Терлоу. – Что им нужно?»

И тут же осадил себя:

«Что за бред! Нев упал и поранился, Рут побежала за помощью. Она у соседей и будет здесь с минуты на минуту».

«Тогда почему ее так долго нет?» – не унимался внутренний голос.

«Наверное, увидела толпу и испугалась», – ответил он самому себе.

У дверей послышался шум – прибыл коронер с нарядом из отдела по расследованию убийств. Мейбек встал рядом с Терлоу и сказал:

– Эй, док. Вас просят проехать в участок и дать показания.

– Да, конечно – машинально ответил он и вдруг спохватился: – Они ведь из убойного отдела. Надеюсь, не считают, что…

– Простая формальность, док, – успокоил Мейбек. – Сами знаете. Скорее всего, бедолага спьяну споткнулся и упал. Однако поскольку миссис Хадсон пропала, мы должны убедиться, ну, вы понимаете…

– Понимаю.

Терлоу послушно обогнул неподвижное тело, совсем недавно принадлежавшее мужу Рут, и проследовал за полицейскими мимо людей с рулетками, камерами, кисточками для снятия отпечатков и холодными, оценивающими взглядами.

«Муж Рут, муж Рут… – Мысль прожигала мозг. – Где она, где? Сорвалась и сбежала? Совсем не в ее духе. Да, она была на пределе, но… Что за облако видела соседка? Откуда тот запах в спальне?»

Они обогнули дом. Хотя дождь перестал, их вновь обдало водой с листьев кустарника. В домах напротив горел свет, на крыльцо высыпали люди. К одному из домов свернул белый лабораторный грузовичок.

– Знаете, док, – сказал Мейбек, – по ночам не стоит садиться за руль в темных очках.

– Они… регулируются, – ответил Терлоу. – Стекла выглядят темнее, чем на самом деле.

«Рут! Где ты? – все думал он и вдруг осекся: – Что, если именно она толкнула Нева в пылу ссоры? А потом испугалась пересудов, мол, яблочко от яблоньки… Или не захотела втягивать меня в эту историю?»

– Можете поехать с нами, док, – предложил Мейбек. – Мы доставим вас потом к вашей машине.

– Хорошо. – Он послушно сел на заднее сидение. – А как насчет Рут… миссис Хадсон? Ее не стоит поискать?

– Уже ищем, док, – сказал Мейбек. – И найдем, можете не сомневаться.

«Найдут ли? – подумал Терлоу. – Что за существа следили за нами в роще, зачем пытались управлять нашими чувствами? Мне не почудилось – они там точно были. Если нет, то я сумасшедший. А я знаю, что я не сумасшедший».

Он опустил глаза на свои ботинки, едва различимые в темноте машины, – из-за хождения по мокрой траве они промокли насквозь.

«Джо Мерфи, – думал Терлоу. – Джо Мерфи тоже уверен, что не сумасшедший».

11

Рут проснулась на чем-то мягком, серо-голубом. Она пощупала вокруг себя и обнаружила, что лежит в кровати под шелковистым согревающим одеялом, совершенно голая, но ей тепло… тепло. Над головой висела овальная форма из сверкающих чешуек. Они переливались и меняли цвета: зеленый, желтый, синий, серебряный… Такие приятные, успокаивающие…

В подсознании что-то свербело, требовало неотложного внимания, и в то же время все ее существо обволакивала уверенность, что срочное дело подождет.

Рут повернула голову вправо. Непонятно откуда заструился свет, насыщенный теплыми солнечными тонами. Он озарил странного вида комнату – какие-то причудливые книги вдоль стены, низенький овальный столик, заставленный золотыми предметами в форме кубиков, прямоугольных коробочек и полусферы. В единственном окне чернела ночь. На глазах у Рут иссиня-черный фон за окном сменился металлической белизной, и на нем, как на экране, появилось лицо. Крупные, рубленые черты, странная серебристая кожа, глубоко посаженные, пронизывающие насквозь глаза.

К своему удивлению, Рут не испугалась.

Лицо исчезло, и в окне появился скалистый берег моря; волны разбивались и с шипением стекали по камням, искрясь в солнечном свете. Неожиданно вновь настала ночь, и Рут поняла, что смотрит не в окно.

Перед рамой стояла подставка на колесиках, на ней громоздился многоярусный предмет, отдаленно напоминающий пишущую машинку.

Откуда-то слева задуло – впервые после пробуждения Рут почувствовала холодок. Она повернулась и увидела дверь, створки которой как раз смыкались. В комнате стоял коренастый крепыш в зеленом трико и с тем самым лицом, что смотрело на нее с экрана. В глубинах сознания шевельнулась мысль: «Ненавистный кривоногий коротышка». Однако эмоционального отклика не последовало.

Посетитель разинул толстогубый рот и произнес:

– Я Келексел.

Голос отозвался в ней приятной дрожью.

По ее телу скользнул полный вожделения взгляд, который почему-то не вызвал неприязни. Вся атмосфера комнаты располагала и успокаивала, кристаллики под потолком пленительно переливались.

– Меня притягивает к тебе как магнитом, – сказал Келексел. – Я не помню, чтобы когда-либо испытывал настолько сильное влечение.

Он обошел кровать.

Рут следила за ним взглядом, пока он нажимал разные кнопки на аппарате, стоявшем на подставке. По телу прокатилась волна блаженства, и Рут представила себе, каково было бы заняться любовью с этим странным существом.

Внутри нее послышались возгласы: «Нет! Нет! Нет!», но они отдалялись, слабели и в конце концов совсем затихли.

Келексел повернулся к ней лицом.

– Я хем. Тебе это о чем-нибудь говорит?

Рут покачала головой.

– Нет, – едва слышно ответила она.

– Ты никогда не встречала подобных мне? – продолжал Келексел, нависая над ней.

– Я…

В памяти всплыли последние минуты с Невом, странные существа, входящие в спальню. И Анди. Она силилась вспомнить, что за чувство питала к Анди Терлоу, ведь оно было сильным и неизменным, но сейчас она испытывала лишь сестринскую заботу. «Дорогой Анди… такой милый, хороший человек».

– Отвечай же, – велел Келексел. Голос звучал властно и требовательно.

– Я видела… троих… в доме… те трое, что…

– Те, что доставили тебя сюда? А прежде ты нас никогда не встречала?

Рут вспомнила эвкалиптовую рощу, слова Анди (добрый, милый Анди), но сама-то она так ничего и не увидела.

– Нет, – ответила она.

Келексел метнул взгляд на показатели манипулятора, управляющего чувствами аборигенки. Она не соврала. И все же осторожность не помешает.

– Так слово «хем» тебе ни о чем не говорит? – спросил он.

– Что значит… хем?

Ею вдруг овладело любопытство, оно с трудом пробилось сквозь вязкие волны замутненного сознания и заставило ее сесть и внимательно посмотреть на Келексела. Да он карлик! Такой славненький карлик.

– Скоро узнаешь, – заверил он. – Ты очень привлекательна, а хемы благосклонны к тем, кто им нравится. Конечно, пути назад нет. Зато в награду ты удостоишься чести служить хемам.

«Где же Анди? – думала Рут. – Милый, славный Анди».

– До чего привлекательна, – пробормотал Келексел.

Поражаясь силе собственного влечения, он протянул крючковатый палец и дотронулся до ее правой груди. Какая упругая, гладкая кожа! Палец плавно двинулся к соску, затем вверх по шее, подбородку, губам и, наконец, коснулся волос.

– У тебя зеленые глаза, – сказал Келексел. – Мы, хемы, обожаем все зеленое.

Рут судорожно сглотнула. Ласка Келексела вызвала возбуждение. Его лицо приблизилось, она подняла руку и коснулась его пальцев. Какая твердая, мужественная ладонь. Рут заглянула в его пронзительные карие глаза.

Показания манипулятора сообщили Келекселу, что женщина полностью в его власти. Мысль возбуждала. Он осклабился, обнажив блестящие квадратные зубы.

– Я задам тебе множество вопросов, – сказал он. – После.

Рут почувствовала, что утопает в золотистом тумане. Она взглянула вверх, на хрустальные чешуйки, мерцающие над кроватью, и тут же голова Келексела заслонила их – он уткнулся лицом ей в грудь. Золотистый туман окутал ее, послав по телу волны немыслимого экстаза.

– Боже, – прошептала она. – О Боже. Боже!

«Как приятно, когда тебя обожествляют в такой момент», – подумал Келексел. Подобного наслаждения он не испытывал еще ни с одной женской особью.

12

Вспоминая те первые дни, проведенные у хемов, Рут поражалась сама себе. К тому времени, когда ей стало ясно, что Келексел управляет ее чувствами с помощью своих приборов, она уже не могла обходиться без его манипуляций. Ей хотелось лишь одного: чтобы он приходил, прикасался к ней, говорил и делал с ней все что пожелает.

В глазах Рут он даже похорошел. Она любовалась его выпуклой, цилиндрической фигурой. Ей льстило восхищение, читавшееся на его квадратном лице.

«Он меня действительно любит, – думала она. – Убил Нева, лишь бы меня заполучить».

Ощущение собственной беспомощности и зависимости от малейших прихотей Келексела доставляло ей неимоверное наслаждение. Рут убедилась, что в сравнении с хемами величайшие природные силы на земле уподоблялись муравейнику. Пройдя обучающий импринтинг, она уже свободно изъяснялась на языке хемов и корабельном жаргоне.

Единственным раздражающим фактором оставалась память об Анди Терлоу. Как только Келексел ослабил мощность манипулятора (решив, что ее реакции достигли необходимой стадии автоматизма), она довольно быстро вспомнила об Анди. Однако сознание собственного бессилия успокаивало совесть, и мысли о нем постепенно сходили на нет, пока однажды Келексел не принес пановид.

Этот урок он усвоил еще с тех пор, когда владел саби: любая деятельность замедляет процесс старения смертных. Поэтому он выпросил у Инвик пановид для Рут с доступом к архивам кинокорабля.

Устройство поставили в углу комнаты, которая уже заметно преобразилась под влиянием пленницы – Келексел лично заботился об исполнении ее желаний. Появилась смежная ванная с трюмо. А гардероб? Рут стоило только заикнуться, как Келексел заваливал ее одеждой. Драгоценности, духи, разнообразные блюда – все было к ее услугам. Он удовлетворял любую прихоть, получая несказанное удовольствие от сознания собственной одержимости. Ловя на себе хитрые взгляды членов экипажа, он лишь усмехался – у всех тут наверняка есть аборигены для утех. И женщин-хемов так же должны привлекать мужские особи с планеты. Без сомнения, в этом крылась одна из причин бешеного успеха предприятия Фраффина.

Мысли о цели своего визита, о своих обязанностях временно отошли на задний план. Келексел убедил себя, что Потентат поймет, если ему наглядно продемонстрировать это соблазнительное существо. В конце концов, что для хемов значит время? Расследование продолжится своим чередом, просто немного… задержится.

Поначалу пановид испугал Рут. Она отчаянно замотала головой, когда Келексел попытался объяснить назначение и принцип действия прибора. Как он работал, понять было несложно; но зачем он нужен, просто не укладывалось в сознании.

В один из вечеров – хотя понятий дня и ночи на корабле не существовало, Рут условно считала «вечером» часы, когда Келексел освобождался от своих загадочных обязанностей и приходил к ней расслабиться, – Рут устроилась в подогнанном под нее кресле, свет в комнате смягчился до желтоватых тонов, и ее вниманием всецело завладел пановид.

В принципе, устройство соответствовало ее представлениям о машинах. Неотъемлемой частью пановида было кресло со встроенными в подлокотники панелями. На них, сгруппированные по цвету, располагались переключатели и кнопки: желтые, красные, серые, черные, зеленые, синие, и наконец, оранжевые с белым наподобие клавиш несуразного пианино. Чуть пониже перед креслом находилась овальная площадка, на которую проецировались исходящие из панели лучи.

Келексел стоял сзади, положив руку на плечо Рут. Он не без гордости демонстрировал чудеса цивилизации хемов своей новой питомице… любимице.

– Задай голосом или набей эпоху и название, – сказал он. – Как это делал я. Команды можешь вводить на своем языке или на языке хемов, устройство само переключится на нужный режим. Это пановид для монтажа, поэтому он выглядит несколько замысловатым, но большинство функций не подключены и тебе не понадобятся. Запомни: сначала нужно открыть доступ к Архивам. – Он нажал наугад одну из оранжевых клавиш справа. – А выбрав сюжет, закрепить его вот так. – Он снова показал. – Теперь можешь запускать. – И он ткнул крайнюю белую клавишу на левой панели.

На овальной сцене появилась толпа аборигенов; проекция уменьшала их раза в четыре. От толпы исходило безумное возбуждение – оно передалось по сенсорной сети Рут, и та отпрянула от силы захлестнувшего ее чувства.

– Ты испытываешь те же эмоции, что и существа на сцене, – объяснил Келексел. – Если хочешь, можешь вон той левой кнопкой убавить интенсивность. – Он подкрутил регулятор, и возбуждение спало.

– А это происходит на самом деле? – спросила Рут.

Собравшиеся люди были облачены в пестрые старинные наряды: синие ткани, красные ленты, грязные лохмотья, изредка блестящие пуговицы и гербы, на некоторых мужчинах красовались треугольные шляпы с красными кокардами. От этого смутно знакомого зрелища Рут стало не по себе. Внутри все пробудилось и начало пульсировать в такт барабанному бою ускользающего прошлого.

– Они настоящие? – Ее голос зазвучал громче и настойчивее.

Толпа побежала, раздался топот множества ног. Из-под длинных пышных юбок замелькали коричневые подошвы.

– Настоящие? – удивился Келексел. – Что за странный вопрос… Ну, в некотором смысле… Это на самом деле происходило с аборигенами вроде тебя. Настоящие… надо же. Мне никогда и голову не приходило.

Толпа устремилась через парк. Келексел подался вперед, чтобы окунуться в поле микросенсорной сетки. На него пахнуло мокрой травой, резким ароматом хвои, перемешанным с вонью вспотевших от усердия тел. Сцену заполонили бегущие ноги – они неуклонно спешили вперед, по темным дорожкам, по траве, сбивая желтые лепестки с растущих по краю цветов. Влажный ветер, мелькающие ноги, раздавленные лепестки – зрелище завораживало.

Камера отъехала назад, и вид переместился на булыжную мостовую, затем на высокую каменную стену, к которой приближался народ. В толпе бегущих засверкала сталь.

– Похоже, они берут штурмом какую-то крепость, – сказал Келексел.

– Бастилия, – прошептала Рут. – Это взятие Бастилии.

Она застыла от потрясения: на ее глазах народ штурмовал Бастилию. Она перенеслась в четырнадцатое июля 1789 года, и прямо сейчас справа в толпу врезался строй солдат. Слышался стук копыт, грохот выстрелов, ржание лошадей и грубая брань. Пановид исправно переводил ругань на английский, потому как Рут ввела команду по-английски.

Рут вцепилась в подлокотники.

Внезапно Келексел протянул руку и нажал серую кнопку слева. Сцена исчезла.

– Я помню эту историю, – сказал он. – Одна из лучших постановок Фраффина. – Он коснулся волос Рут. – Ты поняла теперь, как работает пановид? Фокусировка здесь. – Он показал. – Интенсивность – вот тут. Все довольно просто, а удовольствия хватает на множество часов.

«Удовольствия? – подумала Рут. Она медленно повернулась к Келекселу, в ее глазах застыл ужас. – Взятие Бастилии – постановка Фраффина?!»

Она уже слышала это имя, когда Келексел рассказывал о кинокорабле. Но только сейчас до нее начал доходить смысл этого названия.

Кинокорабль!

– Я вынужден отлучиться по делам, – сказал Келексел. – Не скучай пока за пановидом.

– Я… думала… ты на сегодня освободился, – пробормотала Рут.

Ей совсем не хотелось оказаться один на один с этой жуткой, но притягательной машиной. В воссоздаваемой пановидом реальности Рут боялась обнаружить нечто такое, с чем она не справится, боялась огня, способного выжечь ее изнутри. В постановках Фраффина крылась мощная и опасная сила, которую Рут не могла контролировать и которой была не в силах сопротивляться.

Она взяла Келексела за руку и заставила себя улыбнуться.

– Прошу тебя, останься.

Келексел колебался. Мольба на лице его питомицы очень манила, но в то же время Инвик, настроившая пановид под Рут, дала ему новую пищу для ума. В нем вновь зашевелились сомнения, а с ними и чувство ответственности перед Бюро. Он подозревал, что с виду бесстрастная и немногословная врач корабля могла оказаться слабым звеном в окружении Фраффина, и ему не терпелось это проверить.

– Сожалею, – твердо сказал он, – мне пора. Скоро вернусь.

Поняв, что его не переубедить, Рут безвольно откинулась в кресле. Келексел вышел; она осталась одна с искушающим пановидом.

– Текущая постановка, последняя версия, – сказала она и нажала нужные клавиши.

Овальную сцену заполнила чернота, по краю которой угадывались едва мерцающие желтые звездочки. В центре возникла точка голубого света; она сверкнула белесой вспышкой, и на сцене появился человек. Он брился, стоя перед зеркалом. Рут вскрикнула, узнав адвоката отца Энтони Бонделли. Она задержала дыхание, стараясь отогнать мерзкое ощущение подглядывания.

Бонделли стоял к ней спиной, его смуглое лицо отражалось в зеркале. Блестящие черные волосы были разделены на пробор и зачесаны назад. Высокий лоб, раздувающиеся ноздри, карандашная линия усиков над маленьким ртом. Широкий подбородок, всегда казавшийся ей непропорциональным на узком лице. Всем своим видом он излучал сонное самодовольство.

За сценой послышался нарастающий звук голосов. Бонделли прервал свое занятие, повернулся через правое плечо и крикнул в открытую дверь: «Что там за шум? – Он продолжил бриться, бормоча: – Вечно врубает телевизор на полную громкость».

Рут только теперь почувствовала влажный запах крема для бритья, перекрываемый ароматом жареного бекона. Реальность происходящего приковала ее к креслу. Она едва дышала, боясь, как бы Бонделли не обнаружил, что за ним шпионят.

На пороге ванной появилась женщина в халате с китайским мотивом. Она встала в дверях, скрестив руки на груди.

Рут охватило недоброе предчувствие. Она попыталась выключить пановид, но пальцы не повиновались. Миловидная блондинка была ей хорошо знакома: сегодня Мардж Бонделли подколола заплетенные в косы волосы на затылке.

– Тони! – позвала она.

Бонделли медленно провел лезвием под подбородком, старательно выбривая глубокие складки на шее.

– Что?

На заднем плане бубнил включенный телевизор. Бонделли повел бритву вверх. В голубых глазах его жены застыл испуг.

– Вчера ночью Джо Мерфи убил Адель!

– Ай! – На шее Бонделли заалела полоска крови. Не обратив на нее внимания, он швырнул бритву в умывальник и повернулся к жене.

Рут безудержно трясло. «Точно как в кино, – вертелось в голове. Боль в груди не давала вздохнуть. – Этого не может быть. Смерть мамы – постановка Фраффина?!»

– Зарезал своим ужасным клинком, – выдохнула Мардж.

Бонделли бросился мимо жены в гостиную и встал перед телевизором.

Рут полностью захватило происходящее; участница событий, потрясенная не меньше самих Бонделли, она едва могла совладать с усиленными пановидом эмоциями. В телевизоре повторяли новость, сопровождая ее снимками, сделанными городским репортером. Рут смотрела на фотографии матери, отца, на линии мелом с белыми крестиками и стрелками. Она порывалась отвернуться, оградить себя от этого ужаса, но не могла отвести взгляд.

Бонделли сказал:

– Я еду в контору. Завтракать не буду.

– Ты порезался, – заметила жена. Она приложила к ране кровоостанавливающий карандаш, который захватила в ванной. – Не вертись, а то испачкаешь воротничок. – Она приподняла его подбородок. – Тони, лучше не вмешивайся. Ты не криминальный адвокат.

– Я вел дела Джо с тех пор, как он… Черт, Мардж, щиплет!

– Потерпи. Не пойдешь же ты с кровавым порезом. – Она вытерла и положила карандаш рядом с раковиной. – У меня нехорошее предчувствие, Тони. Держись от всего этого подальше.

– Я адвокат Джо. Я и так во всем этом по уши.

К Рут вдруг вернулись силы. Она с размаху ударила по клавишам, вскочила на ноги, оттолкнула пановид.

«Убийство моей матери – развлечение для хемов!»

Рут подошла к кровати – та вызывала отвращение. Беспечность Келексела, который предоставил ей сделать подобное открытие, наполнила ее бешеной яростью. Он, разумеется, знал, на что она может наткнуться, и ему было наплевать! Нет, хуже: он об этом даже не подумал! Разве стоит беспокоиться о такой мелочи? Это даже не беспечность, а равнодушие, презрение… Ах ты, ненавистный…

Заламывая руки, Рут огляделась по сторонам. Должно же здесь быть хоть какое-то оружие, что-нибудь, чем можно было бы напасть на этого мерзкого… Она вновь посмотрела на кровать. Вспомнила о золотом экстазе, и собственное тело стало ей противно. Ей хотелось разорвать себя на части. Из глаз брызнули слезы. Она без остановки зашагала туда-сюда, туда-сюда.

«Я убью его!»

Вот только Келексел упоминал, что отдельному хему невозможно причинить вред. Их не убьешь, они бессмертны. Бессмертны.

От этой мысли Рут почувствовала себя бесконечно ничтожной – маленькой пылинкой, бессильной, одинокой, обреченной. Она упала на кровать, перевернулась на спину и уставилась на хрустальные чешуйки аппарата, которым, как она теперь знала, Келексел управлял ею. Где-то под его накидкой находился пульт – Рут не раз замечала, как он к нему тянулся.

И тут она ясно представила себе, что произойдет, когда вернется Келексел. Она опять ему подчинится. Золотой экстаз опять затмит все чувства. Она опять будет умолять и заискивать, добиваясь его внимания.

– Боже мой! – прошептала она.

Голова невольно повернулась к пановиду. Там все подробности смерти матери. Сцена убийства. Хватит ли у нее сил удержаться от просмотра?

Сзади что-то зашипело – Рут развернулась на кровати и уставилась на дверь.

На пороге стояла Инвик, ее лысая голова поблескивала в желтом свете. Рут оглядела карликовую фигуру, выпяченную грудь, короткие, крепкие ноги, обтянутые зелеными лосинами.

– Ты взволнована, – сказала Инвик натренированным успокаивающим голосом. Он до такой степени походил на голоса других знакомых ей докторов, что Рут готова была разрыдаться.

– Что тебе нужно? – спросила она.

– Я корабельный врач, – отвечала Инвик, – и моя задача – помогать нуждающимся. Ты во мне нуждаешься.

«Да они просто карикатуры на людей», – думала Рут.

– Уходи, – велела она.

– Ты страдаешь, а я могу помочь, – настаивала Инвик.

Рут села.

– Страдаю? С чего ты взяла?

– Этот идиот Келексел оставил тебе пановид с неограниченным доступом.

Рут с любопытством взглянула на женщину-хема. Они вообще хоть что-нибудь чувствуют? Можно ли их задеть, причинить им боль? Как сильно ей хотелось причинить хемам любую, даже самую незначительную боль!

– Как такие уроды, как вы, размножаются? – спросила Рут.

– Ты нас ненавидишь? – ответила вопросом Инвик.

– А ты уходишь от ответа? – не сдавалась Рут.

Инвик пожала плечами.

– В принципе, так же, как и вы. Просто нашим особям женского пола удаляют репродуктивные органы на самой ранней стадии развития. Потом приходится обращаться в центры размножения за разрешением – утомительная и нудная процедура. Но мы и без этих органов неплохо развлекаемся.

Она подошла и остановилась в шаге от кровати.

– Однако ваши мужчины, похоже, предпочитают наш вид, – съязвила Рут.

Врач вновь пожала плечами.

– О вкусах не спорят. У меня бывали любовники с вашей планеты. Некоторые достойные, другие так себе. Проблема в том, что вы слишком быстро увядаете.

– Но вы нами пользуетесь! Мы для вас развлечение!

– До некоторой степени, – согласилась Инвик. – Спрос то возрастает, то ослабевает.

– Тогда какого черта вы здесь торчите?

– Это прибыльно, – сказала Инвик, заметив, что дикарка немного отвлеклась. Чуть сопротивления, объект для отвода ненависти – и готово. Как же легко ими управлять!

– Значит, мы нравимся хемам? – продолжала Рут. – Вам нравятся наши истории?

– Вы – неиссякаемый источник сюжетов, – ответила Инвик. – И сами по себе способны создавать высокохудожественные материалы. С другой стороны, в этом одновременно и источник глубочайшего разочарования. Требуется уйма возни и деликатного обращения с аборигенами, чтобы записать нечто стоящее для наших зрителей. Искусство Фраффина в том и состоит, чтобы выявить и запечатлеть тончайшие нюансы, способные на время завладеть нашим вниманием.

– Какая мерзость, – прошипела Рут. – Вы не люди.

– Мы не смертные, – поправила Инвик и подумала: «Интересно, она уже беременна? Как она отреагирует, узнав, что носит в себе хема?»

– Однако вы от нас маскируетесь. – Рут указала на потолок. – Там, на поверхности.

– Когда нам выгодно, – сказала Инвик. – Да, сейчас нас просят скрываться, но так было не всегда. Раньше я открыто жила среди аборигенов.

Рут коробил равнодушный тон Инвик. Она знала, что обидеть хема нельзя, но не могла не попробовать.

– Ты лжешь, – заявила Рут.

– Возможно. Но скажу тебе, что я была богом Эа, нагоняющим смертельный ужас на захваченных в плен иудеев… в Шумере[27], давным-давно. Сеять среди вас религиозные предрассудки – вполне безобидная шалость.

– Ты притворялась богом? – содрогнулась Рут. Она не сомневалась в правдивости слов Инвик. Они были сказаны с такой беззаботностью, что явно не имели никакого значения для говорящей.

– Я еще в цирке уродцем работала, – ответила Инвик. – И во многих эпосах фигурировала. Порой мне нравится чувствовать себя частью древности.

Рут лишь качала головой, не в силах произнести ни слова.

– Тебе не понять, – продолжала Инвик. – Да и чему удивляться? Ведь это сугубо наша проблема. Когда будущее бесконечно, нет и древности. Ты навеки застреваешь в Вечно-Настоящем. Как только ты смиряешься с тем, что прошлое неважно, то и будущее теряет всякий смысл. И ты обречен. Кинокорабль спасает нас от такой участи.

– Вы… шпионите за нами ради…

– Вечное прошлое, вечное будущее, вечное настоящее… – Инвик наклонила голову вбок, смакуя сказанное. – Именно так. Ваша жизнь – как, впрочем, и вся история вашего рода – лишь краткая вспышка. Мы же благодаря вам обретаем ощущение древности… прошлого, которое имеет значение. Вот что вы нам даете, понимаешь?

Рут вновь покачала головой. Хотя отдельные слова она улавливала, общий смысл ускользал.

– Сеть Тиггиво этого дать не может, – говорила Инвик. – Такова, видимо, цена нашего бессмертия. Сеть связывает хемов в единый организм – я чувствую каждого из нас, миллиарды других хемов. Эта связь… старая, но не древняя.

Рут занервничала: пришелица плела неизвестно что. И все же беседа дала время успокоиться, прийти в себя, и Рут почувствовала, что внутри нее сформировалось ядро сопротивления – место, недоступное хемам… что бы они с ней ни делали. Она знала, что опять покорится Келекселу и что даже сейчас эта карлица каким-то образом подавляла ее волю. Но теперь у нее был стержень, ядро, которое росло и крепло, придавая смысл и силу ее непокорности.

– Как бы то ни было, – спохватилась Инвик, – я пришла тебя осмотреть.

И она встала вплотную к постели.

Рут глубоко и прерывисто вздохнула.

– Ты наблюдала за мной, – сказала она, – пока я сидела за пановидом. Келексел об этом знает?

Инвик замерла на месте. Откуда у этой тупой дикарки такая проницательность?

Ее замешательство не укрылось от Рут, которая не преминула им тут же воспользоваться:

– Ты разглагольствуешь о вечности и эпосах, но при этом не гнушаешься использовать ваш… как его… – она обвела рукой кинокорабль, – чтобы записать… убийство…

– Совершенно верно, – закивала Инвик. – А теперь ты скажешь мне, для чего я понадобилась Келекселу.

Хрустальные чешуйки над кроватью наполнили комнату голубым свечением. Рут чувствовала, как слабеет ее воля. Она замотала головой.

– Я не…

– Говори сейчас же! – Лицо пришелицы превратилось в маску чистого гнева, лысый череп отливал влажным серебром.

– Я… не… знаю, – прошептала Рут.

– Только кретин мог додуматься дать тебе пановид без ограничений, а мы как идиоты проглядели! – изрыгнула Инвик. Она вытерла рукой толстые губы. – Что вообще ты поняла из увиденного?

Напряжение спало, Рут глубоко вздохнула и чуть расслабилась – спасительное ядро никуда не делось.

– Вы убили мою мать, – тихо проговорила она.

– Мы убили?

– Вы подчиняете людей своей воле, – сказала Рут.

– Людей! – усмехнулась Инвик. Ответы Рут убедили ее в том, что эта особь мало смыслит в делах хемов. Впрочем, она не безопасна и способна завести Келексела не туда.

Инвик положила руку на живот Рут и подняла глаза на манипулятор. Голубое сияние перестроилось, и врач не смогла сдержать довольной ухмылки. Бедолага уже зачала. Довольно экстравагантный способ вынашивать потомство. Зато какой элегантный способ обезвредить ищейку Потентата!

Внезапно Инвик почувствовала необъяснимую тревогу. Она отдернула руку; в нос ударил характерный мускусный запах аборигенки. До чего огромные молочные железы! При этом щеки впалые, будто она недоедает. Свободно струящаяся одежда Рут напомнила Инвик одеяния древних греков. Вот любопытная была культура, только скоротечная, такая скоротечная…

«Итак, она беременна. Я должна радоваться, а вместо этого тревожусь. Чего я не учла?»

Неизвестно откуда на ум пришли строчки из застольной песни хемов:

«Давным-давно, давным-давно,

Когда мы были молоды,

Мы слышали, как плоть звала

И солнце пело золотом…»

Инвик тряхнула головой. Что за чушь! Бессмысленный набор звуков, разве что ритм заводной – подумаешь, очередная блажь.

Но вдруг в ней был какой-то смысл… когда-то?

Грани манипулятора над кроватью, сменив цвет сначала на зеленый, излучали теперь мягкий красноватый свет.

– Отдохни, невинное создание, – вздохнула Инвик. Она неожиданно ласково похлопала Рут по оголенной руке. – Отдохни и похорошей к приходу Келексела.

13

– Скорее всего, она просто не выдержала и сбежала. – Бонделли смотрел через стол на Анди Терлоу, удивляясь непривычно изможденному виду доктора.

Они сидели в адвокатской конторе в окружении полированной мебели, книг в кожаных переплетах, выставленных аккуратно в ряд в застекленных стеллажах, дипломов в рамочках и фотографий знаменитостей с автографами. За окном ярко светило послеобеденное солнце.

Терлоу сгорбился, упираясь локтями в колени и стиснув пальцы. «Не вздумай рассказывать о своих подозрениях, – повторял про себя он. – Не вздумай… Не вздумай».

– Ну кому вдруг понадобится ее похищать? – успокаивал Бонделли. – Наверняка она у каких-нибудь друзей в Сан-Франциско. Только и всего. Немного отойдет и даст о себе знать.

– Так думает полиция, – сказал Терлоу. – С нее сняли все подозрения в причастности к смерти Нева… физические улики…

– Тогда нам сам бог велел заняться делом Джо. Рут успокоится и вернется.

«Вернется ли?» Доктора не покидало ощущение непреходящего кошмара. Рут и вправду была с ним в роще? Нев действительно погиб в результате нелепого случая? Рут в самом деле сбежала? Куда?

– Первым делом сосредоточимся на юридическом определении невменяемости, – сказал Бонделли. – На ее природе и последствиях. Правосудие требует…

– Правосудие? – Терлоу в недоумении уставился на адвоката. Бонделли сидел к нему в профиль; сжатый в тонкую линию рот казался тенью от усов.

– Да, правосудие, – повторил Бонделли. Он крутанул кресло и внимательно посмотрел на Терлоу. Адвокат гордился своим умением разбираться в людях. Психолог, похоже, начал выкарабкиваться из состояния шока. Причина этого состояния вопросов не вызывает – он по-прежнему влюблен в Рут Мерфи… Хадсон. Ужасный кавардак! Ну ничего, утрясется. Правовая практика учит тому, что в суде все встает на свои места.

Терлоу глубоко вздохнул, напомнив себе, что Бонделли никогда не занимался уголовными делами.

– Нас должно заботить не правосудие, а реальность, – сказал он полным сарказма тоном. – Юридическое определение невменяемости – чушь собачья. Общественность требует казни, а наш окружной прокурор мистер Парет намерен переизбираться.

Бонделли негодующе тряхнул головой.

– Закон выше этого! К тому же далеко не все настроены против Джо. С какой стати?

Терпеливо, как непонятливому ребенку, психолог пояснил:

– Потому что он внушает им страх.

Адвокат устремил взгляд в окно – знакомые крыши, зеленые кроны вдалеке. Сгустившееся туманное облачко над соседним зданием клубилось и меняло очертания, создавая причудливый узор на фоне неба.

Обратив вновь внимание на Терлоу, он произнес:

– Вопрос в том, в состоянии ли умалишенный отдавать себе отчет в собственных действиях и их последствиях? Ты должен будешь официально подтвердить, что такое невозможно.

Терлоу снял очки, посмотрел на них и снова водрузил на нос. В очках тени в комнате вырисовывались четче.

– Сумасшедший не думает о последствиях, – сказал он, гадая, стоит ли участвовать в безумном плане Бонделли по защите Мерфи.

– Я построю защиту, ссылаясь на принципы, сформулированные лордом Коттенхэмом, – заявил Бонделли, достал из шкафа за спиной толстенный том и положил его перед собой.

«Он это серьезно?» – подумал Терлоу.

– Вот что пишет лорд Коттенхэм, – адвокат раскрыл книгу на заложенной странице. – «Не гоже настаивать на наказании тех, кто действует под влиянием бредовых наваждений. Неправильно привлекать к ответственности за свои поступки человека, неспособного отличить добро от зла, дурное от хорошего. Такой человек не обладает тем, на чем основывается ответственность – ни с нравственной, ни с правовой точки зрения. Я считаю неправдоподобным, чтобы человек, действующий в силу бредовых наваждений, понимал, что безумен. А если он это понимает, то он не безумен».

Бонделли захлопнул книгу и победоносно воззрился на Терлоу, как бы говоря: «Вот! Проблема решена!»

Доктор прокашлялся. Бонделли явно пребывал в мире заоблачных иллюзий.

– Все это замечательно. А ты не допускаешь, что даже если окружной прокурор подозревает – или убежден – в невменяемости Джо Мерфи, он все равно предпочтет его казнить, а не отправлять в психиатрическую лечебницу?

– Господи помилуй! Да почему же?

– У психушек есть двери, которые можно открыть, – объяснил Терлоу. – Обязанность Парета – оберегать жителей своего округа, даже от самих себя.

– Но ведь Мерфи явно сумасшедший!

– Ты меня не слышишь, – настаивал Терлоу. – Разумеется, он сумасшедший. Поэтому-то его и боятся.

– Разве психология не…

– Психология! – выкрикнул Терлоу.

Бонделли замолчал и в ужасе уставился на доктора.

– Психология – не более, чем современный предрассудок, – взяв себя в руки, объяснил Терлоу. – Таким, как Джо, она ни черта не поможет. И чем раньше ты это усвоишь, тем лучше.

– Если ты сказал то же самое Рут Мерфи, неудивительно, что она сбежала.

– Я обещал помочь ей, чем только смогу.

– Своеобразно же ты помогаешь.

– Послушай, – заговорил Терлоу, – мы имеем дело с разъяренной, напуганной толпой, которая за счет Мерфи пытается успокоить свою совесть. Они требуют его смерти, желая тем самым скинуть с себя моральный груз. Коллективный психоанализ целого города невозможен.

Бонделли нетерпеливо застучал пальцем по столу.

– Так ты поможешь доказать невменяемость Джо или нет?

– Я сделаю все, что в моих силах, но ты же знаешь, что сам Джо с такой защитой никогда не согласится.

– Еще бы! – Адвокат наклонился вперед, положив руки на стол. – У дурака крышу сносит, как только я заикаюсь об оправдании по причине безумия. Без конца ссылается на неписаный закон[28]!

– Да, я в курсе его идиотских обвинений в адрес Адель, – вздохнул Терлоу. – Джо не даст нам доказать, что он помешан.

– Нормальный притворился бы помешанным, лишь бы спасти свою жизнь.

– Ты должен четко усвоить одно: Джо ни за что не признает себя сумасшедшим. Такое признание – даже как вынужденное притворство – превратило бы убийство в бессмысленный, неоправданный акт насилия. Чудовищность такого признания гораздо хуже безумия. Само по себе безумие не так страшно.

– Ты сумеешь втолковать это присяжным? – спросил Бонделли упавшим голосом.

– Что Мерфи предпочитает прикидываться вменяемым?

– Да.

Терлоу пожал плечами.

– Кто знает, чему поверят присяжные? От Джо, может, и осталась одна оболочка, но она чертовски крепкая. Нам ее не пробить. Всем своим существом он сосредоточен на том, чтобы казаться нормальным, сохранять иллюзию нормальности – для себя и для других. Для него лучше смерть, чем признать бессмысленность своего поступка… прямо по Оскару Уайлду.

– «Любимых убивают все»[29], – прошептал Бонделли. Он снова посмотрел в окно. Туманное облачко висело на прежнем месте. Не иначе как где-то внизу рабочие смолили крышу.

Терлоу опустил глаза на барабанящий по столу палец адвоката.

– Знаешь, Тони, в чем твоя беда? Ты из тех несносных детей Честертона, что невинны и любят справедливость. Тогда как большинство среди нас порочны и предпочитают милосердие.[30]

Сделав вид, что не расслышал, Бонделли сказал:

– Нам нужно простое и изящное доказательство, чтобы огорошить присяжных сознанием… – Он умолк, уставившись на Терлоу. – И твое заключение о психическом состоянии Джо идеально для этого подходит.

– Оно слишком заумное, – возразил Терлоу. – У присяжных терпения не хватит в него вникать. А все непонятное они пропустят мимо ушей. Начнут отвлекаться, думать о выкройках, жуках на розах в саду, что будет на обед и где провести отпуск.

– Ты ведь предупреждал, что это произойдет? Я правильно понял?

– Да, я предупредил, что у него случится нервный срыв, – едва выдохнул Терлоу. – Тони, ты вообще слышал, что я говорил? Тут убийство на почве ревности – кинжал, насилие…

– Джо сумасшедший?

– Конечно, сумасшедший.

– В юридическом смысле?

– Во всех смыслах.

– Тогда, раз есть правовой прецедент…

– Психологический прецедент важнее.

– Что?

– Тони, если я чему-нибудь и научился за время работы судебным психологом, так это тому, что присяжные тратят куда больше усилий на отгадывание мнения судьи, чем на выслушивание речей адвоката. Их вера в мудрость судьи непоколебима до отвращения. Кем бы ни был наш судья, он будет из этого города. А горожане хотят навсегда избавиться от Джо, то есть требуют казни. Мы можем до посинения доказывать его невменяемость, и все равно ни один из этих милейших людей сознательно не согласится с нашими доводами. Хуже того: доказав, что Джо не в своем уме, мы его фактически приговорим.

– Ты хочешь сказать, что не сможешь встать и подтвердить, что предупреждал о помешательстве Мерфи, но власти отказались принять меры ввиду его важного положения в обществе?

– Конечно, нет.

– Боишься, что тебе не поверят?

– Поверят мне или нет – не имеет значения!

– Но если поверят…

– Я скажу тебе, Тони, чему они поверят. И меня просто поражает, что ты как адвокат сам этого не понимаешь. Они решат, что у Парета есть доказательства измены Адель, но что какие-то юридические формальности, ваши правовые заморочки, не позволяют разглашать скабрезные подробности. В такое поверить проще всего. И никакие доводы с моей стороны ни черта не изменят.

– То есть у нас нет никаких шансов?

Терлоу пожал плечами.

– Если дело сразу попадет в суд, то нет. А вот если тебе удастся отсрочить заседание или добиться, чтобы его перенесли в другое место…

Бонделли крутанул кресло и вперился в дымку за окном.

– Поверить не могу, чтобы разумные, рационально мыслящие люди…

– С чего ты взял, что присяжные мыслят рационально? – перебил Терлоу.

Шею Бонделли залило краской гнева, она поднялась от ворота к щекам, затем к волосам. Он резко повернул голову и вперил в Терлоу злобный взгляд.

– А знаешь, Анди, что думаю я? Я думаю, что побег Рут изменил твое отношение к ее отцу. Ты обещал помочь, а на самом деле каждое твое слово…

– Довольно, – прервал его Терлоу. Голос звучал ровно и глухо. Он дважды глубоко вздохнул. – Ответь мне на один вопрос, Тони. Зачем ты взялся за это дело? Ты же не занимаешься уголовными преступлениями?

Бонделли провел рукой по глазам. Краска медленно отхлынула с лица. Он посмотрел на доктора.

– Прости, Анди.

– Ничего. Ты можешь мне ответить? Ты знаешь, почему занялся этим делом?

Адвокат вздохнул и пожал плечами.

– Когда выяснилось, что я представлял интересы Джо, два моих главных клиента пригрозили уходом, если я не выкручусь.

– И поэтому ты его защищаешь?

– Ему необходим лучший адвокат.

– А ты лучший?

– Я собирался ехать в Сан-Франциско, уговорить Белли или кого-то его калибра, но Джо отказался. Он считает, что легко отделается по неписаному закону.

– Стало быть, остаешься ты.

– В этом городе – да. – Бонделли вытянул руки на столе и сжал кулаки. – Знаешь, мне все представляется несколько иначе, чем тебе. В моем понимании, самым сложным для нас будет доказать, что он не притворяется сумасшедшим.

Терлоу снял очки, потер глаза. Они начинали болеть. Зря он сегодня столько читал.

– Вот тут ты прав, Тони. Того, кто хорошо умеет скрывать свое помешательство, чертовски трудно заставить проявить его на публике. Вывести на чистую воду человека, который прикидывается безумным, куда проще, нежели доказать наличие скрытого психоза у нормального с виду больного. К сожалению, это мало кто понимает.

– А мы можем применить четырехствольную атаку, – сказал Бонделли. – Во всех убийствах, совершаемых умалишенными, так или иначе присутствуют четыре компонента.

Терлоу открыл было рот, но промолчал, глядя на растопыренные четыре пальца адвоката.

– Первый, – начал Бонделли, – выгодна ли смерть жертвы убийце? Обычно психопаты убивают либо незнакомцев, либо близких им людей. Как видишь, я не поленился и кое-что почитал из твоей области.

– Вижу, – отозвался психолог.

– Жизнь Адель не была застрахована. – Бонделли загнул один палец. – Далее: насколько тщательно спланировано убийство? Психопаты обычно не планируют свои действия. Им либо случайно удается скрыться, либо полиция их до смешного легко вычисляет. – Он загнул второй палец. – Джо практически раструбил, что находится в конторе.

Терлоу кивнул: возможно, адвокат прав.

«А если я и впрямь подсознательно мщу Рут через ее отца? Куда она подевалась?»

– Третье: сопровождалось ли преступление чрезмерной жестокостью? Помешанные обычно не знают меры. Адель наверняка скончалась уже после первого удара клинком. – И Бонделли загнул третий палец.

Терлоу надел очки и внимательно вгляделся в собеседника. Откуда у Бонделли вдруг такая решимость, такая уверенность в себе?

– Четвертое: совершено ли убийство случайным предметом? Люди, замышляющие преступление, заранее обзаводятся орудием убийства. Психопат же хватает то, что попадется под руку – нож, топор, камень. – Он загнул последний палец и опустил руку на стол. – Тот чертов кинжал испокон веков висел в кабинете Джо.

– Как все просто, – сказал Терлоу. – А что в это время делает обвиняющая сторона?

– Они, естественно, подключили своих экспертов.

– И среди них Вейли, – кивнул Терлоу.

– Твой начальник?

– Он самый.

– Тебе это… может навредить?

– Не в том дело, Тони. Вейли – всего лишь жертва стадного чувства. Дело во всей этой неразберихе. – Терлоу опустил глаза и посмотрел себе на руки. – Толпа потребует смерти Джо, даже если мы докажем, что он сумасшедший. А эксперты обвинения, которых ты с легкостью списываешь со счетов, скажут то, что захочет услышать толпа. Любые слова судьи будут истолкованы…

– Я уверен, что нам удастся найти беспристрастного судью.

– Безусловно. Только судья непременно поинтересуется, имел ли обвиняемый в момент преступления доступ к той части сознания, которая позволяла-таки понять, что он совершает зверство. Именно к части, Тони, как будто сознание можно разделить на части – здравомыслящую и безумную. Увы! Разум – это единое целое. Нельзя иметь психически больной участок мозга, который не затрагивал бы всю личность целиком. Сознание добра и зла, способность выбирать между Богом и дьяволом фундаментально отличается от знания, что два плюс два – четыре. Различать добро и зло может только здоровый человек.

Терлоу поднял глаза на Бонделли.

Адвокат неотрывно смотрел в окно, поджав губы. Он явно ушел в свои мысли и не слушал.

Доктор тоже устремил взгляд в окно. Его переполняли досада и отчаяние – Рут действительно сбежала. Другого логичного, рационального объяснения просто не было. Ее отец обречен, как ни крути… Терлоу вдруг напрягся всем телом и замер.

Футах в десяти от окна висело нечто… куполообразный предмет с идеально круглым отверстием. Прямо напротив кабинета Бонделли. В отверстии двигались какие-то фигуры.

Доктор хотел что-то сказать, но язык не повиновался. С трудом поднявшись и держась за стол, он двинулся подальше от окна.

– Анди, в чем дело? – Бонделли испуганно смотрел на доктора.

Терлоу оперся на край стола и посмотрел прямо в круглое отверстие парящего в воздухе объекта. Оттуда на него сверкнули чьи-то глаза. В отверстии показалась тонкая трубка, и тут же грудь доктора сдавила нестерпимая боль. Ему не хватало воздуха.

«Боже! Они хотят меня убить!» – пронеслось в голове.

Он почувствовал, как наплывами теряет сознание. В груди полыхал пожар. Как в тумане он увидел приближающийся край стола. Что-то ударилось о ковер, и гаснущее сознание подсказало, что это его голова. Он попытался подняться и рухнул.

– Анди! Анди! Что с тобой? – Голос Бонделли вибрировал и отражался от стен: – Анди… Анди… Анди…

Бонделли наклонился над Терлоу, бегло осмотрел и, распрямившись, крикнул секретарше:

– Миссис Уилсон! Вызовите «скорую»! Боюсь, у доктора Терлоу сердечный приступ…

14

«Пожалуй, не стоит привыкать к такой жизни, – размышлял Келексел. – Новая пассия – это, конечно, хорошо, но нельзя забывать об обязанностях. Настанет час, когда придется уехать, забрав свою питомицу, и отказаться от остальных удовольствий этого места».

Инспектор сидел в частных покоях Рут. На низеньком столике между ними стояла чаша с местным крепким напитком. Сегодня женщина была какой-то притихшей, задумчивой. Чтобы добиться от нее желаемой реакции, пришлось здорово усилить мощность манипулятора. Келексел забеспокоился. Она всегда была такой покладистой, с такой легкостью поддавалась обучению. А тут вдруг… откат, причем сразу после того, как он установил для нее новую игрушку – пановид.

На столике рядом с чашей алели живые цветы. Местные называли их розами. А напиток прислала Инвик. Его запах и вкус приятно удивили Келексела. Эфирные пары` щекотали язык. Пьянящее вещество заставляло хема непрерывно подстраивать под него метаболизм. Он поражался, в каких количествах его запросто пила Рут. Несмотря на неудобства с метаболизмом, общее впечатление было приятным. Чувства обострялись, и скука отступала.

Инвик называла напиток вином из солнечной долины «…наверху, чуть восточнее нас». Замечательный местный продукт.

Келексел поднял глаза на серебристый купол потолка, на гравитационные линии, расходившися золотыми дугами над манипулятором. Ему нравилось, как преобразилась комната – теперь во всем чувствовалось присутствие его очаровательной питомицы.

– Ты обратила внимание, что многие обитатели корабля носят одежду с вашей планеты? – заговорил Келексел.

– Откуда мне знать? – заплетающимся языком сказала Рут. – Разве я бываю на корабле?

– И то правда, – согласился Келексел. – Я тут подумал, может, и мне попробовать? Инвик утверждает, что под хемов без особого труда можно подогнать вашу одежду для подростков. «Попутный бонус», как она это называет.

Рут наполнила свой бокал вином из чаши и сделала большой глоток.

«Мерзкий карлик! – подумала она. – Тролль поганый!»

Келексел пил из фляги. Погружал ее в чашу и доставал, любуясь на стекающие янтарные капли.

– Отличная выпивка, великолепная еда, удобная одежда… У вас тут столько развлечений, что не соскучишься!

– Действительно, – пробормотала Рут, вновь прикладываясь к вину, – не с-скучишься.

Келексел отпил из фляги, подкорректировав обмен веществ. Голос Рут звучал как-то странно. Инспектор глянул на показания манипулятора и засомневался, не увеличить ли мощность. «Может, дело в вине?»

– Тебе понравился пановид? – спросил он.

«Грязный, злобный тролль!» – пронеслось у нее в голове.

– Оч-чень! – Рут ухмыльнулась. – П-чму бы тебе с-самому чуток не развлечься?

– Силы постоянства! – Келексел только сейчас понял, что алкоголь затронул нервные центры Рут. Ее голова покачивалась из стороны в сторону, вино расплескалось.

Келексел протянул руку и, осторожно взяв у нее бокал, поставил его на столик. По всей видимости, она не обучена или в принципе неспособна регулировать свой метаболизм.

– А т-тебе нравятся киноис-тории? – спросила Рут.

Инспектор начал припоминать разные сюжеты с аборигенами в постановках Фраффина, где присутствовал алкоголь. Значит, все это правда! По-настоящему, как выразилась Рут.

– Гряз-зные делишки, – говорила Рут. – Как думаешь, мы с тобой тоже – ч-часть постановки? Нас с-снимают их ч-чертовы камеры?

«Что за абсурдная мысль», – возмутился Келексел, и все же в нем зашевелилось сомнение: их диалог сильно смахивал на типичные творения Фраффина.

Келексел напомнил себе, что существа, подобные Рут, долго (по их меркам) пребывали в иллюзорном мире, создаваемом Фраффином. Не вполне иллюзорном, так как хемы-зрители могли участвовать в происходящих событиях. Внезапно его осенило, что он и сам очутился в мире бурных страстей, созданном режиссером. А войдя в него, продался. Даже минута, проведенная в мире дикарей, делала его рабом, неспособным устоять перед соблазном переживать эти эмоции вновь и вновь.

Инспектору тут же захотелось выбежать из комнаты, отказаться от своей питомицы, вернуться к выполнению служебных обязанностей… Увы, пытаться бесполезно. Стало интересно, что именно его погубило. Поиск в собственном сознании не давал ответа.

Он вперился глазами в Рут.

«Эти аборигены – опасная игрушка. Не мы владеем ими, а они нами!»

Подозрения захлестнули его с неимоверной силой. Он начал озираться по сторонам. В чем же причина? Где подвох?

Натренированный глаз инспектора ничего подозрительного не обнаружил. Этот факт одновременно взбесил и напугал Келексела. Он чувствовал, что его водят за нос. Проделки Фраффина? Ведь подкупили же они четырех инспекторов из Бюро. Каким образом? Что они задумали для него? Они наверняка догадались, что он – не просто посетитель. Но что ему могло угрожать?

Уж точно не насилие.

Рут заплакала, дрожа всем телом.

– Совсем одна, – всхлипывала она. – Совсем одна.

«Неужели она? – ломал голову Келексел. – Дикарка и есть приманка в их ловушке?»

На этой территории нельзя было знать наверняка, как велась борьба. Каждый за себя, один против всех, однако внешне все чинно, интриги замаскированы обменом любезностями и соблюдением этикета. Непрекращающаяся травля исподтишка, но насилие не дозволялось.

«На что они рассчитывают?» – спрашивал себя Келексел.

Даже если они одолеют его, придут другие инспекторы. Им не будет конца.

Никогда.

Никогда.

Волной нахлынуло сознание бесконечного будущего. Келексел знал, что так хемы сходят с ума, и постарался отогнать тревожащую мысль.

Рут поднялась и, покачиваясь, встала прямо перед ним.

Келексел поспешно подкрутил манипулятор. Женщина замерла. По коже на щеках и руках прошла рябь. Глаза остекленели. Она резко повернулась и бросилась к раковине в углу комнаты. Ее вырвало.

Потом, как марионетка, которую дергают за нитки, она вернулась и села в кресло. Из глубины сознания донесся слабый голосок: «Это не ты! Тебя заставляют!»

Келексел поднял флягу и сказал:

– Такими вот вещами ваш мир поражает и притягивает нас. А скажи, есть ли в вашем мире нечто отвратительное?

– Это не мир, а клетка, – ответила Рут дрожащим голосом. – Это ваш частный зоопарк.

– Ну знаешь…

Келексел сделал глоток, однако напиток утратил вкус. Инспектор поставил флягу на стол, заметив винные разводы на его поверхности. Женщина становилась чересчур строптивой. С чего бы вдруг? Только хемы да редкие мутанты с планеты могли устоять перед воздействием такой мощности. Впрочем, без сети Тиггиво и специальной процедуры при рождении хемы тоже не смогли бы сопротивляться.

Он еще раз вгляделся в Рут.

В ее глазах был вызов.

– Ваша жизнь так коротка, – заговорил Келексел, – у вас такое короткое прошлое. И все же вы окутаны аурой древности. Как так?

– Очко в нашу пользу, – сказала Рут. И внезапно протрезвела. – Пожалуйста, перестань меня… ломать, – прошептала она, не зная, как это правильно выразить. В ней росла уверенность, что пришельцу непременно надо противостоять, пусть даже рискуя его разозлить, что нельзя дольше оставаться пассивной и прятаться в уголке сознания, недоступного Келекселу. Иначе абсурд происходящего сведет ее с ума. Надо решительно сопротивляться.

«Ломать?» – удивился инспектор.

В этом шепоте он расслышал крик непокорной души. Дикари всегда сопротивлялись несущим прогресс. Всполошившись, он мгновенно вспомнил о своем долге, о том, что он – верноподданный Потентата. Откуда у дикарки способность сопротивляться хему?

– И как же я тебя ломаю? – спросил он.

– Ах, если бы я только знала, – вздохнула она. – Я просто вижу, что ты считаешь меня ничего не понимающей дурой.

«Неужто Фраффин ее натренировал? – удивился Келексел. – Подготовил эту особь специально для меня?» Он припомнил первый разговор с режиссером и исходившую от него угрозу.

– Говори, что велел тебе Фраффин? – потребовал инспектор.

– Фраффин? – Лицо Рут выражало явное замешательство.

– Я тебя не выдам, – заверил Келексел.

Она провела языком по губам. Этих хемов невозможно понять. Ясно одно – они обладают властью.

– Если Фраффин производит какие-то незаконные действия с подобными тебе существами, я должен об этом знать. Меня не проведешь – я все выясню.

Рут помотала головой.

– Мне известно о Фраффине все, что о нем вообще известно, – продолжал Келексел. – Когда он здесь обосновался, вы были сродни диким зверям. В те времена хемы преспокойно ходили среди вас, изображая из себя богов.

– Незаконные действия? – переспросила Рут. – Что значит «незаконные»?

– У вас же есть законы, хоть и примитивные, – фыркнул Келексел. – Ты должна понимать разницу между законным и беззаконным.

– Я никогда даже не видела Фраффина, – сказала она. – Разве что на экране коммуникатора.

– Ладно. Тогда его прихвостни. Что они тебе велели?

Рут опять покачала головой. Она интуитивно чувствовала свою власть над ним, но никак не могла определить, в чем именно.

Келексел развернулся, прошел до пановида и обратно. Остановился шагах в десяти от Рут и поднял на нее глаза.

– Он разводил вас, направлял и изменял – ломал вас, – пока вы не стали самой желанной собственностью во Вселенной. Ему предлагали за вас заоблачные цены, он от всего отказался… ну, тебе не понять.

– Отказался? Почему?

– В том-то и вопрос.

– Почему?.. Чем мы так ценны?

Келексел обвел Рут жестом.

– Если не считать того, что вы невежественные переростки, вы похожи на нас. Мы отождествляем себя с вами. Наблюдать за вашими терзаниями любопытно, они на время избавляют нас от скуки.

– Но ты упомянул «незаконные действия»?

– Когда такой род, как ваш, достигает определенной стадии развития, неизбежны… вольности, которых мы допустить не можем. Нам уже приходилось истреблять целые расы и подвергать отдельных хемов суровому наказанию.

– Что за вольности?

– Неважно.

Келексел повернулся к ней спиной. Совершенно ясно – дикарка ни о чем не осведомлена. Под воздействием такой мощности она не смогла бы лгать или притворяться.

Рут уставилась в спину Келексела. Вот уже несколько дней в голове зрел один вопрос. Сейчас ответ казался особенно важным.

– Сколько тебе лет? – спросила она.

Инспектор медленно повернулся на каблуках и впился взглядом в Рут. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы подавить в себе отвращение, вызванное таким бестактным вопросом.

– Какое тебе дело до моего возраста?

– Я… просто интересуюсь.

– Конкретная продолжительность моей жизни не имеет значения. С момента моего зачатия успели возникнуть и обратиться в прах сотни, если не тысячи таких миров, как ваш. А теперь ты мне скажешь, зачем тебе знать?

– Просто интересно. – Рут едва проглотила ком в горле. – Как же вам… удается сохранить…

– Мы омолаживаемся! – Келексел встряхнул головой. До чего неприятная тема. А аборигенка эта – воистину невежественная дикарка.

– Та женщина, Инвик, – продолжала Рут, с удовлетворением отметив, что выводит пришельца из себя. – Она назвалась корабельным врачом. Видимо, она-то и делает операции…

– Да это рутинная процедура! У нас отлаженная практика, мы используем защитные препараты и устройства, вызывающие в крайнем случае самые незначительные повреждения. И тогда требуется вмешательство хирурга. Случается такое крайне редко. Мы в состоянии самостоятельно проводить регенеративные и омолаживающие процедуры… Так ты мне скажешь, к чему все эти расспросы?

– А не могла я… мы…

– Ну, скажешь! – захохотал Келексел. – Нет, для этого нужно быть хемом и готовить себя к подобным процессам с рождения. Иначе невозможно.

– Но ведь мы… так похожи. Вы тоже… размножаетесь.

– Только не с вами, моя зверушка. Да, мы, по счастью, похожи. Потому-то с вами так приятно развлекаться, спасаться от скуки – не более того. Мы, хемы, несовместимы в этом смысле ни с какими другими… – Он осекся и вытаращил глаза, внезапно вспомнив недавний разговор с Инвик.

Они обсуждали насилие и войны среди местного населения.

«Это встроенный механизм, призванный регулировать численность иммутантов», – сказала тогда Инвик.

«Вражда и конфликты?» – уточнил он.

«Разумеется. Личности, невосприимчивые к нашим манипуляциям, в конце концов становятся раздражительными, неудовлетворенными жизнью. Такие люди приветствуют насилие и не заботятся о личной безопасности. Коэффициент потерь среди них особенно высок».

Припомнив слова Инвик, Келексел не на шутку занервничал.

«Мыслимо ли это? Да нет же! Невозможно! Генетические образцы обитателей планеты давным-давно сохранены и учтены. Я и сам их видел. Но что, если… Нет! НЕТ! Хотя… подменить образец совсем несложно. Особенно для корабельного врача! Только зачем ей это? – Келексел замотал головой, отгоняя несуразную мысль. – Даже сам Фраффин не отважился бы заселить планету полу-хемами. Возросшая численность иммутантов сразу бы выдала его… Или на то и нужно регулирование численности?»

– Мне надо срочно увидеть Фраффина, – пробормотал Келексел.

А еще он вспомнил: говоря об аборигенах-иммутантах, Инвик назвала их «людьми».

15

Келексел вошел в режиссерскую каюту, где за рабочим столом его уже поджидал Фраффин. Серебристый свет, включенный на полную мощность, ослеплял, поверхность стола сверкала и переливалась. На Фраффине была одежда местного покроя: черный костюм с белым льняным галстуком. Блеск золотых запонок больно бил в глаза.

Приняв позу задумчивого превосходства, режиссер еле сдерживал бурлящее внутри ликование. Попался, бедолага! Жалкий ищейка был готов, натянут, как тетива. Оставалось лишь выбрать подходящую мишень, куда пустить стрелу.

«Я, я его нацелил! – самодовольно думал Фраффин. – Заманил сюда так же умело, как загоняю в ловушку любого аборигена.

– Вы желали меня видеть? – Он даже не привстал, демонстрируя гостю свою неприязнь.

Келексел отметил это про себя, но никак не отреагировал. Поведение Фраффина граничило с хамством. Возможно, таким образом проявлялась его самоуверенность. Только Потентат не поручил бы расследование полному идиоту, в чем режиссеру очень скоро предстояло убедиться.

– Да, я хотел бы поговорить с вами о моей питомице, – сказал Келексел, усаживаясь без приглашения напротив режиссера. Разделяющий их стол казался огромным. На его поверхности переливалось кривое отражение Фраффина.

– С ней что-то не так? – спросил режиссер.

Он усмехнулся про себя, вспомнив последний отчет о проказах Келексела с его дикаркой. Инспектор лишь теперь заподозрил неладное. Поздно – ох, как поздно.

– О нет, она меня более чем устраивает, – ответил Келексел. – Однако я вдруг осознал, что совсем ничего не знаю об аборигенах – ее родословной, так сказать.

– И за этой информацией вы пришли ко мне?

– Я не сомневался, что вы меня примете, – сказал инспектор и подождал, желая убедиться, что укол достиг цели. Пора им уже начинать играть в открытую.

Фраффин откинулся в кресле, прикрыл веки – под глазами залегли серебристо-голубые тени. Ах, с каким наслаждением он будет наблюдать падение этого болвана. Режиссер буквально смаковал каждый миг, предвкушая акт разоблачения.

Келексел положил руки на подлокотники кресла, провел по их гладким краям, почувствовал исходящее от них тепло. В комнате витал еле уловимый мускусный аромат – экзотичный, будоражащий запах, хранящий тайны инопланетного мира… наверняка какая-нибудь цветочная эссенция.

– Так вам нравится ваша питомица? – спросил Фраффин.

– Она просто прелесть, – без запинки отозвался Келексел. – Даже лучше, чем саби. Я удивлен, что вы их не экспортируете. Отчего так?

– Значит, у вас была саби, – ушел от ответа Фраффин.

– Да, но меня все же удивляет, почему вы не экспортируете местных самок.

«Его, видите ли, удивляет!» – Фраффин почувствовал внезапную ненависть к гостю. Разумеется, болван потерял голову из-за местной женщины – первый опыт так действует на всех.

– Многие коллекционеры с руками и ногами набросились бы на такой лакомый кусочек, – продолжал нащупывать почву Келексел. – С утехами, которые вы тут сулите…

– По-вашему, мне больше делать нечего, кроме как отбирать местных женщин для услады соплеменников? – рявкнул Фраффин и сам удивился раздражению в собственном голосе. «Уж не завидую ли я этому идиоту?» – подумал он.

– Тогда в чем же ваша задача, если не в извлечении прибыли? – спросил Келексел. Фраффин начинал порядком его бесить. Понятно, что режиссер давно догадался, что перед ним инспектор, однако никакого беспокойства по этому поводу не проявлял.

– Я коллекционирую слухи, – произнес Фраффин. – А то, что какие-то слухи я пускаю сам, никого не касается.

«Слухи?» – недоумевал Келексел.

А Фраффин подумал: «Точно! Я собиратель древних слухов».

Он и в самом деле завидовал Келекселу, его первому близкому знакомству с местной женщиной. Режиссер помнил старые добрые времена, когда хемы открыто расхаживали среди местных существ, сея зачатки раздоров замедленного действия, плоды которых пожинали десятилетиями позже. Они взращивали продажных политиков, ослепленных гордыней, подстегивали их смертоносные желания, седлавшие каждого как демоны. Ах, до чего славные были деньки!

Фраффин предался воспоминаниям; перед его мысленным взором замелькали годы, проведенные среди дикарей, когда он хитрил, подслушивал, вынюхивал, плел интриги. Он вновь слышал древнеримских юношей – как те громко хихикали, обсуждая такие темы, о которых их родители не смели и перешептываться. Он вновь глядел на собственную виллу – солнечные блики на выложенной кирпичом дорожке, травка, деревья и клумбы капризной форзиции. Так звала цветы она: «капризные форзиции». Возле тропинки росло молодое грушевое деревце…

– Им так просто умереть, – прошептал он.

Келексел как бы тоже задумался, приложив палец к щеке.

– По мне, так у вас болезненная зацикленность на смерти и насилии.

Вопреки своим намерениям, Фраффин не сдержался и вспылил:

– А сами вы их не переносите? Да? Как бы не так! Говорите, что вас привлекает ваша хорошенькая дикарка, я даже слышал, что вы не прочь примерить местную одежду. – Режиссер на удивление ласково погладил рукав своего пиджака. – Как же плохо вы себя знаете, инспектор.

Лицо Келексела потемнело от гнева. Это уж слишком! Нахальство Фраффина перешло все границы!

– Мы, хемы, закрыли все доступы к смерти и насилию, – процедил он сквозь зубы. – Смотрим на них лишь из праздного любопытства, не более.

– Болезненная зацикленность, говорите? – не унимался Фраффин. – Мы закрыли все доступы к смерти? Для нас это не более, чем развлечение, верно? – Он горько усмехнулся. – Однако в том-то и кроется извечный соблазн! Чем же таким я занимаюсь, что так вас привлекает – привлекает настолько, что вы не гнушаетесь спросить, что в их мире отвратительного? Так я вам отвечу, чем я занимаюсь: я играю с главным искушением хемов у них на глазах.

Говоря это, Фраффин не переставал жестикулировать – резкие, рассекающие движения вечно молодого, бьющего энергией организма; курчавые волоски на пальцах, ровные, ухоженные ногти. Келексел завороженно смотрел на режиссера, внимая его словам. «Смерть – наше искушение? Нет, не может быть!» И все же мысль поразила его своей холодной неизбежностью.

Наблюдая за жестами Фраффина, Келексел подумал: «Я не позволю тебе сбить меня с толку».

– Да вы смеетесь надо мной, – сказал он. – Я кажусь вам забавным?

– Не только вы, – подхватил Фраффин. – Меня забавляют все: и бедные существа, загнанные в клетку моего мирка, и каждый блаженный из нас, кто остается глух к предостережениям вечной жизни. Ведь эти предостережения касаются всех без исключения, кроме вас, верно?! Ха! Вот что забавнее всего. Вы смеетесь над ними, просматривая мои постановки, хотя не ведаете, над чем смеетесь. Ах, Келексел, вот где кроется сознание нашей собственной смертности.

– Мы не смертны! – воскликнул пораженный Келексел.

– Келексел, дорогой мой, мы смертны. Любой из нас может назначить себе конец, отказаться от омолаживания – вот вам и смертность. Вот она.

Инспектор сидел, не в силах произнести ни слова. «Режиссер просто спятил!»

Что до самого Фраффина, собственные слова всколыхнули давно бродившую в подсознании уверенность, она накатила, как волна, и, шипя, отошла, оставив одну лишь ярость.

«Меня терзают злость и сожаление, – подумал он. – Мои нравственные принципы ужаснули бы любого хема. Мне жаль Келексела и остальных бедолаг, которыми я пожертвовал без их ведома. На месте каждой снесенной головы внутри меня вырастают пятьдесят новых. Слухи? Собиратель слухов? О да, у меня сверхчувствительные уши, и я до сих пор слышу скрежет ножа по гренке на той вилле, что давно не существует».

В его памяти возникла женщина – смуглая, изящная хозяйка его римского дома. Не выше любого хема, низкорослая по местным меркам, но в его глазах прекраснее не было. Она произвела от него восьмерых смертных детей, и их смешанная кровь постепенно затерялась в генетической мешанине. Она постарела и подурнела – он и это помнил. Он не забыл ее остановившийся взгляд и черный рок, лавину несчастий, постигших их смешанных отпрысков. Она подарила ему то, чего не смог никто другой, – собственную долю в смертности.

«Чего бы только ни дал Потентат за сведения о тех похождениях», – подумал он.

– Вы говорите как безумец, – прошептал Келексел.

«А, так мы перешли в открытое наступление? – отметил про себя Фраффин. – Может, я зря церемонюсь с этим недоумком? Может, пора ему прямо сказать, что он попался?»

Однако режиссер уже не мог остановиться, захваченный яростью.

– Безумец? – злорадно переспросил он. – Вы утверждаете, что мы, хемы, бессмертны? Да мы только и делаем, что омолаживаемся. Мы просто достигаем определенной точки и замораживаем себя перед окончательным разрушением. На какой стадии развития, хем Келексел, мы себя замораживаем?

– Стадии? – Инспектор непонимающе уставился на Фраффина. Слова режиссера жгли, как горящие головешки.

– Именно! На стадии зрелости? Как бы не так! Для зрелости нужно сначала расцвести. Мы не цветем, Келексел.

– Я не…

– Мы не создаем ничего прекрасного, достойного восхищения, ничего, в чем проявилась бы наша сущность! Мы не цветем.

– Я произвел потомство!

Фраффин загоготал. Немного успокоившись, он посмотрел на разгневанное лицо инспектора и сказал:

– Семя без цветка, вечная незрелость, производящая вечную незрелость… И вы этим кичитесь? Какая же вы посредственность, Келексел! Запуганная пустышка.

– Чего мне бояться? – возмутился инспектор. – Вы мне не страшны! Смерть мне не страшна.

– Кроме как изнутри, – сказал Фраффин. – Смерть не настигает хемов, кроме как изнутри. Мы суверенные личности, бессмертные крепости индивидуализма, выдерживающие любой натиск… за исключением самих себя. В каждом из нас прячется зерно прошлого, шепчущего нам: «Помнишь? Помнишь то время, когда мы умели умирать?»

Келексел вскочил с кресла и уставился на Фраффина.

– Вы спятили!

– Сядьте, посетитель! – гаркнул режиссер и подивился сам себе. «Зачем я его провоцирую? Чтобы оправдать то, что собираюсь сделать? А если так, то я должен дать ему против себя какой-нибудь козырь – хоть как-то уравнять наши силы».

Келексел вновь опустился в кресло. Ему пришлось напомнить себе, что хемы в основном защищены от самых причудливых форм безумия, но кто знает, каким стрессам подвергаются те, кто живет на отшибе, да еще в постоянном контакте с аборигенами. Нервные срывы на почве скуки так или иначе грозили всем хемам; возможно, недуг Фраффина был как раз из этой области.

– Давайте-ка проверим, есть ли у вас совесть, – сказал режиссер.

Предложение было настолько неожиданным, что Келексел вытаращил глаза. Он уловил в словах Фраффина угрозу, и у него заныло под ложечкой.

– От нас же не убудет? – продолжал Фраффин. Перед этим кто-то принес вазу с розами и поставил на шкафчик за столом. Фраффин оглянулся на розы – они полностью раскрылись; их сочные, кроваво-красные лепестки опадали, словно гирлянды на алтаре Дианы.

«Не подурачиться нам больше в Шумере, – подумал он. – Не поерничать, разбавляя глупостями мудрость Минервы».

– Вы о чем? – спросил Келексел.

Вместо ответа Фраффин повернул рычаг под столом. Его пановид включился, пересек комнату, как огромный зверь, и застыл справа от режиссера, где оба хема могли лицезреть сцену.

У Келексела пересохло во рту. Развлекательная машина казалась чудовищем, способным наброситься без предупреждения.

– Вы очень предусмотрительно обеспечили свою питомицу такой игрушкой, – проговорил Фраффин. – Интересно, что она сейчас смотрит?

– Какое нам дело? – нахмурился Келексел. Он испытывал злость и неуверенность и знал, что голос его выдавал.

– А вот взгляните. – Режиссер придвинул панели управления к себе и любовно коснулся клавиш.

Перед ними возникла комната, довольно типичная для этой планеты: длинная и узкая, с бежевыми стенами и выцветшим бежевым потолком. Вплотную к паровому радиатору, шипящему под окном с красно-белыми шторами и решеткой, стоял дощатый стол со следами погашенных о него окурков.

За столом напротив друг друга сидели двое мужчин.

– Тот, что слева, – пояснил Фраффин, – отец вашей питомицы, а справа – самец, с которым она собиралась сношаться перед тем, как мы вмешались и забрали ее для вас.

– Безмозглые, никчемные дикари, – фыркнул Келексел.

– Однако на них-то она сейчас и смотрит, – заметил Фраффин. – Это экран ее пановида… о котором вы так кстати позаботились.

– Ей тут очень нравится, – уверенно сказал Келексел.

– Тогда почему бы вам не выключить манипулятор? – съязвил Фраффин.

– Как только завершится ее перевоспитание, – ответил инспектор, – она будет счастлива служить хему и поймет, как ей повезло.

– Разумеется, – ответил Фраффин. Он не сводил глаз с профиля Анди Терлоу. Губы доктора двигались, но звука не было. – Именно поэтому ее так привлекает сцена из моей новой постановки.

– Разве в этой сцене есть нечто особенное? – пожал плечами Келексел. – Может, моя питомица просто ценит ваше мастерство.

– Действительно, – отозвался Фраффин.

Келексел присмотрелся к аборигену слева. Неужто ее отец? Полуопущенные веки, грубые черты явно замкнутого в себе существа. С натяжкой он мог бы сойти за огромного хема. Как этот бугай произвел на свет такое изящное и грациозное создание?

– Ее избранник – местный врачеватель, – изрек Фраффин.

– Врачеватель?

– У них это зовется «психолог». Послушаем?

– Как вы сами сказали, от нас не убудет?

– Вот именно, – кивнул Фраффин, прибавляя звук.

– Даже забавно, – проговорил Келексел упавшим голосом. Зачем его питомице смотреть на свое прошлое? Бередить душу?

– Тсс! – шикнул на него Фраффин.

– Что?

– Слушайте!

Терлоу склонился над столом, перебирая бумаги. Сенсорная сеть окутала Фраффина и Келексела, на них пахнул затхлый, полный пыли и каких-то неведомых ароматов воздух.

Со сцены донесся гортанный голос Джо Мерфи:

– Не ожидал, Анди. Я слышал, у тебя случился сердечный приступ?

– Однодневный грипп, – ответил Терлоу. – Сейчас он у всех.

(Фраффин усмехнулся.)

– От Рут новостей нет? – спросил Мерфи.

– Нет.

– Опять ты ее упустил, а я ведь просил о ней позаботиться. Что ж, видимо, все женщины одинаковые.

Терлоу поправил очки, поднял глаза и в упор посмотрел на хемов.

Келексел ахнул.

– Как вам это нравится? – спросил Фраффин.

– Иммутант! – выдохнул Келексел, а про себя подумал: «Ну все, режиссер, ты попался! Являть иммутанту свою съемочную команду!» – И он до сих пор жив?

– На днях мы дали ему почувствовать нашу силу, – ответил Фраффин, – но уничтожать совсем пока не хочется – уж больно он забавный.

Мерфи кашлянул, и Келексел откинулся в кресле, всматриваясь, вслушиваясь. «Тогда уничтожь себя, Фраффин», – подумал он.

– Тебя бы сюда поместить, вот где не заболеешь. На тюремной диете я даже поправился. Поразительно, насколько я втянулся в здешний распорядок.

Терлоу вновь принялся за документы. Келексел, едва дыша, завороженно смотрел на действия существа и чувствовал, как растворяется в нем, превращаясь в сплошной комок восприятия. При этом его не отпускала мысль: «Что ей до этих персонажей из прошлого?»

– Дела, стало быть, идут неплохо? – спросил Терлоу, кладя перед Мерфи стопку карточек с чернильными кляксами[31].

– Ну, несколько затянуто, – сказал Мерфи, стараясь не смотреть на карточки. – Тут скучновато.

– Но в общем, вам тюрьма не в тягость?

Фраффин подрегулировал что-то на панели, и картинка приблизилась. Теперь перед ними повисли два увеличенных профиля. (Келексела будто втолкнули в комнату и поставили вплотную к говорящим.)

– На этот раз подойдем к карточкам несколько иначе, – пожал плечами Терлоу. – Вы слишком часто проходили этот тест, поэтому я хотел бы кое-что изменить.

Взгляд Мерфи метнулся в сторону, хотя голос остался нейтральным:

– Как скажешь, док.

– Я буду сидеть к вам лицом, – продолжал Терлоу. – Не совсем по правилам, но в нашей с вами ситуации и так хватает нарушений.

– Ты о том, что мы знакомы и прочее?

– Да. – Терлоу положил на стол секундомер. – И еще я поменял порядок карточек.

Мерфи с явным усилием изобразил радостное нетерпение и готовность сотрудничать.

– В прошлый раз ты сидел сзади, – заметил он. – Как и доктор Вейли.

– Я знаю, – ответил Терлоу, продолжая сортировать карточки.

Келексел почувствовал прикосновение Фраффина и подскочил от неожиданности. Режиссер перегнулся через стол.

– Этот Терлоу не промах, – доверительно шепнул Фраффин. – Присмотритесь к нему. Обратите внимание на то, как он меняет тест. Если его проходить несколько раз за короткое время, можно навостриться. Все равно что подвергать кого-то опасности, пока тот не научится ее избегать.

В словах Фраффина, а также в том, как режиссер с самодовольной улыбкой откинулся в кресле, крылся двойной смысл. Келекселу стало не по себе. Он заставил себя вновь сосредоточиться на пановиде. Что так важно в этой сцене? Признание вины, совесть?.. Инспектор пристально изучал Терлоу, гадая, вернется ли к нему Рут, если ее отпустить. Разве такое мыслимо, после близости с хемом?

Охваченный ревностью, Келексел насупился.

На сцене Терлоу приготовился начать тест. Он раскрыл первую карточку и включил секундомер.

Поджав губы, Мерфи уставился на карточку и наконец сказал:

– Авария на дороге. Двое погибших. Это их тела на обочине… Народ не умеет обращаться со скоростными автомобилями.

– Ты говоришь об отдельных частях рисунка, или делишься общим впечатлением? – спросил Терлоу.

Мерфи заморгал.

– Я говорбю об этой части. – Он перевернул карточку и потянулся за следующей. – Это завещание или документ, вроде на собственность, но его уронили в воду, и весь текст размыло. Невозможно ничего разобрать.

– Завещание? Не знаете, чье?

Мерфи помахал в воздухе карточкой.

– Видишь ли, когда умер дед, его завещания так и не нашли. А оно у него было. Мы это точно знали, но дядя Эймос свалил, прихватив вещички деда. Тогда-то я и научился заботиться о своих бумагах. Бережно обращаться с важными документами.

– А ваш отец бумаги сохранял?

– Па? Черта с два!

Что-то в тоне Мерфи привлекло внимание Терлоу.

– Вы с отцом когда-нибудь дрались?

– Цапались иногда, бывало.

– Вы хотите сказать, ссорились?

– Ну да. Он вечно оставлял меня в повозке с мулами.

Терлоу молчал, пристально наблюдая за Мерфи.

Тот осклабился.

– Старая семейная байка. – Он резко отложил карточку и схватил третью. Склонил голову набок. – Шкура ондатры, растянутая для просушки. Когда я был мальчишкой, их продавали по одиннадцать центов за штуку.

– Поищите другую ассоциацию. Может быть, вы видите на карточке что-то еще.

Мерфи метнул быстрый взгляд на Терлоу, потом снова на карточку. Он весь напрягся, точно пружина. Молчание затягивалось.

Келексела не оставляло чувство, что Терлоу обращался не столько к Мерфи, сколько к зрителям пановида. Будто врачеватель тестировал его самого. Инспектор понимал, что сцена – отснятое и записанное событие в прошлом, однако казалось, что время каким-то образом сдвинулось, и разговор происходит у него на глазах.

Джо вновь взглянул на Терлоу.

– Может быть, дохлая летучая мышь, – наконец выдал он, – которую подстрелили.

– Вот как! А зачем ее стрелять?

– Так они же мерзкие! – Мерфи отодвинул от себя карточку. Его явно что-то встревожило. Он осторожно потянулся к стопке и резким движением повернул следующую картинку, словно боясь того, что там обнаружит.

Терлоу глянул на секундомер и вновь перевел взгляд на Мерфи. Тот сосредоточенно изучал картинку в руке. Пару раз порывался было что-то сказать, но передумывал. В конце концов он произнес:

– Петарды, которые запускают в небо на четвертое июля. Крайне опасные штуковины.

– Те, что взрываются? – уточнил Терлоу.

Мерфи всмотрелся в рисунок.

– Да, те самые, которые взрываются и рассыпаются звездами. От тех звезд происходят пожары.

– Вы сами когда-нибудь такое видели?

– Я об этом слышал.

– Где?

– Да мало ли где! Об этом каждый год предупреждают. Ты что, газет не читаешь?

Доктор сделал пометку в блокноте.

Мерфи злобно поглядел на него, затем опустил взгляд на следующую карточку.

– А здесь муравейник, в котором перетравили муравьев и разрезали его пополам, чтобы составить карту ходов.

Терлоу откинулся на стуле, внимательно следя за выражением лица тестируемого.

– Кому может понадобиться карта муравейника?

– Тому, кто хочет знать, как он устроен! Я в детстве упал на муравейник. Эти черти кусаются так, что мало не покажется. Ма обсыпала меня всего содой. Па залил их керосином и поджег. Ох, как они забегали! А па скакал вокруг и давил их.

Мерфи нехотя отложил карточку и взял следующую. Опять исподлобья следил за рукой Терлоу, пока тот писал, затем перевел взгляд на рисунок. В комнате повисла напряженная тишина.

На карточке в руке Мерфи инспектор увидел флаттеры хемов на фоне закатного неба – целая эскадрилья, летящая из ниоткуда в никуда. Он с замиранием сердца ждал, что скажет Терлоу.

Джо вытянул руку, прищурился.

– Вверху слева похоже на гору в Швейцарии, откуда народ постоянно срывается и разбивается насмерть.

– Маттерхорн?

– Она самая.

– А остальной рисунок вам о чем-нибудь говорит?

Мерфи отбросил карточку.

– Нет.

Терлоу сделал запись в блокноте и поднял глаза на Мерфи, который уже изучал новый узор.

– Сколько раз глядел эту карточку, а вот это место пропустил. – Он ткнул в правый верхний угол. – Вот тут: кораблекрушение и торчащие из воды шлюпки. А черные точки – утонувшие.

Терлоу сглотнул и, резко подавшись вперед, спросил:

– И никто не выжил?

Огорченно вздохнув, Мерфи ответил:

– Никто. Знаешь, мой дядя Эл умер в год, когда утонул «Титаник».

– Он был на «Титанике»?

– Нет. Просто мне так легче запоминать даты. Например моя фирма переехала в новый офис в том же году, когда сгорел тот дирижабль[32].

Мерфи взял следующую карточку и улыбнулся.

– Ну, тут легко. Это грибок ядерного взрыва.

Доктор облизнул губы и спросил:

– Весь рисунок целиком?

– Нет, только вот это белое пятно сбоку. – Он указал. – Похоже на фотографию взрыва.

Ручища Мерфи потянулась за следующей карточкой. Он поднес ее к глазам, прищурился. Комнату вновь окутала зловещая тишина.

Келексел заметил на себе пристальный взгляд режиссера.

– Какая у всего этого цель? – шепотом спросил он.

– А почему вы шепчете? Боитесь, вас услышит Терлоу?

– Что?!

– У этих местных целителей особый дар, – сказал Фраффин. – Они необычайно проницательны.

– Вздор, – отмахнулся Келексел. – И тест его – полная чушь. У аборигена абсолютно здоровые ассоциации – я и сам отвечал бы в том же духе.

– Да ну? – спросил Фраффин.

Инспектор промолчал и демонстративно повернулся к пановиду.

Мерфи с опаской поглядел на Терлоу.

– Вот здесь, в центре, похоже на лесной пожар, – неуверенно произнес он, следя за губами доктора.

– Вы когда-нибудь видели лесной пожар?

– Только то, что после него осталось. На всю округу воняло горелыми коровами – он задел ранчо на реке Сайусло.

Терлоу записал.

Не спуская с него глаз, Мерфи проглотил ком в горле и повернул последнюю карточку. При взгляде на нее он отрывисто и шумно вдохнул словно от удара под дых.

Доктор присмотрелся: лицо Джо выражало полную растерянность.

– Это карточка из стандартного набора? – спросил он, поерзав на стуле.

– Да.

– Я ее не помню.

– А остальные?

– Припоминаю.

– Все, кроме этой?

– Я думаю, ты подсунул свою.

– Нет, она из комплекта Роршаха.

Мерфи в упор посмотрел на психолога.

– Я был вправе убить ее, док, не забывай. Глава семьи обязан оберегать свой дом.

Терлоу спокойно выжидал.

Дернув головой, Джо вперил взгляд в карточку.

– Свалка, – выпалил он. – Похоже на свалку.

Терлоу по-прежнему молчал.

– Разбитые машины, старые бойлеры, все такое. – Мерфи бросил карточку на стол и застыл в напряженно-выжидающей позе.

Доктор глубоко вздохнул, собрал карточки и таблицы, сунул их в портфель, стоящий у стула. Затем он медленно повернулся в сторону зрителей.

Келексел мог бы поклясться, что их глаза встретились.

– Скажите, Джо, – заговорил Терлоу, указывая на них, – а что вы видите вон там?

– А? Где?

– Вон там, – повторил он, не опуская руки.

Мерфи уставился в том же направлении.

– Какой-то дымок или пыль, – пробормотал он. – Здесь не очень-то чисто.

– А если приглядеться? – настаивал Терлоу.

Мерфи сощурился, склонив голову набок.

– Ну-у, может… много маленьких лиц… вроде как у младенцев или херувимов… нет, скорее, как у чертиков с картин преисподней.

Терлоу взглянул на заключенного.

– Черти из преисподней, – пробормотал он. – Прямо в точку.

Фраффин резко выключил пановид. Сцена погасла.

Инспектор заморгал и повернулся к режиссеру. К его удивлению, тот смеялся.

– Черти из преисподней, – повторял он. – Бесподобно! Просто бесподобно!

– Вы нарочно позволяете иммутанту наблюдать за нами и нашими действиями! – воскликнул Келексел. – Не вижу в этом ничего хорошего.

– А как вам Мерфи? – спросил Фраффин.

– Он такой же вменяемый, как и я.

Фраффин расхохотался. Потом, качая головой, вытер выступившие на глазах слезы.

– Мерфи создал я, Келексел. Я! Тщательно работал над ним с самого младенчества. Разве он не душка? А? Черти из преисподней!

– Он что, тоже иммутант?

– Владыки постоянства, конечно, нет!

Келексел внимательно посмотрел на режиссера. Фраффин, без всякого сомнения, давно его раскусил. Зачем же он выдает себя, козыряя иммутантом перед следователем из Бюро? Или дело в самом врачевателе? Что, если у этих особей есть какие-то скрытые сверхспособности, которыми пользуется Фраффин?

– Понять не могу, чего вы добиваетесь, – сказал Келексел.

– Оно и видно, – отозвался Фраффин. – По поводу Терлоу: вам не совестно подглядывать за существом, у которого вы украли самку?

– Вы о… врачевателе? Об иммутанте? Он того не стоит. И что значит «украл»? Хем вправе забирать у представителей низших форм все, что посчитает нужным.

– Но ведь Терлоу почти такой же, как мы?

– Вздор!

– А вот и нет, Келексел. Для аборигена у него блестящие способности. Выдающиеся. Вы заметили, как мастерски он разоблачил Мерфи, раскрыл самую суть его безумия?

– С чего вы взяли, что абориген безумен?

– Это очевидно, Келексел. Потому что я сам его таким сделал.

– Я вам… не верю.

– Терпение и вежливость, – напомнил Фраффин. – Хотите лучше узнать Терлоу, не видя его самого?

Келексел напрягся. Все прежние опасения накатили вдруг с удвоенной силой. В сознании замелькали фрагменты только что просмотренной сцены, они сменяли друг друга, то исчезая, то появляясь, их смысл искажался, ускользал. Сумасшедший? А как же его питомица Рут? Она тоже видела эту сцену, возможно, и сейчас еще смотрит. Зачем ей понадобилось это… мучительное переживание? Наверняка ей больно смотреть. Наверняка… Впервые в жизни Келексел поймал себя на желании понять чувства другого – и сразу же попытался его отогнать. Рут – дикарка, существо низшего порядка…

Инспектор почувствовал на себе изучающий взгляд режиссера. Они словно поменялись местами с теми, за кем недавно наблюдали. Фраффин взял на себя роль Терлоу, а он, Келексел, оказался в роли Мерфи.

«Неужто эти местные наделяют его какой-то силой? – лихорадочно соображал инспектор. – Неужто он видит меня насквозь, читает мои мысли? Но ведь я не сумасшедший… и не склонен к насилию».

– Ваше предложение звучит парадоксально, не потрудитесь ли разъяснить? – Келексел не без гордости отметил про себя уравновешенный и спокойный тон, которым задал вопрос.

«Полегче, полегче, – тормозил себя Фраффин. – Он прочно зацепился, но для поединка со мной не готов – пока не готов».

– Не волнуйтесь, вам понравится, – заверил режиссер. – Смотрите.

И он кивнул в сторону пановида, регулируя настройки.

Келексел неохотно повернулся к экрану – все та же тусклая комната, окно с решеткой за красно-белыми занавесками, шипящий радиатор и Джо Мерфи в той же позе за видавшим виды столом. Сцена, идентичная только что просмотренной, однако сейчас в комнате сидел другой абориген, причем сзади Мерфи. На коленях он держал планшет с зажатыми в нем бумагами.

Новый персонаж – толстяк, как и Мерфи – производил впечатление холерика. Шея и подрагивающие щеки, видимые, когда он поворачивал голову, были выбриты до блеска.

На столе перед Мерфи в беспорядке валялись карточки с размытыми чернильными пятнами. Он постукивал пальцем по обратной стороне одной из них. От Келексела не укрылась еле заметная перемена в Мерфи: тот выглядел более спокойным. В нем чувствовалась раскованность, даже уверенность в себе.

Фраффин кашлянул и сказал:

– Местный с планшетом – другой врачеватель по имени Вейли, работает вместе с Терлоу. Он провел тот же самый тест. Понаблюдайте за ним.

– Зачем? – спросил Келексел. Занудные местные обряды начинали порядком ему надоедать.

– Смотрите внимательно.

Мерфи неожиданно схватил карточку, по которой стучал, глянул на нее и отбросил в сторону.

Вейли повернулся так, что стало видно его лицо: свинячьи глазки, крупный нос и тонкие губы. Оно источало самодовольство, будто озарявшее все вокруг. За маской самодовольства угадывалась хитрая натура.

– Зачем вы снова посмотрели на карточку? – раздраженно спросил Вейли.

– Ну… хотел еще раз взглянуть, – промямлил Мерфи и опустил голову.

– Увидели что-то новое?

– Нет, все та же шкура.

Вейли торжествующе уставился в спину Мерфи.

– Шкура животного, как те, что вы сушили в детстве.

– Я неплохо на них зарабатывал. У меня всегда было чутье на деньги.

Вейли кивнул, и над воротником образовалась жирная складка.

– Желаете повторно взглянуть на какую-либо другую карточку?

Мерфи нервно облизнул губы.

– Вроде нет.

– Любопытно, – пробурчал Вейли.

Мерфи заерзал и спросил, не глядя на психиатра:

– Док, скажите мне одну вещь…

– Что?

– Меня тестировал другой ваш мозгоправ, вы его знаете – Терлоу. Каково его заключение?

В выражении Вейли появилось нечто звериное, хищное.

– Разве Терлоу вам не сообщил?

– Нет. По вам видно, что вы не такой и будете со мной откровенны.

Вейли опустил глаза на свои бумаги, бессознательно водя по ним карандашом. Затем принялся закрашивать кружочки против напечатанных строк.

– У Терлоу нет медицинского образования.

– Ну а все-таки, что показал тест?

Вейли закончил делать пометки и окинул листок оценивающим взглядом.

– Обработка данных займет какое-то время… Впрочем, рискну предположить, что психика у вас как у любого нормального человека.

– Значит, я здоров? – Мерфи затаил дыхание и ждал, не отрывая глаз от стола.

– Не менее, чем я, – заверил Вейли.

Мерфи с шумом выдохнул. Он улыбнулся и искоса посмотрел на карточки.

– Спасибо, док.

Сцена резко погасла.

Келексел встряхнул головой и увидел руку Фраффина на выключателе пановида. Режиссер смотрел на него с победной улыбкой.

– Видали? Еще один, как вы, считает Мерфи нормальным.

– Вы обещали показать мне Терлоу.

– Я так и сделал!

– Не понимаю.

– Вы разве не видели, что этот врачеватель наобум заполнил свои бумаги? Терлоу так делал?

– Нет, но…

– А вы не заметили, как Вейли упивался страхом Мерфи?

– Ну и что, за страхами других наблюдать забавно.

– А как насчет боли, насилия? – спросил Фраффин.

– Тоже, если их правильно преподнести.

Фраффин продолжал с улыбкой смотреть на посетителя.

«Я тоже наслаждаюсь их страхом, – подумал Келексел. – На что намекает этот ненормальный режиссер? Пытается приравнять меня к тем… существам? Да такое любому хему по душе!»

– Знаете, среди местных бытует довольно своеобразное мнение, – сказал Фраффин. – Все, что калечит жизнь – любую жизнь, – болезнь.

– Все зависит от формы жизни, – возразил Келексел. – Ваши аборигены наверняка, не задумываясь, оборвут жизнь… какого-нибудь… червя!

Фраффин молча смотрел на него.

– Что скажете?

Тот же молчаливый взгляд.

Келексел едва сдерживался, чтобы не наброситься на режиссера.

– Это всего лишь мнение, – наконец сказал Фраффин. – Идеи, как и время, для нас игрушка, так ведь?

– Абсурд! – прорычал Келексел.

Он внезапно вспомнил о своей миссии: нейтрализовать угрозу в лице обезумевшего режиссера кинокорабля. Теперь, когда преступник практически сознался в своем преступлении, его ждет как минимум суровый приговор и перевод в другое место. А если преступлений окажется множество – о, тогда!.. Келексел сверлил Фраффина глазами, предвкушая момент разоблачения, праведный гнев, пожизненное изгнание. Пусть Фраффин сгинет в темной пучине вечной скуки! Пусть этот безумец в полной мере прочувствует, что значит «вечность»!

Последняя мысль задержалась в голове инспектора. Он никогда об этом не задумывался. Вечность. Что же это на самом деле значит?

Он силился представить себя в полном одиночестве, в изгнании на веки вечные. Разум отторг мысль, и Келекселу почудилось, что в нем зашевелилось нечто, похожее на жалость к режиссеру.

– Пора, – сказал вдруг Фраффин. – Момент настал.

«Он нарочно провоцирует меня, чтобы я его сдал? – недоумевал инспектор. – Уму непостижимо!»

– Я имею удовольствие сообщить вам, – продолжал режиссер, – что у вас намечается новый отпрыск.

Келексел замер, как громом пораженный. Открыл было рот, но язык не повиновался. Наконец с трудом, охрипшим голосом, инспектор произнес:

– Я не совсем по…

– Разумеется, нелегально, – перебил его Фраффин. – Никаких деликатных процедур, никакого отбора идеальных яйцеклеток из донорского банка Потентата. Ничего привычного.

– О чем вы?..

– О вашей питомице, – отрезал Фраффин. – Вы ее оплодотворили. Она выносит вашего потомка… древним способом, так, как это делалось до порядка, введенного Потентатом.

– Это… невозможно, – еле слышно выдохнул Келексел.

– Еще как возможно, – заверил Фраффин. – Более того, здешняя планета населена одичавшими отпрысками хемов.

Келексел сидел, вбирая в себя зловещую красоту откровения Фраффина, вдыхая смысл его слов, постигая происходящее здесь во всей полноте. Какое простое, изящное преступление! Как только он преодолел преграду в сознании, не позволявшую мыслить в этом направлении, все встало на свои места. Преступление было под стать калибру его создателя, такое, что никакому другому хему не пришло бы в голову. Келексел не мог побороть неуместного восхищения Фраффином.

– Вы уверены, – продолжил режиссер, – что вам стоит лишь донести на меня, и Потентат исправит положение. Обо всем позаботится. Обитатели планеты будут стерилизованы, дабы не мутить чистокровность хемов. Саму планету закроют до лучших времен, пока не найдут ей подобающее применение. Ваш новый отпрыск, полукровка, последует за остальными.

Внезапно в Келекселе восстали давно позабытые инстинкты. Угроза в словах Фраффина разворошила мириады чувств, которые он считал похороненными навеки, о силе и опасности которых он и не подозревал. Странные мысли рвались на свободу, как птицы из клетки. Откуда-то из глубин сознания поднялись дикие, первобытные эмоции.

«Подумать только – неограниченное число потомков! Так вот что случилось с другими инспекторами!»

Келексел понял, что проиграл.

– Неужели вы допустите, чтобы вашего отпрыска уничтожили? – спросил Фраффин.

Вопрос был излишним. Келексел уже задал его себе и знал ответ. Хем ни за что не пожертвует собственным отпрыском – такой драгоценной редкостью, единственной тонюсенькой ниточкой, связывающей с утерянным прошлым. Он вздохнул.

Вздох возвестил победу – и Фраффин ухмыльнулся.

Келексел никак не отреагировал, занятый своими мыслями. Потентат проиграл режиссеру еще один раунд. Его незаменимая и неоспоримая роль в этой потере с каждой минутой становилась все яснее. Он слепо (так уж и слепо?) шагнул в расставленный для него капкан. Фраффин с легкостью заманил его, как заманивал любого дикаря из этого прекрасного мира.

Сознание того, что придется признать поражение, что нет иного выхода, как ни странно, принесло облегчение. Инспектор испытал не радость, а чувство, противоположное скорби, но настолько же сильное.

«У меня будет неограниченное количество местных самок, – пронеслось в голове. – И все они произведут мне потомство».

На мгновение сознание омрачилось, и Келексел обратился к Фраффину как к сообщнику:

– А если бы Потентат направил сюда женщину-инспектора?

– С ними еще проще, – отозвался режиссер. – Нашим женщинам, лишенным способности производить потомство, однако не лишенным инстинкта, тут вообще раздолье. Они с головой уходят в плотские утехи. Для местных мужчин, похоже, нет запретов. Но еще больше женщин привлекает тут другое – им хватает одного показа естественных родов, чтобы потом смотреть на них до бесконечности! От этих переживаний они испытывают какое-то извращенное удовольствие – мне не понять, но Инвик уверяет, что с этим ничто не сравнится.

Келексел кивнул. Он охотно этому верил. Женщины здесь повязаны не менее крепко. Вместе с тем, натренированный глаз инспектора подмечал движения губ режиссера, морщинки у глаз – маленькие предательские признаки. В них крылось нечто, что Фраффин не желал признавать. Однажды его игра будет проиграна. Вечность – достаточно долгий срок для Потентата, чтобы научиться уму-разуму. Подозрения перерастут в уверенность, и тогда ради разоблачения Фраффина в ход пойдут любые средства.

Мысль опечалила Келексела. Словно неизбежное уже произошло. А отдаленный мирок, где хемы могут позволить себе смертность, – со временем и он канет в небытие. Здесь еще существовал протест хемов против Вечности, здесь ощущались свидетельства того, что каждый хем в глубине души отторгал бессмертность. Но и эти свидетельства будут истреблены.

– Мы подыщем вам собственную планету, – сказал Фраффин и осекся. Не слишком ли он торопит события?

«Келекселу нужно дать время. Пусть свыкнется со своим новым положением. Поначалу он аж ощетинился, а теперь вон встает, вежливо откланивается. Признал свое поражение. Наверняка попросит об омоложении. Оно ему несомненно понадобится, и очень скоро».

16

Келексел лежал на спине, подложив руки под голову, и наблюдал за Рут. Она ходила из угла в угол по комнате, зеленая ткань шуршала, скользя по ее ногам. Теперь она вышагивала так при каждом его визите, если только он не врубал манипулятор на полную мощность.

Он неотрывно следил за ней глазами. Под платьем, подхваченным на талии серебряной цепью с изумрудами, которые переливались в желтом свете комнаты, уже угадывался округлившийся живот. Рут, разумеется, знала, что она в положении, однако, не считая единственной истерики (успешно погашенной манипулятором), больше ни разу об этом не упоминала.

С того памятного разговора с Фраффином минуло всего десять периодов покоя. Тем не менее прошлое, так внезапно оборвавшееся в режиссерской каюте, казалось Келекселу давно забытым сном. «Забавный сюжет» вокруг родителя Рут (который Келексел с каждым просмотром находил все менее забавным) был отснят и завершен. Оставалось лишь подыскать себе подходящую планету на отшибе Вселенной.

Рут продолжала расхаживать по комнате. Ей явно не терпелось сесть за пановид. Она еще ни разу не включала его в присутствии хема, но сегодня постоянно поглядывала в ту сторону. Было очевидно, что пановид безумно ее влечет.

Келексел взглянул на манипулятор – тот походил на огромного металлического паука, распластанного по потолку – и ужаснулся силе настроек эмоционального подавления. Вне всякого сомнения, Рут очень скоро потеряет восприимчивость к его воздействию.

Инспектор вздохнул.

Теперь, когда он узнал, что его питомица – потомок дикарей, кровь которых была перемешана с обитателями кинокорабля, его отношение к ней переменилось. Он все больше думал о ней не как о существе, а как о личности.

Вправе ли он манипулировать личностью? Допустимо это или недопустимо? Ему совестно? Экзотические взгляды обитателей этого мира посеяли в нем сомнения. Рут не была и никогда не будет полноценным хемом. Ее не отбирали в младенчестве, не обрабатывали, не замораживали в бессмертии. Ей не было уготовано место в сети Тиггиво.

Как поступят Служители Потентата, когда все раскроется? Обнулят этот мир? Фраффин, возможно, прав – с них станется. Хотя таких привлекательных аборигенов вряд ли изничтожат совсем. Ведь по сути они – хемы, пусть и одичавшие. И все же, что бы ни решил Потентат, этому миру настанет конец. Доступ к его удовольствиям при новом порядке будет закрыт.

Так инспектор спорил сам с собой, доводы сменяли друг друга в такт хождению Рут. Он почувствовал раздражение: она мельтешила нарочно, испытывая границы своей власти над ним. Келексел сунул руку под накидку и подкрутил манипулятор.

Рут резко остановилась, будто уперлась в стену. Повернула голову в его сторону.

– Опять? – спросила она безразличным тоном.

– Снимай свой наряд, – велел он.

Она не шелохнулась.

Келексел повторил приказ, усилив мощность. Стрелка манипулятора поползла вверх… еще выше… еще…

Двигаясь как марионетка, женщина повиновалась. Платье упало к ее ногам, обнаженное тело выглядело на редкость бледным. По животу рябью побежала дрожь.

– Повернись, – приказал он.

Рут все так же механически начала поворачиваться. Босая нога задела изумрудный пояс, цепь звякнула.

– Лицом ко мне, – скомандовал Келексел.

Когда она подчинилась, он ослабил манипулятор. Дрожь прекратилась. Женщина глубоко, порывисто вздохнула.

«До чего грациозна», – подумал Келексел.

Не спуская с него глаз, Рут наклонилась, подняла с пола платье, натянула на себя и подпоясалась.

«Получилось! – думала она. – Я не поддалась, настояла на своем. В следующий раз будет проще».

Она вспомнила проникающее давление манипулятора, силу, вынудившую ее обнажиться. Даже сквозь это давление она ощущала твердую уверенность, что со временем никакая мощность манипулятора не будет ей страшна. Она знала: у манипулятора есть предел, а сила ее сопротивления безгранична. Чтобы укрепить ядро сопротивления, достаточно вызвать в памяти увиденное на пановиде.

– Ты злишься на меня, – сказал Келексел. – Почему? Я потакаю всем твоим желаниям.

Вместо ответа Рут подсела к металлической сетке пановида, щелкнула выключателями, нажала на кнопки. Прибор загудел.

«Как ловко она управляется со своей игрушкой! – подметил Келексел. – Когда только успела поднатореть? В моем присутствии она пановидом не пользовалась, а я проводил здесь все свои периоды покоя. Может, для смертных время протекает иначе? Как давно, по ее понятиям, она уже со мной? Четверть оборота их планеты вокруг солнца или побольше?»

Ему хотелось знать, как она относится к их зародышу. Местные дикари очень чувствительны к своим телам, многое понимают и без инструментов. Им дает подсказки некий первобытный инстинкт. Может, она злится из-за зародыша?

– Вот, смотри, – сказала Рут.

Келексел приподнялся, чтобы увидеть сцену пановида: светящийся овал, где двигались почти-личности Фраффина – огромные дикие хемы. Келексел однажды слышал, как кто-то назвал постановки Фраффина «кукольным домиком наоборот». Да, внешний вид и переживания его существ всегда казались искусственно раздутыми.

– Мои родственники, – сообщила Рут. – Брат и сестра отца. Они приехали на суд и остановились в мотеле.

– В мотеле? – Келексел спустился с кровати и подошел, встав за ее спиной.

– Временном жилье, – пояснила Рут и придвинулась к панели управления.

Келексел вгляделся в освещенное пятно сцены, где возникла комната с выцветшей коричневой мебелью. Справа, на краешке кровати, сидела тощая блондинка в розовом пеньюаре и прикладывала к глазам платок. Рука с сильно проступающими венами, потухший взгляд и впалые щеки – она выглядела такой же блеклой, как и мебель вокруг. Лицом и фигурой она напоминала отца Рут. Келексел подумал, не станет ли со временем и Рут на него походить. Нет, точно нет. Глубоко посаженные глаза незнакомой женщины хмуро глядели из-под тонких бровей.

Перед ней, спиной к зрителям, стоял мужчина.

– Да ладно, Клауди, – говорил он, – зачем так…

– Ничего не могу с собой поделать, – всхлипнула она.

Келексел судорожно cглотнул. Его организм невольно откликнулся на переживания существ в сцене. Ощущение было странным – отталкивающим и одновременно манящим. Переданная микросенсорной сеткой пановида, приторная эмоция аборигенки душила.

– Все вспоминаю один вечер на ферме возле Мэриона, – продолжала она. – Джои было года три, мы сидели на крыльце, к нам тогда еще пастор на ужин приходил. Па вслух гадал, как бы прибрать к рукам те двенадцать акров у ручья.

– Он всегда на них зарился.

– Джои сказал, что ему надо пи-пи.

– Ох, помню эту развалюху во дворе.

– А доски через грязь? На Джои еще был белый костюмчик, который ему сшила ма.

– Клауди, не надо…

– Ты помнишь тот вечер, Грант?

– Клауди, столько лет прошло.

– А я помню. Джои просил кого-нибудь проводить его, а па, мол, топай сам – или кишка тонка?

– Черт, Клауди, ты говоришь, прямо как па.

– Помню, Джои тогда пошел, совсем один – маленькое белое пятнышко в темноте. И тут па как крикнет: «Джои, берегись! Сзади негритос!»

– Джои как припустил! – воскликнул Грант. – Я помню.

– Он поскользнулся и упал.

– Да, точно, пришел по уши в грязи, – усмехнулся Грант.

– Тут па заметил, что Джои к тому же и обмочился, и пошел за ремнем для правки бритв. – Ее голос подобрел. – Джои был совсем еще малыш.

– Да, па был мужик суровый.

– До чего странные вещи порой запоминаются, – покачала головой Клауди.

Грант подошел к окну, поправил коричневую штору. Потом обернулся, показав свое лицо. В чертах явно угадывалось фамильное сходство – те же скулы, что у Рут, только заплывшие жиром. На лбу красовалась четкая линия от шляпы: под ней кожа загорела, а лоб над ней остался белым. Глаза сидели глубоко, их почти не было видно. На держащей занавеску руке проступали вены.

– Ну и сухость здесь, – вздохнул он. – Ни черта не растет.

– Никак в толк не возьму, зачем он это сделал, – задумчиво промолвила Клауди.

Грант пожал плечами.

– Кто его знает, Джои всегда был странноват.

– Ты так говоришь, словно его уже нет. «Был», как о мертвом.

– Куда денешься, Клауди. – Он покачал головой. – Мертв или в психушке – один черт. Какая разница, если ему оттуда всяк не выбраться?

– Ты часто вспоминаешь наше детство. Думаешь, его… поведение как-то с этим связано?

– С чем именно?

– Ну, с тем, как па с ним обращался.

Грант вынул из занавески нитку и стал скручивать ее между пальцами. Микросенсорная сетка передала его едва сдерживаемую злость.

(Келексел понять не мог, зачем Рут показывает эту сцену. Очевидно, ей больно на такое смотреть, только при чем здесь он? За что она на него-то злится? Все, что случилось с ее родителями, – дело рук Фраффина.)

– А помнишь, как мы ездили послушать черномазых певцов в балагане? – спросил Грант. – У нас еще была повозка с мулами? Джои за что-то обиделся на па и не хотел ехать, но па сказал, что тот слишком мал, чтобы оставаться дома одному.

– Ему тогда уже исполнилось девять, – вставила Клауди.

Грант будто не слышал.

– Джои не хотел выходить из повозки, помнишь? Па сказал: «А ну пошли. Неужто неохота послушать негритосов?» А Джои ответил: «Я лучше останусь в повозке с мулами».

Клауди кивнула.

Грант выдернул еще одну нитку из шторы.

– Сколько раз я потом слышал от тебя, когда ты не хотела куда-нибудь идти: «Я лучше останусь в повозке с мулами». Да что там, половина нашего округа так говорит.

– В этом весь Джои, – сказала она. – Лишь бы остаться одному.

Губы Гранта скривились в злобной ухмылке.

– С ним вечно что-то случалось.

– Ты застал его побег из дома?

– Ага. Вскоре после твоей свадьбы. Па продал кобылу Джои, ради которой тот целое лето корячился, рубил дрова, чтобы купить ее у старого Горемыки Викса, шурина Неда Толливера.

– Драку их видел?

– А то! Рядом, можно сказать, стоял. Джои обозвал па вруном и вором. Па потянулся за своей дубинкой, но Джои его опередил. Ему тогда лет семнадцать было, крепкий парнишка. С такой силой хватил па по голове, что я думал, тот концы отдаст. Рухнул, как бык на бойне. Джои вытащил у па из кармана деньги, которые тот получил за кобылу, взбежал наверх, покидал кое-какие вещички в саквояж и свалил.

– Ужасная история, – согласилась Клауди.

Грант кивнул.

– Никогда не забуду, как брат вышел на крыльцо с саквояжем в руке, придержал москитную сетку на двери. Ма рыдала над па, прикладывала ему к голове мокрое полотенце. Джои тогда сказал, да так тихо, что я и не услышал бы, не замри мы все со страху, что он убил па: «Надеюсь, я больше никого из вас не увижу». И был таков.

– Нрав у него был отцовский, не поспоришь, – сказала Клауди.

Рут выключила пановид. Картинка погасла. Она повернулась – под влиянием манипулятора лицо оставалось сдержанным и бледным, но на щеках блестели слезы.

– Скажи мне, – начала она, – все это – дело рук хемов? Это вы… сделали отца таким?

Келексел припомнил, как Фраффин похвалялся тем, что подготовил убийцу… объяснял, как у посланного Потентатом инспектора не было ни малейшего шанса избежать соблазнов этого мира. Зачем ему так печься о представителях какого-то подвида, которых хемы используют для забавы? Да затем, что они не подвид. Они – одичавшие хемы.

– Значит, вы, – покачала головой Рут. – Я догадалась об этом с твоих слов.

«Неужто она видит меня насквозь? – засомневался Келексел. – Как она догадалась? Что за странные способности у этих дикарей?»

Он пожал плечами, чтобы скрыть свое замешательство.

– Жаль, вы не умираете, – сказала Рут. – Я хочу, чтобы ты умер.

Несмотря на давление манипулятора, Рут чувствовала закипающий внутри гнев – отдаленное, но отчетливое желание вцепиться, не жалея ногтей, в непробиваемую кожу этого хема и разодрать ее на кусочки.

Рут произнесла это таким бесстрастным, тусклым тоном, что до Келексела не сразу дошел смысл ее слов. «Умер! Она хочет его смерти?! Что за неслыханное варварство!»

– Я хем, – изрек он. – Как смеешь ты говорить так с хемом?

– Ты и правда не знаешь? – спросила она в ответ.

– Я тебя облагодетельствовал, забрал к себе! Где твоя благодарность?

Келексел соскочил с кровати, пересек комнату.

Рут обвела взглядом свою темницу, затем уставилась на подошедшего вплотную хема – серебристое лицо с гладкой, отливающей металлом кожей исказила презрительная гримаса. Он стоял над ней, раздувая ноздри, и она разглядела темные волоски у него в носу.

– Даже немного жаль тебя, – сказала она.

Келексел почувствовал ком в горле; от такой реакции стало не по себе. Жаль? Он взглянул на свои руки, с удивлением обнаружив, что крепко их сцепил. Жаль? Он медленно разжал пальцы, заметив предупреждающий дымчатый налет на ногтях – реакция на зачатие. Успешное оплодотворение запустило в организме обратный отсчет. Ему срочно требовалось омоложение. Она поэтому его жалеет? Из-за отсрочки? Быть того не может. Откуда ей знать об обычных заискиваниях хемов перед Омолодителями?

«Отсрочка… отсрочка… почему я откладываю?» – задумался Келексел.

Он вдруг преисполнился восхищения к самому себе, загордился собственным бесстрашием. Ведь он сумел протянуть гораздо дольше, чем другие хемы, которые сразу начинают лебезить перед Омолодителями. Причем сделал это практически добровольно, не боясь обнаружить признаки смертности. Да на такое не решится ни один хем! Все они трусы! Он же теперь чуть ли не уподобился Рут, стал почти смертным! А она на него злится! Да она ничего не поняла. Ну конечно, где уж ей, бедолаге?

Келекселу стало себя жалко. Кто оценит его геройство? Кто вообще об этом узнает? Сородичи не сомневаются, что он воспользуется услугами Омолодителя, как только понадобится. Никто не способен его понять.

Келексела так и подмывало рассказать Рут о своем геройстве, но он промолчал, вспомнив ее слова. Ведь она желала ему смерти.

– Я тебе сейчас покажу. – Рут опять повернулась к пановиду, подкрутила настройки. Этот мерзкий аппарат, создание мерзких хемов, внезапно приобрел для нее огромное значение. Хотелось незамедлительно объяснить Келекселу, откуда в ней такая дикая ненависть. – Смотри!

В освещенном пятне пановида возник длинный зал с кафедрой в торце и рядами скамеек, отделенных перегородкой и столами. Справа была отгорожена секция поменьше, где в скучающих позах сидели двенадцать аборигенов. Вдоль стен высились греческие колонны, перемежающиеся панелями из темного дерева и высокими окнами, через которые в комнату вливался утренний свет. За кафедрой восседал шарообразный абориген в черной мантии; на его склоненной голове блестела обширная лысина.

В коренастой фигуре за столом перед кафедрой Келексел узнал Джо Мерфи, отца Рут. Рядом сидел адвокат Бонделли, которого он видел раньше на пановиде Фраффина, – узкое лицо, зачесанные назад черные волосы, напоминающие сложенные крылья жука. На скамейке сразу за ограждением сидели два местных врачевателя – Вейли и Терлоу.

Терлоу очень интересовал Келексела. Почему она выбрала сцену с этим самцом? Правда ли, что они собирались спариваться?

– Это судья Гримм. – Рут указала на толстяка в черной мантии. – Я… я училась в школе с его дочерью. Тебе это известно? Я… бывала у них дома.

Уловив в ее голосе страдальческие нотки, Келексел подумал, не усилить ли манипулятор. Нет, не стоит – воздействие могло вызвать апатию и помешать ей продолжить. А ему уже стало любопытно, что у нее на уме.

– Мужчина с тростью за столом слева – окружной прокурор Парет, – продолжала Рут. – Мама состояла в садоводческом клубе вместе с его женой.

Инспектор вгляделся в незнакомого аборигена. От него веяло внушительностью и принципиальностью. Отливающая железом седина венчала почти квадратную голову. Прямая щетка волос на макушке обрывалась в ровный короткий ежик над растопыренными ушами. Подбородок выдавался вперед. Резко очерченный рот логично смотрелся под крупным носом. Под темными кустистыми бровями синели глаза. Их слегка опущенные внешние уголки переходили в глубокие морщины.

Парет то и дело трогал узорчатый набалдашник трости, прислоненной к его столу.

По всей видимости, в зале намечалось нечто важное. Рут прибавила звук, и Келексел услышал шелест перебираемых бумаг и покашливание публики. Он подался вперед, упер руки в спинку стула Рут и проследил, как Терлоу поднялся со своего места и подошел к кафедре. После краткого религиозного ритуала с произнесением какой-то клятвы Терлоу сел. Адвокат Бонделли встал перед ним.

Келексел присмотрелся к Терлоу: широкий лоб, темные волосы. Не будь манипулятора, Рут и в самом деле предпочла бы этого самца? В нем чувствовалась едва уловимая скованность – он то ли прятался за своими затемненными очками, то ли избегал смотреть в определенном направлении. Инспектор догадался, что именно там находилась съемочная группа Фраффина. Абориген знал о присутствии хемов! Ну конечно! Он иммутант.

В Келекселе проснулось чувство долга, а вместе с ним угрызения совести. Он вдруг понял, почему до сих пор не обратился к Омолодителям корабля. Поддайся он этому порыву – и ловушка безвозвратно захлопнется. Он станет одним из них, попадет в такую же зависимость от Фраффина, как и любой абориген в этом мире. Пока он откладывал решение, за ним еще сохранялась некая свобода. Хотя то был лишь вопрос времени.

В сцене, которая казалась Келекселу бессмысленно затянутой, Бонделли обращался к Терлоу. Реакция последнего несколько удивляла.

– Итак, доктор Терлоу, – говорил Бонделли, – вы перечислили нам пункты, в которых подзащитный действует так же, как другие умалишенные убийцы. Что еще, по-вашему, указывает на факт помешательства?

– Мое внимание привлекла повторяемость числа семь, – ответил Терлоу. – Семь ударов кинжалом. Окружившим его полицейским он объявил, что выйдет через семь минут.

– Это важно?

– Семерка имеет религиозную значимость: Господь создал мир за семь дней и так далее. Подобная наклонность часто наблюдается в действиях умалишенных.

– Доктор Терлоу, вы обследовали подзащитного несколько месяцев назад?

– Да, сэр.

– При каких обстоятельствах?

Келексел украдкой взглянул на Рут и поразился: у нее по щекам текли слезы. Сверившись с отметкой манипулятора, он осознал всю силу ее переживаний.

– Мистер Мерфи поднял ложную пожарную тревогу, – ответил Терлоу. – Его опознали и арестовали. Меня вызвали в качестве судебного психолога.

– Почему?

– Ложные вызовы не следует оставлять без внимания, особенно когда их совершает вполне взрослый человек.

– Вас поэтому вызвали?

– Нет, в данном случае это более-менее обычная практика.

– Тогда в чем же опасность ложной пожарной тревоги?

– Как правило, у таких поступков сексуальная подоплека. Именно в то время подсудимый впервые пожаловался на импотенцию. Оба события в совокупности рисуют очень тревожную психологическую картину.

– Поясните.

– Видите ли, он также продемонстрировал полное отсутствие человеческого тепла. Ему недоставало того, что мы привыкли называть «добротой». В то время ответы мистера Мерфи по тесту Роршаха вообще не содержали элементов, обозначающих нечто живое. Другими словами, он был зациклен на смерти. Я принял во внимание как бездушную натуру, зацикленную на смерти, так и сексуальное расстройство.

Келексел вытаращился на сцену. О ком шла речь? Бездушная натура, зацикленная на смерти, и сексуальные расстройства? Он внимательно присмотрелся к Мерфи. Подсудимый сидел, сгорбившись за столом, уперев глаза в пол.

Бонделли разгладил усы и сверился со своими записями.

– Какова была суть вашего заключения для Службы пробации, доктор? – спросил он, глядя на судью Гримма.

– Я предупредил, что, если не произойдет радикальных перемен, пациент на грани психотического срыва.

Все еще не глядя на Терлоу, Бонделли спросил:

– А в чем может выражаться психотический срыв, доктор?

– Например, в порыве страсти жестоко заколоть кинжалом близкого человека – это психотический срыв.

Судья Гримм сделал пометку у себя в бумагах. Присяжная, сидевшая с правого края, хмуро уставилась на Бонделли.

– Значит, вы предсказали это преступление? – уточнил он.

– По сути, да.

Окружной прокурор обвел глазами присяжных, покачал головой и, наклонившись, что-то прошептал своему помощнику.

– Какие действия были предприняты в результате вашего заключения? – спросил Бонделли.

– Насколько мне известно, никаких.

– Как же так?

– Полагаю, люди, читавшие отчет, недооценили опасности положения.

– Вы пытались кому-либо объяснить, насколько все серьезно?

– Я поделился своими опасениями с несколькими сотрудниками Службы пробации.

– И даже тогда никаких мер предпринято не было?

– Мне дали понять, что такой важный общественный деятель, как мистер Мерфи, не может представлять опасности и что я скорее всего ошибся.

– Ясно. А лично вы не пытались как-то помочь подзащитному?

– Я постарался приобщить его к религии.

– Безуспешно?

– Совершенно верно.

– Как давно вы в последний раз обследовали подзащитного?

– В прошлую среду. Это был мой второй тест после его ареста.

– И к какому же выводу вы пришли?

– Я определил его состояние как параноидальное.

– Мог ли он отдавать себе отчет о характере и последствиях своих действий?

– Нет, сэр. В его психическом состоянии никакие соображения законности или нравственности значения не имели.

Бонделли оглянулся и пристально посмотрел на окружного прокурора.

– У меня все, доктор, – сказал он.

Окружной прокурор провел пальцем по ровно подстриженной челке, заглянул в свои записи.

Келексел, с трудом разобравшись в тонкостях происходящего, задумчиво кивнул. У дикарей, очевидно, существовали зачатки правовой системы и понятия о справедливости. Все на очень примитивном уровне, однако достаточно, чтобы напомнить ему о собственной вине. «Рут потому мне ее показывает? – недоумевал он. – Намекает, что и меня следует наказать?» Келексела, как волной, накрыло чувство стыда. Рут будто заставила его предстать перед судом, будто он сам находился в зале суда. Келексел вдруг явственно почувствовал себя на месте ее отца, эмоции которого щедро передавала микросенсорная сетка пановида.

Мерфи едва сдерживал гнев – неистовый и направленный на Терлоу, который все еще занимал место свидетеля.

«Я должен уничтожить этого иммутанта!» – кипел, вторя ему, Келексел.

Ракурс пановида слегка сдвинулся, так что в центре оказался окружной прокурор. Парет встал и, опираясь на трость, проковылял к Терлоу. Его тонкие губы были сложены в чинную гримасу, но из глаз сочилась ненависть.

– Мистер Терлоу, – сказал он, намеренно избегая слова «доктор». – Верно ли я понял, что, по-вашему, в ночь, когда подсудимый убил свою жену, он был не в состоянии отличить дурное от хорошего?

Терлоу снял очки. Без них его серые глаза казались беззащитными. Он протер стекла, вернул очки на место и опустил руки на колени.

– Да, сэр.

– И вы пользовались в общем теми же тестами, что и доктор Вейли и другие согласные с ним эксперты?

– Да, практически теми же: чернильные пятна, сортировка шерсти и тому подобное.

Парет сверился со своими записями.

– Вы слышали, как доктор Вейли засвидетельствовал, что во время совершения преступления с юридической и медицинской точек зрения подсудимый был совершенно здоров.

– Я слышал его показания, сэр.

– А вам известно, что доктор Вейли раньше работал психиатром при полиции Лос-Анджелеса и принимал участие в Нюрнбергском процессе в составе Армейского медкорпуса?

– Я в курсе профессиональных заслуг доктора Вейли.

Голос Терлоу звучал так одиноко и незащищенно, что на мгновение Келексел невольно проникся к аборигену симпатией.

– Видишь, что они с ним делают? – спросила Рут.

– Какое это имеет значение? – отозвался Келексел и в тот же миг понял, как много значит судьба Терлоу. Этот врачеватель знал, что обречен, однако не отступался от своих принципов. В помешательстве Мерфи сомневаться не приходилось – Фраффин позаботился о нем ради своей цели.

«И этой целью был я», – подумал Келексел.

– То есть вы слышали, – продолжил Парет, – что медицинское свидетельство этого эксперта исключает любую возможность органического повреждения мозга? Вы слышали, как компетентные медики засвидетельствовали отсутствие у подсудимого, теперь или в прошлом, маниакальных наклонностей или каких-либо иных признаков того, что подходит под юридическое определение невменяемости?

– Да, сэр.

– Как же вы объясните тот факт, что сами пришли к выводу, противоречащему мнениям высококвалифицированных специалистов?

Терлоу уперся обеими ногами в пол, вцепился руками в подлокотники стула и качнулся вперед.

– Очень просто, сэр, – сказал он. – В психологии и психиатрии компетентность обычно оценивается по результатам. В данном случае я отстаиваю свое мнение на том основании, что предсказал это преступление.

Лицо прокурора потемнело.

Келексел услышал шепот Рут:

– Анди, ох Анди… О, Анди…

От ее шепота в груди больно защемило, и он прошипел:

– Замолчи!

Парет вновь сверился с записями и спросил:

– Вы психолог, а не психиатр, верно?

– Я клинический психолог.

– А в чем заключается разница между психологом и психиатром?

– Психолог – это специалист в области поведения людей, не имеющий медицинской квалификации. И…

– И вы не согласны с теми, кто эту квалификацию имеет?

– Как я уже сказал…

– Ну да, ваше так называемое предсказание. Я ознакомился с отчетом, мистер Терлоу, и хочу спросить вас вот о чем: правда ли, что ваше заключение сформулировано в таких терминах, которые можно истолковать по-разному, другими словами, что оно неоднозначно?

– Неоднозначным оно может показаться лишь тому, кто не знаком с термином «психотический срыв».

– Ну и что же такое психотический срыв?

– Крайне опасный отрыв от реальности, приводящий к актам насилия, подобный тому, о котором мы говорим.

– Но если бы подсудимый оправился от предполагаемой вами болезни и не совершил никакого преступления, могло бы ваше заключение быть истолковано как предсказание и такого развития событий?

– Только при условии внятного объяснения причин выздоровления.

– Тогда позвольте вас спросить: может ли насилие быть вызвано иными причинами, нежели психоз?

– Разумеется, но…

– Верно ли, что термин «психоз» не имеет четкого определения?

– Да, мнения на этот счет расходятся.

– Расходятся так же, как услышанные здесь свидетельства?

– Да.

– То есть у любого акта насилия может быть иная причина, чем психоз?

– Конечно, – Терлоу покачал головой. – Но при бредовом расстройстве…

– Бредовом? – зацепился за слово Парет. – Что такое бред, мистер Терлоу?

– Это своего рода внутренняя неспособность адекватно воспринимать реальность.

– Реальность, – повторил прокурор. И еще раз: – Реальность. Скажите, мистер Терлоу, вы верите обвинениям подсудимого в адрес его жены?

– Нет!

– Но окажись обвинения правдой, вы бы изменили свое мнение по поводу «бредового расстройства»?

– Мое мнение основано на…

– Да или нет, мистер Терлоу? Отвечайте на вопрос!

– Я и отвечаю! – Доктор откинулся назад, сделал глубокий вздох. – Вы пытаетесь запятнать репутацию беззащитной…

– Мистер Терлоу! Мои вопросы служат для выяснения обоснованности обвинений в адрес подсудимого, насколько позволяют факты. Я согласен, что ничего нельзя доказать или опровергнуть посмертно, но так ли уж они неоправданны?

Терлоу с усилием сглотнул.

– Разве они оправдывают убийство, сэр?

Лицо прокурора потемнело. Он заговорил глухим, зловещим голосом:

– Прекратите придираться к словам, мистер Терлоу. И будьте добры, расскажите суду, связывают ли вас с членами семьи подсудимого иные отношения помимо… терапевтических?

Терлоу впился пальцами в подлокотники стула, костяшки побелели.

– Что вы имеете в виду? – еле слышно спросил он.

– Вы были одно время помолвлены с дочерью подсудимого?

Терлоу молча кивнул.

– Отвечайте, – потребовал Парет. – Да или нет?

– Да.

Бонделли вскочил, метнул взгляд на Парета и обратился к судье:

– Ваша честь, я протестую! Вопрос не имеет отношения к рассматриваемому делу.

Парет медленно развернулся, опираясь на трость, и произнес:

– Ваша честь, присяжные имеют право ознакомиться со всеми факторами, повлиявшими на мнение данного эксперта.

– Каковы ваши намерения? – Судья Гримм посмотрел поверх Парета на присяжных.

– Дочь подсудимого не может дать свидетельских показаний, ваша честь. Она исчезла при загадочных обстоятельствах в одно время со смертью ее мужа. А свидетельствующий эксперт находился в непосредственной близости, когда муж…

– Я протестую, Ваша честь! – Бонделли стукнул по столу кулаком.

Поджав губы, судья Гримм перевел взгляд сначала на сидевшего к нему в профиль Терлоу, потом на прокурора.

– То, что я скажу, ни в коей мере не выражает моего отношения к свидетельским показаниям доктора Терлоу. Но в качестве признания его квалификации хочу отметить, что в рассматриваемом деле он фигурирует как судебный психолог. Поэтому ему дозволительно высказывать суждения, не совпадающие с мнениями других компетентных свидетелей. Такова привилегия экспертных показаний. Решение о том, каких экспертов считать наиболее надежными, принимается присяжными. Жюри присяжных вправе принять такое решение исключительно на основании экспертной квалификации свидетелей. Возражение принято.

Парет пожал плечами. Он шагнул к Терлоу, явно намереваясь что-то сказать, но передумал и произнес:

– Прекрасно. Вопросов больше нет.

– Свидетель может вернуться на место, – сказал судья.

Рут щелкнула переключателями пановида. В гаснущем свете сцены Келексел увидел, как на губах Джо Мерфи играет едва заметная усмешка.

Что ж, подумал Келексел и тоже улыбнулся, не все потеряно, раз даже жертвы забавляются своим положением.

Заметив на лице Келексела улыбку, Рут сдержанно и бесстрастно произнесла:

– Будь проклята каждая секунда твоей проклятой вечности.

Инспектор моргнул.

– Ты такой же сумасшедший, как и мой отец, – сказала она. – Говоря об отце, Анди описал тебя. – Она вновь развернулась лицом к пановиду. – Полюбуйся на себя!

У Келексела перехватило дыхание. Рут принялась с такой силой выкручивать ключи и так остервенело стучать по клавишам, что пановид заскрежетал.

«Оттащить бы ее от устройства, – подумал Келексел, страшась того, что она собиралась показать. – Полюбуйся на себя?» – недоумевал он. Мысль ужасала: хемов не могло быть видно в пановиде!

На сцене высветился рабочий кабинет Бонделли с большим письменным столом и витражными стеклами шкафов, в которых красовались бордовые корешки юридических книг с золотым тиснением. Бонделли сидел за столом с карандашом в правой руке. Он просунул карандаш сквозь пальцы, потом постучал кончиком, на котором был ластик, по столу. На полированной поверхности остались следы от резинки.

Напротив него, за кипой разбросанных по столу бумаг, сидел Терлоу. В левой руке он сжимал свои массивные очки и размахивал ими, как профессор указкой.

– Система бреда – вроде маски, – говорил Терлоу. На его шее то появлялись, то исчезали жилы. – Под этой маской Мерфи хочет, чтобы его признали вменяемым, хотя и знает, что это грозит смертным приговором.

– Нелогично, – пробормотал Бонделли.

– А то, что нелогично, доказать труднее всего, – сказал Терлоу. – Это сложно выразить словами, понятными тем, кто не сталкивался с подобными вещами. Но если иллюзорную систему Мерфи разрушить, если проникнуть в нее и сломать изнутри, то это будет равносильно тому, как если бы обычный человек в одно прекрасное утро проснулся не в той кровати, в которой заснул, в незнакомой комнате с незнакомой женщиной, утверждающей: «Я твоя жена!», и незнакомые дети называли бы его папой. Он был бы погребен под развалинами своих представлений о жизни.

– Полный отрыв от реальности, – прошептал Бонделли.

– Реальность с точки зрения объективного наблюдателя не имеет значения, – сказал Терлоу. – До тех пор, пока Мерфи придерживается своих бредовых наваждений, он защищен от психологического эквивалента самоуничтожения. То есть, по сути, он боится смерти.

– Боится смерти? – поразился Бонделли. – Так ведь ему как раз грозит…

– Это две разные вещи. Мерфи гораздо меньше пугает реальная смерть в газовой камере, чем та, что его ожидает, если рухнет мир иллюзий.

– Неужели он не понимает разницы?

– Нет.

– Но это безумие!

На этот раз удивленным выглядел Терлоу.

– Разве не о том и речь?

Бонделли в сердцах бросил карандаш на стол.

– А если его признают нормальным?

– Тогда он будет убежден, что ему до последнего удалось сохранить контроль. Для него безумие означает потерю контроля. Осознание, что он не великая, могущественная личность, хозяин своей судьбы.

– Такое, пожалуй, в суде не докажешь, – сказал Бонделли.

– И уж тем более не в нашем городе и не сейчас, – отозвался Терлоу. – Именно это я и пытаюсь втолковать тебе с самого начала. Ты знаком с Вонтманом, моим соседом с южной стороны? У меня во дворе растет ореховое дерево, и одна ветка свисала на его участок. Он всегда собирал с нее орехи, мы на эту тему шутили. Вчера он спилил ту ветку и бросил мне в сад, потому что я свидетельствовал в защиту Мерфи.

– Бред какой-то!

– Нынче бред стал нормой, – покачал головой Терлоу. – В обычных обстоятельствах Вонтман совершенно адекватен. Однако дело Мерфи – преступление на сексуальной почве, и в подсознании людей оно взбудоражило осиное гнездо чувств – вины, страха, стыда, – с которыми они справиться не в силах. Мой сосед – единичное проявление массового психоза, случившегося у всего города.

Терлоу надел очки и в упор посмотрел на зрителей пановида.

– У всего города, – прошептал он.

Рут, точно слепая, протянула руку и выключила пановид. Пока гас свет, Терлоу продолжал на нее смотреть.

«Прощай, Анди, – подумала она. – Милый Анди. Бедный Анди. Я тебя больше никогда не увижу».

Келексел резко развернулся и стремительно пересек комнату. Оттуда он устремил взгляд на Рут, проклиная тот день, когда впервые ее увидел. «Во имя Безмолвия! – сокрушался он. – Почему я ей покорился?»

Слова Терлоу все еще звучали в его ушах: «Величие! Смерть!»

Чем же так притягивали эти смертные, как завладевали мыслями и чувствами, что от них невозможно было отделаться? На Келексела нахлынула дикая, неведомая доселе ярость.

«Да как она смеет приравнивать меня к своему отцу? Как смеет лелеять мысль о своем жалком местном самце, когда у нее есть я?»

До него донеслись всхлипывания Рут. Ее плечи вздрагивали. Он понял, что, вопреки воздействию манипулятора, она плачет, и окончательно рассвирепел.

Медленно повернувшись в кресле пановида, Рут посмотрела на него. Ее лицо было перекошено от горя.

«Живи вечно! – прошипела она. – И пусть твое преступление гложет тебя изо дня в день!»

В ее глазах сверкнула ненависть.

Келексел отшатнулся. «Откуда ей известно о моем преступлении? – пронеслось в уме. И тут же на выручку пришла ярость. – Ее растравил тот иммутант! Я покажу ей, во что хем способен превратить ее любовника!»

Келексел рывком выкрутил рычаг манипулятора под накидкой. Резкий скачок мощности вжал Рут в кресло, ее тело на мгновение напряглось и затем обмякло. Она лишилась чувств.

17

Сердитым размашистым шагом Фраффин вышел на посадочную платформу корабля. По`лы длинного плаща путались между изогнутыми ногами. За линиями защитного поля, напоминающими лапы паука, переливались темно-зеленые глубины моря. Вдоль серого пандуса выстроилась шеренга из десяти флаттеров, готовых отчалить по первому приказу, чтобы проверить состояние «чудесной войнушки» – вдруг ее еще можно спасти. В воздухе висел едкий запах влажного озона, отчего защитные слои кожи Фраффина стянулись, подчиняясь предохранительному рефлексу.

Наверху, на поверхности планеты, его ждали истории, расцветавшие одна за другой в невиданном доселе изобилии. Только если информация о Келекселе – правда… Нет, не может быть. Это не поддается никакой логике.

Фраффин замедлил шаг у диспетчерской, где у желтого «рыбьего глаза» дежурил технический директор Латт. Вид массивной, приземистой фигуры помощника немного успокоил режиссера. Квадратное лицо Латта склонилось над желтым глазом.

Латт был искусным мастером своего дела, и Фраффину вспомнилось высказывание Катона: «Бойтесь владык, чьи рабы искусны». Ах, вот ведь абориген, достойный уважения – Катон Старший. Фраффин вспомнил его карфагенских врагов, двух царей, смотревших с цитадели Бирса вниз на внутреннюю гавань. «Достойная жертва, правильные мысли, лучшие боги – вот что приносит победу». Тоже слова Катона.

Но Катон мертв, его жизнь увязла в бесконечном безвременном водовороте памяти хемов. Он мертв, как и те два царя.

«Информация о Келекселе наверняка ошибочна», – подумал Фраффин.

Один из пилотов подал знак Латту. Тот резко выпрямился. Настороженный взгляд техдиректора мигом лишил режиссера последней надежды на спокойствие.

«Он чем-то напоминает Катона, – подумал Фраффин, останавливаясь в трех шагах от Латта. – То же строение лица. Да, мы оставили по себе слишком заметный след на этой планете».

Фраффину внезапно стало зябко, и он плотнее закутался в плащ.

– Достопочтенный режиссер, – поклонился Латт.

«Ишь какой обходительный!» – подумал Фраффин и сказал:

– Я только что получил тревожное уведомление касательно инспектора.

– Какого инспектора?

– Келексела, болван!

Латт провел языком по губам. Взгляд метнулся по сторонам, затем остановился на Фраффине.

– Он… он сказал, что имеет от вас разрешение… с ним в капсуле была аборигенка… она… В чем дело?

Фраффин не сразу взял себя в руки. В теле глухо пульсировала каждая клеточка, каждое прожитое мгновение. Ох уж эта планета и ее создания! Каждый миг, проведенный с ними, накатывал и отпускал, прожигая сознание. Он ощущал себя моллюском на гребне волны Вселенной. Внутри него рушилась история, а он помнил лишь эпохи своего преступления.

– Значит, инспектор нас покинул? – спросил Фраффин, не без гордости отметив, как спокойно прозвучал его голос.

– Совсем ненадолго, – пролепетал Латт. – Он сказал, ненадолго. – Директор нервно дернул головой. – Я… Все говорят, он попался в ловушку. С ним была его аборигенка. Без сознания! – Латт уцепился за эту мысль как за важную новость. – Аборигенка в его иглолете была без сознания! – На губах Латта заиграла хитрая ухмылка. – Келексел сказал, что так она покладистее.

У Фраффина пересохло во рту.

– Он не сказал, куда направляется?

– На поверхность. – Латт поднял большой палец.

Режиссер машинально поднял глаза, отметив про себя бородавчатую кожу директора, и поразился тому, сколько ужасных сценариев может скрываться за таким обыденным жестом.

– В собственном иглолете? – спросил Фраффин.

– Да, сказал, ему так привычнее, – ответил Латт.

В глазах Латта мелькнул испуг. Ровный голос и внешнее спокойствие режиссера не могли скрыть истинную цель его вопросов – а Латту хватило уже и одной вспышки гнева.

– Он заверил, что получил у вас разрешение, – прохрипел техдиректор, – что это тренировочный полет для будущего, когда у него будет собственный кино… – Он осекся, заметив недобрый огонь в глазах Фраффина, но все же продолжил: – Сказал, что хочет развлечь свою питомицу.

– Которая была без сознания? – переспросил Фраффин.

Латт еле заметно кивнул.

«Почему она без сознания? – гадал Фраффин. В нем зашевелилась надежда. – Да куда он денется? Он у нас в кармане! Глупо было паниковать».

Желтый глаз диспетчерского селектора дважды мигнул, переключился на красный и, натужно загудев, высветил перед ними голову Инвик. На круглом лице корабельного хирурга застыло выражение крайней озабоченности. Взгляд был прикован к Фраффину.

– Вот ты где! – Ее глаза метнулись к Латту, затем к платформе за их спинами и снова уставились на режиссера. – Он улетел?

– Прихватив с собой аборигенку, – отметил Фраффин.

– Он не омолодился! – выпалила Инвик.

На добрую минуту Фраффин потерял дар речи.

– Но ведь все другие… он… ты… – Внутри вновь начал глухо отстукивать пульс.

– Да, другие сразу бежали к Омолодителю, – кивнула Инвик. – Поэтому я предположила, что инспектор обратился к ассистенту или обслужил себя сам. Вроде тебя! – Она едва сдерживалась. – Как же иначе? Вот только все его шаги записаны в Архивах. Келексел не омолаживался!

Фраффин почувствовал сухой ком в горле. Немыслимо! Все внутри замерло, точно он прислушался к движению солнц, лун и планет, о которых его сородичи едва вспоминали. Не омолодился! Сколько времени… времени…

Он услышал собственный хриплый шепот:

– Прошло уже по крайней мере…

– Меня предупредил помощник, который недавно видел его с той самкой, – сказала Инвик. – Келексел заметно сдал.

У Фраффина перехватило дыхание. Грудь сдавило. Не омолодился! Что, если Келексел уничтожил все следы присутствия той аборигенки… Невозможно! На кинокорабле сохранилась полная запись их связи. Но если Келексел стер…

Латт потянул Фраффина за плащ. Режиссер в гневе рявкнул:

– Что еще?

Директор отшатнулся, глядя на Фраффина снизу вверх.

– Достопочтенный режиссер, сообщение по интеркому… – Латт тронул приемник, встроенный в шейный позвонок. – Судно Келексела замечено на планете.

– Где?!

– В родном городе той аборигенки.

– Его еще видно?

Фраффин затаил дыхание.

Латт прислушался, покачал головой.

– Иглолет пролетел мимо поста без маскировки. Заметивший дежурный осведомился о причине нарушения правил безопасности, но не получил ответа и потерял его из виду.

«Он на планете», – подумал Фраффин и приказал:

– Срочно бросайте все дела! Задействуйте всех пилотов. Найдите мне иглолет! Найдите его!

– Что с ним потом делать?

– Аборигенка, – подсказала Инвик.

Фраффин метнул взгляд на бестелесную голову, висящую над селектором, и вновь уставился на Латта.

– Да, аборигенка. Пусть ее заберут и доставят сюда. Она – наша собственность. А с Келекселем мы договоримся. Никаких глупостей, ясно? Доставь ее мне.

– Если смогу, достопочтенный режиссер.

– Уж постарайся, – грозно сказал Фраффин.

18

Терлоу проснулся от первого щелчка будильника и выключил его прежде, чем тот зазвонил. Он сел на кровати, борясь с отвращением к предстоящему дню. В больнице его ждал ад. Вейли пустил в ход все свое влияние и теперь не остановится, пока… Терлоу сделал глубокий вдох. Он понимал: его дожмут, и он уволится.

К такому же решению подталкивали и сограждане – поступали анонимки с угрозами, злобные телефонные звонки. Доктор стал изгоем.

На этом фоне неожиданным контрастом выделялось поведение судебных профессионалов, таких как Парет и судья Виктор Веннинг Гримм. Их отношение к нему в суде и за его пределами, по-видимому, помещалось в тщательно изолированных друг от друга отсеках сознания.

– Все уляжется, – говорил Гримм. – Надо просто переждать.

А Парет:

– Ничего не поделаешь, Анди. Где-то выиграл, где-то проиграл.

Терлоу толком не знал, испытывают ли они по поводу смерти Мерфи хоть какие-то эмоции. Парет получил приглашение на казнь, и в суде поговаривали, что он никак не мог определиться на этот счет. В конце концов здравый смысл восторжествовал – коллеги отсоветовали, объяснив, что его появление может быть истолковано мстительностью.

«А я-то зачем пошел? – спрашивал себя Терлоу. – Испить чашу страданий до дна?»

На самом деле он знал, что, уступив полушутливой просьбе осужденного «посмотреть, как я умру», надеялся проверить, увидит ли вновь странных наблюдателей в летательном аппарате.

И они – или оптический обман – там были.

«Они настоящие? Они мне не чудятся? – вертелось у него в голове и неизменно сопровождалось вопросом: – Где ты, Рут?»

Ему казалось, что, вернись она с правдоподобным объяснением своего исчезновения, галлюцинации сразу прекратятся.

Мысли вновь вернулись к казни. Такое воспоминание за выходные не сотрешь. В голове прочно засели звуки – лязг металла, шарканье ног, – когда охрана подвела Мерфи к месту казни.

Перед мысленным взором Терлоу предстали остекленевшие глаза приговоренного к смерти. Мерфи больше не выглядел толстяком – тюремная роба висела на нем, как на вешалке. Он передвигался с трудом, подволакивая одну ногу. Впереди шел священник в черной сутане и пел зычным голосом, который то и дело сбивался на подвывания.

Когда процессия остановилась, публика замерла, затаив дыхание. Все взгляды обратились к палачу. Высокий, деловой, с услужливым лицом, как у бакалейщика, он стоял перед обитой резиной дверью в маленькую зеленую комнату с глазками-иллюминаторами.

Взяв Мерфи за руку, палач помог ему перешагнуть через порог. Следом вошли один из охранников и священник. Со своего места Терлоу мог видеть всю комнату и слышать их разговор.

Охранник обернул вокруг левой руки Мерфи ремешок и велел сесть поглубже.

– Подвинь руку, Джо. Чуть дальше сюда. – Он затянул ремешок. – Не жмет?

Мерфи мотнул головой. В его по-прежнему остекленевшем взгляде читался страх загнанного зверька.

Палач обратился к охраннику:

– Может, останешься, Эл? Подержишь его за руку.

Мерфи внезапно очнулся и отчетливо произнес:

– Лучше оставаться в повозке с мулами.

Ошарашенный Терлоу отвел взгляд. Он не раз слышал эту фразу от Рут – семейная присказка, смысл которой понятен лишь узкому кругу посвященных. Произнесенная теперь Мерфи, фраза стала связующим звеном между отцом и дочерью, разорвать которое ничто не могло.

После этого наступила банальная развязка.

Терлоу вздохнул, спустил ноги с кровати и ступил на холодный пол. Сунул ноги в тапочки, накинул халат и подошел к окну. Из него открывался вид, ради которого двадцать пять лет назад его отец и приобрел этот дом.

Утренний свет больно ударил по глазам, они заслезились. Терлоу взял с тумбочки затемненные очки, надел их и подрегулировал линзы, пока боль не отпустила.

Над долиной начиналось обычное утро, между секвойями стелился туман, который часам к одиннадцати часто рассеивался. На ветке дуба чуть поодаль сидели и каркали два ворона, зовя невидимых сородичей. С листа акации прямо под окном скатилась капля росы.

За деревом что-то шевельнулось. Терлоу всмотрелся – цилиндрический предмет футов тридцати в длину поравнялся с верхушкой дуба, спугнув воронов. Они полетели прочь, пронзительно каркая.

«Птицы их видели! – понял Терлоу. – Значит, это не галлюцинация!»

Объект рывком метнулся влево и растворился в утренней дымке. Почти тут же мимо промчалась эскадрилья из воздушных скафов и дисков и скрылась в облаках.

Во внезапно наступившей тишине раздался дребезжащий голос:

– Ты – тот самый абориген.

Терлоу резко обернулся – на пороге спальни возникло странное видение: приземистая кривоногая фигура в зеленой накидке и трико; над квадратным лицом темнела копна волос, серебристую кожу прорезало широкое отверстие рта. Глаза существа лихорадочно блестели из-под нависших бровей.

Рот пришельца открылся, и из него задребезжал все тот же голос:

– Мое имя – Келексел.

Терлоу оцепенел. «Карлик? Психопат?» Видение не укладывалось в голове.

Келексел метнул взгляд в окно. Забавно, как свора Фраффина ринулась в погоню за пустым иглолетом. Разумеется, автопилот не сможет долго дурачить преследователей, но когда они поймут свою ошибку, будет поздно. Мертвых не воскресишь.

Придется Фраффину ответить и за это… и за свое преступление.

Нахлынувшая гордость укрепила решимость Келексела. Он хмуро смотрел на Терлоу и думал: «Я выполняю свой долг. Рут скоро очнется и выйдет на наши голоса. Тогда она станет свидетельницей моего неслыханного триумфа и будет польщена, что приглянулась хему».

– Я следил за тобой, врачеватель, – сказал он вслух.

В уме Терлоу мелькнула мысль: «Психопат, задумавший меня убить из-за моих показаний в суде?»

– Как вы проникли в дом? – спросил Терлоу.

– Для хема это проще простого, – ответил Келексел.

В душу Терлоу закралось кошмарное подозрение, что посетитель как-то связан с летающими объектами, которые наблюдали за ними раньше…

«Что значит «хем»?» – подумал он и спросил:

– Как именно вы за мной следили?

– Вся ваша жизнь записана… – Келексел с досадой махнул узловатой рукой, подыскивая нужное слово. До чего же сложно общаться с этими примитивными существами! – Наподобие ваших сериалов. Только гораздо совершеннее. Мы воздействуем на зрителей с помощью эмпатической стимуляции, вызывающей в них ощущения непосредственных участников воспроизводимых событий.

Терлоу откашлялся. Он смутно улавливал смысл слов, замечая нарастающее внутри беспокойство. Наконец он с трудом выговорил:

– Не иначе как технологическая новинка.

– Новинка? – усмехнулся Келексел. – Да эта технология древнее вашей галактики!

«Точно псих, – решил Терлоу. – Что ж, они вечно преследуют психологов?»

Тут он вспомнил про воронов. Никакие логические уловки не могли изменить тот факт, что птицы видели ту… штуку. Он вновь поймал себя на мысли: «Что значит «хем»?»

– Ты мне не веришь, – сказал Келексел. – Не желаешь мне верить.

Он почувствовал, как расслабляется, – по телу словно разлился горячий нектар. А это довольно забавно! Какое удовольствие, должно быть, испытывали когда-то люди Фраффина, стращая этих дикарей. Гнев и ревность, которые он заочно питал к врачевателю, начали рассеиваться.

Терлоу нервно сглотнул. Разум подталкивал его к совершенно немыслимым выводам.

– Если я вам поверю, – сказал он, – то мне придется признать, что вы… ну, вроде как…

– Пришелец из другого мира?

– Да.

Келексел расхохотался.

– Ты смотри! Да я тебя до смерти напугал! Раз, и все! – И он щелкнул пальцами.

Привычный человеческий жест никак не вязался с нечеловеческим видом карлика. Отметив это про себя, доктор глубоко вздохнул и присмотрелся к незваному гостю: нелепая накидка, обтягивающее трико, странно торчащие уши.

«Накидку можно было раздобыть у театрального костюмера. А сам он точно карликовая версия Белы Лугоши[33]. Ростом от силы четыре фута».

Внезапно Терлоу охватил панический страх перед странным существом.

– Зачем вы пришли? – воскликнул он.

«Зачем я пришел?» У Келексела не было готового ответа. Он вспомнил о капсуле в соседней комнате, где без сознания лежала Рут, готовая сношаться с этим Терлоу. В груди полыхнула ревность.

– Возможно, я пришел поставить тебя на место. Я мог бы забрать тебя с собой и подняться над вашей глупой планетой так высоко, что ты поймешь, до какой степени вы ничтожны!

«Ему лучше не перечить», – решил Терлоу, а вслух сказал:

– Ладно. Допустим, это не просто неудачная шутка и ты действительно…

– Не смей говорить, что хем неудачно пошутил!

Тон Келексела не оставлял сомнений в его жестокости.

«Имеет ли он отношение к исчезновению Рут? – лихорадочно соображал Терлоу, усилием воли заставляя себя дышать ровно. – Вдруг он из тех существ, которые ее забрали, которые шпионили за мной, наблюдали смерть бедняги Джо Мерфи, которые…»

– Мое появление здесь нарушает самые незыблемые законы нашего общества, – сказал Келексел. – Решение поражает меня самого.

Терлоу не спеша снял очки, взял с тумбочки носовой платок, протер стекла и опять водрузил очки на нос.

«Его надо разговорить. Нельзя останавливаться. Болтовня дает выход агрессии».

– Что значит «хем»? – спросил Терлоу.

– Вижу, у тебя здоровое любопытство, – сказал Келексел и принялся рассказывать о хемах, их могуществе, бессмертии, о кинокораблях.

О Рут по-прежнему ни слова. Спросить Терлоу не отваживался.

– Зачем вы пришли ко мне? Ведь я могу про вас рассказать.

– Вряд ли, – ответил Келексел. – Если и попробуешь, то кто тебе поверит?

Угроза в словах пришельца не оставляла сомнений. Если Келексел действительно тот, за кого себя выдает, дело плохо. Кто способен противостоять инопланетному существу? Терлоу живо вообразил, как чувствовали себя туземцы Сэндвичевых островов[34] перед железной пушкой.

– Зачем вы здесь? – повторил он.

«Опять этот противный вопрос!» – с досадой подумал Келексел. Он на мгновение растерялся. Откуда такая настойчивость? Вдруг этот врачеватель, хоть и примитивный, обладает какими-то сверхъестественными познаниями?

– Мне могут пригодиться твои знания, – ответил он.

– Мои знания? Если у вас настолько продвинутая цивилизация, что вы…

– Об этом судить мне, – оборвал его Келексел. – Авось что-нибудь окажется полезным.

«Зачем он здесь? – вертелось в голове Терлоу. – Если он тот, за кого себя выдает… Для чего?»

Обрывки фраз пришельца начали выстраиваться в его сознании в некую систему. «Бессмертные. Кинокорабль. Погоня за развлечениями. Главный враг – скука. Бессмертные. Бессмертие… Скука!»

Пристальный взгляд Терлоу начинал действовать Келекселу на нервы.

– Сомневаешься, в здравом ли ты уме? – высокопарно спросил он.

– Да ты сам сомневаешься, – догадался Терлоу. – И пришел убедиться, что не свихнулся, верно?

Доктор пожалел о своих словах в тот же миг, как они слетели с языка.

– Как ты смеешь! – взорвался Келексел. – В моей цивилизации заботятся о здравомыслии всех хемов! Порядок нейронного состояния каждого обеспечивается первичными установками сети Тиггиво в момент, когда младенец получает дар бессмертия.

– Сети Тигги… чего? – переспросил Терлоу. – Это… какой-то механизм?

– Механизм? Ну, в общем… да.

«Боже праведный! – подумал Терлоу. – Он что, пытается заинтересовать меня очередным прибором для психоанализа? Это у них рекламная кампания такая?»

– Наша сеть связывает всех хемов, – продолжал Келексел. – Мы сиды[35], если тебе так проще. Мы – единое целое. Поэтому нам доступны такие глубины понимания, которые тебе, жалкое создание, и не снились. У вас нет ничего подобного, и потому ты слеп.

Терлоу даже обиделся. Этот дурень вообще понимает, что имеет дело с психологом?.. Подавив в себе раздражение, которому все равно не мог дать выход, доктор сказал:

– Слеп? Допустим. Но не настолько, чтобы не знать, что любой механизм для психоанализа – никчемная дребедень.

– Никчемная дребедень? – искренне удивился Келексел. – Наша сеть? Ты хочешь сказать, что и без того способен понять других?

– Причем довольно неплохо, – ответил Терлоу.

Келексел шагнул в комнату и приблизился, не спуская глаз с психолога. Судя по всему, абориген не просто бахвалился, а в самом деле понимал своих сородичей. Но способен ли он разгадать их, хемов?

– Что ты можешь сказать обо мне?

Терлоу всмотрелся в странно напрягшееся, как перед дракой, лицо. Хотя вопрос прозвучал вызывающе, в нем слышалась мольба. Ответ не должен быть резким.

– Я думаю, – как можно благожелательнее сказал он, – ты так долго играл роль, что практически сросся с нею.

«Играл роль?» – поразился Келексел, вспоминая, нет ли у этого выражения другого смысла. На ум ничего не пришло.

– Наша сеть застрахована от человеческих ошибок.

– Каким надежным тогда должно быть ваше будущее, – усмехнулся Терлоу. – Каким определенным. Зачем же ты здесь?

«Действительно, зачем?» – вновь задумался Келексел. Теперь он отчетливо понимал, что найденные причины были всего-навсего оправданиями. Теперь он жалел о своем решении, чувствуя себя беззащитным перед Терлоу.

– Бессмертный хем не обязан ни перед кем отчитываться.

– А ты и правда бессмертен?

– Да!

Доктор поймал себя на том, что безоговорочно в это верит. Какая-то едва уловимая черта в личности пришельца не допускала притворства и обмана. И тут неожиданно Терлоу понял, зачем пришел Келексел. Оставалось только решить, как ему об этом сообщить.

– Бессмертный, – начал он, – я знаю, зачем ты здесь. Ты пресытился жизнью. Ты как скалолаз на отвесном утесе. Чем выше забираешься, тем дольше падать – но как притягивает пропасть! Ты здесь, потому что боишься нечаянно сорваться.

Внимание Келексела остановилось на слове «нечаянно».

– С хемом ничего «нечаянного» не происходит, – фыркнул он. – Мы разумные, социальные существа. Возможно, изначально разум и возник благодаря какой-то случайности, но все остальное не случайно. После того, как хема вынимают из резервуара, он сам определяет, что с ним происходит.

– Все строго по плану, – кивнул Терлоу.

– Разумеется!

– Совершенство и безупречность, – покачал головой Терлоу. – Однако совершенство безжизненно. Безупречно сидящий костюм бывает только на манекене. Жизнь безупречного человека становится похожей на эпитафию… которую к тому же опровергнут после его смерти.

– Мы не умираем!

Келексел даже повеселел. Как примитивно мыслит этот дикарь, его так просто одолеть в споре.

– Мы развитые, зрелые существа, которые…

– Вы вовсе не зрелые, – перебил его Терлоу.

Келексел уставился на психолога, вспомнив, что то же самое слышал от Фраффина.

– Мы используем вас для своих развлечений, – сказал он. – Мы косвенно проживаем вашу жизнь без того, чтобы…

– Ты пришел поиграть со смертью, – выпалил Терлоу. – Ты хочешь умереть – и в то же время боишься смерти!

Келексел стоял, как громом пораженный, не в силах произнести ни слова. «Да, вот зачем я здесь. А этот врачеватель видит меня насквозь».

Сам того не сознавая, он предательски кивнул.

– Ваш механизм – замкнутый круг, змея, проглотившая собственный хвост, – продолжал Терлоу.

На этот раз Келексел смог возразить:

– Мы живем вечно благодаря психологической безупречности сети!

– Психологической безупречности не существует, – усмехнулся Терлоу. – Вы себя обманываете.

– Мы настолько впереди вашего примитивного…

– Так зачем ты пришел искать помощи у примитивного?

Келексел затряс головой, почувствовав опасность.

– Ты понятия не имеешь, как работает сеть! Как ты можешь…

– Достаточно посмотреть на тебя, – перебил Терлоу. – И еще я знаю, что любое учение, имеющее в своей основе механическое устройство, – это замкнутый круг ограниченной логики. Истину нельзя загнать в рамки. Истина подобна лучам, которые обязательно прорвутся наружу и разойдутся во всех направлениях в бесконечном пространстве.

Келексел завороженно следил за движением губ Терлоу. С них будто стекали ядовитые слова. Он пуще прежнего пожалел о том, что пришел. Внутри нарастала паника, точно он стоял перед готовой вот-вот распахнуться дверью в жуткое никуда.

– По прошествии времени со всеми подобными учениями происходит любопытная вещь, – говорил Терлоу. – Ваша основополагающая философия начинает периодически отклоняться от первоначального курса. Поначалу ненамного. Отклонения почти незаметны. Вы убеждены, что все еще на верном пути. Но с каждым разом вы отходите все дальше и дальше, а новые теории для объяснения предыдущих становятся все более и более абсурдными.

– Наша система не знает изъянов, – возразил Келексел. – Твои умозаключения к нам не относятся.

– Старые успехи, основанные на старых принципах, вовсе не гарантируют новых успехов на основе новых принципов, – продолжал Терлоу. – Мы никогда ничего не достигаем. Мы лишь приближаемся к разным промежуточным состояниям. Все, что ты сказал об обществе хемов, выдает тебя с головой. Вы думаете, что ответили на все вопросы. Однако ты здесь. Ты не видишь выхода. Интуиция подсказывает тебе, что ты обречен бегать по кругу до бесконечности… пока не сорвешься.

– Мы не срываемся.

– Тогда зачем ты пришел ко мне?

– Я… я…

– Люди, пребывающие в замкнутой системе, напоминают вереницу гусениц. Они следуют за первой, по ее липкому следу. Но вот первая наползает на след последней – и вы в ловушке. След становится все шире, все более вязким по мере того, как вы продолжаете двигаться по одному и тому же замкнутому кругу. Ширина трассы убеждает вас, что вы на верном пути. Вы живете вечно! Вы бессмертны.

– Именно!

Заметив, что Келексел ловит каждое его слово, Терлоу перешел почти на шепот.

– Ваш путь всегда выглядит прямым. Вы видите лишь его маленький отрезок и не ощущаете поворотов. Вам он всегда кажется прямым.

– Ах, какой мудрый! – фыркнул Келексел. – Что же ты не смог защитить своего драгоценного психа Джо Мерфи?

Терлоу почувствовал ком в горле. «Зачем я препираюсь с этим существом? На какое слабое место он надавил, что я так завелся?»

– Ну, что молчишь? – не отставал Келексел.

Терлоу вздохнул.

– Очередной порочный круг, – произнес он. – Мы до сих пор, образно выражаясь, сжигаем евреев за то, что они разнесли чуму. В каждом из нас живут Каин и Авель. Мы забрасываем Мерфи камнями, потому что он олицетворяет те черты, которые мы в себе отвергаем. В нем было больше от Каина, чем от Авеля.

– У вас примитивные представления о добре и зле, – презрительно скривился Келексел. – Разве… истребление этого Мерфи было злом?

«О, Боже! – подумал Терлоу. – Добро и зло! Их природа и последствия!»

– Добро и зло здесь ни при чем, – сказал он вслух. – Люди реагируют на уровне подсознания. Это как… прилив, как ураган. Когда такое находит, то накрывает с головой!

Келексел окинул взглядом просто обставленную комнату, кровать, предметы на тумбочке… Фотография Рут! Как этот дикарь смеет хранить о ней память? А у кого на это больше права? Внезапно комната стала отвратительной, чужой. Захотелось убежать куда подальше.

– Ты надеялся найти здесь более совершенную философию, не сознавая, что все психологические философии заводят в тупик, как червоточина в древнем строении.

– Но вы… ты…

– Кому как не червю знать все о червоточинах?

Келексел облизал губы.

– Совершенство непременно где-то есть, – прошептал он.

– Где же? И в чем? Представь себе безупречную психологию и того, кто достиг в ней совершенства. Ты так будешь ходить по этому замкнутому безупречному кругу, пока однажды с ужасом не обнаружишь, что круг не безупречен! Он конечен!

Келексел отчетливо услышал тиканье часов на тумбочке.

– Вымирание, – продолжал Терлоу. – Вот где кончается твое совершенство, иллюзорность вечного рая. Доведенный до совершенства твоей психологией индивид по-прежнему остается внутри замкнутого круга… одинокий, – он кивнул в сторону задрожавшего Келексела, – и напуганный. Ты здесь, потому что боишься того, к чему тебя влечет. Ты надеялся получить избавление, некий примитивный совет.

– Верно. – Келексел моргнул. – Но что ты можешь мне предложить? Ты такой…

Он обвел рукой комнату, не находя слов, чтобы выразить убогость существования этого аборигена.

– Ты помог мне принять важное решение, за что я тебе благодарен, – сказал Терлоу. – Если я появился на этой земле, чтобы получать от жизни удовольствие, то я намерен его получить. А плясать под дудку какого-то сверхсущества ради его развлечения – нет уж, увольте!

– Сверхсущества ли? – прошептал Келексел. – Что наступает после… после…

– Я обязательно это выясню… для себя. Причем со всем достоинством, на какое только способен. Это мой выбор, мое решение. Думаю, так я проживу дольше. Наверное, время не оставляет в покое, пока не примешь этого решения.

Келексел посмотрел на свои руки, на потемневшие ногти, сморщившуюся кожу.

– Однако я жив, – пробормотал он. – Я живу.

– Но ты не примирился с фактом, что жизнь – промежуточная стадия, – воскликнул Терлоу.

– Промежуточная?

Доктор кивнул. Он говорил и действовал наугад, пытаясь отвести неясную для себя опасность.

– Жизнь – в движении. И рискуем мы лишь одним – самой жизнью. Только глупец не способен понять, что обреченный не может умереть дважды.

– Но мы не умираем! – воскликнул Келексел с мольбой в голосе. – Мы никогда…

Он замотал головой, как раненый зверь.

– Всегда остается утес, на который вы карабкаетесь, – напомнил Терлоу. – Не говоря уже о притягательной пропасти.

Келексел закрыл лицо руками. Каким-то своим примитивным, непостижимым чутьем врачеватель попал в точку.

Легкий шорох за спиной Келексела заставил Терлоу вскинуть голову – перед ним, пошатываясь и держась на косяк, стояла Рут. Ее взгляд скользнул по комнате и замер на Келекселе.

– Рут, – прошептал Терлоу.

Рыжие волосы были подняты наверх и перевязаны блестящей изумрудами лентой. Длинное зеленое одеяние опоясывала золотая цепочка с драгоценными камнями. Рут имела такой экзотический и отчужденный вид, что Терлоу испугался. По округлившемуся животу он догадался, что она беременна.

– Рут, – позвал он громче.

По-прежнему не удостаивая его вниманием, женщина с ненавистью смотрела в спину Келекселу.

– Какого черта ты не можешь умереть, – бормотала она. – Как я хочу, чтобы ты умер! Ну пожалуйста, Келексел. Ради меня. Умри!

Келексел отнял от лица руки и медленно повернулся. Она наконец видела его без вмешательства манипулятора, и такова ее реакция? Такова правда? Время понеслось с бешеной скоростью хема; вся прошлая жизнь вместилась в один удар сердца. Она желала ему смерти! Келексел почувствовал во рту горечь. Он, хем, почтил эту дикарку своим вниманием, а она мечтала о его смерти!

Если он совершит задуманное, триумфа, на который он рассчитывал, не будет. Он умоляюще протянул к ней руку – и тут же опустил, видя в ее глазах отвращение. Неприкрытое, искреннее отвращение.

– Прошу тебя, умри, – прошептала Рут.

С потемневшим от гнева лицом Терлоу двинулся на пришельца.

– Что ты с ней сделал? – прорычал он.

– Не двигайся! – гаркнул Келексел, выставив вперед руку.

– Анди, стой! – крикнула Рут.

Тот повиновался, уловив в ее голосе еле сдерживаемый ужас.

Рут положила руку на живот.

– Вот что он сделал, – хрипло проговорила она. – А еще он убил мою мать и отца, разрушил твою жизнь и…

– Насилие бесполезно, – сказал Келексел. – Вы не причините мне никакого вреда, тогда как я способен уничтожить вас обоих…

– Он может, Анди, – шепотом подтвердила Рут.

Келексел глянул на ее живот. Что за архаичный способ производить потомство!

– Ты ведь не хочешь, чтобы я уничтожил твоего дружка? – спросил он.

Рут молча покачала головой, страшась его власти. «Боже! Что задумал этот чокнутый карлик?» – ужаснулась она.

Терлоу не спускал с нее глаз. В зеленом одеянии, украшенном драгоценными камнями, Рут казалась неземной красавицей. К тому же беременной! От этого… этого…

– Странно, – продолжал Келексел. – Фраффин убежден в том, что вы – важный фактор нашего развития, что с вашей помощью мы можем подняться на новый уровень бытия – чуть ли не достичь зрелости. Пожалуй, он и сам не осознает, до какой степени прав.

Терлоу попытался приобнять Рут. Она оттолкнула его руку.

– Что ты задумал, Келексел? – предельно сдержанным тоном спросила она.

– То, что не удавалось ни одному бессмертному хему, – ответил Келексел. Сомнений в том, ради чего он сюда пришел, больше не оставалось; главное, чтобы хватило сил.

Он повернулся спиной к Рут, подошел к кровати Терлоу, брезгливо разгладил складки. В этот момент он ощущал на своих плечах груз всей цивилизации хемов, всего того, с чем его вид не желал мириться.

При виде Келексела у кровати, Рут испугалась, что сейчас он включит манипулятор и заставит Анди на них смотреть. «Господи! Только не это!» – мысленно взмолилась она.

Повернувшись к ним лицом, Келексел присел на кровать, слегка оперся на руки – покрывало было теплым и пушистым. От него исходил слабый запах пота, который странным образом возбуждал.

– Что ты задумал? – повторила шепотом Рут.

«Не отвечай», – сказал себе Келексел. Начни он отвечать – и прощай его решимость. Он не совершит ничего значительного, выберет путь наименьшего сопротивления, тот самый, который завел его вид в нынешний застой.

– Не двигайтесь, – скомандовал Келексел.

Он направил внимание внутрь себя, отыскал пульсирующий центр и сосредоточился на ритме сердцебиения… «Должно получиться. Процедура омоложения учит нас управлять каждым нервом и мускулом, каждой клеткой организма. Я справлюсь».

До сих пор он не давал определения своим действиям, лишь нащупывал возможности. А сейчас попытался замедлить сердцебиение.

Поначалу ничего не происходило. Затем он почувствовал, что пульс замедлился. По мере того как он обретал контроль, едва уловимая разница становилась все заметнее. Он заставил сердце биться в такт дыханию Рут: вдох – удар, выдох – еще удар.

Один удар пропущен!

Келексела накрыла непроизвольная волна панического страха. Он машинально ослабил хватку, пытаясь восстановить ритм. «Нет! Я не этого хотел!»

Однако им уже завладела иная сила. Страх обрастал еще большим страхом, ужас – еще большим ужасом. Неумолимая, сокрушающая боль сдавила грудь. Келексел представил утес, о котором говорил Терлоу, явственно увидел на нем себя, цепляющегося за любой выступ, хватающимся за любой шанс не сорваться в темнеющую пропасть.

Откуда-то издалека, из мутной дымки, в которую превратилась комната, донесся голос Рут:

– Ему плохо!

Келексел понял, что упал навзничь на кровать Терлоу. Полыхающая в груди боль переросла в нестерпимую агонию. Где-то глубоко внутри, в такт глухо стучало сердце: удар – агония, удар – агония…

Он почувствовал, как разжимаются пальцы, он вот-вот соскользнет. Под ним разверзлась бездна. В ушах засвистел ветер, и Келексел, крутясь и извиваясь, полетел в бесконечную мглу. Его догнал и исчез в пустоте слабый голос Рут: «Боже, он умирает!»

Доктор бросился к кровати, пощупал пульс на виске Келексела. Ничего. Кожа была сухой и гладкой, как металл. «Может, они не такие, как мы, – подумал Терлоу. – Может, у них пульс в другом месте». Он пощупал правое запястье. Рука казалась вялой и полой. Пульса не было.

– Он мертв? – прошептала Рут.

– Похоже на то. – Терлоу отпустил безжизненную руку и поднял глаза на Рут. – Ты велела ему умереть, и он умер.

В ней шевельнулось странное чувство, похожее на укол совести. Чтобы бессмертный хем вот так закончил свою казалось бы бесконечную жизнь? «Это я его убила?» – подумала она, а вслух сказала:

– Это мы его убили?

Терлоу опустил взгляд на застывшую фигуру пришельца. Хем пришел к нему, надеясь найти у примитивного «врачевателя» некое мистическое утешение.

«А я ничего ему не дал».

– Он был сумасшедшим, – прошептала Рут. – Они там все такие.

«Да, это существо страдало особым видом сумасшествия, причем очень опасным, – подумал Терлоу. – Я правильно поступил, отказав ему в помощи. Он мог нас убить».

«Все такие?» – Доктор припомнил краткий рассказ Келексела об обществе хемов. Значит, их много. И что они предпримут, обнаружив двух «аборигенов» над мертвым хемом?

– Что мы можем сделать? – спросила Рут.

Терлоу растерялся. О чем она? Об искусственном дыхании? Мысль казалась абсурдной. Ведь ему ничего не известно о метаболизме хемов. С чувством полной безнадежности он повернулся к Рут – как раз в тот момент, когда мимо, оттолкнув ее, прошли еще два хема.

Рут остолбенела, на лице застыло выражение покорности и ужаса.

Однако хемы действовали так, будто в комнате никого не было. Подойдя к кровати, они склонились над телом Келексела.

Одна из них, в такой же зеленой накидке, как Келексел, своей лысой шарообразной головой и плотным сложением напоминала бочку. Она осматривала, ощупывала тело, брала пробы – все со спокойной уверенностью профессионала. У второго, в черном плаще, было грубое лицо с крючковатым носом. Кожа обоих отливала странным металлическим блеском.

Пока женщина проводила осмотр, никто не произнес ни слова.

Рут стояла, словно ее пригвоздили к полу. Она сразу узнала Инвик и вспомнила их неприятную встречу. Совсем иначе дело обстояло с другим хемом, которого она видела лишь на экране, когда с ним общался Келексел. Режиссер Фраффин. У Келексела даже тембр менялся, когда он говорил о режиссере. Его надменные черты раз и навсегда запечатлелись в памяти Рут. Он олицетворял могущество хемов. И именно он убил ее родителей ради развлечения своих сородичей. Наверняка на его счету было немало таких жизней. Его действия настолько переходили все границы жестокости, что их и жестокими не назовешь. Это был чисто деловой подход, совершенно безличный, словно муравья давишь.

– Надо же, он все-таки исхитрился, – сказала Инвик на корабельном сленге.

В ее голосе была такая пустота, что у Терлоу, который ничего не понял, возникло смутное ощущение ужаса. Рут, прошедшая корабельный импринтинг, знала все слова, но не смогла до конца уловить их скрытый подтекст.

Инвик многозначительно посмотрела на Фраффина. В их взглядах читалось признание собственного поражения. Оба прекрасно понимали, что произошло.

Фраффин сокрушенно вздохнул. Смутный отголосок смерти поступил по сети Тиггиво, когда Единство хемов потряс сигнал о неслыханном нарушении. Почувствовав смерть, ее вектор, режиссер мгновенно догадался, кого она настигла. Безусловно, сигнал достиг каждого хема во Вселенной, но мало кто мог с такой же уверенностью связать его с определенной личностью. В глубине души Фраффин предвидел это событие.

Умерев, Келексел одержал над ним победу. Фраффин это понял, едва они с Инвик прыгнули во флаттер и помчались сюда. В небе над домом роилось множество скафов с кинокорабля – съемочные группы, которые не отваживались подлетать ближе. Они наверняка догадывались, кто умер, и прекрасно знали, что Потентат не успокоится, пока не найдет мертвеца. Да что там, ни один хем на свете не успокоится, пока тайна не будет раскрыта.

Еще никто из бессмертных хемов не умирал, никто за все немыслимо бесконечное Время. Планету вскоре наводнят прислужники Потентата, и все тайны кинокорабля всплывут на поверхность.

Одичавшие хемы! Открытие буквально взорвет Вселенную. Никто и представить себе не может, какая участь постигнет несчастных существ с этой планеты.

– Что… что его убило? – робко спросила Рут на языке хемов.

Инвик уставилась на нее невидящим взором. Бедная дуреха ничего не знает о хемах.

– Он убил себя сам, – тихо сказала она. – Только так хем может умереть.

– Что она говорит? – спросил Терлоу, едва узнав собственный голос.

– Что он убил себя сам, – ответила Рут. – Что только так хем может умереть…

Рут переводила, как будто объясняла это самой себе. «Только так хем может умереть…»

Фраффин почувствовал, что если сейчас не заговорит, то сам лишится рассудка. Он обратился по-английски к Терлоу:

– Небывалый случай. Доселе ни один хем не умирал.

Его слова не убедили психолога.

«Ошибаетесь, – подумал он. – Такого быть не может. Когда-то давно хемы наверняка умирали. Иначе они не превратились бы в… беглецов, спасающихся от смерти».

Терлоу открыл было рот, чтобы озвучить эту мысль, но, взглянув на Фраффина, промолчал. Режиссер, казалось, полностью ушел в себя.

Женщина-хем закончила осмотр и перевела взгляд на своего спутника.

– Только так он мог нас победить, – сказала она на языке хемов.

Фраффин едва заметно кивнул.

«Дорого же обошлась ему победа. А какая история получилась бы для эмпатеатров! Убивающий себя хем… – Он посмотрел на Рут и внезапно почувствовал связь с этой прекрасной, экзотичной красавицей и всеми ее сородичами. – У них нет иного прошлого, чем то, которое подарил им я».

Испытывая одновременно гордость и отчаяние, режиссер прощался со своим миром. Келексел… Потентат одержал победу. И все же никто из них не способен был понять истинную ценность того, что им досталось.

Неожиданно в нос ударил знакомый запах соленых ветров Карфагена. Теперь вся его жизнь напоминала Карфаген. Он знал, что Потентат навеки обречет его на одинокое, бесхемное существование – единственная форма наказания для хема, каким бы ни было преступление.

«Как долго я протяну в изгнании, прежде чем последую примеру Келексела?» – с грустью подумал Фраффин и снова втянул в себя пропитанный пылью и солью воздух Карфагена. Безжизненное, отравленное, выжженное торжествующим злорадством Катона место, где корчились объятые ужасом немногие оставшиеся в живых.

– Я тебя предупреждала, что этим все кончится, – добавила Инвик.

Фраффин закрыл глаза, лишь бы не смотреть на нее. В наступившей темноте он увидел свое будущее. Его орлиное гнездо в упадке, заросло бурьяном. Потемнела кровь, питающая неутолимого внутреннего оракула. Он окружен всевозможными приспособлениями для комфортного проживания в вечности – всем, кроме общества хема или любого другого живого существа.

Мысли подпрыгивали и уносились прочь, как пущенный по воде камень. Ему не будет покоя от воспоминаний об этой планете. Он сам и был тем камнем, скачущим по образам и эпохам: дерево, лицо… еще лицо, и вот перед ним дочь Каллима-Сина, (с подачи хемов) отданная в жены Аменхотепу каких-нибудь три тысячи пятьсот ударов-лет назад[36].

И факты: Фраффин вспомнил, как царь Кир предпочел трону раскопки. Глупец!

И места: стена у пустынной дороги в грязной деревушке Мукайяр. Всего лишь кусок стены, но он вызвал в памяти могущественный Ур таким, каким Фраффин видел его в последний раз. В его памяти Тиглатпаласар не умер, а шествовал перед камерами хемов через врата Иштар по Дороге процессий. Перед мысленным взором режиссера в безвременном параде проходили Синаххериб, Салманасар, Ишме-Даган, Син-шар-Искун – все они танцевали под дудку хемов.

В сознании Фраффина бился пульс этого мира, стучало сердце времени, то разжимаясь, то сокращаясь, посылая сквозь поколения темные змееподобные волны. Его мысли на мгновение перешли на вавилонский лингва франка, верно служивший торговому миру в течение двух тысяч лет, пока режиссер не смешал все карты, подсунув аборигенам Иисуса.

Собственный разум представился Фраффину единственным хранилищем всех его созданий, он сам – их единственной надеждой на увековечение. Он вобрал в себя все их чаяния, голоса, лица, целые расы, не оставившие иных следов, кроме отдаленных негодующих перешептываний… и слез. Все это воспроизводилось в единственном доступном ему эмпатеатре – в собственной памяти. От этих мыслей в сознании вспыхнуло нечто, похожее на совесть, некое понимание того, что в последние секунды открылось Келекселу.

Фраффин вновь взглянул на Рут, на Терлоу. На их лицах застыл страх. От внезапного прозрения закружилась голова: наверное, так наступает зрелость. А с ней…

«Я смотрю на жизнь их глазами! – поразился он. – Я стал одним из собственных творений!»

Вся история этой планеты… его планеты обрушилась, сжалась внутри него.

Показав Сабу, память услужливо предоставила ему образ ее верблюжьей столицы, выдержавшей когда-то натиск легионов Элия Галла, а теперь, точно так же, как он сам и Карфаген, превратившейся в прах, свалку мусора среди песчаных барханов и безмолвных камней – жалкие руины, ожидающие нового царя Кира с лопатами, который раскопал бы их пустые черепа.

«Aurum et ferrum, – подумал Фраффин. – Золото и железо».

Была ли у него хоть какая-то надежда на проблеск разума, прежде чем он окунется в расплавленную тьму?

«Мне больше нечем будет занять сознание, – подумал он, – и наконец нечем защититься от скуки».

Эпилог

ПО УКАЗУ ПОТЕНТАТА:

Прием заявлений от желающих наблюдать за дикими хемами в их естественной среде обитания на текущий цикл окончен. Заявки на следующий цикл будут приниматься только от квалифицированных специалистов в областях генетики, социологии, философии и истории хемов, а также смежных с ними областях.

Разрешения на интервью с местным врачевателем Андроклом Терлоу и его женщиной Рут будут выдаваться исключительно при соблюдении следующих условий:

1. Воспрещается задавать вопросы, касающиеся темы бессмертия.

2. Воспрещается задавать вопросы, касающиеся приговоров режиссеру Фраффину, корабельному хирургу Инвик и другим членам экипажа кинокорабля.

3. Воспрещается задавать вопросы, касающиеся отношений аборигенки с инспектором Келекселем.

4. Интервью должны проводиться исключительно в доме врачевателя на заповедной планете с соблюдением стандартных мер предосторожности.

Обращаем ваше внимание, что заявки на усыновление детей диких хемов с заповедной планеты или отпочковавшихся от нее планет не будут удовлетворены до завершения обследования потомка Келексела и аборигенки. Результаты проводимых в настоящее время опытов с младенцами специально отобранных диких хемов будут объявлены по их завершению.

Из соображений безопасности все несанкционированные попытки проникнуть на заповедную планету подлежат суровому наказанию.

(УДОСТОВЕРЕНО СЕГОДНЯШНИМ ДНЕМ ОТ ИМЕНИ ПОТЕНТАТА)

Примечания

1

Пластосплав (англ. plasmeld, от plastic [пластмасса] + meld [объединять, смешивать, сплавлять] – некий фантастический материал, упоминаемый Гербертом в т. ч. и во вселенной Дюны (в переводах А. Анваера и Ю. Соколова он называется «плазмельд» и «пласталь» соответственно). Вероятнее всего, совмещает свойства пластика и металла. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Мо́рула – стадия раннего эмбрионального развития зародыша, начинающаяся с завершением дробления зиготы. Клетки морулы делятся гомобластически. Трофобласт – внешний слой оболочки зародыша.

3

Принцип неопределенности Гейзенберга гласит, что местоположение и скорость движущейся частицы можно определить лишь с определенной долей погрешности. Сам факт измерения меняет скорость частицы и ее положение.

4

Кри́сты – складки внутренней мембраны митохондрий.

5

А́нгстрем – внесистемная единица меры длины, равная 10–10 м (0,1 нанометр).

6

Основной механизм обмена энергии в биологических системах.

7

Ситак – город в южном округе Кинг, штат Вашингтон, США.

8

Узлы стоячей волны – неперемещающиеся точки волны, амплитуда колебаний которых равна нулю.

9

Здесь Герберт ссылается на труды Яна Баптиста ван Гельмонта (1580–1644), бельгийско-голландского ученого, представителя «иатрохимиков» – алхимиков-рационалистов. Гельмонт учил, что человек (и каждое живое существо в принципе) состоит из вещества (материи) и некой животворящей силы (архея). В общем смысле Архей – творец, дарующий жизнь; таким образом, доктор Поттер завуалированно предлагает Свенгаарду «сыграть в Бога».

10

Разобщающие белки – это белки внутренней мембраны митохондрий, которые пропускают через себя протоны без синтеза АТФ, с преобразованием энергии протонного градиента в тепло.

11

Термогенин, или разобщающий белок 1, РБ‑1 – белок, обнаруженный в митохондриях адипоцитов бурой жировой ткани. Используется как основной механизм продукции тепла у новорожденных и млекопитающих, впавших в спячку.

12

Химическая афинность, или сродство, – стремление веществ реагировать друг с другом. – Ред.

13

Транспортная РНК, тРНК – рибонуклеиновая кислота, обеспечивающая взаимодействие аминокислоты, рибосомы и матричной РНК (мРНК) в ходе трансляции.

14

В общем смысле – вещество, снижающее чувствительность к чему-либо.

15

Так в фантастических произведениях зачастую называют сверхпрочный легкий материал (от др. – греч. Ἀδάµας – неодолимый).

16

Здесь Герберт ссылается на стихи Чэнь Цзы-ана (661–702) – древнекитайского поэта, конкретно – на пятое стихотворение из цикла сонетов «Потрясен встречей»:

Гордятся люди рынка ловкостью и смекалкой, но жизни путь проходят,

словно в неведенье детском:

К мошенничеству склонны и мотовством кичатся,

ни разу не помыслят, чем жизнь их завершится.

Им бы Трактат постигнуть об истине сокровенной,

им бытие узреть бы в яшмовом чайнике Дао

И, в разочарованье оставив небо и землю, по правилам реинкарнаций

в беспредельности кануть!

(перевод В. Рогова)

По даосским представлениям, сознание человека может свести весь окружающий мир до размеров столь малых, что он поместится в чайнике.

17

Прибор для измерения полного напора текущей жидкости или газа, назван по имени его изобретателя – французского инженера-гидравлика Анри Пито (1695–1771).

18

Бонеллии – кольчатые черви. Самцы этого вида паразитируют на самках.

19

Муу-муу (гав. mu‘umu‘u) – одежда гавайского происхождения свободного покроя, свисающая с плеч. Как и гавайские рубашки, муу-муу, идущие на экспорт, часто ярко окрашены и имеют цветочный орнамент традиционных полинезийских мотивов. Муу-муу для местных гавайских жителей имеют более сдержанные тона.

20

Ла-Пуш – реально существующий американский пляжный курорт. Находится на тихоокеанском берегу США в северо-западной части штата Вашингтон. Является частью природного парка Олимпик, охраняемого государством.

21

Камбис II – сын персидского царя Кира Великого, царь Ахеменидской державы, правил в 530–522 годах до н. э. (Здесь и далее – прим. перев.)

22

Марк Порций Катон (лат. Marcus Porcius Cato, для различия с правнуком называемый также Старший или Цензор; 234–149 до н. э.) – древнеримский политик и писатель, известный как новатор римской литературы и консервативный борец против пороков и роскоши (т. н. «упадка нравов») римской аристократии. Славился своим нелицеприятным и неуживчивым характером, а также фразой «Карфаген должен быть разрушен», которой неизменно заканчивал свои речи в сенате.

23

Гасдрубал (лат. Hasdrubal, финикийск. Азруваал, то есть «помощь Баала») – имя нескольких карфагенских полководцев и правителей. Баал – эпитет «бога, владыки» для разных богов в западносемитской мифологии, а также конкретное божество в ассиро-вавилонской мифологии, почитавшееся в Финикии, Ханаане и Сирии как громовержец, бог плодородия, вод, войны, неба, солнца.

24

Скорее всего, «готовность» по системе десятичных кодов АРСО (специальных сокращений для ускорения передачи информации по радиосвязи, которые используются в том числе полицией США).

25

Оберон – в средневековом западноевропейском фольклоре сверхъестественное существо, король фей и эльфов. Сокрытый народ – термин, принятый для обозначения сверхъестественных эльфоподобных существ, персонажей исландского и фарерского фольклора.

26

Шотландская баллада о Томасе Рифмаче в переводе С. Маршака.

27

Шумеры – первая цивилизация на земле, возникшая в долине рек Тигр и Евфрат (сейчас территория Ирака) примерно в IV–III веках до н. э. Вопрос о происхождении такой мощной цивилизации посреди первобытно-общинного строя, не имеющей родства ни с одной другой культурой, до сих пор остается открытым. Шумеры придумали письменность и математику, деление года на 12 месяцев и многое другое. Именно шумеры решили, что золото – ценный металл, в результате чего оно стало мерилом богатства. Шумеры верили, что боги создали людей по своему образу и подобию, только не наделили их бессмертием.

28

В судебной практике большинства штатов США вплоть до конца XIX века бытовал так называемый «неписаный закон», согласно которому муж, убивший неверную жену или ее любовника, получал оправдательный приговор.

29

Строка из поэмы Оскара Уайлда «Баллада Рэдингской тюрьмы».

30

Цитата Г. К. Честертона из книги «Разноцветные страны», 1938 г.

31

Психодиагностический тест «пятна Роршаха» основан на предположении, согласно которому то, что человек «видит» в кляксе, определяется особенностями его собственной личности. Опубликован в 1921 году швейцарским психиатром и психологом Германом Роршахом.

32

Скорее всего, речь о крушении дирижабля «Гинденбург» в 1937 году.

33

Бела Лугоши (венг. Lugosi Béla) – венгерский, германский и американский актер театра, кино, телевидения и радио, чья карьера охватывала пять десятилетий. Мировую славу получил после исполнения роли графа Дракулы в одноименном фильме 1931 года и Игоря в фильме «Сын Франкенштейна» (1939), а также благодаря ролям во многих других фильмах ужасов с 1931 по 1956 год.

34

Капитан Джеймс Кук назвал Гавайи Сэндвичевыми островами – в честь первого лорда Адмиралтейства графа Сэндвича.

35

В кельтской мифологии сиды или Дин Ши (ирл. – Daoine sìth, «люди волшебных холмов») – существа из другого мира, обитающие под землей внутри холмов, в пещерах, расщелинах скал, а иногда на чудесных островах в океане. Большинство из них бессмертны и считаются духами природы или богами. В древности сиды якобы охотно сходились с людьми, и у многих смертных героев были возлюбленные из числа сидов, а смертные женщины уходили жить в Волшебную страну (а позже – в Холмы).

36

Здесь и далее упоминаются реальные личности и события из истории Египта, Ассирии, Месопотамии и других государств Древнего мира.

Content

Фрэнк Герберт
Глаза Гейзенберга

Создатели богов

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глаза Гейзенберга

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Небесные творцы

Примечания