Мила Коротич

И все мои девять хвостов

Фантастический роман

Судьба человека более всего зависит не от случая, а от его умения делать выбор.

Сунь Цзы. «Искусство войны»

* * *

© Мила Коротич, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Бабушка Ен Ху делала вид, что курит. Все вокруг знали, что она не переносит табака и бережет свое тонкое обоняние. Но и она тоже прекрасно знала, как эффектно выглядит в глазах туристов красивая пожилая китаянка с серебряными волосами, убранными плоскими волнами, переходящими в пучок на затылке: китайская леди, курящая сигарету в тонком длинном мундштуке. Эта идеальная картинка в витрине сувенирной лавки работала лучше любой рекламы, стоило только бабушке Ен Ху сесть в кресло, включить лампу и начать проверять бухгалтерские книги. Клиенты, жаждущие утонченной китайской экзотики, тут же появлялись в дверях ее магазина под звук дверных колокольчиков и, покупая безделушки, делали ей прибыль. А бабушка Ен Ху, чуть улыбаясь, записывала цифры перьевой ручкой китайской скорописью… Но сегодня ей то и дело хотелось закурить по-настоящему, хоть она и не умела. А потому просто грызла мундштук своими белыми зубами, как нервная школьница. Что-то должно было произойти: влажный северный ветер, который бабушка чуяла, нес новости и тревоги, возможности и перемены.

Часть первая

Сны и собаки

Глава 1

…Цветущая ветка сливы – тонкая, чуть неровная, узловатая. Цветы на ней – простые розетки о пяти лепестках, округлые, как щечки младенца. Пара больших цветов, еще пара поменьше и, конечно, бутон. Да, это банальность, рисунок на форменном платье официантки из китайского ресторана. Но если ветка рассекает диск полной луны, а луна эта отражается в глазах ночного зверя, тогда совсем другое дело. Нужно только обвести ветку в круг, а потом…

Звякнул дверной колокольчик. Саша Кислицкая вздрогнула, сжала пальцы, и слива стала просто мятой салфеткой. Три ярко-красные царапины, протянувшиеся через глаз от брови и до носа, резко заболели. Она одним движением сунула салфетку в карман фартука – туда, где, как назло, стал вибрировать мобильник, – быстро свои ножки в казенные гэта, положенные работнику как спецодежда, и приготовилась, кланяясь и улыбаясь (улыбка и поклон тут тоже были частью «спецодежды»), принять заказ от новых посетителей ресторанчика паназиатской кухни «Серебристая луна».

Но, увидев, кто входит в дверь, Саша прикрыла лицо рукавом и юркнула в кухню.

– Леся, а Леся, – простонала Кислицкая напарнице, высокой и худой в такой же форменной розовой блузке, – подмени меня, прими заказ у посетителей. Пожа-а-а-алуйста!

Леся вскинула татуированную бровь.

– С чего вдруг? Твой столик, ты и иди! Я устала. – И она демонстративно прикурила сигарету от электроконфорки.

«Ты так, наверное, однажды брови себе и спалила», – в сердцах подумала Саша, но предприняла еще одну попытку:

– Лесечка, пожалуйста-пожалуйста, ну выйди и прими заказ. Там одногруппницы мои. Я не хочу им на глаза попадаться… – Она сделала моську. Подняла бровки вверх. – И… и мне мама звонит, срочно!

Правда была настолько мелодраматична, что рассмешила суровую Лесю. Она окинула взглядом тощенькую Кислицкую, на мгновение задержавшись на левой стороне лица, но ничего не сказала про саднящие царапины. Уже в который раз ничего не сказала, вот странно.

– У нас в стране вообще-то любой труд почетен. Нечего тут стыдиться каких-то пижонов с айфонами, – проворчала Леся.

Однако статная девушка все же встала с табуретки – с грацией медведя в родной среде обитания.

«Может, в прошлой жизни она бродила по тайге в бурой шкуре», – подумала Саша. Но тут напарница надела типа деревянные башмаки (дресс-код как-никак) и, как по волшебству, пошла неожиданно легким, семенящим шагом. «А потом ее поймали и в цирк отдали, по проволоке ходить». Кислицкая, чтобы спрятать улыбку, полезла в телефон и попыталась изящно и незаметно прикрыть зудящим аппаратом оцарапанную щеку.

Телефон, однако, замер в руках, а на экране всплыло уведомление: «Пропущенные вызовы: Мама. 3 вызова».

Надо перезвонить, пока есть время, решила Саша. Но абонент неожиданно оказался временно недоступен. Странно это, мама так не делает, а сама дозвониться может и на выключенный телефон, если ей понадобится. Суровая Сашина мама.

Зато с заказом повезло! Не придется прятать глаза и отвечать на вопросы девчонок из группы. Кислицкая перевела дух. А тут и Леся вернулась.

– Выбирают пока. Фифы размалеванные, ничего особенного. – И она улыбнулась Саше. – Все нормально. Тебя никто не видел, и про тебя никто не спрашивал. Ой, блин! – Напарница резко схватилась за живот. – Я сейчас вернусь. – И Леся умчалась в сторону служебного туалета.

Саша еще раз попыталась позвонить маме и проверила «Вотсап»[1]. Но галочка не посинела даже! Мама выключила телефон? Да неужели?! На хорошо удобренную страхами почву упала первая крупная капля – сомнения…

На табло вызовов зажглась цифра семь. Тот самый столик, за которым расположились три главные сплетницы курса. Они, видимо, уже сделали выбор и вызывали официантку, а Леся еще не вернулась. Вторая капля – немного тревоги.

К светящейся цифре добавился еще и звоночек. А Леська как будто застряла там, в дамской комнате. Еще чуть-чуть – и будут неприятности у всей смены… А Леська все не идет, поганка! Тревога и паника!

– Саша, почему ты здесь? Клиенты с твоего столика ждут! – Голос хозяина Ши Тяна не был ласковым. Сухопарый старик с жидкой бородкой, как показывают в китайских фильмах про кунг-фу, смотрел сурово. – Иди-иди!

Одним взмахом руки он развеял все Сашины надежды на спокойный вечер. И бородка его сейчас напомнила ей подобную у одного деревенского животного. Но пришлось подчиниться: Ши Тян был крут с персоналом, если было за что наказывать, но и премии выплачивал щедрые и регулярно. А сегодня как раз должны были раздавать красные конвертики. Паника-паника-паника! Предел! Лишь бы не «поплыть», не провалиться в зыбкий кисель, где не помнишь, что было, а потом, как в детстве, расхлебывать последствия: «Мама, я плохо поступила? Нельзя так делать?!» А мама не обвиняет, поджимает губы, не отвечает. Прячет глаза, отворачивает лицо… Крепко держит в руках любимую чайную пару с розами. И в выходные в доме появляется новый набор посуды. Стыдобища. После очередного такого «поплыва» всю посуду дома взрослые сменили на эмалированную. Он дольше всех прослужил, этот набор с детсадовскими мишками. А вот окна так же часто менять не могли, и сколы на углах оставались года два, пока не вошли в моду тройные стеклопакеты и мама сумела наскрести денег на замену окон.

А как все хорошо начиналось! И сданная на повышенную стипендию сессия, и объявленная уже премия на работе, и фамилия в списках прошедших первый отборочный тур на заграничную стажировку. И если бы не эти собачьи царапины на лице! Но Саша поклонилась, как того требовал рабочий этикет в «Серебряной луне», и пошла, вся заледенев внутри. Насмешки и сплетни обеспечены…

Леська, устыдившись приступа своей «медвежьей болезни» днем, весь вечер даже немножко заискивала перед Кислицкой. Но даже если к этому добавить премию от Ши Тяна, все равно не хватило, чтобы успокоиться после ехидства и замечаний по поводу расцарапанного лица, торчащих скул, раскосых глаз и полного отсутствия груди в девятнадцать Сашиных лет.

Вот пора бы уже привыкнуть к свой азиатской внешности – она же с тобой с рождения, а все же больно! И в школе было больно, и сейчас. Никто не называл Сашу Кислицкую «фарфоровой куколкой» или «китайской феей». Почему-то предпочитали совсем другие эпитеты все детство. «Якудза» и «китаеза» – самые милые из них. «Интернатница-задница» – еще тоже безобидное. Хотя она совсем, совсем не помнила своей жизни до Некрасовки, до домика с белыми ставнями и забором из зеленого штакетника по улице Орловской, 13. И в садик Саша ходила оттуда, и в школу, и в институт потом уехала оттуда же поступать.

И плакала очень в садике, когда вдруг поняла, что ей не достались ни мамины синие глаза, ни папины серые. «У тебя – черные, вот, держи карандаш. Исправь свою картинку, – велела девочке воспитательница на занятиях по рисованию. – Художник должен рисовать правду!»

Саша ревела от обиды, и даже рисунок, отобранный на областную выставку, и коробка конфет как приз за него не утешили до конца. Она не такая, как все вокруг, не такая, как мама и папа. Неродная, как она потом как-то тихо поняла. Самого разговора об этом она тоже не помнила.

Приемные родители не знали, как девочку утешить. Говорили только: «Давай сдачи!» Но попробуй тут «дать сдачи» целой кодле матерящихся сельских мальчишек, когда ты одна… и вот-вот случится что-то. Но, к счастью, в последний момент всегда появлялся кто-то из взрослых и ничего действительно плохого не случалось. И еще Саше всегда удавалось увернуться от комков грязи в спину.

Она стала старше, и вроде полегчало – или односельчане попривыкли. А в городе, куда уехала учиться, Кислицкая думала, что уж тут-то всем будет все равно, а подковырки опять начались. Но здесь гнобили уже за интеллект. Мало кто на ее факультете охотоведения принес из школы аттестат с оценками выше тройки, а у нее оказалась аж серебряная медаль.

Сначала Саша думала, что это просто трудности адаптации, но оброненные в ее присутствии фразы типа: «Даже косоглазым ясно, а ты тупишь! Дай ему на лапу!» – были словно тот самый ком грязи, от которого не успеваешь увернуться. Словно удар в спину. А наотмашь било тут же произнесенное в лицо типа приветливое: «Привет, Аниме!» Мама учила ее не обращать внимания на колкости: «С чего ты взяла, что это они про тебя?!» Но гордого молчания не получалось. А кротость местные не оценили.

Даже мода на К-рор не помогла. Потому что нужны к азиатской внешности еще и умение нести себя как звезду, и шмотки модненькие, а не тихий нрав и нецелованность.

В общежитии Саша жить не смогла, стала работать и снимать времянку в частном секторе у подслеповатой старухи Михалны. Повышенная стипендия, зарплата официантки, и папа с мамой кое-что подкидывали из продуктов – если не шиковать и готовить самой, то прожить вполне можно. Закрыть дверь ото всех и прожить, не глядя в зеркало.

Под окном времянки сейчас как раз цвела слива. И лепестки падали на крашенный водоэмульсионкой подоконник. Туда, домой, Саша и направлялась после смены, закончившейся затемно. Влажный северный ветер задувал под куртку. «Собьет все лепестки со сливы и с окна! Ну что за день!»

Прийти бы скорей туда, закрыть дверь на крючок, заварить на газу чаю и, не включая свет, смотреть, как падают лепестки в лунном свете, пока невыносимо не захочется спать.

Фонари в частном секторе традиционно не горели. Зато луна светила вовсю, пряча в густые тени дневные огрехи людской недоустроенности. Сегодня Саша не могла успокоиться. Попробовала по дороге еще раз дозвониться маме и разозлилась даже. Ни одного деления на датчике приема сигнала! Ни одного!!! Двадцать первый век, областной центр! Граница с Китаем недалеко – там даже у нищих «Вейсинь»[2] есть, и милостыню им по QR-кодам подают, а тут двадцать минут пешком по частному сектору, и нате вам – нет сигнала! Зла не хватает и нервов!

Сколько желчных замечаний Кислицкая слышала о том, что она нашла уже свое место и зачем ей, с ее данными, в институт. Официанткой или на поле – перец пропалывать. Потому как время челноков[3] и «фонарей»[4] давно прошло, а для азиатской модели она не вышла рож… ростом. Какими злыми бывают люди к тем, кто не похож на них! И надо бы завтра заболеть, не пойти на работу, потому что они придут еще и завтра. «Ты завтра работаешь? Отлично, мы завтра тут отметим сессию. Чаевыми завалим! На год вперед лапши себе купишь!» И все это было сказано с притворной заботой.

И мама тоже хороша: не перезванивает, на «Вотсап» не пишет, сообщения не шлет, «Скайпом» перестала пользоваться уже месяц как – что случилось-то?! Эти тревога и паника созрели в Саше, чтобы перерасти в истерику. Надо срочно взять себя в руки, чтобы не «поплыть» прямо здесь…

– Не пойду на работу завтра! – решила Кислицкая. И сама удивилась своим мыслям. И даже как-то легче стало, спокойнее. – Отпрошусь и пойду с провайдерами разбираться, где моя связь, за что я им плачу…

Прижав сумку покрепче к груди, она быстрее зашагала по привычным неосвещенным колдобинам.

Вот так же Саша шла здесь вчера, когда все пошло наперекосяк, в том числе и ссадины на лице появились.

Тогда вдруг из проулка прямо под ноги ей бросилось что-то серое и визжащее. Щенок сбил ее на землю и сам полетел кувырком, громко скуля. Стукнулся о забор и заметался, начал отчаянно копать лапами под столбом, потом прижался к нему спиной и затявкал, повизгивая и хрипя. А потом бросился к Саше.

– Будь ты неладен!

Кислицкая, поднимаясь, шарила руками по земле, чтобы найти отлетевшую куда-то сумку. Отпихнула псину. Нашла сумку. Щенок же снова бросился к ней, скуля и царапая куртку. Саша взяла неуклюжего на руки, а тот задергался, засучил лапами.

Вой раздался по всему околотку. Стая больших псов не спеша вышла из подворотни. И как сказали бы в детективе: «Намерения у них были самые недобрые». Щенок сильнее затрясся и заскулил. Вожак стаи поднял голову и – Саша готова была поклясться – улыбнулся. Сверкнул зубами. Потом замер, а его стая повторила те же действия, в упор глядя на девушку и щенка. Крайние псы стали заходить с флангов, а вожак все гипнотизировал Кислицкую взглядом.

– Пшел прочь!

Она кинула в стаю камень и рванула что было сил в темноту. Никогда еще Саша не бегала так быстро. Хотя нет, бегала. В детстве. От собак же. Всегда их боялась. А псы в этот раз отставали лишь на пару метров. И разрыв сокращался с каждой секундой. Щенок бился в руках и лез под куртку, скуля, а злобные твари позади рычали и лаяли, норовя вцепиться в ноги.

И тут улица закончилась тупиком.

– А-а-а-а! Помогите! – завизжала Саша, отчаянно мотая сумкой, словно кистенем.

Она, как щенок пять минут назад, вжалась спиной в забор, срывая голос. Вот только землю под забором не рыла – некогда, надо было ноги от зубов защищать!

Сухой хлопок оглушил ее. Рядом что-то прорезало темноту яркой зеленой полоской света. «Как в кино», – не к месту подумалось Саше. И лохматый вожак взвизгнул, словно ужаленный в зад. Потом еще, еще… И псы взвыли! И псы отступили! А Кислицкая без сил стекла по штакетнику прямо на руки человеку с коротким обрезом. Отборная китайская ругань сейчас звучала как музыка. А потом человек спросил на чистом русском:

– С вами все в порядке? Они вас не покусали? Я могу в больницу отвезти.

– Лучше домой, если можно, – пролепетала Саша, задыхаясь после бешеной гонки.

И только отдышавшись, она посмела посмотреть на человека. Круглая луна отражалась в глазах ее спасителя. В больших раскосых глазах. Или это он просто улыбался.

– Побудьте в доме, пока я вызову такси, – предложил незнакомец. – Собаки могли и не уйти еще.

Жестом мужчина пригласил Сашу в дом. Она сама удивилась, как легко согласилась, но потом простила себя – злые собаки ночью хоть кого уговорят побыть за закрытой дверью.

В доме было светло, но чего-то не хватало. Или наоборот – было что-то лишнее? Смутное ощущение тревоги не покидало Кислицкую. Чтобы его развеять, она стала осматриваться: одна комната, простая мебель, легкий беспорядок, остатки ужина на столе – судя по запаху, жареное что-то, небольшой белый телевизор рябил в углу напротив кровати. Все вещи словно стремились в один обжитой угол, и оставалось еще много пустого пространства, хотя комната на вид не сказать чтоб большая… «Зябко как-то», – вжала голову в плечи Саша Кислицкая, хотя еще минуту назад задыхалась, разгоряченная от бега.

Незнакомец прикрыл дверь и взял со стола телефон. Большой такой модный аппарат, тоже белого цвета. Набирая номер, мужчина ободряюще улыбнулся Саше. Та смутилась. Ее спаситель оказался высоким метисом явно восточных кровей. Широкий белый джемпер из чего-то похожего на флис. Свободные, тоже белые брюки. «Непривычно широкий вырез для мужчины», – отметила Кислицкая. Так показалось ей на первый взгляд. «Замечаю детали одежды – значит, уже оживаю». На вид ее спасителю было, наверное, лет тридцать. Хотя определить возраст азиатского мужчины сложно. Да и опыта в этом у Саши не было. Не такой старый, как Ши Тян, – уже хорошо. Или плохо? И этот странный вырез… Мужчина тоже ее разглядывал, она заметила это и спешно опустила глаза.

– Чем вы их отпугнули? – спросила Кислицкая, чтобы как-то отвести от себя его изучающий взгляд.

Похоже, незнакомец теперь сам немного смутился.

– Это игрушка. С трассирующими зарядами. Но очень похожа на настоящую. Купил на рынке на всякий случай. А у вас что там?..

И спаситель кивнул на грудь девушки. Саша покраснела. На что он смотрит: на помятую куртку или на что-то еще? Щенок так кстати завозился и полез к ней в рукав.

– Маленькая собачка, – выдохнула с улыбкой Саша и затараторила: – Она ко мне примчалась, а потом эти… выбежали. Наверное, за ней гнались, а тут – я! Я вообще собак боюсь, особенно больших. Спасибо, что распугали свору…

– Я тоже не люблю больших собак, – улыбнулся незнакомец, прерывая Сашин словесный поток.

Саша снова почувствовала себя глупо – ну явно же он сказал это, чтобы она замолчала.

– А маленькие и пушистые мне нравятся. – Мужчина смотрел на нее, все так же улыбаясь и не отрывая телефон от уха.

И что-то было в его взгляде, что заставило Кислицкую опустить глаза и затаить едва восстановившееся дыхание. Щеки предательски запылали. И уши – с ними заодно.

– Покажете, что за щенок там у вас? Трубку в такси пока не берут. Мне кажется, он рыжий.

Словно непристойное предложение делал, так сказал. «У меня совсем крыша съехала сегодня, – одернула сама себя Саша Кислицкая. – Человек просто пытается поддержать со мной беседу, разбить лед, да еще и спас меня, по сути. А я вообразила невесть что!» И она, путаясь в пуговицах, расстегнула куртку.

Щенок явно не хотел вылезать из рукава, заскулил, забился. Саше пришлось схватить его за задние лапы и вытащить. Ткань подкладки предательски затрещала. «Похоже, появилась новая статья расходов на ближайшее время. Придется купить новую куртку, если эту не починю. Навязался на мою голову, блохастый!» – в сердцах подумала Кислицкая. Блохастый ее еще и поцарапал, а незнакомец снова улыбнулся, словно мысли прочел. Наконец, щенка удалось вытащить.

– Ой, он и правда рыженький! – изумилась Саша. – Я же толком не видела, кто там меня сбил.

Узколобым, длинноносым, худолапым, взъерошенным, каким-то тощим и совсем без хвоста – вот таким оказался виновник ночных девичьих приключений. Да еще и со вздорным характером: глянул на большого человека, тявкнул на него и снова рванул было к Саше за пазуху. Девушка почувствовала, как малыш задрожал. Но мужчина бесцеремонно взял щенка за холку, развернул к себе мордой и глянул в глаза зверенышу. И недовольный дергающийся комок шерсти вдруг безвольно повис, затих. Недолюбливающей собак как вид Кислицкой стало жаль щенка.

– Зверят надо брать за холку, тогда они успокаиваются, – не сводя глаз с рыжика, произнес хозяин комнаты.

Саша похолодела. Он говорил явно не с ней, а со щенком, но она почувствовала, что к ее собственному затылку словно нечто холодное приложили. Аж мурашки по спине побежали. И тут мужчина перевел взгляд на нее, улыбнулся.

– Про холку запоминайте – пригодится!

Кислицкая подхватила возвращенную собачку, и та опять ожила – полезла в рукав прятаться. Да и Саше стало не по себе – новый знакомец улыбался чуть снисходительно, как взрослые смотрят на детей, и у нее не исчезало ощущение холодного прикосновения к шее. Но тут зазвонил телефон…

Глава 2

Цветущая слива роняла лепестки. Лунный свет заливал одинокий куст на ночной поляне. Лепестки, кружась и ласкаясь, падали прямо в ладонь. Невесомые, нежные. Как хорошо здесь, почти спокойно. Но тут ветер сменился и разом вырвал лепестки из руки, они взлетели и упали камнем. Захотелось оглядеться. «На этой залитой луной поляне, под сливой, ты не одна» – смутное ощущение становится пониманием. А потом раз – и ты точно это знаешь! В самом центре лесной поляны, словно на арене, стоит дикая слива, и кто-то смотрит на нее с другой стороны. Два желтых глаза из темноты сосен. Потом еще два, и еще. Холодок бежит по спине: «Окружают!»

Желтые огоньки парами вспыхивают то тут, то там. Кто тут, что им надо? Горло перехватывает, и даже сип не слетает с губ.

Луна очертила круг на поляне, но кто там, в темноте, за краем круга, за краем голубоватого света? Кто смотрит из сумрака, кто они, что им надо?

Два желтых огонька приближаются, и вот уже силуэт рисуется в отсветах. Ребенок, маленький ребенок. Видны его пухлые плечики, круглые щечки. Он улыбается, и щечки становятся еще круглее. Желтые огоньки – его глаза – от улыбки становятся узкими щелочками. И невозможно сдержать ответную улыбку. И тогда желтоглазый мальчик смело шагает в круг лунного света и приветливо машет рукой. Шаг, другой, третий – и он уже рядом, как быстро! И не заметишь, как он шмыгнул под сливу и оттуда, из-под нижних веток, присев, манит к себе. Улыбается, белые зубы аж с голубым отливом, а сам он, теперь точно видно, – рыжий, почти как его глаза.

Мальчик прижимает пухлый пальчик к губам: «Тсс!» – и снова манит нагнуться. Что ему надо? Но не оставишь же мальца ночью под деревом. Однако стоило только чуть-чуть к нему нагнуться, как – о ужас! – он бросается на шею, скулит и начинает облизывать горячим шершавым языком! А запах, фу! Псина!

…Саша проснулась: найденыш стоял у края кровати и лизал ее в нос! Гадость, теперь неделю не отмоешься от запаха псины!

Она толкнула рыжего щенка, раздосадованная. Тот шлепнулся и заскулил жалостливо: «Аи-аи-аи-аи!» Переваливаясь на подкашивающихся лапках, скорее забрался под старенькое кресло у стены и, поскулив уже там, затих. Саша накрылась с головой одеялом – так стыдно ей стало. Малявка ведь не виноват…

– Маленький, ну, прости, прости меня!

Она спустила ноги с кровати, пошарила в поисках тапочек, но нашла лишь одну. И та оказалась мокрой! Из-под кресла уже ничего не было слышно. Затих, мелкий пакостник! И уже с недобрыми намерениями Саша направилась к креслу. По пути, на счастье щенка, под руку не попалось ничего длинного или тяжелого.

– Иди сюда, мелочь пузатая! – торжествовала Кислицкая, предвкушая, как натыкает шкоду в тапочку носом и выгонит прочь, туда, откуда приблудился. Он сам себя загнал в ловушку, под старое кресло с коробом. – Я вытащу тебя за ушко и на солнышко! Не-ет, за холку, как дядька вчера учил!

При воспоминании о вчерашнем Саша зябко повела плечами, а щенок вдруг заскулил, забился, словно тоже вспомнил. Она нагнулась уже к креслу, глянула в темноту, а оттуда – два желтых глаза, как в сегодняшнем сне! Вот только малыш не потихоньку вышел, а рванул вперед и – вот негодяй! – снова сбил ее с ног, как вчера. И скорее под кровать!

– А ты чего на полу сидишь, Сашенька? – раздался голос Михалны.

Подслеповато щурясь, грузная квартиросдатчица стояла в дверном проеме. Она никогда не пыталась выглядеть городской жительницей: цветастый байковый халат был практично подвязан передником из полотенечной ткани, на голове – ситцевый платок; хлопковые чулки простой вязки и толстые носки завершали образ Михалны. Бабуляка бабулякой, и если бы не золотые серьги-шарики и толстое золотое же обручальное кольцо, то можно было бы принять ее за несчастное бедное существо, еще заставшее царя, а остальных уже не помнившее. Отнюдь – и видела, и слышала, и считала Михална хорошо: попробуй задержи плату за времянку! Старушка так могла зыркнуть, так сказануть, что мало не покажется. Правда, в огороде она вкалывала еще лучше, и просроченную плату можно было отработать прополкой грядок. Но грядок было так много, а контроль так строг, что лучше уж отдать деньгами… Это студентка Саша испытала на себе. Одна только слабость у Михалны имелась: аллергия на собак. Потому-то нюх у ее рыхловатого носа был тонкий.

– Потеряла что-то, дочка? – не унималась квартирная хозяйка.

И оглядывать комнату начала. Саша готова была поклясться: Михална принюхивается!

– Тапочку! Тапочку достаю вторую, – забормотала Кислицкая. – Вчера растеряла все в темноте.

– Ой, да. Ты вчерась припозднилась, дочка! Да еще и на такси приехала. Разбогатела? Или ухажер завелся состоятельный?

Такие вопросы вогнали Сашу в краску, а Михална, как рентгеном просвечивая, обводила взглядом комнату.

– Мне еще показалось, что вроде как собачка у тебя тут скулила, нет? А то ж ты знаешь, я собак-то не переношу, не смогу дышать. Была у меня жиличка такая хорошая, умница, платила вовремя, тихая, но устроилась работать в приют собачий, пришлось ей отказать – больно псиной пахла…

Ноздри Михалны раздувались теперь отчетливо. Она шарила глазами, уже не скрываясь… Намек был ясен. Да какой уж тут намек – прямым текстом сказано: «Пшла вон со своей собакой, если что!»

Щенок сидел под кроватью тихо-тихо, видно, все понимал и не высовывался. А у Саши было стойкое ощущение, псиной пахнет так, что хоть топор вешай: и руки, и лицо, и погрызенная тапочка. Кислицкая видела даже клочки рыжей шерсти на обивке кресла. Благо кресло было тоже рыжее и рваное местами. С ужасом она ожидала, что вот-вот щеки хозяйки запылают, глаза наполнятся слезами и разразится она чихом и проклятиями…

– Ну, ты не сиди на полу-то, Сашенька, простудишься, – сказала Михална и ушла. Спокойная, ничего подозрительного так и не учуяв.

Чудеса!

Собачонок, похоже, тоже почуял, что большая опасность миновала, но, все еще не доверяя окружающим, высунул только бусинку носа из-под дивана. Потом – худенькую лапку, вторую, мохнатые щечки с бакенбардами… Прямо как мальчик из сна, выбирался щенок из тени. Саша удивилась собственному наблюдению, но не смогла сдержать улыбку.

– Выходи, кабздох, или лучше назвать тебя Счастливчиком? Раз хозяйка тебя не учуяла, значит, поживешь еще у меня, пока не пристрою. – Она подмигнула малышу.

Тот сразу же выбрался полностью из укрытия и завилял несуществующим хвостом. Очень старался.

– А я-то думала, что у всех собак хвостик колечком. Или ты не собака?

Щенок заскулил, застучал лапками, и странные мысли про «собаку – не собаку» отошли на задний план перед необходимостью накормить рыжика и спрятать от зоркого взгляда Михалны. Нашлись молоко и закуска из тофу и печени – бонус от работы в кафе. Щенок с аппетитом принялся уплетать предложенную снедь, совсем не модничал, а съел закуску вместе с салфеткой, которую Саша не успела убрать.

Пока он ел, Кислицкая сделала умильные, как ей показалось, фотографии на телефон – раскидать по группам приютов и дать объявление на местном «Авито»: «Найден, отдам» – и так далее… Пока же осталось решить вопрос с лотком и подстилкой, но тут, как нарочно, зазвонил телефон. И снова странное совпадение, похожее на вчерашнее.

– Александра Кислицкая? Это из деканата вам звонят. Вы прошли первичный отбор на летнее обучение по обмену в Северном Лесном университете Китая[5] по сумме баллов, но нужно еще пройти собеседование. Оно – сегодня в 12:00 в сто пятой аудитории, корпус «А».

– Но ведь уже почти одиннадцать! – обомлела Саша.

– Потому и звоним, – отрезали на другом конце. – Без опозданий, пожалуйста. Проводят собеседование наши преподаватели и представители китайского университета. Поторопитесь. – Дальше последовали гудки.

«Ой, все!» – только и подумала Саша. И заметалась, заметалась, как лиса по курятнику. Щенок только смотрел на нее, как-то сгорбившись. И задом перестал вилять.

А Кислицкая все металась по своей комнатке – от шкафа к трюмо, от трюмо к письменному столу времен детства Ильича, чудом сохранившемуся в состоянии стояния. Платье надеть? Так вроде компетентнее выглядишь, говорят иностранные психологи. Но в шкафу только несерьезности в цветочек. Две: старая и новая, синяя с белым и белая с синим. Блузку светлую с юбкой? Подумают, что официантка воду принесла. Джинсы с блузкой? А правильно поймут? Голова идет кругом! А на ней еще бы волосы надо уложить… «Ой, все!» – снова всплыло в непричесанной Сашкиной голове, и Кислицкая, зажмурившись, просто сунула руку в шкаф и наудачу вытащила то, что первым попалось под руку. Футболка с лисичкой, последнее ее приобретение. Ну, значит, судьба! Джинсы и кеды, и волосы просто в высокий хвост собрать. Да, азиаты, говорят, любят всякие такие футболки, и чтобы с детством подольше не расставаться… Саша вздохнула, подмигнула почему-то мрачному Счастливчику и, закинув сумку на плечо, умчалась…

Десять минут бега по пересеченной местности частного сектора, пять минут нервного стояния на автобусной остановке, двадцать минут тряского подпрыгивания в маршрутке, «Девушка, да вы поосторожнее машите своим хвостом!» – замечание недовольной тетеньки-кондуктора на выходе, рывок на третий этаж по железной лестнице, и мини-пробежка по пустым уже коридорам корпуса «А», и…

– Васильева и Кислицкая, вам вообще это надо? Вы почему опаздываете?

Секретарь деканата всегда грознее самого декана, это непреложная студенческая истина! Даже если сам секретарь меняется каждые полгода, за свои полгода власти он из кролика успевает стать удавом. И сейчас такой вот очередной удав гипнотизировал запыхавшуюся Сашку, и она готова была сквозь землю провалиться. А вот впорхнувшая белокурая феечка, тоже опоздавшая, но бесстыжая, как лиса в сказке, лишь картинно поджала губки, успев состроить глазки и секретарю, и синеглазому шатену, который шагнул за ней в кабинет из полутемного университетского коридора. Парень с самыми синими глазами на курсе, Антон, кажется… И Саша потупила взгляд, ощущая себя, как в детстве, нескладной узкоглазой чернавкой с жесткими прямыми косичками, неуклюжей, неловкой.

– Ой, Анимешка, а ты что здесь? Будешь показывать карате или чай подавать?

Феечка вскинула бровь. Но тут же махнула кудряшками – больше для сопровождающего ее синеглазого спутника, чем для смутившейся однокурсницы. Ах, милым девочкам так идут хорошие манеры, а значит, надо сказать что-то приятное даже самой неприятной особе. И конечно, она сказала:

– Прикольная кофточка.

Васильева была так мила, что Саша еще больше почувствовала свою нескладность и то, что рассматривать ей положено только пол, склонила голову и… разозлилась. Высокий конский хвост собственных волос погладил ей шею, оказавшись шелковистым, и словно придал сил.

Да, Кислицкая разозлилась! Это было не новое чувство, но раньше оно пугало хозяйку, потому что непонятно, чего ожидать от самой себя злой, и потому Саша научилась его купировать, оставаясь смешной и тихой, чтобы не «поплыть»… Но сейчас – наверное, сказался недосып вчерашний – в ней затюканная нескладеха вдруг уступила медалистке и умнице. Кислицкая вскинула голову, еще раз ощутив ободряющую щекотку, и улыбнулась, поймав снисходительный было взгляд.

– Да, Васильева, ты тоже ничего так после вчерашних закидонов.

Феечка опешила: что эта вечная жертва насмешек имеет в виду? И тут же ее хорошие манеры слезли с нее, как краска с забора осенью.

– Ты тоже на собеседование? Думаешь, как репатрианта возьмут на обучение по блату, вне конкурса?

– А почему бы не использовать такой шанс? Раз природа щедро одарила, – продолжила атаку Саша, не зная, впрочем, как закончится дуэль.

Да и ладно! И сама засмеялась своей шутке. Все вокруг тоже улыбнулись, даже Васильевой пришлось. Удав-секретарь одобрительно скривила уголок рта и велела:

– Проходите, щедро одаренные.

Саша чувствовала, что синеглазый Антон смотрит ей в спину. Конечно, спину Васильевой он наверняка уже видел в разных ракурсах. Да и ладно, ведь за свеженькой, недавно поставленной после ремонта дверью в кабинете Кислицкую ждет испытание поважнее перепалок со смазливыми однокурсницами…

Ох, как предчувствия ее не обманули! Сделав шаг за порог, еще даже не рассмотрев экзаменаторов, Саша почувствовала холодок на затылке. Тот самый, какой был вчера при странной встрече. И не напрасно, оказывается: одним из трех экзаменаторов оказался вчерашний китайский «принц в белом». Он стоял у окна и смотрел на улицу, куда-то вниз. Только теперь вместо просторного джемпера на нем был синий замшевый пиджак. Волею судеб Кислицкая видела достаточно обычных гостей из Поднебесной в родном институте. Вот где мужская полнота обычно не пряталась, а считалась достоинством, если человеку уже исполнилось тридцать! Но вчерашний знакомец был далек от восточного идеала[6] и явно тянулся в сторону западного: широкие плечи, ни намека на «комок нервов» на талии. Китаец производил впечатление яхтсмена-миллионера под прикрытием. Что так заинтересовало его среди тополей и щербатого асфальта, осталось для Саши загадкой.

Тут он повернулся в сторону входящих – Васильева зашла следом, а Саша поспешно опустила глаза, чтобы не видеть, узнал ли представитель китайского университета в кандидатке вчерашнее горе-приключение с собакой.

Девушки потоптались в дверях: Лиза – из ложной, Саша – из искренней растерянности.

– Проходите, присаживайтесь, – раздался родной и до боли знакомый голос их преподавателя по органической химии.

Он был вторым, кто проводил собеседование. Третьей особой оказалась неулыбчивая круглолицая китаянка.

– Девушки, у вас хорошие анкеты и одинаковые баллы по предметам. Вас таких на четыре места в Северном Лесном университете – пятеро. Кого-то придется отсеять. Расскажите нашим китайским коллегам, почему именно вы, а не кто другой, должны поехать к ним учиться.

– На китайском, пожалуйста, если можете, – с правильной русской интонацией добавила строгая дама без тени улыбки, указывая на стул рядом с собой.

– По-русски тоже можно. – Голос знакомого незнакомца звучал ободряюще, а мурашки по затылку Саши поползли сильнее.

Лиза Васильева лучезарно улыбнулась и пошла на мужской голос, заявив при этом:

– О, я могу еще и написать!

А Кислицкой досталось то, что осталось. Краем глаза она успела увидеть, как благосклонно посмотрел на красотку «яхтсмен». А та, закинув ножку на ножку, принялась что-то писать на любезно придвинутом блокноте.

– Расскажите о себе, – мягким голосом попросил «принц в белом» милую феечку.

– Вы – тоже. – Любезности в голосе китаянки, обратившейся к Кислицкой, было значительно меньше.

– Мой китайский не слишком хорош, – начала было Саша по-китайски, как всегда делала[7]. Но ей не понравилось мямлить.

Она тряхнула хвостом, раз уж это ее счастливое движение сегодня, и вновь ощутила шелковое прикосновение к шее. И ее понесло:

– В общем, я изучаю китайский язык с первого класса по китайским фильмам, затем в школе факультативно и по самоучителю, а мама говорит, что это язык моих предков и он должен быть у меня в крови. Погружение в языковую среду – это самый эффективный способ довести язык до совершенства. А я обязана стать совершенной в своем деле: мои родители ждут от меня этого. Обучение в вашем университете поможет не только углубить знание языка, но и расширить международные контакты, завести нужные знакомства и убедиться, как далеко шагнул в развитии…

– Достаточно, – прервала экзаменатор, так и не улыбнувшись.

На ее круглом, как луна, лице не промелькнуло ни одной эмоции. Зато у Кислицкой – паника-паника-паника-паника, и не зря.

– Можете идти. Нам надо посовещаться. О решении вам сообщат дополнительно.

«А Васильева вон вся купается в лучах доброжелательности!» Опять по позвоночнику заскользили мурашки. Феечка действительно выглядела довольной, а китайский экзаменатор в открытую ей улыбался, сложив в нагрудный карман листок, который она исписала…

– …Короче, Сашка, тебя не взяли? – Сменщица Леся рубанула правду-матку.

Ах, эта бедная правда, никто ее не любит, все ее рубят и режут!

– Да?

Кислицкая шмыгнула носом. Она не собиралась приходить сегодня на работу, но с кем-то же надо было поговорить, посоветоваться, кому-то выплакаться. Правда, про щенка и романтическую историю знакомства с преподавателем, который ей предпочел Лизку, Саша умолчала.

– Не совсем. Сказали, что мы все должны сдать еще что-то там уже в Китае, на месте. Проезд и проживание за свой счет. А у меня денег нет и взять не-е-е-е-е-е-е-е-е-егде… – Вот тут Кислицкая и расплакалась.

– Родители не помогут? – спросила Леся.

Саша отрицательно качнула головой.

Родители! Она первым делом набрала мамин номер, как только вышла из аудитории. И тут же спрятала телефон за спину – недосмартфоном от «Нокиа» не станешь гордиться, когда мимо проплывают пижоны с «Айфонами». Хотя и звонок, и динамик, и вибро у твоего аппаратика безотказные, и в ладошке он удобно помещается.

Проводив Васильеву взглядом, Саша таки приложила телефон к уху. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Самые страшные слова в эпоху мобильной связи. «Мама, помоги, перезвони!» – набрала Кислицкая эсэмэску и сообщение в «Вотсап», и на электронку тоже бы написала, но ее добило ответное сообщение: «На вашем счете недостаточно средств». Все, надо идти и пополнять хоть чем-то баланс телефона и собственный желудок.

Служащим в «Серебряной луне» разрешалось перекусить раз в день за счет заведения – экономить пора было начинать уже сейчас…

– Кредит на образование? Да кто ж его тебе даст… Занять не у кого… – уже констатировала напарница, глядя на Кислицкую.

Саша вот прямо слышала тонкий стеклянный звон – так разбиваются о суровые слова ее тайные чаяния.

– А платить-то когда?

– «Есть неделя, чтобы решить финансовый вопрос», – процитировала комиссию Александра.

– Вот на неделю и отложим слезы, – резюмировала Леся. – Там за твой столик клиенты пришли. Иди давай. И да, скажи, сколько надо-то?

Саша назвала сумму – немалую, учитывая колебания курса, – но уже от заданного подругой вопроса слабая надежда затеплилась где-то в глубине сознания Кислицкой.

За столиком суши-бара «Серебристая луна», в зоне «С» – «Сашиной», как называли ее, – сидел молодой китайский мужчина в синем замшевом пиджаке и ждал, пока его обслужат. Да-да, сколько бы Саша ни жмурила заплаканные глаза, изображение не менялось – преподаватель из Северного Лесного университета Китая сидел и не собирался уходить.

– Здравствуйте еще раз, – радушно улыбнулся он ей. – Как ваш вчерашний найденыш? Щенок жив-здоров-доволен? Простите, что на экзамене сделал вид, будто вас не знаю. Не хотел смущать коллегу. И вас.

Голос его звучал завораживающе. Мужчина был совсем не похож на тех китайцев, которые слишком громко смеются, слишком вальяжно носят европейские костюмы, слишком серьезно работают и слишком громко чавкают, выражая таким традиционным для них способом свои комплименты повару.

Правильные черты лица и прямая спина, холеные руки и отточенные манеры, светлые глаза необычного серо-желтого цвета, строгая стрижка и мелодичный негромкий, но сильный голос производили впечатление. Мужчина и сам, наверное, об этом знал. И Саша растаяла бы, впечатленная, как в кино, если бы не снова вот это мерзкое ощущение холодка на затылке.

– Что заказывать будете? – спросила она, старательно не глядя в глаза гостю. Так словно ослабевало его гипнотическое обаяние.

– Меня зовут Ли. Ли Чжан[8].

Мужчина снизу вверх смотрел на Сашу. Надо было признать, он красив и для китайца, и по европейским стандартам. Но сейчас Кислицкую это скорее бесило, чем радовало.

– Вы выбрали что-то, господин Ли Чжан? – Кажется, ей понравилось дерзить. Если это можно было назвать дерзостью, конечно.

– Я только хотел сказать, что у меня есть список дисциплин, которые вам пригодятся на последнем этапе отбора в мой университет, – не дал себя сбить Ли Чжан. – И что у вас, Саша, прекрасное произношение, а блондинки мне никогда не нравились. Я принесу вам список вечером. Куда подъехать? Или вы работаете вечером здесь, как примерная дочь, помогая родителям?

«Он что, свидание назначает?» – опешила Саша, но вслух спросить не успела.

– Да, если вы не против, – очень в тему озвучил ответ мужчина.

Или это все-таки завуалированный вопрос? Или утверждение? Или что-то вроде извещения? Словно мысли ее прочитал. Сама галантность, надо же! Может, у него денег занять, раз он так хочет, чтобы Саша поехала?! Она так подумала и сама ужаснулась: мысль была словно не ее, чужая. И если бы не прикосновение ее «хвоста», паника снова заморозила бы сознание – ну, охладила бы уж точно.

– Я оставлю меню, позовете, как выберете, – профессионально съехала с темы Кислицкая и убежала в подсобку, надеясь, что просто быстро идет и сохраняет достоинство.

Глава 3

Счастливчик весь день сидел один, но даже не нашкодил. Ни лужи, ни кучки, ни погрызенных вещей. Он забился в угол за шкафом и не вылезал оттуда даже сейчас. Только два желтых глаза пристально смотрели из тени зашкафья на теребившую в задумчивости свой хвостик девушку.

Саша сидела на кровати во времянке и пребывала в какой-то прострации – впервые день шел не так даже в мелочах. И неясно, хорошо это или плохо. Квартирная хозяйка ни слова не сказала при встрече. Так и не заметила щенка-нелегала, видимо. День определенно был странным. Все вокруг изменилось после…

Саша задумалась: после чего именно ее размеренная серенькая жизнь стала вдруг нестись разноцветными скачками вприпрыжку сразу во всех направлениях? Но думать как-то не очень получалось – мешали бабочки в животе, холодок на затылке и тиканье хозяйских ходиков. Еще вчера она была жертвой насмешек, как обычно, дурнушкой, но умницей-студенткой – тоже как обычно. Сегодня же утром она впервые в жизни завалила собеседование – обидно до слез. Но и получила приглашение на свидание с аспирантом Ли Чжаном – впервые в жизни. Она потеряла шанс бесплатной стажировки за границей – разбитые мечты о шансе попробовать пожить в месте, где никто не сочтет ее необычной из-за внешности. Но и поймала уважительный взгляд красотки Лизки и ее приятеля – стоило только дерзко ответить. Был еще разговор с подругой – Леськой, – совершенно точно давший понять, что шансов законно найти денег на поездку нет. И тут же случился вызов к хозяину Ши Тяну.

– Саша, – сказал он сегодня, поглаживая свою длинную тонкую бороденку.

Когда день не ладился больше обычного, Кислицкая считала, что бороденка эта козлиная. В день зарплаты те же самые волосы на подбородке становились бородой джинна, а в момент премии – бородой сенсея из кунг-фу фильмов. Сегодня борода была в трех ипостасях сразу.

– Я хочу с тобой поговорить. Пойдем.

Робея, Саша прошла в кабинет хозяина, не зная, чего там ожидать, и словно в китайскую сказку попала.

Затейливые узоры из неровных завитков покрывали потолок и верхнюю часть стен: серые, белые, нежно-голубые. «Облака и туманы», – поняла девушка. Каменный лев сидел у двери. Большой тяжелый стол темного дерева стоял посреди комнаты, а рядом, только шаг сделай, лежанка из белого шелка, расшитого теми же облачными узорами, что и на стенах. Большая напольная ваза с другой стороны стола. И там тоже облачные завитки. В вазе – огромная белая хризантема. Ни окон, ни других дверей, ни большого сейфа, разве что они спрятаны за раздвижной ширмой в углу. Пахнет специями и водой одновременно, не сыростью, а водой. Сверчок стрекотал, заставляя забыть о существовании города за этими стенами. И освещалось все в комнате несколькими светильниками-чашами, направленными вверх.

И Саша уже была готова удивляться, если бы не заметила вовремя: хромированные ножки, электрические розетки, ноутбук и цифровая фоторамка в момент делали сказочный мир современным. И совсем уж отлегло у нее от сердца, когда Ши Тян, обойдя хризантему, сел в офисное кресло босса на вращающейся ножке. Ей он присесть не предложил.

– Саша, я давно наблюдаю, как ты работаешь, – начал Ши Тян издалека. – Ты хорошо работаешь. Трудолюбие, скромность, сдержанность – прекрасные добродетели даже для мужчины. Для молодой девушки они – бесценны.

«Ой, все!» – в который раз за этот день подумала сокровищеимеющая девушка Кислицкая.

– «Цветок, распустившийся в непогоду, – вот редчайшая драгоценность»[9], – только это вспомнила Саша, в тон вещающего начальника. – А я просто выполняю свой долг, как учили родители. «Выполняй обязанности, сохраняя спокойствие, и ты…»[10]

Она сама не поняла, как это мысли вдруг оказались произнесенными словами, но явно же она проболталась, раз старик сказал:

– …И я тоже смотрел «Мулан»[11]. – Ши Тян подергал себя за бороду и снова рассмеялся. – Наряд героини там совсем не похож на аутентичный. Но что взять с этих лаоваев[12] из Диснейленда?! Варвары, одно слово. А людей, воспитавших тебя, стоит похвалить. Одного лишь тебе недостает для внутренней гармонии…

– Денег на учебу?

Кислицкая подняла глаза. Ах, Леська, ах, медведица! Проболталась Ши Тяну, пока Саша уходила в зал!

Старик смотрел на нее сощурившись, плохо пряча улыбку в бороде, и кивал… Даже не улыбку, а улыбочку. И нехорошие мысли зашевелились в голове девушки. Зачем она заговорила про деньги? Вот ведь, ляпнула не подумав, а ведь это высказывание можно толковать так двояко, так двусмысленно, так неприлично, что… «Ой, все!»

Саша попятилась к выходу: шаг, еще шаг – и наткнулась спиной на каменного льва! Он преграждал ей путь, и глаза статуи ничего не выражали. Только Кислицкая поклясться была готова, что стоял этот истукан раньше совсем в другом месте.

Ши Тян достал из стола сигарету и закурил, наблюдая за реакцией жертвы. Да, Саша почувствовала себя жертвой, но не впадать же в панику сразу! Может, каменюка все же стоял здесь, а она просто не рассчитала шаги.

– Это вам Леся рассказала? – решила потянуть время Кислицкая, а сама сделала маленький шаг в сторону. – Да, я хотела бы поехать на стажировку в Китай от своего университета, но это финансово затруднительно. – Еще шажочек в сторону.

Краем глаза Саша следила за львом. Ничего не происходило.

– Я имел в виду взгляд в себя, уверенность в собственном избранном пути, раскрытие собственной сущности, – продолжил босс, пуская колечки дыма. – Но деньги – тоже хорошо. Так наш разговор станет конкретным и быстрым. Я тебе – деньги, а ты сделаешь мою жизнь более радостной.

Сказать, что у нее отвисла челюсть, – ничего не сказать! Домогательства в суши-баре? Студентка и старикан? Тут даже Саше смешно стало – не страшно, а смешно, – и, тряхнув хвостом, она засмеялась открыто. Ласкающее движение волос на шее – как это все же вдохновляет сегодня! Но тут же Кислицкая осеклась, когда увидела, как беззвучно сделал шаг ей за спину вырезанный из мрамора лев, отрезая путь к отступлению. Вот тут уж пришла очередь старикану посмеяться над дерзкой девчонкой.

– Тихо, тихо, – произнес Ши Тян.

Зверь покорно принял первоначальную позу, да еще и у стены, как положено статуе. Саша, однако, сама чуть не села на красный пол комнаты.

– Поосторожнее там, – то ли ей, то ли статуе добавил старик. – Непочтительно смеяться над старшими, не дослушав к тому же.

Ши Тян развернул к девушке простую белую цифровую фоторамку. Оттуда взглянула она сама, собственной персоной, но – в чужой одежде! И что самое странное – в мужской! Стриженные модной рваной линией волосы, длинные для парня, если только он не анимешник; золотая серьга в ухе, яркая кожаная жилетка на голое тело – определенно это не Кислицкая, у нее и вещей-то таких отродясь не было, не говоря уж о золотых серьгах в не проколотых, кстати, ушах.

Но лицо – ее лицо!

Босс перелистнул изображение, и паренек с девичьим лицом, тоже щуплый, как Саша, уже изображает воина у-шу. Еще щелчок пальцем по кнопке – и он на большом вокзале, с чемоданом, машет рукой, улыбаясь. Еще щелчок – он в мантии студента со стопкой учебников в руках. Еще клик – и «селфочка» с какой-то азиатской раскрепощенной девицей на фоне панорамы ночного города. Клик – и снова Сашино лицо крупным планом (жуткое это ощущение – видеть себя там, где тебя точно не было никогда), а на заднем плане знакомые до боли иероглифы на портике здания: «Северный Лесной университет».

– Это мой сын, – просто сказал начальник.

Не оправившаяся от многочисленных шоковых ударов сегодняшнего дня Саша смотрела на фотографию и просто слушала.

– Он учится в том же университете, куда ты собиралась поехать. Точнее – числится. Недавно я получил письмо и очень расстроился. Сын огорчает меня результатами учебы и поведением, а также разоряет. Если он не сдаст экзамены, то все те деньги, которые были отданы за учебу, окажутся просто потрачены зря. Его выгонят с позором. Мой сын, мое вложение в будущее, не оправдывает надежд, покрывает голову родителей пеплом позора…

«Вот если он сейчас встанет из-за стола и окажется в одеждах даоса, я точно буду знать, что сошла с ума», – решила для себя Саша и на всякий случай слегка покивала в такт словам начальника. Щекотка не давала ей потерять ощущение реальности.

– Ты похожа на моего сына как две капли воды, как тут говорят.

Ни белых одежд даоса, ни оранжевой рясы буддиста на Ши Тяне не появлялось.

– Я оплачу тебе дорогу, а ты сдай экзамены за моего сына. Это честная сделка. Ты справишься, потому что я наводил справки о твоей учебе.

Сумасшедший день, сумасшедший старик, сумасшедшее предложение, сумасшедшее все! Бедная нескладная маленькая девочка, забитая жизнью, сидевшая внутри Саши Кислицкой, сейчас разревется; еще чуть-чуть в том же духе – и у реальной Кислицкой затрясутся руки, польются слезы, как в детстве. Голова уже начинала кружиться. Жизнь вокруг сегодня не поддавалась осмыслению. Нужно было срочно увидеть что-то обыкновенное, чтобы привычный мир остался привычным, зацепиться за простое, как за якорь, чтобы не унесло в туманную даль, полную, быть может, чудовищ…

И Саша резко обернулась – каменный истукан должен стоять у двери. Стоит? Да, стоит. Отлично!

– Я должна подумать, потому что, потому что… – С каждым словом она делала шаг назад, как в старых комедиях, где все и так понятно, но все делают вид, что не замечают, как герой технично сваливает. – …Потому что предложение странное. И рискованное, и незаконное.

– И хорошо оплачиваемое, – улыбнулся старик, докуривая свою сигарету. – Подумай, конечно. Но недолго.

Он легко шевельнул пальцем, и каменный лев повернул голову к девушке, уже добравшейся до выхода. Конечно, ее ветром сдуло тут же. А Ши Тян смеялся в усы и в свою дивную трехипостасную бороду. Саша чувствовала это спиной.

«Я соберусь и уеду к маме в деревню на каникулы! У меня сданная сессия и каникулы. Мне нужны каникулы – я схожу с ума от перенапряжения! Фиг с ним, с заграничным университетом! Будет еще стажировка когда-нибудь. Я просто переработала и уеду к маме в деревню на лето!» – твердила она себе, пока петляла коридорами из кабинета Ши Тяна к служебному выходу.

Темный коридор, заваленный чем попало, боковые входы – бухгалтерия, склад, кухня, подсобка, санузел, еще что-то, – идти три минуты, бежать – две. В хорошие дни Саша с закрытыми глазами могла пройти по нему на спор, не задев ни одной торчащей в проходе вещи, да еще и с сетом суши в руках. Сегодня коридор вытянулся в какой-то удушливый тесный тоннель с мерцающим светом, и был ли в конце этого тоннеля выход, свет или хотя бы поезд, Кислицкая не представляла. Зато живая голова каменного льва торчала из незакрытого дверного проема кабинета Ши Тяна вполне реально. Торчала и пялилась на Сашу. Что-то лезло под ноги, мешая идти, и ручки дверей, словно сучья в лесу, норовили ухватить за одежду. Долго, как долго бежать к выходу!

Саша зажала рот, чтоб не взвизгивать, когда распахивалась то одна, то другая дверь сбоку, а потом ощутила, что пол уже начал раскачиваться под ее ногами, а коридор – извиваться. Тут никогда не было поворотов, а сейчас вдруг вылез острый угол! Да и он – движется! И в него-то она и врубилась, только и успев выставить вперед руки. И снова взмах ее собственного хвоста кольнул в шею и успокоил, тут же звон разбитого стекла привел в чувство окончательно: «Да это ж просто шкаф новый! – поняла для себя Саша. – Неудачно выставленный в коридор шкаф! Для бухгалтерии! Блин! У меня паническая атака! А потом если расскажу о своей панике когда-нибудь хоть кому-нибудь, то добавлю: „Вот как важна для девушки правильная прическа!“ – Она с улыбкой провела по волосам и с удовольствием намотала прядь на палец. – Вот оно, реальное, обыкновенное, настоящее. Я, я сама, мое, то, что не подводит и не кажется». И она огляделась в поисках чего-то, что разбилось. Прямо под ногами лежали два блюдца. А в проеме кабинета стоял Ши Тян и держал в руках чайную пару. Странно так держал, зажав посуду между ладонями.

– Да расставили тут шкафы в коридоре, ни пройти, ни проехать! – возмутилась Саша с веселой злостью в голосе. И голос тоже был настоящий. – В бухгалтерии места, что ли, не нашлось?!

И тут же свет перестал мигать, а из ближайшей двери выглянула главбухша, дородная молодая южнорусских кровей хохотушка.

– А ты смотри куда идешь! Повылазило, что ли?! И иди, куда смотришь! У тебя премия в процентах от заказов! И за чашки вычту!

Мир снова становился знакомым.

И Саша Кислицкая, вот как была, в джинсах и футболке с лисой, с волосами, забранными в такой успокаивающий сегодня хвост, вышла из темного коридора в боковую дверь сразу за шкафом и бухгалтерий.

Зал суши-бара «Серебристая луна» был полон света и не полон посетителей. И девушка, радуясь этому свету, простоте объяснений сегодняшних странностей и будущим каникулам у мамы, села за столик не как официантка, а как клиент, желающий кофе. Прекрасное, новое, свободное состояние – и целые каникулы в простоте и спокойствии, и никаких переживаний и стрессов больше! Хватит паники, хватит грусти – только волосы в задорный хвост на макушке и улыбка. И почему она раньше не делала себе хвост?!

Но нет: без стрессов не бывает. И новый стресс имел ярко-синие глаза и брутальную стрижку. Антон – да, Антон, но без своей феечки Васильевой – появился в дверях «Луны» под звук дверных колокольчиков, как и положено в азиатском общепите. А потом он прошел мимо улыбающейся не ему, а себе Саше, замедлил шаг и, как старой знакомой, по-приятельски кивнул: «Привет!» Вот тут-то и появились бабочки в животе, щекочущие под кожей крыльями сердце где-то снизу.

– Что, собственно, было-то?! – спрашивала сейчас себя Кислицкая, сидя по-турецки на кресле дома, во времянке.

Сливы за окном роняли лепестки на землю. Так, два куста всего, и цветут лишь несколько дней, но разве этого мало? Весь год потом вспоминаешь эти два дня нежно-зеленых метелей. И улыбаешься, вспоминая.

– Собственно, ничего и не было-то. Но кажется, что я стала легкой-легкой, как вот эти лепестки сливы, Счастливчик, понимаешь?

Щенок завозился в своем темном углу.

– И если бы я была сейчас маленькой собачкой, то завиляла бы хвостом, вот так… – Саша потрясла головой, чтобы еще раз почувствовать, как шелково хлещут по шее волосы.

Счастливчик выбрался из укрытия – одна лапка, другая, мордочка – и, склонив голову набок, посмотрел на хозяйку. Саша тоже на него глянула. И обомлела.

У рыжего сильно поредела шерсть. Да так, что бледная кожа просвечивала. Но самое главное – у щенка отрос хвост! Нет, не колечком закрутился, конечно, но десять сантиметров рыжей метелки с белым треугольником на конце сейчас висело, и это было невозможно.

Купированный хвост отрос за ночь! Как будущий охотовед с четверкой по курсу биологии и курсу ветеринарии, Саша Кислицкая знала: этого не может быть! Хвосты отрастают только у ящериц, а собаки к регенерации потерянных частей тела неспособны. Но вот он, отрастающий рыжий хвост!

И тут же сквозь закатные лучи солнца и трепетную завесу белых лепестков прорвался заунывный собачий вой.

Глава 4

Мягкая редкая шерстка Счастливчика выпадала даже от легкого прикосновения. Длинные волоски оставались на пальцах, скатывались в комочки, когда Саша гладила щенка. Одно такое движение стоило маленькому сильно прореженной дорожки на спинке, но только от поглаживания он переставал дрожать и поскуливать. Мордочка осунулась, еще больше заострилась, глазки больные, мутные, носик сухой. Щенок дрожал всем тельцем, хотя кожа под шерсткой была горячей. Он даже дышал с трудом, с посвистом. Новый же отросший хвостик торчал вызывающе: рыжий, яркий, пушистый.

Саша гладила малыша и чуть не плакала, видя, как под ее ладонями он успокаивается, закрывает глазки и впадает в какую-то болезненную тревожную дрему. Но стоит убрать руку, как Счастливчик снова дрожит, и кажется, что он вот-вот отойдет к своим щенячьим богам. Ни еды он не хотел, ни воды не принимал, только жался к хозяйке, пачкая своими ошметками шерсти. И запаха собачьего не было.

– Миленький, не умирай, – шептала, чуть не плача, Кислицкая.

Щенок, которого она вчера и знать-то не знала, сейчас грелся о ее руки и был ей дороже всех парней и сентиментальных приключений. Она положила Счастливчика на свою кровать и улеглась рядом, чтобы малышу было теплее, и тот, завозившись вначале, пригрелся, задышал спокойнее и уснул. Тельце уже не дрожало зябко, ровно поднималась и опускалась спинка, раздувались бока в такт выровнявшемуся дыханию Счастливчика.

Чужой сон – лучшая колыбельная.

– …Сестричка! Сестричка! – звонкий детский голосок вдали.

Ах, как сладко пахнут нагретые солнцем травы. Высокие-высокие, выше макушки, они щекочут шею, когда их раздвигаешь. То и дело осыпают тебя зелеными колючими зернышками.

– Лисичка-сестричка! Где ты прячешься? – не унимается голосок, переливаясь смехом.

Пригнуться, лечь на землю, затаиться и лежать тихо-тихо – он и не заметит! А потом я как выскочу, как выпрыгну, как начну трепать – полетят клочки по закоулочкам! Вот смеху-то будет! Как всегда! Папа с мамой пожурят-пожурят – и сами будут с нами играть! Все, идет! Прячусь!

Трава щекочется, лезет в нос, сейчас не выдержу, чихну! Ой, апч-фус-пус! Заметил, заметил! Убегаю! Лови! И только трава засвистела – догони меня, попробуй! А он уже снова зовет: «Лисичка-сестричка, выходи!» – и хохочет, хохочет-заливается. Но голосок его начинает меняться: грубеть, темнеть. И уже не хохочет, а гортанно смеется: «Выходи играть, если не боишься!»

Нет, я не боюсь! Вот задам тебе, чтоб не пугал! Что это? Трава желтеет и вянет на глазах, туча находит на солнце, и дымом запахло. Куда бежать, куда? Вот он, вот он, мой братик, с которым мы играем: мелькнул тенью в высокой траве! Бегу. Бегу уже, подожди! Ждет.

А-а! Большая рыжая песья морда скалит зубы и рычит на меня. Это не братик! Это смерть моя! Ай, собака, ай! Мама, папа, спасите!

«Беги, дочка, беги к нам!» – голоса в зарослях травы, тени в зарослях травы, огонь в зарослях травы. И пес бросается на меня, щелкнув зубами. Три рыжие молнии из зарослей травы кидаются ко мне, ветром проносятся мимо, отгоняя зубастую рыжую смерть. Отгоняя, потому что с ними – огонь! Он бежит по их следам, и тварь боится огня и воет от страха. А огненные молнии убежали, убежали: остался только дым и черные полосы сгоревшей травы. Никого, больше никого вокруг.

Где, где вы все? Но они же меня найдут, правда? Я не боюсь, почти не боюсь, я буду ждать.

Солнце вышло из-за тучи, пригрело. Я дождусь…

«Странный сон, – подумала Саша, не открывая еще глаз. – Словно не мой, а чей-то. Хотя сегодня у меня все странное и не мое». Но Счастливчик лежал рядом теплым комочком, спокойно дышал – не надо даже смотреть, и так понятно, что щенку полегчало. Осторожно привстав, словно рядом лежал маленький ребенок, а не щенок, Кислицкая собралась было спустить ноги на пол. Взгляд невольно упал на собачонка под боком: тот лежал на спине, раскинув лапки, как младенчик.

Невозможно не улыбнуться, когда видишь такое. Пусть даже оно сильно полинявшее и облезлое. Овсянка, витамины и ветеринар должны помочь, обязательно помогут, а свежий воздух в маминой деревне вообще от всего лечит, малыш!

Тут только Саша заметила, что под голым розово-белым пузиком щенка между задних лапок ничего нет. «Вот так Счастливчик! – снова улыбнулась она. – Да ты у нас барышня, оказывается! Так даже лучше: дамы, они живучее! Значит, будешь ты Лаки!»

Щенок так и не заметил, что хозяйка встала: видно, так намаялся, бедный, что спал без задних лап. Зато Саша заметила, что тревога ушла. С бедой надо переспать, не зря же говорят.

Солнце еще не село, да и на часах всего половина четвертого. Впереди последняя рабочая смена и долгие каникулы, хоть и без поездки в Китай. Жизнь потихоньку налаживается, верно, милая Лаки?!

Скрипнула калитка за окном. Противно, словно вскрикнула старуха. Михална собак не держала, потому и петель не смазывала – какая-никакая, а входная сигнализация. Да такая получилась она визгливая, что на всю улицу слышно, что кто-то сунулся в зеленую калитку.

Тут только Кислицкая обратила внимание, что еще и собаки лают, до хрипа, до исступления, словно готовы скорее задохнуться, срываясь с цепи, чем смолчать, стерпеть присутствие чужака на своей улице. Впервые вой и истеричный лай такой мощности стояли на улице. Когда выбивалась из сил одна из псин, ей давали отдышаться другие, срывая голос до бульканья пеной, но брехня не прекращалась ни на мгновение, становилась общим шумом, который сразу и не различишь спросонок.

Саша глянула в окно, но если гость и был, то, наверное, уже прошел в дом. Зато на пороге времянки возникла Михална. Ведьма, как есть ведьма – все время появляется неожиданно. Вот и сейчас старуха стояла в двери, уперев руки в боки, а взгляд – в кровать, где лежал щенок.

«Ой, все! Увидела!» – только и успела подумать Кислицкая.

– А ты, дочка, когда съезжать-то собралася? – без предысторий уточнила старуха.

– Завтра, – сама для себя решила тоже не тянуть квартирантка. – Сегодня смену отработаю, вещи соберу и утром уеду. Потерпите?

Михална вскинула перещипанную в молодости бровь.

– Что так резво-то? Ты ж вроде еще какие-то экзамены хотела сдавать, чтоб в заграницы ехать? Или квартиру другую нашла, подешевше?

Саша опешила:

– В смысле? Вы ж сами сказали, что с собакой нельзя!

– А у тебя собака? Где? – Михална, подняв уже и вторую бровь, оглядела комнату.

Лаки лежала все там же, на диване. Только теперь повернулась на бок и смотрела на старуху во все свои рыжие глаза.

Бабка нахмурилась, еще раз зыркнула на Сашу, потом ухмыльнулась:

– Да ладно шутить. Шила в мешке не утаишь, собачатины от меня не скроешь – я б давно запах почувствовала, будь твоя собака хоть невидимой. Я про что думаю: ежели тебе дорого у меня, то я скину со следующего году, то есть с осени, кады вернесся. Только ты, дочка, – Михална понизила голос до полушепота, как делают заговорщики, – мне из Китая шубу привези. И чтоб не собачью, а то я местным на рынке не доверяю. – Михална хитро прищурилась. – Лисью. Ладно-ть? Я тебе уж и денег принесла. Там же дешевше стоит, говорят.

Старуха полезла в бездонный карман байкового халата под опрятным сегодня белым холщовым фартуком, а Саша, чтобы не спугнуть удачу, скосила глаза на щенка. Голову повернуть не смела. Лежит Лаки, не прячется, не спит, то на бабку, то на нее смотрит, напряглась вся.

– Вот на-ка, дочка…

Михална достала вместе с тощенькой пачкой денег еще и очки, и листок бумаги, согнутый пополам. Даже ручку не забыла. Подошла и села рядом на диван. Щенка, как одеяло, рукой в сторону отодвинула. Лаки даже не пискнула. Саша видела, как клочки рыжей шерсти остались на рукаве и халате хозяйки.

– А ты что, спала, а я тебя разбудила? Прости, дочка. Ну вот, держи. Расписка и четыреста американских долларов.

Бред какой-то, снова день превращался в бред.

– Я не еду, бабушка Михална. – Саша не хотела бреда. Надо уметь говорить «нет». – У меня нет денег на дорогу, и потому я не еду.

И вот дальше произошло еще одно чудо, неожиданнее даже предложения Ши Тяна!

– Хм, – поджала губы старуха, – хм. Ладно, ты тогда мне полушубок привези, а то, что останется, – возьми себе на дорогу. Но чтобы все чеки были, ладно-ть, дочка?

Бред чуть не захлестнул Сашу снова. Лай, визги и вой собак на улице – чем не подходящий дорожный марш реальности на пути в тартарары?! Но последующие слова Михалны не дали миру Кислицкой рухнуть окончательно. Практичная старуха еще и добавила:

– Я потом потихоньку за квартиру с тебя вычту-то. Сочтемся. Да и телефоны твои институтские у меня есть.

Мир все-таки еще не уходил из-под ног! Он держался на жадных старушках. Точнее, они его держали, чтобы не сбежал.

– Бери, не сумлевайся, Сашенька. Да, тут еще давеча, сегодни то есть, перевод тебе прислали. Родители, видать. Я за тебя расписалася. Таперича и их адрес знаю.

На еще не замусоленном в сморщенных руках бланке значилась сумма в треть необходимой. В графе «Письменное сообщение» – Саша готова была поспорить – стояло «На поездку». Мама есть мама, она всегда верила, что ее дочка – самая лучшая. Нельзя подводить тех, кто в тебя верит, даже если они ошибаются. Только что же они не звонят, не пишут? Царапнула мысль, что случилось что-то. Но тогда бы уже кто-то да связался с ней. Просто нужно успокоиться и в выходные съездить домой, в Некрасовку.

И Саша Кислицкая взяла и перевод, и бабкины деньги на полушубок. Как Михална вышла, девушка не заметила. Наверное, довольно покряхтывая. Или даже важно вышагивая, представляя себя в обновке.

Вмятина на диване еще не остыла, а Лаки встала уже на лапки, прижалась к Саше облезлой мордочкой, по-ребячьи заглядывая в глаза.

– Нет, ты либо не собака, либо Михална мне врала про аллергию или ослепла, – потрепала щенка за ухом Кислицкая.

Собачка поставила лапки ей на колени и еще раз заглянула в глаза, обдавая жарким животным духом и поскуливая.

– Нет, дурында, я не понимаю, что ты хочешь мне сказать, но у меня уже есть две трети суммы, собачатинка моя милая! – улыбнулась Саша.

В отличие от нее, Лаки эта новость не вдохновляла.

А Кислицкая постепенно осознавала, что теперь ей отказаться от поездки гораздо тяжелее. Может, если поработать неделю в две смены, попросить авансом выплатить… В конце концов, можно же и…

Собака, почувствовав, что не о ней сейчас думает хозяйка, спрыгнула на пол, глянула еще раз на Сашу, обернувшись, и полезла в свой темный угол за шкафом. В темноту уходили мордочка, лапка, другая, облезлая спинка и два низко опущенных ярких рыжих пушистых хвоста. У каждого на конце – белый треугольничек. Почти сразу прекратился собачий лай.

– Лаки, Лаки, – робея, позвала Кислицкая, когда осознала, что́ она увидела.

Щенок не отзывался.

– Счастливчик, собачка, иди сюда! Дай посмотрю твой хвостик.

Щенок не реагировал. Ни звука, ни движения за шкафом. Саша надеялась, что ей просто показалось, от нервов, как заявили бы в старинном романе. Но тишина в темном углу становилась все более и более подозрительной, странной даже. И Кислицкая решилась проверить лично, что там.

Встала, подошла к шкафу, сунула руку… и нашла лишь пустоту. Пошарила еще для верности, чтобы убедиться окончательно, да только испачкалась. Пальцы ловили лишь пыль не слишком тщательных уборок. Бусина, монетка, чек из магазина и катышки пыли – вот и вся добыча. Щенок как сквозь стену прошел, как растворился. Будто и не было рыжего нескладехи. А может, и действительно не было?

Кто же тогда оставил по всей комнате клочки шерсти? Кто извозил постель? Кто втравил Сашу во все эти странные истории? Да, теперь она точно знала, что все вчерашние и сегодняшние при- и злоключения начались с момента, когда ей под ноги в темном переулке бросился странный рыжий комок шерсти. Да вот только куда делся этот комок? Да еще и два хвоста отрастил! Отрастил и исчез – ответ очевиден. И очевидность этого ответа сбивает с ног не хуже самого хозяина. Потому что так не может быть никогда! Ей просто показалось.

– Ладно, – вслух сказала Саша. – Я вернусь с работы и проверю еще раз. Еду я оставлю на середине комнаты, и тебе придется вылезти, Лаки, где бы ты ни спряталась.

Она встала с пола, отряхнула руки и уперла их в бока, оглядывая еще раз комнату. Щенок по-прежнему ничем себя не обнаруживал.

Зато за спиной материализовалась Михална.

– Еще письмо пришло тебе, но я его сунула куда-тось.

Кислицкая впервые видела, как бабушка-пройдоха извиняется.

– Вот, нашла и принесла.

На мятом конверте значился адрес отправления: Некрасовка. И даже сердце не дрогнуло, когда Саша брала странное в электронный век бумажное послание. А стоило бы.

Глава 5

Группка однокурсниц, гораздо меньше, чем ожидалось, разместилась у большого окна. Человек семь всего пришло, так что три места еще пустовало. Девушки заказали сеты из суши и делали вид, что им вкусно и достаточно. Получалось по три-четыре штучки на человека. «Но мы ж сюда не жрать пришли!» – уже изящно высказался кто-то в девичьей компании.

Особенно комично получалось у круглощекой крупной Зойки Зайкиной. Девушка из тех, кто коня на скаку остановит и не заметит, что он бежал, ну или, если хотите, типичная модель «кингсайз», да еще и с двумя плюсами, явно вскормлена была борщами и котлетами. Палочки в ее руках смотрелись как шпильки для волос, а ролл в них выглядел булавочной головкой. Зато шпилька в волосах самой Большой Зайки была украшена бриллиантом. Саша почему-то была уверена, что там настоящий камушек, а не фианит или стеклышко. Камень сдержанно так сверкал в каштановых кудрях. Так сдержанно, что аж глаза резал. Как официантка, Кислицкая знала, что потом все будут догоняться десертами, пирожными и коктейлями в лучшем случае. Да и ладно, чем больше заказ, тем больше процент к выручке. Ради поездки можно и потерпеть их натужное щебетание. «Я им еще и про чаевые напомню!» – мстительно подумала она.

Два мальчика лет двадцати взяли на двоих одну пиццу и одно жареное мороженое и сели в дальний угол. «Парнями» этих существ назвать у Саши язык не поворачивался, хотя на вкус и цвет все фломастеры, как известно, разные. Оба в узких джинсах. «Ну хоть без стразиков!» – заметила Леська, которая тоже разглядывала посетителей. Оба – в ярких худи с мультяшками, у одного длинные волосы убраны в модную японскую петельку, а у другого патлы как у молодого Ди Каприо. Все бы ничего, если бы в манерах молодых людей не сквозило что-то неопределенно-личное, как местоимение. То есть вроде бы и нет ничего предосудительного в том, что приятели зашли перекусить, но и в то, что они о девчонках говорили, при этом нежно держась за руки, не верилось от слова «совсем».

– Ну, вообще же симпатичные мальчики, особенно тот, который с эмо-стрижечкой, – резюмировала Леся. – О видеоиграх говорят, насколько я поняла.

Саша же заметила, что на мизинце у одного паренька сверкнул перстень с бриллиантом. Второй бриллиант за вечер. И она невпопад спросила напарницу:

– Дурацкая же мода – парням носить украшения, кольца с брюликами, правда ведь, да?

– Это ты спрашиваешь или утверждаешь? – сразу просекла подвох подруга. – Тебе же не нужен мой ответ, да?

– Да, – согласилась Саша. – Ответ не нужен, нужен знак.

Тут зазвенели колокольчики на входе, и Кислицкая что есть силы зажмурилась и повернулась к залу спиной. Не раскрывая глаз, спросила:

– На новом посетителе есть что-то с бриллиантом? Только честно.

– Их даже два, – отозвалась Леся. – В ушах. Но, может, это только фианиты… Или вообще какой-нибудь Сваровски. Только ювелир и отличит.

Саша открыла глаза и улыбнулась. Улыбка получилась вымученной.

– Точно, Леся. На знак это все не тянет. Пойду срублю еще чаевых с клиентки с блестяшками, да?

Она подмигнула напарнице, но это тоже получилось как-то неестественно. Кислицкая и сама понимала, что веселость ее деланая внимательной подруге бросится в глаза. Но, во-первых, работа есть работа и сейчас решается вопрос, обойдется ли для Саши все просто дополнительными сменами и дополнительными же деньгами. А там, глядишь, и без мистики, без авантюр все получится с поездкой. Во-вторых, надо же с кем-то поговорить! Еще утром поездка, желанная, заслуженная поездка мелькнула было и растаяла облаком. Мысленно смирившись с потерей, Саша даже успокоилась – чудес ведь не бывает, а значит, и расстраиваться не надо. Ну поплакала немножко – и будет! Сейчас не сложилось, потом попробую еще, какие мои годы, и программ по обмену – завались!

Но потом, как бусины, нанизались на нить судьбы одно событие за другим, одна случайность притянула другую. И Кислицкая балансировала на грани решения, куда двинуться дальше: остаться хорошей правильной девочкой, несмотря ни на что, или принять предложение Ши Тяна, нарушив законы логики и нормы приличия, в которых жила до этого.

Маленький толчок, знак со стороны Провидения – вот что необходимо ей сейчас как воздух. И еще – поговорить обо всем этом странном. Желание выговориться, рассказать кому-то про невероятное стечение обстоятельств разгоралось все больше и больше. Но повода-то начать разговор не было.

Новым клиентом с «бриллиантами» оказалась девчонка лет шестнадцати. Даже не девчонка, а девчушка. В джинсах, в фирменной футболке «Салон цветов „Белая роза“». Два кристаллика в ушках ее только что и были украшением, подаренным, наверное, родителями на день окончания школы. Бойкая девчушка, сжимая под мышкой пакет, уверенным шагом дошла до барной стойки и обратилась к администратору:

– Мне нужна Александра Кислицкая. Для нее букет с доставкой.

– А где букет-то? – удивилась администраторша, оглядев девчушку еще раз.

– Здесь! – Та похлопала по пакету и словила недоверчивый взгляд, но ее он не волновал.

– Ну и Кислицкая тоже здесь, – кивнула старшая зала на оробевшую Сашу.

– Распишитесь и получите. – Курьер сунула ей в руки пакет и планшет с квитанцией и равнодушно ушла, посверкивая сережками.

«Нет, все-таки бриллиантики», – почему-то уверилась Саша.

– Что ж за букет поместился в такую маленькую коробочку для документов? Видать, мужик твой его на принтере распечатал, для экономии? А, гейша? – не скрывая иронии, поинтересовалась администраторша.

Была она тетка незлая, но то и дело шпыняла Сашу просто за то, что та молодая. Она всех так шпыняла, но Кислицкая еще и слишком беззубой ей казалась. Официантка должна быть побойчее. А тут эта мямля узкоглазенькая губки так поджала и, ни слова не говоря, за стол уселась, пакет открывать. Хоть бы огрызнулась для порядка.

Саша удивилась не меньше администраторши. В непрозрачном пластиковом пакете прощупывались какие-то бумаги, не больше. Конверт, еще одного конверта ей только не хватало! Она чуть задержала дыхание: едва справилась утром с вестями из первого письма, не надо повторения! Упаковка, однако, легко поддалась, достаточно оказалось поддеть угол склейки зубочисткой.

Из прорехи высыпалась, мгновенно завалив стол, куча розовых лепестков. Все, кто видел это, не сдержали возгласа изумления. Все, кто не видел, повернулись, чтобы посмотреть. И уже потом на ворох благоуханного цветочного шелка выпал конверт. Несколько иероглифов на нем и три листа печатного текста внутри. По-китайски было написано: «С надеждой на встречу».

Не сомневаясь уже более, Саша поднялась с намерением идти к Ши Тяну. Но он сам избавил ее от необходимости проверять, живой ли у него китайский лев в кабинете.

– Что за беспорядок? Это надо прибрать немедленно! – раздался его голос.

Начальник стоял в дверях и смотрел на рассыпанные лепестки.

Кислицкая покачнулась и задела кучу рукой. Розовый водопад полился на пол.

– Да, – ответила она и поклонилась, как полагалось по легенде в суши-баре. И добавила чуть слышно, глядя боссу в глаза: – Да. Я сделаю.

– Хорошо, – огладил картинно свою бородку Ши Тян. И произнес по-китайски: – Тебе придется остричь волосы и ухо проколоть. Вставишь бриллиантовую серьгу, как у моего сына. Я такую тебе дам. Потом вернешь.

Часть вторая

Хвосты и лисы

Глава 1

Телефон разрывался от звонков. Он даже в беззвучном режиме создавал столько шума и беспокойства, что казалось, вот-вот выскочит из сумки. Еще бы: Алексу звонили сразу на три симки. Новый белый смартфон требовал внимания, а его хозяин мчался по коридорам университета, словно от скорости бега зависела его жизнь как минимум. На бегу он умудрялся еще и в сумке копаться, намеренно игнорируя лезущий в руки телефон. Алексу Ши нужна была зачетка, а телефон досаждал своей навязчивостью.

Он и так знал, что опаздывает. Знал, что должен денег. Знал, что не перезвонил. Он все это знал, и его сейчас это не волновало. Важно было лишь добежать к библиотеке не позднее полудня. Полдень – крайний срок, и ни секундой позже!

Как он бежал, как бежал! И никто ведь не поставил подножку, никто не загородил путь, никто не открыл дверь внезапно, и никто не решил за минуту до его пробежки протереть пол мокрой тряпкой! Алекс Ши – счастливчик! И красавчик! И это он тоже знал. Иначе бы столько не продержался этот худенький, даже мелкий паренек в студенческом братстве Лесного Северного университета. Исключили бы еще на первом курсе, но он словно знал, где включить обаяние, где использовать папины связи – упомянуть о них вскользь или намеренно, – до какого момента испытывать терпение преподавателя и что подарить экзаменатору, чтоб набрать нужные баллы. Он носом, своим точеным носом чуял, где предел терпения и на какой срок можно уйти в штопор. А еще он разбирался в выпивке, знал толк в еде и всегда выигрывал в кости.

Неспешный поток встречных студентов расступался перед Алексом, как вода перед килем юркой лодки, – расходился по сторонам молча, зато, смыкаясь за ним, бурлил, а то и пеной шел. «Пена» была разная – от недоуменных взглядов до негромкой брани. Счастье, что парню, несущемуся по коридорам университета, никто не подставил подножку! Но такой возможности Алекс и в мыслях не допускал: как это, ему – и подножку? А раз не допускал, никто и не ставил. Другое дело – братья Фан! Те еще костоломы! Представить, как они выколачивают карточный долг из его щуплого тела, Алекс мог легко. Но не суть!

Если он успеет добежать до библиотеки до того, как Сяо Сюе сделает в двери последний поворот ключа, то половины проблем просто не станет!

Вот уже и видна в конце коридора большая прозрачная дверь. До нее семь боковых пролетов. Алекс начал терять дыхание, но прибавил скорости. Шесть! За стеклянной дверью высокая сухопарая женщина раскладывала бумаги по красным папкам со старомодными завязками. «Да она сама походит на эти папки своей сухостью, прямыми плечами и красным нарядом», – подумал бы Алекс, если бы мог думать и бежать одновременно. Но он лишь бежал.

Пять дверей до цели! Цель подходит к двери. Еще рывок, и нужно упасть перед целью на колени, взглянуть в глаза. Четыре! И…

Упасть получилось прекрасно – нашелся все-таки какой-то гад, кто помог, похоже. Ши не заметил, как так получилось, но вот раз – и не бежит он навстречу судьбе и сессии, а летит, скользит по полу. Правда, в нужном направлении. А телефон выскользнул из рук и полетел вперед. Тоже в нужном направлении. Все-таки Алекс был везунчик – «Айфон» даже не разбился.

– Алекс, дружище, ты маленький, а столько много шума делаешь, когда падаешь! – пробасил кто-то сзади знакомым голосом с сильным иностранным акцентом.

– Отстань, не до тебя, – огрызнулся, даже не оглядываясь, потерпевший.

Благо, как он сам всегда считал, книжек много Алекс с собой не носил и собирать по полу ничего не придется. Но на шум выглянули студенты из соседних кабинетов и нашли замечание иностранца остроумным. Завтра его полет будет хитом в интернете, наверное. Миллионы просмотров – и комментарии с эмодзи: «Алекс, ты снова стал звездой!», «Лишь бы папа не увидел!» – и все такое.

Под девичье хихиканье и юношеское ржание происходил подъем красавчика Ши. С каменным лицом, как подобает герою Китая, юноша встал и двинулся к цели.

Нога болела. Но в этом тоже была своя польза: теперь к строгой Сяо Сюе можно добраться, прихрамывая, и скорее ее разжалобить!

Преподавательница сама вышла навстречу, привлеченная шумом и мизансценой с падением. Еще не старая женщина, даже помолодевшая лицом от любопытства, в строгом красном костюме, она оставила свои бумаги и шагнула за стеклянную дверь.

– Вы не ушиблись, студент Ши? – спросила она со всей вежливостью севера Китая. – Что-то забыли? Не надо было так уж торопиться, подошли бы на кафедру завтра.

Алекс энергично закивал при слове «забыл» и так же энергично замотал модной челкой при слове «завтра». Завибрировавший в тему телефон лежал в полуметре от красных туфель преподавательницы. «Отлично, вот за что можно зацепиться», – подумал студент.

Он закрыл глаза на минуту, представил маленького лисенка с большим пушистым хвостом, вызывающего умиление. Представил, как лисенок оборачивает свой хвост вокруг вот этих вот красных туфель, как мех прикасается к ногам строгой преподавательницы и там, где он дотронулся, вверх по коже скользят рыжие искры. Вот сейчас лисенок замкнет круг, и маленькая головная боль в расплату после успешно сданного экзамена по предмету, даже названия которого не знаешь, совсем не высокая цена!

Но Сяо Сюе просто сделала шаг к аппарату, пнув наколдованного зверька и так и не дав ему закончить свое волшебное дело. Резкая боль в ухе заставила Алекса вскрикнуть: теперь двумя таблетками обезболивающего дело не закончится! Слова преподавателя неслись сквозь раскаты боли:

– Ваш телефон? Так вы за ним…

И преподавательница вдруг улыбнулась почти с нежностью. «Дар пропить невозможно», – отметил довольный эффектом Алекс. Безумно захотелось пошевелить заболевшим ухом.

– Вы прекрасно ответили сегодня на экзамене. Даже декан Мао Си Пу похвалил ваш ответ, когда вы вышли. Я всегда знала, что вы можете прекрасно учиться. Но больше не затягивайте так с ответом, необязательность портит впечатление о человеке. Особенно если будете работать с европейцами.

И Снежная Тигрица, самый строгий преподаватель курса, прозванная так за суровый взгляд и имя, которое можно было понимать как «снежинка», ушла снова за стеклянную дверь к своим папкам, спискам и оценкам даже незаколдованной.

Открытие это, точнее два открытия: «я как-то сдал» и «я сдал без магии, сам» – придавили Алекса к земле даже больше, чем ломящая боль, от которой расплывалось все перед глазами. Он встал, подобрал телефон и все же двинул за красным пятном – пока оно не передумало поставить ему оценку.

«А теперь нужно срочно и много выпить», – скомандовал Ши себе, когда увидел на экране этого самого лезущего в руки телефона, как получил 100 баллов в электронную ведомость. Получил еще загадку и дикую головную боль. И телефон опять начал звонить как сумасшедший. «Не могу говорить. Пиши в „Вейсинь“[13]», – сработал автоответчик, но этого Алекс уже почти не помнил.

Продираясь сквозь поплывшую реальность, на автомате он добрался до двери здания. Та открылась перед ним раньше, чем он потянулся к ручке. А местный электрик уже мчался с другого конца корпуса на вызов: как потом оказалось, несколько гвоздей закоротили проводку и вдоль коридора, по которому прошел только что Ши, дохлыми мошками у стен лежали мелкие винтики. Оторванные металлические пуговицы в тех же кучках выглядели мертвыми жуками.

– …И гвозди прямо над этим мусором пробили провода, – рассказывал вечером жене электрик.

Та жарила побеги чеснока, и ей было недосуг прислушиваться к бредням мужа. Она лишь поджала губы и взвизгнула, когда масло капнуло ей на руку.

– Три шага – кучка, три шага – снова кучка и гвоздь в проводе. Весь коридор пришлось перебирать и чистить. Словно лисы из старых сказок шалили.

– Распустились ваши золотые сыночки! Никакого уважения к учебе, – пробурчала женщина.

Ее бесила обязанность готовить, когда муж сидит и болтает. Мог бы и сам готовить!

– Родители платят, одним рисом питаются, чтоб бестолочи учились, а они не ценят. А ты, старый, уже просто ешь и не рассказывай мне сказки. Тоже мне, нашелся новый Пу Сунлин[14]!

Бар «Деньги на посохе»[15] регулярно от чего-нибудь да сотрясался и позвякивал. Видно, так ему было на роду написано со времен открытия в районе метрополитена. Это сейчас метро Харбина скоростное и тихое, но когда его строили, тряслось все вокруг. И потому первый хозяин не заморачивался насчет крепких стен и гладких дверей: какой смысл, если все равно шумно. Кстати, тогда бар назывался «Золотая лошадь», а сразу за стеклянными дверями на резном столике под красное дерево у барной стойки на посетителей смотрела большая пластиковая лошадь, покрытая золотой краской. С пьяных глаз она могла показаться куском золота. По чести сказать, она и сейчас стояла в углу возле барной стойки, но уже не притворялась драгоценным слитком.

Сейчас тонкостенный бар периодически трясся от проходящих рядом строительных работ или тоже проходящих, но уже мимо, автобусов. Традиция – основа жизни в Поднебесной. Даже бар это понимал.

Ши тут бывал часто и оставлял много денег, потому что трудно было с больной головой предположить заранее, сколько и чего понадобится выпить, чтобы снять боль. Барменша уже не пучила глазки и не улыбалась, чтобы нравиться этому посетителю, – он и так платил достаточно, – просто подливала в стеклянный стаканчик того, на что он указывал, да подсыпала сладко-соленых орешков. Потом даже ей это надоело, и она поставила большую бутыль дорогой водки перед Алексом и сказала: «Пей до дна!» – а сама ушла за то и дело вибрирующую стойку посидеть под вентилятором.

Ши, как обычно, умело выплескивал в себя водку из маленькой стопки, одну за другой, и после каждой глаз его мутнел, а барная стойка тряслась все меньше. Остановить это дрожание совсем – вот была цель Алекса на ближайшее время. Он знал: все это – от взрывов боли в его голове.

Водка жгла нутро, от орехов уже чесались десны, но бокалы и бутылки все еще позвякивали. Такого раньше не бывало: боль не уходила, а словно свернулась в серый комочек и каталась внутри черепа, ударяясь о виски, челюсти, лоб, о корни зубов… Стукалась, мерзко позвякивая. Барная стойка звенела в ответ.

А потом он ощутил удар в спину, и в глазах потемнело. Кто-то хлопнул его по спине. Алекс отвлекся от перекатов шарика боли в голове, и тут же с верхнего стеллажа бара упал пыльный штоф.

– Ши, младший братец, вот мы тебя и нашли!

Братьев Фан даже Алекс не различал – близнецы, они по одному не ходили и одевались одинаково.

– Ты же не доиграл с нами партию в бильярд! Да нам не жалко тех денег, которые мы честно проиграли, но ты же жульничал, и вот этих денег жалко!

И, как положено в собачьей стае, они заходили с флангов. Фан, собачьи дети! Только этих однолицых Алекс никогда не мог провести или утихомирить. Но каждый раз пытался. Вот и сейчас, еще ворочая звонкий шарик боли языком, он постарался улыбнуться.

– Братья, я же говорил, что хорошо играю, но вы играете очень хорошо, если умножить ваши умения на вас двоих, – не удержался Ши, не смог справиться с иронией. Очень уж болела голова, а тут еще надо бутыли от падения удерживать.

– Не беспокойся, малыш, мы решили денег с тебя не требовать, – сказал кто-то из этих одинаковых пухлощеких парнишек, таких добродушных на вид, что сразу насторожишься. – Мы просто приглашаем тебя пожить у нас, пока ты сам все не отдашь, лисий сын! Поехали.

И один из них положил руку ему на плечо. С силой, как крабовой клешней вцепился.

Даже если бы братья ударили с двух сторон, расчетливо, в разные места, Алекс не испугался бы.

Он просто дал волю шарику в голове лопнуть, а его невидимые ошметки разнесли вдребезги пять бутылок на стеллаже. Еще две сорвались и полетели дугой прямо в головы собакам-близнецам. Нельзя сказать, что Ши не знал, что так будет.

– А-а-а-а! Хулиганы, я зову полицию! – сиреной заверещала выскочившая из-за стенки хозяйка.

Вот лучше бы она молчала: визг лишь усилил боль в голове Алекса, и новые бутылки полетели вниз еще быстрее.

Один из Фанов, дальний от хозяйки, вдруг ловко пригнулся, и бутыль, просвистев в сторону женщины, разбилась о косяк, обдав ее осколками. Убойный запах спиртного забил ноздри. Второй брат перехватил предназначенный ему «снаряд» и картинно разбил о стойку. Барменша взвизгнула и, вереща, испарилась в подсобку: полицию можно и оттуда вызвать!

Есть ли смысл описывать драку, если никто из сторон не дерется честно – двое на одного, и этот один не совсем вменяем – швыряется бутылками силой мысли?! Головной боли, точнее…

Но пьяному Алексу удача, видимо, на сегодня уже отулыбалась – братья Фан вообще не удивились его способностям и не отказались от намерений испортить лицо молодому Ши.

И тут Алекс уже не стал бы церемониться и думать, что голова завтра отвалится от боли после применения магии – собак стоит проучить… только вдруг остолбенел.

В дверь «Денег на посохе» зашел он сам, Алекс Ши собственной персоной, причем в компании лаовая Антона, его русского друга, да еще пары однокурсников.

Новый, второй Алекс сощурился, войдя из харбинского полудня в полумрак «Денег на посохе»: собаки Фан, наверное, успели выключить свет на входе. Но Алекс-то видел ясно: тонкокостный паренек с его, Алекса, лицом. Даже серьга в ухе – его!

Вот тут Ши и пропустил один, но умелый удар! Дальше до лисьего сына долетали только обрывки фраз, и то сквозь плотный красный туман в голове – шарики боли пухли, как дрожжевое тесто. Братья Фан отработанными движениями зажали его с двух сторон, не давая обмякшему телу упасть на пол.

– Валим отсюда! – сказал Антон по-русски. – В Китае иностранец всегда виноватее китайца. Не хочу объяснять, что я просто с другом зашел выпить. – Последнюю часть фразы он сказал уже на пекинском диалекте.

«Да-да», – закивали остальные, а второй Ши, из его компании, посмотрел так, словно понял и первую, русскую часть слов.

Глава 2

Разумеется, голова болела. Как каждый раз, когда используешь магию. И челюсть болела, как если бы тебе врезали в челюсть. А еще ломило спину и замерзли ноги. И жутко воняло. Вот эта вонь была самой большой мукой и самой большой неожиданностью для лисьего сына Ши.

Он пожевал губами, не открывая глаз. Губы пересохли. Поводил носом, как настоящий лис, и его чуть не стошнило – хотя так лисе и не полагалось себя вести никогда. Но запах мочи был просто убийственным! А еще он слышал едва уловимые стоны.

Ши открыл глаза, чтобы найти место, куда блевануть, и сам застонал. Он был в комнате с решеткой вместо двери, да и та – сверху. Другого источника света не было. Лежал он на полу, на голом полу – нигде ничего не было, совсем. Блевать можно было куда вздумается – результат один.

И Ши хотел бы, как пишут в рассказах про лис-оборотней, пройти сквозь стену, исчезнуть или хотя бы уйти в глубокую медитацию, но с похмелья, с больной головой и, возможно, свернутой челюстью это нелегко.

Поискал в карманах – нет, телефона не оставили, сигарет тоже. Оставалось только сесть, вытянуть ноги и плакать. Потому что, если это братья Фан его сюда засунули, они придут договариваться, а если нет, то голова пройдет когда-нибудь, а значит, и сила вернется.

Алекс провалился в боль и бред. Его дух бродил среди высокой травы, то и дело натыкаясь на развалины полузаросших храмов[16]. Ши был ребенком, детенышем. На балках храмов то и дело хлопали крыльями совы[17]. Их перья вылетали как стрелы в маленького Алекса, он уворачивался, но не всегда удачно. Совы метили в голову, но точно прицелиться им мешало солнце. Ши метался, ища спасения, петлял и нырял в расщелины. Трава, зеленая, яркая, не могла его спрятать, только прикрывала на время и тоже мучила резкими запахами. Ши припал к самой земле и пополз. Земля зашептала ему сначала тихо-тихо, лишь царапая уши, как белый шум, потом он привык и стал различать голос, а затем и слова. Пополз на слова. Злобные совы с перьями-стрелами кружились, но попадали в него все меньше и реже. Он понял, просто понял, что голос идет из темных строений в траве.

– …Лисы-оборотни живут тысячи лет, у них каждые сто лет вырастает новый хвост, а потом, когда хвостов становится девять, лиса седеет и из рыжей превращается в белую, а затем, еще через тысячу лет, – в звездную. Когда дух ее поднимется на девятый уровень пагоды мудрости, то…

Алекс спрятался от злобных сов в развалинах пагоды с бронзовыми колокольчиками. Они странно шуршали, эти колокольчики, и звенели что-то очень знакомое, в восьмибитном диапазоне…

– Яо, заткнись, я снова из-за тебя проиграл!

Другой, резкий голос с неистребимым северным акцентом вывел Ши из маятного сновидения. Челюсть еще побаливала, а голова уже почти нет.

Алекс поднял глаза на дверцу своего тюремного колодца. Тусклый свет едва пробивался оттуда. Еще бы! Пробьешься тут, когда на пути две задницы в холщовых рабочих штанах, одна потолще, другая – костлявая. Двое в рабочих комбинезонах противного сизо-синего цвета сидели на крышке клетки Ши и резались в QQ speed[18].

Алекс улыбнулся разбитыми губами и громко сказал:

– Нужен чит-код? Я знаю! Бесплатно!

И через секунду на Ши сверху смотрели уже четыре глаза.

Разумеется, глаза смотрели не сами по себе. Два человека неопределенного возраста уставились на Алекса. На их загорелых физиономиях, круглых и совсем не ученого вида, можно было прочесть многое, даже средний балл по гаокао[19]. Непроходной. А еще читались крестьянские корни, работа на солнце, «Айфон» не самой последней модели и куча коробок с остатками ужина в мусорных пакетах у двери в комнате и возле кровати. «Вейсинь» умеет многое, но, сколько в нем ни сиди, мусор он не вынесет, а больше некому.

– Вроде очухался, – сказал один, глядя вниз. – Пищит и шевелится.

– Они очень живучие, в них много ци, – покивал другой в ответ. – А не выживет, босс найдет еще. Пора его кормить, как думаешь?

– А он что, особенный? Будем всех кормить, тогда и его покормим. Ты позвони боссу, скажи, что этот очнулся.

И лица скрылись. Опять послышалось веселое повизгивание компьютерной игрушки в телефоне – напарник Яо снова принялся гонять по нарисованным улицам городка внутри телефона.

Алекс обомлел. Они что, его не поняли? Или не услышали?

– Эй, Яо, а ты в какую игру играешь? Давай я выиграю тебе призовой статус! – крикнул Ши.

Он прислушался к окружающему. От охранников, или кем они там были, ответа не последовало.

Через толщи стен Алекс ощущал присутствие других живых существ и даже услышал их слабые стоны. Ему показалось, что звуки застревают в чем-то вязком.

Ши попробовал позвать тайным голосом, как учили старшие. Точнее, как смог вспомнить. «Прилежный ученик» – это всегда было не про него, но пожалел он об этом только сейчас.

Существа за стенами затихли, тоже прислушались, как догадался Алекс. И снова застонали. Ответа не последовало. Ничего не изменилось.

Ши никогда еще так сильно не скучал по своему мобильному. В голове было пусто и гулко – своих хитроумных мыслей пока не пришло, а найти идею в интернете не получалось из-за отсутствия интернета.

В животе тоже стало пусто и гулко – есть захотелось. И две эти пустоты резонировали друг с другом, встречаясь где-то посередине, в районе грудины. Запульсировала сердечная чакра, сказала бы бабушка, а дедушка предложил бы попить горячей водички[20].

«Может, мне спеть? Что-нибудь такое, погромче! Из Пекинской оперы!» – пришло ему в голову. Эта мысль не походила на мудрую, но других так и не было. И Ши запел.

Громко и противно.

И тут же скрипнула решетка сверху, и на лицо Алекса шмякнулось что-то склизкое и тяжелое. Кусок сырой говяжьей печени[21]. Изрядный кусок. Оттого и удар получился изрядный. Щуплого Алекса аж откинуло к стенке. И, конечно, он замолчал. Все происходящее было не только странно, но и унизительно.

Но вы когда-нибудь слышали о бунтах в китайских тюрьмах? Конечно, не слышали. И дело не в цензуре. Подождать изменений проще, тем более если у тебя вечность впереди. Не в этой жизни, так в следующей обязательно подвернется случай махнуть хвостом и выскочить.

Ши брезгливо потыкал носком кроссовки бурый, чуть блестящий кусок. Нет, не настолько он голоден, чтоб грызть сырую печенку. Да еще и грязную! Но желудок заурчал. Алекс принюхался, повел носом. И вдруг осознал, что у него чешутся десны.

Запах сырой печени манил. Грязный, горячий, выворачивающий наизнанку, от него сводило судорогой внутренности и в то же время все больше хотелось схватить печень зубами, запустить в нее пальцы и рвать когтями, измазаться жижей по локти и по уши. Набить брюхо и валяться в сытой сладкой дреме, откинув хвост.

Десны чесались все сильнее, и Алекс уже чувствовал вкус крови. Своей крови от все еще человеческого языка и все еще человеческих щек, царапающихся о лезущие изнутри острые звериные зубы. Дурман нарастал, захлестывал, и вот Ши уже видел собственные руки, тянущиеся к вожделенной печенке. И руки эти были с короткими черными пальцами, покрытыми шерстью, но зато когти у них крепкие, длинные.

– Аф! – крикнул что есть мочи сам себе Алекс.

Лисье тявканье, вырвавшееся из уже заострившейся было морды, в которую начало превращаться холеное лицо молодого китайца, испугало и отрезвило его. Пачкаясь о пол, ползком, отпихиваясь ногами, еще похожими на лапы, на заднице, бывший красавчик Ши Алекс отползал, подвывая, от куска печени.

Он стянул с себя джемпер, спешно обтер им лицо и голову, где могли быть остатки запаха после удара печенкой, и накинул его на кусок. Никто не имел права не восхищаться его силой воли! Запаха почти не стало. На тощем теле Алекса, как в насмешку и словно издеваясь, кое-где торчали ярко-рыжие шерстинки. Это было совсем некрасиво.

А потом он услышал щелканье. И глумливое ржание. Кто-то снимал его на фото в мобильнике и смеялся. Алекс не стал смотреть.

– Не превратился? Надо еще попробовать, у нас много печенки! Не кормите его сутки, не может быть, чтобы шеф ошибся.

Больше всего Ши удивился, что голос сверху не был голосом ни одного из братьев Фан. Но виду не подал.

Глава 3

Привычку быть голодным нужно вырабатывать. Это непросто, даже если понятно зачем. Это трудно, если вкусно поесть – основная радость в твоей жизни и жизни окружающих. Бабушка радуется, когда внук кушает, и спешит готовить еще маленькому сокровищу. Дедушка поит сладкой водичкой, чтобы не похудел. Родителей видишь только за трапезой, с друзьями идешь в интернет и поесть. На улице везде тележки с едой и закусочные ряды. Два часа на обед, а могли бы и побольше выделить, и только в старых книгах герои ложатся спать с пустым животом. Или в кино, тоже старом.

А ты-то, ты рожден не в голодные годы, и не для того твои предки надрывались, чтобы ты голодал. Паровые булочки и рис – фу, хочу пять сортов мяса в лапше… И печень обжарить с маласянью…[22] Печень…

Свело скулы. Ши отвернулся к стене, чтобы не видеть, не чуять запаха уже преющей печени. Он знал, этот запах сводит его с ума, выворачивая шкурой наружу, а выворачиваться нельзя.

Старшие запретили. Сейчас Алекс не помнил точно почему.

«Легко заморочить голову одному человеку, но лучше, чтобы это был император», – всегда говорил отец. И ничего не пояснял.

Но как же хочется есть! Как хочется! Алекс чувствовал, что худеет, что живот сдувается и прирастает к позвоночнику, а ребра выпирают и вот-вот порвут кожу над животом. Он даже ущипнул себя за бок: есть ли еще за что ущипнуть. Было. Пока было. Но немного.

Обхватив себя руками, Ши то раскачивался из стороны в сторону, прикрыв глаза, как старик, то озирался: вдруг что-то изменилось. Терпеливо ждать изменений становилось все сложнее – очень хотелось есть, и зудело в животе и в голове. Он слышал, что за стенами кто-то есть, кто-то похожий на него и тоже страдающий. Но этот страдающий не просил помощи. Он просто страдал. И если прислушаться, страдающий был не один.

Чем больше хотелось есть, тем сильнее обострялись слух и чутье у Алекса.

В голодном полумраке своего сознания, в вонючем сумраке тюремного бетонного мешка он все отчетливее слышал стоны. Одни ближе, другие дальше. Целая улица стонов, улица, уходящая вдаль. Они стонали как дышали, не от боли, а от бессилия. Так тяжко больной не может вздохнуть полной грудью, так не слышит он, что из груди у него идет не воздух, а жалобный свист.

И незнакомое до сего момента чувство жалости пронзило вдруг Алекса сильнее, чем незнакомое чувство голода. Он мог съесть эту вонючую печенку, а вот помочь им, тем, кто стонет, мог ли? Или пусть они просто замолчат! Замолчат!

И тут пошел дождь.

Холодные капли заколотили по голове, по спине, быстро промочили одежду. Ни спрятаться, ни укрыться.

Вода без всяких препятствий лилась сверху сквозь решетку и скоро залила пол камеры. Дождь усиливался, а никто не приходил накрыть решетку чем-нибудь сверху, никто не приходил вытаскивать пленника.

От холода он дрожал крупной дрожью, от голода резануло ножом живот и, согнувшись пополам, Алекс завыл. Избалованный мальчик, «маленькое сокровище», не знавший отказа, он не был готов повторять подвиги непонятно для чего, и потому выл не стесняясь. Слезы и дождь смешались у него во рту.

А когда бурые разводы от сырой говяжьей печени окрасили воду на полу, когда от запахов, усиленных сыростью, некуда уже было деваться, промокший насквозь, замерзший и голодный красавчик Ши, везунчик и лентяй, лисий сын в белом, нашарил холеными руками грязный кусок запрещенной еды и впился в него зубами…

…Тюремщики вытащили молодого рыжего лиса утром. Чтобы не захлебнуться, тот стоял на задних лапах, опираясь передними на стену, и сам просунул голову в ловчую петлю.

Глава 4

Направо клетка с лисой, налево – тоже клетка с лисами. Напротив – клетки с лисами. Целый ряд.

Справа в клетке лиса ходит из угла в угол. Слева лиса сидит, вертит головой, принюхивается. Напротив – тощий заморыш, очень плохо выглядит, лежит и смотрит в одну точку, глаза помутнели, нос сухой, с белой каемкой соли вокруг ноздрей, пасть приоткрыта, и сам он дышит часто-часто. У всех мех свалявшийся, грязный, в ржавчине от прутьев решетки. Все звери воняют мочой. В каждой клетке миска с водой и обглоданные куриные кости. Фекалии и остатки еды падают сквозь решетчатый пол в канавку под клетками.

Клетка из крупной сетки рабицы закрыта на поворот проволоки. Просунь два пальца, раскрути петлю, толкни дверцу и беги. Но у лис нет пальцев!

Лисы – в длинном сарае, назовите его Восточным павильоном, если хотите. Бетонные стены, большие окна без рам, пустой дверной проем, скатная крыша из глиняной черепицы, конечно, с загнутыми краями и головой дракона на каждом углу. Если бы не окна без фрамуг, дышать в павильоне было бы нечем.

Один из зверей мелко-мелко подвывает, то сбивается на тявканье, то чихает, тыча носом в соседнюю клетку. Оттуда просовывается нос другого зверя. Осторожно принюхивается он к воздуху у беспокойного соседа. И словно убедившись в чем-то важном для себя, зверь высовывает розовый язык и лижет звонкого лиса в нос.

Так Ши получил свой первый в жизни лисий поцелуй.

И тут же он увидел: в клетке справа – молодой мужчина, в клетке слева – парень его возраста, в клетке напротив лежит, задыхаясь, тощий подросток, совсем еще мальчик, наверное, и в среднюю школу даже не пошел. И везде, везде, где можно было видеть, в павильоне в клетках – мужчины, юноши, дети. Они все худые, гибкие и красивые. Все смотрят на него и дышат с посвистом, с хрипом, с болью.

– Я не любитель отрывать рукава[23], – сказал Алексу сосед. – Просто не было другого способа заставить тебя увидеть и замолчать.

– Так мы тут все – лисы? – спросил Ши.

– И, может быть, даже все – твои родственники, – ответил сосед. – Все лисы – родственники друг другу. Только сейчас это не помогает.

Алекс ничего не понял, и, оробев, замолчал.

– Полукровка предпочитает водиться с собаками, а не с семьей, – подтвердил мужчина слева. – Он сам слабый-слабый, но обыграл в го каждого из нас, и теперь наши жемчужины вот-вот станут фишками на его игральной доске.

– Братец, не путай его, – попросил парень. – Этот младший, кажется, совсем не знал, что мы существуем. Откуда ты, из какой семьи?

Ши набрался смелости и назвал фамилию отца.

– Северянин! Ши из Хэйлунцзян. Тогда хоть тебе здесь холодно не будет, маленький братец, – со всех сторон загалдели соседи.

Алексу показалось, что говорят они снисходительно.

– Вот почему мы тебя не сразу поняли. Вот почему ты иначе пахнешь!

– Не галдите, как бабы, – прохрипел вдруг полуживой мальчишка. – Он странно пахнет, потому что не облит куриной мочой, как все вы.

– Точно, – подтвердил поцеловавший Алекса сосед. – Я тоже это почувствовал. Его вывернули другим способом. Тебя заставили съесть сырую печень? – спросил он насупленного Ши.

Тот кивнул.

Все вокруг возликовали. Со стороны, наверное, казалось, что лисы в клетках взбесились.

– Превращайся обратно и выпусти всех нас, братишка с севера! – неслось со всех сторон.

Алекс ушел в дальний угол клетки.

Он уперся головой в решетку. Он закрыл глаза. Он представил, как распутываются петли проволоки на его двери. И на двери соседа, лизнувшего его в нос. И на двери умирающего мальчишки.

Все вокруг замерли. Все вокруг превратились в единый вздох, в единый хриплый свист. Все желтые глаза усталых, грязных, измученных зверей, все прекрасные глаза самых красивых мужчин, каких можно видеть только в кино и рекламе, все устремились на несчастного Алекса Ши.

Северянин Ши еще никогда в жизни не боялся потерять лицо[24] перед таким большим количеством родственников и незнакомцев.

Глава 5

А как тут не потерять лицо, если уже начинаешь путаться в том, кто ты в данный момент?!

Саша Кислицкая согласилась на эту авантюру с подменой по глубоко личной причине, и дело не в желании свалить, доказать, пожить в Китае, зацепиться, устроиться или мир посмотреть. У себя в съемной квартире, держа в руках конверт, проклеенный внутри пупырчатой пленкой – «дедушкой» поп-ита, – она отдавала себе отчет в том, что в конверте – конец ее детской ране и травме. Но, возможно, и начало взрослой.

Пальцы тянулись лопать пупырки, а в животе все сжималось от волнения. Потому она отложила конверт и третий день не могла решиться его вскрыть, прочитать, посмотреть содержимое. От лопнутых пупырок пакет худел день ото дня, но оставался невскрытым.

– Ты, Кислицкая, оказывается, девица тонкой душевной организации, а Китай – он для тех, кто попроще, знаешь ли, – сказала как-то Васильева, когда они после шопинга на торговой улице упали на пластиковые стулья в какой-то чифаньке[25].

В каждом китайском городе есть такая улица, где главное занятие – торговля, а главный признак – пешеходная зона. Если такой улицы нет, то вы не в городе, а в деревне. А Харбин – город, хоть и не очень большой по меркам Поднебесной.

Тонкая душевная организация Саши проявлялась первое время регулярно и почти во всем. Например, когда ее шокировали псевдоевропейские здания и почти сталинский ампир, в котором внутри могло оказаться что угодно. Кажется, в таком замке быть банку или госучреждению, а там баня в пять этажей или все же банк, но лук на мраморных ступеньках сушится. А что, почему бы место не задействовать?! Дорого-богато снаружи, даобао[26] внутри. И постоянное смешение несмешиваемого: старые и новые дома, центральная площадь города и трусы́ на веревочке в углу этой площади. Туристические автобусы с тонированными стеклами и моторикши на одной дороге – и все друг другу гудят! Музей в здании типа «русский терем» и куча угля для котельной – вот тут же, в двух метрах у входа. Огромная тарелка еды – и всего за десять юаней. Технопарк и дети с голой попой. Нищий просит милостыню, но переводом по QR-коду на смартфон[27]. Смартфон у него ко лбу привязан бурым шнурком. Девчонки в невероятно коротких шортах и в капроновых носках под босоножками при этом. Худые парни и коренастые женщины.

А табачный дым! Ей поначалу казалось, что харбинцы сигареты не курят, а едят – так запах преследовал!

И негде проявить свое знание древней китайской культуры – хайтек везде! Ну, разве что смотреть псевдоисторические сериалы, на которые подсели полмира и почти все молодые китаянки. Кислицкую, однако, эти героические и магические битвы раздражали. Ей было не до проблем посторонних длинноволосых красавчиков в летящих одеждах. Самой бы не сбиться, кто она сейчас – Саша Кислицкая, зубрилка из России, или Алекс Ши, харбинский раздолбай. Ей однажды сказали, когда она была «Алексом», что он даже называть себя друзьям велел не по-китайски, а на европейский манер – Алекс Ши, сначала «белое» имя, потом родовая фамилия. Ну пижон же!

…Приехала она поездом, ранним утром, когда харбинское солнце еще не жарило, а только освещало. Поездом, потому что так дешевле. Остальные наверняка летели самолетом. Да и какое ей дело до остальных? Она не загрустит по ним, даже если не увидит их больше совсем. Так Кислицкая себя уверяла в тот момент.

Улицы и здания еще не раскалились, а в тени даже было прохладно. Когда толпа вывалилась – иначе не скажешь – из вагона, который привез Сашу в почти русский город, поднявшийся из небольшого китайского поселения на шпалах русской КВЖД[28] до уровня главного города северной провинции, как ей говорила «Википедия», девушка отчетливо ощутила, что никому здесь не нужна. Острое чувство одиночества пронзило ее вот прямо на перроне. Все недавние попутчики разбежались, и только она стояла с небольшим фиолетовым чемоданом, в мешковатых джинсах-бойфрендах и футболке «оверсайз» с иероглифом «песня» на всю спину. Щипаная челка лезла в глаза, и хотелось ее заколоть, но будет ли это по-мужски? И кем ей быть сейчас, когда никто не видит: собой или сыном деда Ши Тяна? И точно ли никто не видит? А почему тогда мурашки по спине?

Саша озиралась, тайно надеясь и боясь при этом, что кто-нибудь да встретит, но все вокруг смотрели сквозь нее, рассыпаясь горохом по тысячам своих дорог. Кислицкая вздохнула и достала смартфон: надо же было знать, как добраться до университета, – до конца означенного срока прибытия студентов оставался еще день.

Сюрприз! Здесь не работали гугл-карты! И яндекс-карты. И 2ГИС. Карты, закачанные заранее, видимо, тоже пока не проснулись – залагали. А на Сашу уже посматривал дорожный полицейский, прохаживающийся по перрону.

Собрав волю в кулак, Кислицкая, сверкая серьгой, двинулась просто вперед. Ей пришлось пройти через систему подземных и надземных переходов, через рамку металлоискателя, мимо полицейских, которые могли бы проверить билет, но не проверили. Она шла по узким проходам, образованным специальными металлическими ограждениями, как цирковой тигр, и наконец выбралась из здания вокзала на привокзальную площадь. Тут стояло очень много частных автомобилей и автобусов для туристов и делегаций. Ее на площади никто не встречал, разумеется. Но такси подвернулось прямо через сто шагов. «И не прошла я и половину ли[29]», – подумала Саша.

– Северный Лесной университет, – сказала она в открытое окно зелено-белого автомобиля[30].

Отделенный от пассажирских кресел прозрачной пластиковой стеной с круглыми мелкими дырками в районе лица, водитель даже не дернулся помогать ей с чемоданом и не стал расспрашивать вообще ни о чем. Саша сделала вывод, что девушки водитель в ней не разглядел. Это был первый такой случай. И все бы ничего, но странно как-то. Она ж даже не старалась! И голос не меняла.

Она даже мысленно еще в поезде приготовила ответы на вопросы, не уйгурка ли она и что она тут делает, а не спросили.

Ехали долго. Тогда-то Саша впервые и увидела эти контрасты Харбина. Заселенные кварталы и брошенные застройки, одноэтажные бетонные домики-кубики и недостроенный хайтек, дорожные развязки, похожие на улиток, и уличные фигуры из живых растений. Город захватил ее, а потом утомил – ехали больше часа. И когда уже она вытаскивала чемодан из багажника, водитель сказал:

– Я так и не понял, кто ты – парень или барышня.

– Я учусь в университете, – неожиданно для самой себя ответила Кислицкая. – Остальное неважно.

– Не поймешь вас, молодых, – засмеялся таксист.

И Саша увидела, что сам водитель уже немолод и словно вся его когда-то невеселая деревенская жизнь пропечаталась в его морщинках, как и многолетняя радость от того, что теперь он – горожанин. Она не захотела читать дальше. Своих загадок ей еще отгадывать и отгадывать, и, ссутулившись, стараясь идти вразвалку, насколько возможно, Кислицкая поволокла чемодан к самому большому корпусу, который увидела.

Но это был не деканат, как оказалось, а общежитие. Из огня да в полымя!

Глава 6

Негласное правило образования в Северном Китае: чем лучше университет обучает, тем хуже условия в общежитии для студентов. Студент должен все силы прилагать к обучению и вовремя вносить плату, а остальное в жизни студента университет не волнует. Ну, кроме платы за обучение.

Хороший университет с высоким баллом в государственном рейтинге не нуждается в том, чтобы заманивать к себе абитуриентов – они и так будут счастливы учиться в столь престижном заведении. Это новый неизвестный вуз повесит объявление на воротах и на сайте: «Мы заботимся о вашем ребенке. Посмотрите, где он будет жить!» Однодневка заманивает чем может. Какой там будет диплом у изнеженного теплыми комнатами и мягкими подушками сыночка?!

Минимальные приемлемые условия для проживания и питания у студента должны быть, но остальное в университете предназначено для обучения. У вас еще есть силы на вылазки в город? Значит, вы учитесь недостаточно прилежно! Станете аспирантами – условия проживания будут лучше, а сможете пробиться в преподаватели – будем рассматривать ваши пожелания. А пока – марш на занятия! Самые старательные, занимайте место за первыми партами!

Вот это было для русских студентов дико и неприемлемо. Дико и неприемлемо! Стоило лететь в загадочный Китай, чтоб не вылезать из-под глыб науки?! Привыкшие к студенческой вольнице девушки не разделяли рвения китайских однокурсниц вставать в шесть утра, чтобы занять место поближе к преподавателю, а парни больше были настроены заводить знакомства, а работы сдавать по хорошо уже отработанному на родине принципу «Халява, залетай!».

Парням было тяжелее, чем девушкам: халява в Китае не летает. Девушкам в Китае было тяжелее, чем в России: в китайском языке нет понятия рода, а значит, и скидку на слабый пол в учебе никто не сделает.

Ну ладно, раз вы лаоваи, то вам будет чуть полегче, но не слишком.

Но на самом деле это «чуть полегче» еще надо было умудриться почувствовать. И понять, что на самом деле в университете сделано все, чтобы студенту и не нужно было выходить за ограждения кампуса.

Лаборатории – здесь, столовая – здесь, спортплощадки – здесь, два часа поспать после обеда – здесь. Культурная программа? Организовывайте здесь. Посмотреть город? А зачем? Харбин большой, ехать далеко, много времени терять на дорогу. Есть же интернет. Тоска по русской кухне? Хм, купи продукты в ларьке, который тоже здесь, и приготовь.

Кислицкая много слышала о китайских общежитиях, но вряд ли ее испугал бы бытовой вопрос. Больше всего ее пугала путаница, в какой корпус ей идти – к товарищам студентам или к товарищам студенткам. Потому что ее фамилия была и там, и там: грантовую поддержку студентке Александре Кислицкой в виде оплаты за проживание оказывало Народное правительство; общежитие студенту Государственного Лесного университета Алексу Ши оплатили родители на год вперед. И пластиковых карточек для прохода в столовую было две, и пропусков на территорию – тоже два.

Она закрыла глаза и представила: жить в одной комнате с полноватым юношей Чжао, сидящим в наушниках за монитором 20 часов из 24: когда не спит, он учится или играет онлайн. Запахи специй и тела, разбросанные вещи, громкие крики во время удачного хода и расспросы, откуда студент Ши, кто его родители, сколько зарабатывают и знает ли он, куда пойдет работать после учебы. А потом еще совместный поход в КТV[31] и много курить.

Представила – не понравилось.

Представила, что она в комнате с крепконогой девицей Чжао, которая красится как богиня и парни терпят ее выходки на свиданиях, а каждый обычный день богиня ходит в пластиковых тапках и безразмерной футболке и мусор не каждый день выносит – ей он не жмет. И совместные «себяшки» типа «Я с иностранной подругой».

Представила – тоже не особо понравилось, но хоть не нужно прятать тампоны, когда придет время. И, выпрямив спину, Саша направила свои стопы стандартного 36-го размера в сторону девичьих покоев.

И тут ее настигли!

Удар по спине, удар по плечу, и Кислицкая вскрикнула, едва удержавшись на ногах.

– Ши, братишка! Ты только вернулся и уже сразу к девчонкам в общежитие! Где был, бродяга? Рассказывай! Какой ты тощий стал! Я чуть руку не отбил об тебя!

Саша обернулась: с дружескими оплеухами лез какой-то совершенно незнакомый полноватый китайчик, круглолицый и коротко стриженный. Консервативно одетый – жара, а он в рубашке и брюках! Это его старило. Хотя как может старить что-то, когда тебе около двадцати и ты из азиатов?!

– Молчишь? Забыл братца Чжао?

«Ну надо же, Чжао существует!» – только и отметила про себя Саша. И покорилась судьбе: не жить ей тут спокойно, по-девичьи…

Но обошлось, братец Чжао болтать любил так же, как и поесть, а вот соседом по комнате не был. Оказалось, что Ши вообще не живет в студгородке, а снимает квартиру недалеко, где устраивает пирушки приятелям, заказывая еду в «Золотой лошади».

«Удивительно, как много может выболтать один китайский парень за одну встречу, если его не перебивать! А говорят, что „шум“[32] – это женский иероглиф», – улыбнулась про себя тогда Саша, а Чжао тут же ляпнул:

– Ты пучишь глазки, как девица для фото[33].

Кислицкая смутилась.

– А теперь еще и улыбаешься как в сериале. Ты что, ездил сниматься в кино, лисий сын? – И Чжао громко расхохотался.

На словах про лиса что-то словно щелкнуло в голове. И Саша резко почувствовала, как заныли плечо и рука от «дружеского рукопожатия» Чжао. «Ой, все!» – сказала она, еще и изрядно уставшая таскать свой чемодан, себе.

– Чжао, заткнись, и пойдем уже ко мне, поедим в честь моего возвращения. – Кислицкая толкнула на руки Чжао чемодан, сунула руки в карманы и зашагала неважно в какую сторону. – Сам закажи что-нибудь с доставкой, я оплачу счет.

– Ши, ты не туда идешь! – тут же окликнул братец Чжао.

«Ши» дернул бровью: сработало! И да, в любой непонятной ситуации – ешь!

Глава 7

Никто из знакомых Алекса Ши не видел в нем Саши Кислицкой. Ей даже порой казалось, что ее разыгрывают. Глаз у них нет, что ли? Или ушей? Ничего не кажется странным? Ответа не было.

Она успела сдать почти все «хвосты» сыночка своего работодателя, не так уж и много их было. Но каждое утро Кислицкая держала пальцы крестиком, пока спускалась по лестнице к выходу из дома, и каждый день переводила на два юаня больше продавцу жареных пышек ю тиао[34]. Это был ее маленький ритуал. Маленькая магия. Она надеялась, что так не встретится со своими действительно знакомыми – однокурсниками из России.

Первое время перед выходом в университет она даже писала водой на двери иероглиф «Удача», но дверь начала вспухать от сырости, а иероглиф получался с подтеками, некрасивый. Неузнаваемый. Как и она сама теперь.

Обычно день Кислицкой-Ши строился так. Накануне вечером она на сайте университета просматривала расписания трех групп: своей, где она должна быть Алексом Ши; своей, где она должна быть Сашей Кислицкой, а также той, где преподавать будет Ли Чжан. Затем она прорисовывала план, как ей двигаться по кампусу, чтобы не попасться на глаза ни своим соотечественникам, ни «принцу в белом». Благо неприлежным, но шустрым русским студентам, к которым Саша себя причисляла, разобраться с сайтом получилось достаточно быстро. А дальше – по ситуации, точнее, по важности занятий. Порой приходилось бегать из корпуса в корпус, как лиса от пожара, но если компьютерный маршрут, западный тайм-менеджмент и восточные ритуалы объединить, то можно справиться.

Утром она одевалась так, чтобы и девушке можно, и парню не стыдно (унисекс рулит), обязательно вдевала серьгу в ухо и, покрыв лицо тональным кремом – да, парни тоже это делают, – бежала в университет. Завтрак? Конечно! Это отдельная история. Кто бывал на утренних рынках, тот понимает – никто не завтракает дома! По дороге полно мест, где тебе найдется что поесть. Чифаньки открываются, как только солнце всходит. И еды там – не пересказать: от жидких каш и ю тиао до выпечки всех мастей и фруктов всех сортов, какие есть в этом регионе. Проблема только одна – и это не проблема выбора, в конце концов, можно пробовать просто все по очереди, никто не торопит. Настоящая проблема – плохой кофе! Точнее, отсутствие хорошего. Удалось тебе найти европейскую или американскую франшизу – будет более приличный кофе. Но дорогой. Не удалось – пей бурду-кофе или переходи уже на что-нибудь другое.

Кислицкая брала по дороге теплое соевое молоко и жареные пышки. Если их есть вместе, получается сытно и вкусно. По отдельности – бе!

И нельзя было пропустить или изменить хоть что-то из отработанного ритуала – рухнет все и тебя под обломками похоронит!

Саша однажды подумала, что вот это вот следование ритуалам, когда-то наполненным смыслом, а теперь выполняемым, потому что так научили и «делай как научили, работает же!», и есть основная магия жизни в современной Поднебесной среднего уровня. Рисовая цивилизация, нормы сяо – послушание и сыновья почтительность – все строится на выполнении ритуала и загруженности ума и тела повседневными мелкими делами. Как надежным раствором скрепляются кирпичи здания, так повторяемость действий, передающаяся неизменно, пока не скажут делать по-другому, делает жизнь устойчивой и надежной здесь. А кто придумал ритуал и повелел так делать, тот, значит, знал, что делать. Открылось ему тогда, придет время – другому откроется, как изменить, а раз не открылось пока, значит, делай как делал. Думать при этом необязательно.

«Ой, куда-то меня понесло с такими рассуждениями в нигилистическом ключе. В Китае не понимают иронию», – поймала себя на странных мыслях тогда Саша, но было поздно.

Она вышла из дома, оставив серьгу на тумбочке у кровати. И все посыпалось: первой же персоной, которая ей встретилась после проходной, была Васильева.

Лизавета буквально вылупилась на Кислицкую, сделав и без того большие голубые глаза, предмет зависти не только азиатских однокурсниц, просто огромными. Сейлор Мун отдыхает, как говорится!

– Анимешка! Ой!

Она тут же одернула себя и бросилась к Саше как к потерянной и найденной сестре. Спрятаться от удушающего землячества Александре не удалось.

– Кислицкая!

Да кто бы знал, что в этой главной язве факультета откроется вдруг столько добродушия, стоит лишь пересечь китайскую границу! Хвала небу, обниматься не полезла!

– Ты как тут? Тебя тоже взяли? А кого не взяли, если Антон тоже тут?! А почему я тебя раньше не видела, уже же две недели как занятия идут? Еще две недели – и на практику ехать в какую-то глухомань.

Саша не знала, что ответить, и вообще не знала, почему Васильева вдруг прониклась к ней такой симпатией, да еще и опознала ее как девушку. Сама-то она и Васильеву, и самого синеглазого парня курса Антона Ларина видела и даже на лекциях с ними в одной аудитории сиживала однажды. Чуть не умерла от страха быть разоблаченной. И не только от этого страха.

Это был один из первых дней учебы. Умение работать с расписанием на сайте еще не было доведено до совершенства, и лекции Снежной Тигрицы Сяо Сюе должен был посещать весь поток.

Своей особой свирепостью на экзаменах к прогульщикам лекций преподавательница славилась на весь университет. Легенда! Училась в СССР, оттуда взяла привычку делать перекличку студентов на лекциях лично, а не только пуская списки по рядам[35]. Называла фамилию каждого, не жалела на это времени и отмечала в своем планшете тех, кто отсутствует. Три пропуска – и ты в черном списке. А если еще она твой куратор, а ты на ужин с лаоши не придешь[36], – готовься к отчислению.

К слову, Алекс Ши, настоящий, не Кислицкая, лекции прогуливал, но ужины с группой посещал исправно. А вот Саша была не в курсе такой традиции. Зато на лекцию пришла. Как Алекс Ши. Васильева смотрелась тогда солнечным зайчиком – светлоокая блондинка в голубом платье-рубашке, типа строгом, ага. И сидела, прижавшись к Антону плечиком. Он не отодвигался. И вот эта вот поза, это расположение тел в амфитеатре аудитории, эти светлые головы – все было так не по-китайски, неуместно тут и так больно, что Кислицкая поняла: она им завидует.

Ей до спазма в животе, до рези в глазах, до слабости в коленках захотелось быть такой же вот удачливой, яркой, расслабленной, которой все дается играючи, легко. И чтоб не вгрызаться в жизнь, а порхать, беззаботно, с мыслью: «Ну не получится здесь, так еще где-то получится». К горлу подступил комок, и не хватило воздуха: пара секунд – и она «поплывет». Красная пелена зальет глаза, пальцы сожмутся в кулаки, сознание наполнится туманом, как в детстве, и что там потом будет в аудитории, что останется целым – никто не знает…

– Студент Ши, идите на свое место, не стойте в дверях, профессор Сяо Сюе сейчас войдет, – вывел ее тогда из опасного состояния голос «принца в белом».

Ли Чжан, появившийся как черт из табакерки, действительно был в белом костюме. По затылку побежали холодные мурашки от взгляда мужчины, щеки заалели, и Кислицкая, поклонившись, рванула к первому же свободному месту. И, разумеется, сбежала с пары при первой же возможности, выскользнув за дверь сразу после переклички, когда Тигрица отвлеклась на телефонный звонок.

Вроде бы никто не заметил, но по спине снова бежали мурашки, как если бы Ли Чжан смотрел ей в спину и видел ту перепуганную девчонку, преследуемую стаей злых дворняг. Саша не знала точно, кого в ней увидел Ли Чжан. И с тех пор особенно тщательно отслеживала расписание этого преподавателя.

Кислицкая, застигнутая врасплох дружелюбием Васильевой и собственным разоблачением, онемела и смутилась. А Лиза уже вцепилась ей в рукав, оценила стрижку и смену образа и заявила:

– Кислицкая, мне тут так скучно одной! Пойдем гулять после пар!

Да уж, отсутствие подходящей компании, или, если хотите, назовите это ностальгией, творит чудеса даже с прежними врагами!

– Пойдем, – вдруг ответила Саша, сама удивившись своему ответу.

А потом поняла – очень захотелось снова побыть девчонкой.

Глава 8

Чудесная получилась тогда прогулка.

Они хохотали, когда ехали по Музыкальному мосту[37] на моторикше. Мужичку было приятно везти двух веселых девиц, одна из которых русская красавица, а вторая – ее китайская подруга. Он норовил клеиться к обеим, пришлось делать вид, что Кислицкая не понимает местного диалекта, Васильева совсем не говорит по-китайски, а мандаринский водителя очень плох.

Они гуляли по подземному рынку, и персики им продали подешевле, почти даром.

В Парке Сталина[38] на набережной Сунгари[39] их, красивых девушек, звали покататься на драконьих лодках. Да почему нет?! Чувствовать себя красивой – новое опьяняющее чувство для Саши. И оно ей нравилось. Она словно подпитывалась уверенностью, шармом Лизы, позволяя расправиться девичьим плечикам, шагать легко, складывать руки изящно.

А потом не спеша девчонки прошли по местному Арбату до Софийской площади[40].

Кислицкая, толком не видевшая город из-за занятости, вертела головой как заведенная. Здания в европейском стиле, брусчатка, «Катюша»[41]… Завихрения каменных (каменных ли?) кружев на зданиях особняков, иероглифы на которых казались лишними, зеркальные небоскребы, выглядывающие вторым или третьим рядом из-за исторических построек, голуби в синем летнем небе… Полупустые дневные улицы.

Саша усомнилась, что они в миллиардном Китае.

– На Питер похоже… – Она искренне верила в это. – Ну да, это же город русских эмигрантов и железнодорожников.

– Не-а, – мотнула кудрями Лиза. – Не похоже. Скорее на Москву. Такой же коренастый. Питер выше. Харбин называют Восточной Москвой. Так правильнее.

Кислицкая онемела от изумления.

– Слухи о глупости блондинок сильно преувеличены. – Васильева смотрела серьезно. – Все же вроде знают, что нельзя судить о человеке по внешности. Но это первое, что приходится доказывать на своей шкуре. Верно, Анимешка? Тебе доказывать, мне доказывать… Да пойдем, мы странно смотримся, став столбом посреди улицы. Пойдем присядем на лавочку влюбленных. Скоро включат фонтаны.

Настроение у Кислицкой, разумеется, испортилось. Но Лиза не уставала удивлять сегодня: потянула за руку, как маленький ребенок, усадила на кованую лавочку. На них оглядывались. Махали руками. То и дело делали фото.

– Саша, знаешь, я тут, в Китае, на себе прочувствовала сказку о гадком утенке. Такая, знаешь, китайская версия. Не знаю, как ты жила, когда приехала, но мне двух китайских недель хватило для инсайта. Меня тут уже раз пять замуж позвали, потому что красивая, а я не хочу. Не хочу так. Потому что я не просто генофонд, не просто приз. Я сама в шоке! – Лиза звонко засмеялась.

И тут включились софийские фонтаны. Голуби с карнизов собора взлетели, а по площади пошли пары в европейских свадебных костюмах. Вокруг суетились фотографы. Невеста, как успела заметить Саша, была в кроссовках.

– Нам пора уже, наверное, у меня строгая хозяйка квартиры, проверяет, когда я возвращаюсь, – соврала Кислицкая.

Лиза застекленела глазами, словно ее предали.

– Давай еще так погуляем как-нибудь. И… я тебя понимаю, Лиз!

Вечер получился странный, отдающий романтикой, – так, наверное, полагалось с молодым человеком гулять и закончить нежным поцелуем. Но найти подругу тоже дорогого стоит.

И к тому же Кислицкая поняла, что делает ее Алексом Ши в глазах окружающих. Больше серьгу она просто так не забывала, дверь не расписывала, а за тофу решила не переплачивать.

Но вот не нужно ей было жадничать.

Глава 9

Антон бы голову сломал и душу бы себе выел, если бы был склонен к рефлексии и интроспекции. Но он и слов-то таких не знал, при этом жил счастливо и по ситуации. Нет, дубиной бесчувственной он никогда не был, и уровень знаний его не ограничивался только учебным курсом со ссылками на «Википедию». Просто про таких принято говорить «человек действия».

И вот этот человек действия стоял и не знал, что делать. Что ему делать с собой, со своими чувствами и желаниями, с открывшимися обстоятельствами.

Антон Ларин стоял у двери квартиры в новенькой китайской многоэтажке – такой, знаете ли, юной домине со следами недавно закончившейся стройки, с изящным беспорядком строительного мусора вокруг, без отмостки у стен и плинтусов, без цветочных горшков у входа и клумб во дворе – и уже минуту неотрывно глядел на голубоглазую блондинку.

Она смотрела на него тоже весьма удивленно.

Конечно, они знали друг друга – виделись каждый день на парах. Конечно, тут дело было не в любви с первого взгляда.

Каждый думал про другого: «Вот это номер!»

– Лиза, ты тоже сюда? – спросил Антон свою однокурсницу минуту назад.

– Да, я к Саше Кислицкой, она тут квартиру снимает, – ответила тогда Васильева. – А ты?

– А я к своему китайскому другу Алексу Ши, он тоже здесь живет, прикинь.

– Прикольно, – улыбнулась тогда Лиза беззаботно, и они вместе вошли в лифт.

Оказалось, что им на один этаж. Пока ехали, Антон не думал, что там в голове у Васильевой, он думал, что скажет Алексу, когда встретит.

– Мне направо, – сказала девушка, к изумлению Антона, уверенно шагнув в сторону двери с номером 77.

За этой дверью жил Ши. Алекс Ши.

– В смысле, Анимешка здесь живет, в этой квартире? – переспросил Антон.

– Да, а что? – в ответ переспросила Лиза.

– Что-что? Тут Ши живет, вот что! – Ларин не грубил, просто удивился.

Потом каждый, как на дуэли, выхватил свой телефон и стал писать.

«Ши, приятель, ты не менял адрес?»

«Саша, привет! Ты дома?»

И каждый не получил ответа.

Тогда каждый из них набрал номер телефона, решив не экономить в данный момент на связи.

В пустом коридоре даже через дверь хорошо было слышно, как заиграл сначала один рингтон, а потом другой. Из-за одной и той же двери. И какую-то возню тоже было слышно.

И вот тогда-то однокурсники и уставились друг на друга с общей мыслью: «Вот это номер!»

Затем Антону прилетело сообщение: «Друг, я заболел. Встретимся завтра! Прости».

«Попей горячей воды», – отстучал Антон.

Васильева получила: «Лиза, я перезвоню».

– Может, в дверь постучать или полицию вызвать? – предложила Васильева.

Антон же с неожиданной злостью зыркнул на нее.

– Хочешь – звони!

Он развернулся на пятках, сунул руки в карманы и пошел к лифту. Антон решил, что этот Ши все равно не скажет правду. Не в привычке китайцев говорить прямо. А ему, Антону Ларину, классному парню, парнишке на соточку, предстоит еще сутки мучиться вопросом, почему это его китайский приятель, харбинский гуляка и веселый пофигист Алекс Ши стал сниться ему, и во сне они вдвоем любуются полной луной. Второй год знакомы – и вдруг две недели, как это началось!

Лиза же решила просто быть настойчивой и разузнать, не завела ли себе тихоня Кислицкая китайского принца. Это многое бы объяснило. И приезд Анимешки на учебу, и вот эту вот съемную квартиру, и регулярное отсутствие на лекциях. И на Ши нужно взглянуть повнимательнее.

А Саша лежала на кровати, сжавшись в комок. Ее пальцы побелели, на предплечьях вечером от этих объятий проступят синяки. Она пыталась взять себя в руки. По всей квартире сейчас летали предметы, которые легче ноутбука. Сквозь красный туман Кислицкая видела их, смутно, нечетко. Расплывчатыми были и стены квартиры, и мебель. Шум, шум в голове раздирал, прорывался через глаза, уши, через кожу, ломился сквозь черепную коробку. Сквозь этот красный шум и туман она слышала, что пришли эти двое, сквозь раздирающий голову туман она подумала, как бы им ответить, она не помнила, чтобы набирала сообщения, лишь отмахивалась от окружавших ее темных пятен. И вопросы тоже были темными пятнами. И все эти пятна с шумом падали вниз. Она слышала, падали.

Вниз, вниз, пусть все уходит вниз! И этот шум, и боль! Тогда она сможет понять, решить, путь все уходит вниз! Как красную ткань, она стала собирать в голове свой туман, свой шум вместе с тенями и пятнами, собирать и закручивать в толстый жгут, как выжимают тряпку при мытье пола.

Не сразу, но краснота поддалась. Саша закрутила ее еще раз, стараясь не отвлекаться. Краснота, вытягивая с собой шум, складывалась в толстый жгут. С него стекали бурые пятна и тени. Вниз, на пол.

В это время все летающие предметы закручивались над кроватью в смерч из пузырьков, посуды, одежды, шнуров, еды, бумаг, пыли, кружась, шурша и сталкиваясь между собой. То и дело что-то падало, с шумом или почти беззвучно. В центре ока смерча лежала девушка, глядевшая и не видевшая ничего вокруг себя.

Еще поворот, еще выворот красноты – и резко дернуть ее вниз! Да!

Саша снова увидела стены квартиры. Белые, четкие. Вокруг был бардак и ужас. Вставать и ступать приходилось по осколкам в буквальном смысле слова. Во рту чувствовался привкус крови, а язык почему-то болел, как прикушенный. В дверь никто не тарабанил, телефоны не звонили. Эти двое, наверное, ушли уже.

Кислицкая встала и пошла по разрушенной квартире искать щетку и совок. Вместе с мусором вечером к контейнерам вынесла она в пакете и желтый пупырчатый конверт, содержимое которого прочитала за пятнадцать минут до прихода однокурсников. Это был ответ на запрос о возможных родственниках. Да, они, похоже, нашлись.

Девушка еле переставляла ноги, пока шла: после сегодняшнего приступа очень болел копчик. Красный жгут боли не прошел. Он волочился за Сашей сзади, как хвост.

Глава 10

Ларин сначала убил себя на тренажерах, затем засел за учебные материалы по тонкостям организации лесохозяйства в регионе Внутренней Монголии[42], так что мышцы ныли, а глаза слипались. И заполировал вечер ящиком харбинского пива. Упился бы вусмерть в одиночку, а пил он именно в одиночку, да пиво местное слабое, 3–4 градуса. Все равно что топить печаль в квасе. Искать крепкий алкоголь студенту можно, не школьник уже, и даже найти получится. Но Антон решил для себя, что не стоит головная боль с утра затрат в крепкой китайской валюте – больно дорого обойдется этот придурок Ши. Нужно просто загонять себя до состояния «уснул без задних ног», чтобы ничего не снилось ночью, и игнорировать Алекса днем.

Первая часть удалась. Антон вообще не помнил, что ему снилось, хотя что-то снилось. Что-то было маетное, но не вспомнить – и ладно. Голова почти не болела, а в зеркало он решил не смотреться. Пошел ко второй паре, уже придя в себя с помощью душа и чая с колбасой. Вот колбаса в Харбине нормальная, не сладенькая соевая дрянь, а хорошая, полукопченая. Бренд, историческое наследие и доказательство русского влияния. Домой привезти не стыдно. Можно было бы еще и яичницу сделать, чтоб совсем такой русский холостяцкий завтрак получился, но в наличии оказалось только соевое масло – не наш вариант. И сладковатый хлеб уже совсем бы все испортил. Потому чай с хлебом и колбасой – завтрак для сурового русского парня в Китае!

Погода куксилась, раздумывая, стать солнечной или расплакаться дождем, но настоящим парням непогода (чтобы там ни значило слово) – не помеха!

И еще «Вейсинь» настроить: проверить, кто тут из симпатичных девчонок рядом. Ларин решил испытать на себе мобильную игрушку «Встряска». Она давно появилась в приложении. Надо потрясти аппарат и посмотреть в выпавшем списке, кто встряхнул смартфон в этот же момент. Приключение же. Конкуренции со стороны китайских парней Антон ни разу тут не чувствовал – белое европейское лицо и высокий рост делали его желанным трофеем и без толстого кошелька. А жениться он не собирался.

В общем, Ларин был настроен все оставшиеся несколько дней до распределения и отъезда на практику проявлять себя как настоящий белый бородатый воинственный дикарь из северных стран.

Ну ладно, не дикарь, чтобы диплому не навредить. Но без всяких там этих вот данмэев[43] и слэшей[44] в голове.

С тем Ларин и зашел в лабораторию при музее меха Лесного университета.

Суть сегодняшнего занятия была проста, как паровая пышка: на ощупь с завязанными глазами определить, мех какого животного лежит перед тобой, дикий это зверь или с фермы, сколько ему было лет. Практические навыки от таких упражнений позволяли впоследствии бороться с подлогом и браконьерством. Обученного специалиста уже не убедить, что в кузове сырье со зверофермы, если на самом деле там падаль на утилизацию, даже если предъявить документы с десятью печатями.

Студенты разбивались на группы и работали с серией образцов – пронумерованными кусками меха, – отмечая в контрольных листах, похожих на бланки ЕГЭ, ответы на вопросы. В итоге лаборанту потом достаточно было сличить проставленные отметки по шифру. Конечно, сначала образцы осматривали и ощупывали в открытую, запоминая особенности меха и описания.

Сегодня проверяли по пять пар образцов: медведь, волк, рысь, росомаха, лиса. Где-то в группе было несколько одинаковых кусков меха, где-то – разные.

Ларину, когда шел на занятия, было даже интересно, сможет ли он справиться. Подпортил настроение только суровый лаборант, зачем-то распределивший его в этот раз в группу с Васильевой, Чжао и Ши. Ларин всем кивнул, Лизе подмигнул, ответив на ее улыбку, на Алекса глянул вскользь. Но Ши выглядел так плохо – измученным, бледным, туповато отрешенным, – что Антону его стало жалко. Но он ничего не сказал, не поинтересовался, как Ши себя чувствует, и вообще. Игнор так игнор. Про себя еще отметил, что Васильева украдкой с интересом поглядывает на болящего. И тоже помалкивает. Чжао за всех суетился и болтал без умолку: самочувствием Ши интересовался, с Лизой заигрывал, не голодные ли все в группе, спрашивал, как сам вчера отужинал сычуаньскими блюдами, рассказывал. Хотя его никто и не спрашивал особо.

– «Голова болит от твоих стихов»[45], – процитировал Ларин какой-то сериал, он помнил, что там это была дружеская попытка прервать словесный поток.

Чжао засмеялся и стал цитировать что-то из Ли Бо[46], но тут лаборант пророкотал:

– Преподаватель идет. – И замер в почтительном поклоне.

– Приветствую, ученики. Сегодня я заменяю учителя Вэня. Приступим к занятиям, – сказал вошедший Ли Чжан.

Он обвел взглядом стоящих студентов, кажется, никого не выделяя. Китаянки при этом потупили глаза, Лиза Васильева, как обычно, улыбнулась, склонив голову чуть набок, а Алекс Ши тоже опустил голову, как девица. Нет, игнорировать этого тощего приятеля у Антона не получалось, и это подбешивало.

Ларин сосредоточился на объяснениях учителя Ли. Тот разрешил всем сесть и велел взять образцы с мехом медведя.

– Самый простой из представленных образцов, – говорил он. – Мех толстый, плотный, густой, крепкий, практически невозможно добраться до кожи. Попробуйте.

Все стали по очереди мять кусок шкуры из своего набора. Ларин оценил и толщину, и плотность. Он словно почувствовал, какой силы был зверь, носивший меховую броню. Броня, скрывающая звериную мощь, – вот что приходило в голову при ощупывании медвежьей шерсти. Хозяин тайги, рыцарь, силач, спящий воин, богатырь может носить такие лесные доспехи. Отдавать образец не хотелось. Особенно в изнеженные руки Ши и Чжао.

– И самое главное – ферм по выращиванию медведей у нас нет. Зверь может быть только дикий, – подытожил Ли Чжан.

У русских студентов это заявление вызвало улыбку. Китайские же записывали с серьезным видом и кивали. Ши Алекс скривил губы, слово уловил иронию. Или правда уловил? Что-то не так с этим парнем. «Но мне пофиг!» – одернул себя Ларин.

– Следующий образец – мех лисы, – продолжал преподаватель.

Это было не так интересно. У Антона в детстве была лисья шапка-ушанка, которую бабушка прислала в подарок к первому классу. Шапка теплая, но такая непрочная, за сезон вытерлась сзади над воротником, подшерсток сбился в какой-то бурый ком, а длинный рыжий ворс лез в глаза. И мелкий Ларин в ней выглядел как полярник с открыток времен бабушкиной молодости. На следующий год он с удовольствием сменил подарочек на синтетику с синтепоном, как у всех в его классе. Родители не возражали, бабушка так и не узнала про «с удовольствием». В общем, нежности к этому виду меха Антон не испытывал. Помял слегка и отдал Васильевой.

Зато та прямо чуть не затерла кусок рыжей шкурки в руках – так бы и утащила с собой, если бы смогла. Не хотела выпускать из рук. К слову, мех был красивый, яркий. Наверное, лис был в самом расцвете сил. А стал экспонатом музея, лабораторным образцом, разрезанным на куски для ощупывания.

– Все уже, Лизавета, отдавай дальше, – шепнул Ларин, перехватив взгляд Ли.

Девушка с деланой грустью, с эдакой мультяшной моськой сожаления, передала лисью шкурку дальше. Дальше сидел Алекс, и Антон отвернулся.

Грохот падающего тела невозможно не услышать. Это Ши свалился со стула. Паренек лишился чувств, как только его задел лисий мех.

В критических ситуациях большинство почему-то не знает, что делать. Растерянность и паника – вот друзья большинства. Потому и нужны герои и мудрецы. Может, и пафосно звучит, но в данном случае только Ли Чжан и Ларин не оцепенели.

– Студент Ларин, студент Чжао, помогите студенту Ши, – удивительно спокойным голосом велел учитель. – Выведите его из лаборатории, сбрызните водой.

– Да, учитель, – с готовностью отозвался Чжао, Ларин молча кивнул.

К счастью, тащить Алекса не пришлось. Он уже открыл глаза и пытался сесть.

– Простите, простите, – бормотал молодой человек. – Простите, мне нехорошо.

Вздох облегчения пронесся по аудитории: причины на то были у всех свои.

– Я велел вам помочь товарищу, – поднял бровь преподаватель.

«Придется возиться с этим больным. Игнор переносится на более поздний срок», – понял Антон. И побоялся признаться себе, что чувствует, чувствует, как в груди что-то тает, когда Ши Алекс находится в поле его зрения больше чем две секунды.

Про китайскую медицину ходят легенды. В том числе и среди китайцев. Легенды эти и про эффективность лечения, и про стоимость. Сказы есть и про суперсовременные медицинские центры, где вас сканируют невидимые вам роботы, и про всеисцеляющее травяное распаривание ног в пластиковом тазике по 100 юаней за процедуру. Истина, как обычно, где поймаешь.

Потому Ларин старался в Поднебесной не болеть, ибо знакомых врачей и привычных россиянину поликлиник тут не было, а преодолеть в себе недоверие к уровню стерильности в университетской больнице он никак не мог. Даобао, вечный спутник китайского бизнеса, мерещился ему и тут. Почему чай, а не аспирин, зачем банки[47], если растяжение, и как может от всего помогать горячая вода вообще?!

Он понимал мозгами, что ведет себя так же, как первокурсники-китайцы, которых по должностным обязанностям замдекана опекала его мать в приграничном Благовещенске. Для них настолько все было внове, иначе, непонятно зачем, их настолько давила разница в системах, что они при каждом чихе и кашле норовили сбежать за реку, в родной Хэйхэ. Добавьте к этому другое отношение к окружающему – «То, что меня не касается, – меня не касается, а значит, не существует», – что приводит к узкому кругозору и очень практичному взгляду на жизнь. Хотя ладно, тут Антон загнул, конечно. Его разговоры с Алексом Ши в прошлом году, когда он в первый раз приехал на стажировку, показали, что он тоже не «Википедия». Вот это вот русское «дома и стены помогают» для иностранных студентов оборачивалось реальным лекарством от всего. Хорошо, в Благовещенске от родных стен отделяли только два таможенных пункта и восемьсот метров водной глади Амура.

В общем, восхищения и желания на себе попробовать волшебную китайскую медицину у Ларина не было. Друзья говорили, что это дорого, лично он не проверял. И потому обрадовался, когда Чжао, свайпнув пару раз на своем мобильнике, сказал:

– Сейчас в больнице закрыто. Друг Ши, давай пойдем в аптеку и спросим. Тут недалеко.

Алекс выглядел плохо, следовало признать. Бледный, слишком бледный, с мешками под глазами.

– Не надо, я посижу дома, включу кондиционер, и все пройдет, – вяло сопротивлялся он заботе однокурсника.

Антон был бы рад отвязаться, но, услышав про кондиционер из уст китайца, насторожился. Не горячей водички попить, не массаж ног и отвар чего-то там, не иголки и не баня, а кондиционер – с ума он сошел, что ли?

– Кондиционер? Ты точно болен, – озвучил общие мысли Чжао.

Антон посмотрел на Ши и молча закинул его руку себе на плечо. Тот сначала отпрянул, попытался даже отбиваться тонкой рукой, сжался, потом смирился и зашагал, переваливаясь по-утиному. Видно, все-таки боль внутри мучила беднягу. И одним кондиционером тут не отделаешься.

Ларин поразился, какой Алекс все-таки тонкий и легкий, и ростом совсем не такой уж внушительный, как казалось другим. Задохлик. От одежды Ши пахло как-то непривычно. Точнее, непонятно как-то. Ни мужского одеколона, ни дезодоранта, ни крема для бритья. Когда Антон поймал себя на мысли, что украдкой разглядывает кожу на щеках сокурсника, ровную и гладкую, к слову, без следов щетины, он чуть было не сбросил руку Ши с плеча. Опять тупые мысли!

Что бы там ни таяло в груди у Антона, а воспитанность взяла верх над сомнениями. Но, доковыляв до выхода с территории университета, он с облегчением сгрузил Алекса в вызванное Чжао такси. В «Вейсине» есть и такая функция.

Выкинуть, выкинуть дурь из головы и пойти с Васильевой на Подземный рынок. Или нет, завести роман с китаянкой. Такую цель поставил себе Ларин на сегодня.

А назавтра с тревогой отметил, что Алекс Ши на занятия не пришел. И Кислицкой-Анимешки тоже не было. И Васильева, черт ее подери, куда-то делась. Чжао же Антон принципиально решил ни о чем не расспрашивать. Пусть они там все живут, как хотят, с кем хотят и сколько хотят. Ему-то что?!

У него сегодня вечером свидание с Му Лин, которая потрясла телефон одновременно с ним и оказалась в двух кварталах от университета.

Глава 11

Кислицкая упала в обморок совершенно неожиданно для себя. Ее выматывала боль в спине и внизу живота, но с ней может жить каждая женщина. Обезболивающие или покой и шоколад – каждый выбирает для себя, как перетерпеть эти несколько дней раз в месяц. Толстый красный жгут боли, пульсирующий у копчика, как прищемленный хвост, появившийся после вчерашнего приступа, ходить не мешал, но силы отнимал. Все как в особые дни. Однако то не была настолько уж большая проблема, чтобы терять сознание на глазах у всех.

Красный вихрь, разгромивший ее квартиру вчера, оставил на память боль в спине и блики в глазах.

Саша быстро привыкла к боли. С бликами оказалось сложнее.

Она выносила мусор после уборки. Сбросила черный мешок в бак во дворе и пошла к подъезду. Дверь навстречу ей открылась, и вышла соседка, державшая на руках рыжего пучеглазого младенца в меховом комбинезончике с капюшоном. В знойный харбинский июнь такая одежда показалась Саше странной, но она не лезла со своими советами – китайской маме и так есть кому советовать. Кислицкая лишь вежливо поздоровалась. Соседка кивнула в ответ.

Младенец повернул личико к Саше, глянул на нее и высунул язык. Не показал, а именно высунул, да так и оставил, часто-часто задрожав языком, как делают на жаре собаки.

Соседка спустила ребенка на землю, и тот бодро засеменил на четвереньках, помахивая пушистым хвостом. К шее малыша был пристегнут яркий розовый ошейник с колокольчиком. Хозяйка зашагала рядом, ведя существо на поводке.

У Кислицкой подкосились ноги: ребенок, поводок, хвост… У соседки не было детей! Эта соседка была одинокая незамужняя дама с рыжим пекинесом!

Саша бросила взгляд на уходящую женщину. Женщина степенно шла к выходу со двора, ковыряясь в телефоне, рядом на розовом поводке семенил, высунув язык от жары, рыжий пекинес. Кислицкая было выдохнула, подумав: ей просто показалось, мало ли что от стресса, от жары привидится, или шампунем в голову прилетело, – как пекинес вдруг остановился, натянув поводок, и посмотрел на нее. Прямо в глаза посмотрел, а потом подмигнул, как заправский ловелас, и тявкнул: «Н-н-нет!» Кажется, по-русски.

Хозяйка дернула поводок, сама рявкнула: «Рядом!» – и тот пошел как ни в чем не бывало, тряся пушистыми ляжками.

А Саша осталась неподвижной. Впадать в ступор – это защитная реакция от слишком сильных потрясений. Замереть на краю знакомой, но покосившейся реальности, отпрянув от только что показавшейся новой. Было – не было? Ты в порядке или нет?

Но китайский дворик многоэтажки не лучшее место для медитаций. Волевым усилием остатки ступора были сброшены прямо на пыльную лестницу в подъезде. Кислицкая точно знала, чего она хочет в данный момент: зайти в квартиру и приложить к глазам лед.

От холода заломило надбровья, струйки потекли по щекам, по подбородку, по шее, промочив ворот футболки, отвлекая своей реальностью от дурных призрачных мыслей. Саша открыла глаза и тут же зажмурилась снова. Цвета вокруг разложились каждый еще на десяток оттенков и полутонов, мир замедлился, да так, что полет мухи вдруг стал не стремительным, а медленным, словно кто-то тащил насекомое на веревочке вперед, как надутый гелием шарик. Кислицкая протянула руку и легко схватила муху за крыло. И выпустила – от удивления и боли.

Холод помог глазам, но спину скрутило так, словно позвоночник от боли завернулся в штопор – мир снова стал обычным. Мгновенный приступ – и потом дышать стало легче: привычный вид, привычная скорость, обычное все вокруг. Как тут не вырваться вздоху радости?!

Саша убрала лед в холодильник с намерением в лучших китайских традициях попить горячей водички и по-русски лечь спать – утро вечера мудренее. И краем глаза заметила, что копченые куриные лапы там необычно большие и аппетитные как никогда. «А утром я хотела эту вонючку выбросить», – вяло, но все же удивилась она. Но сделала усилие над собой и пошла спать.

Спина болела так, что спать пришлось на животе, как раненому зверю, положив голову на вытянутые руки. Жара изводила.

Саше снилась мама – мама была большая, пушистая, смотрела сверху и холодным носом щекотала ее носик в темноте. Успокаивала. И еще кто-то кусал ее за уши и там, где болит. Назойливо и чувствительно. Словно играл, но так надоел и не давал Саше спать, что приходилось шевелиться, отгонять этого «кого-то». А потом она оказалась в клетке. И сотня глаз из темноты смотрела на нее, и слышно было, как существа шептали на все лады: «Открой, открой, открой!»

Стены клетки засветились, тени за ее пределами заметались в разные стороны, слова слились в сип и визг, шипение, вой. И клетка укусила, обожгла током.

Саша проснулась на полу.

Рассвело уже. Пора было вставать и идти на занятия. В лабораторию при музее меха.

Поскуливая от уменьшившейся, но ясно ощущаемой боли, Кислицкая выполнила утренний ритуал, кляня себя за то, что вообще ввязалась в авантюру с переодеваниями, и за то, что такая обязательная, и за то, что такая бедная.

Но серьга в ухо вставлена, джинсы застегнуты, рубашка надета, волосы взлохмачены «Я – айдол К-pop», – сказала бы себе Саша, чтобы взбодриться, если б ей не было так фигово. Сон совсем не освежил, а блики в глазах то появлялись, то исчезали. То она видела сотню оттенков и «слоу-мо» вокруг, то все входило в привычные рамки, и только невидимый другим хвост боли напоминал о реальности нереального.

К цветам, запахам и скорости прибавилась еще и новая напасть – Саша видела, что по улицам города ходят не только люди. Точнее, не все, кто тут ходит и выглядит как человек, – обычные люди.

Она не видела монстров и чудовищ, не видела инопланетян под прикрытием, но вот порой в толпе прохожих нет-нет, да и мелькнет зверь в модной одежде. Или человек с красным, синим, зеленым цветом кожи пройдет мимо. Но все это – непостоянно. Где-то на краю зрения. Как помеха, а не как точный образ. Захочешь рассмотреть – и тут же видишь, что все нормально, нет никакого повода, нет лысого черепа, звериной шерсти, синих рук. Только вот стоит повернуть голову, отворачиваясь, как снова на краю глаз эти волшебные линзы и снова морок рядом.

Эта иллюзия – а иллюзия ли, еще вопрос! – проявлялась не все время. И не каждый прохожий представал в новом образе. Более того, чем выше было солнце, чем жарче становилось, тем меньше и реже возникали «блики». И хотя боль не проходила, к полудню никаких видений у Кислицкой уже не осталось. «Я просто ударилась головой вчера. Это легкое сотрясение. Отдохну, и пройдет», – решила она, успокоившись, и включилась в процесс.

Оказывается, она на автомате уже ползанятия отсидела в одной группе с Чжао, Лариным и Васильевой, трогая мех зверей. Даже пол-листа опросника заполнила.

Антон на нее не смотрел. Васильева улыбалась ей как парню, Чжао подглядывал в записи. Преподаватель Ли. Да, тот самый Ли Чжан – то и дело поглядывал на нее. Кого он в ней сейчас видел: шалопая Алекса, как все, или?..

И тут Кислицкая неожиданно дотронулась до трупа. Васильева сунула ей кусок мертвечины, и Саша просто рухнула в туман.

А Васильева обомлела: от прикосновения к куску лисьего меха грохнулся в обморок! О, где вы, доблестные воины Шаолиня?!

Четкость сознания к Александре Кислицкой вернулась, когда кто-то визгливо стал ругаться по-китайски прямо над ухом.

В обложенном кафелем помещении (в таком легче прибираться), где на витрине стояли склянки и пузырьки с лекарствами, а за витриной в ящиках навалены почти медицинские товары типа водки со змеями, массажеров, похожих на миксеры, и носков от всего и сразу, друг на друга орали Чжао и высокий мужчина средних лет.

– Убирайтесь, убирайтесь из моей аптеки! – орал незнакомец. – Уноси отсюда свою тварь! И дорогу ко мне забудь навсегда! Я ничего уже не должен твоему хозяину! Убирайся вон!

– Скотина! Пес ты шелудивый, а не сын грома! Трудно тебе стало! Мой хозяин тебя на помойке нашел, от полиции спас, от бандитов спас, ты ему ноги должен целовать!

Никогда еще Кислицкая не видела такого Чжао!

– Прочь! Прочь из моей аптеки! Я не ветеринар и не даос! Я людей лечу! У меня нет звериных лекарств! – не уступал аптекарь. – Иди вон к старухе Ен Ху, тебе не в мою аптеку.

– Что ты несешь?! – наседал Чжао. – У тебя всегда что-то было с головой, но сейчас ты совсем чокнулся!

– Иди прочь от меня, заколдованный! – орал какую-то чушь мужчина.

И вдруг выхватил из-под прилавка свиток с тремя узлами счастья и запустил им в Кислицкую. Попал. Свиток вспыхнул и оплавился, жидкой ртутью стек на ковер с одежды ошарашенной девушки. Та выскочила за дверь и побежала как ошпаренная, сама от себя не ожидая такой прыти. Чжао – за ней, метнув гневный взгляд на аптекаря.

– Братец Ши! – кричал он.

Но Саша свернула в какой-то переулок, потом в какой-то еще, потом в открытую дверь и замерла. Чжао не нашел ее.

Чжао отстучал сообщение: «Хозяин, проверка пройдена. Хули-цзин».

Точно такое же сообщение отправил и аптекарь минуту назад. Затем он перешел через дорогу и зашел в сувенирную лавку, где пахло благовониями и красивая пожилая женщина в ципао грызла серебряный мундштук, листая бухгалтерскую книгу.

Колокольчики зазвенели над входом. Женщина подняла глаза на вошедшего. Улыбнулась приветственно.

Аптекарь почтительно поклонился.

– Бабушка Ен Ху, пусть свет звезд и улыбки предков со звезд озаряют ваш земной путь все тысячелетия.

– Ты только что называл меня старухой, – проговорила та. – Я не сержусь. Как сердиться на того, кого переживет даже дерево в лесу?!

Она не упустила случая подчеркнуть разницу между ней и человечишкой.

– Простите, бабушка Ен Ху, – снова поклонился аптекарь.

На этот раз еще ниже поклонился и стоял, пока та не спросила:

– Ты пришел, чтобы рассматривать ковер в моей лавке?

Не поднимая головы, аптекарь сказал:

– Я встретил вашу родственницу, бабушка Ен Ху, у нее растут хвосты, и сыны грома идут за ней. Я достоин прощения за дерзкие слова?

Бабушка кивнула. Аптекарь, словно у него глаза были на макушке, тут же распрямился.

– Чтобы не ошибиться, я проверил ее свитком трех узлов. Он испорчен теперь. Могу я получить компенсацию?

Глава 12

На фото Му Лин выглядела настоящей китайской куколкой – неудивительно, что Ларин был готов на нее запасть: сама тоненькая, кожа молочная, волосы в каре с челочкой, остренький подбородок, маленькие губки, круглые глазки. Хотя глаза его не слишком интересовали – он знал о фильтрах и программах для фотографий, которыми с удовольствием пользуются китаянки.

Написала, что ей девятнадцать, но в праздник середины осени уже и двадцать исполнится. Что она из Нанкина. В Харбин приехала, чтобы посмотреть на Восточную Москву и выпить местного голубичного вина.

«Намек понял», – решил Антон.

Он тут же прислал ей свою фотографию на фоне Лесного университета. Чтобы название было видно. «Вичат» пиликнул незамедлительно. Му Лин предложила встретиться у поющих фонтанов на набережной Сунгари. «Туда легко добраться», – был ее аргумент.

Антон уже было согласился, но потом вспомнил, что там самые дорогие рестораны, а далеко ходить современные китаянки не приучены. Это в России можно гулять с девушкой по набережной, в Китае с девушкой можно дойти только до ближайшего ресторана. Он посмотрел на фото Му Лин еще раз, повнимательнее.

«Я приглашаю тебя в книжный магазин „Харбин“ на Пешеходной улице. Там прекрасный выбор книг и кофе», – написал он.

Ответ прилетел с небольшой задержкой. Му Лин согласилась и назвала его старшим братцем[48].

Тут Ларин присмотрелся к фотографии еще внимательнее. На «старшего братца» он однозначно не тянул, да и Ши говорил что-то про тонкости обращений. Когда кто-то кого-то как-то называет, то это что-то значит… Но тогда Ларин сильно не прислушивался, а сейчас в голове звоночек предупредительно так звякнул. То ли что-то подозрительное было в словах девушки, то ли что-то подозрительное было в ситуации, когда даже в момент назначения свидания в голове у Ларина маячил Ши.

«В семь вечера, – отстучал он. – Приходи в ципао[49]. Ты будешь в ципао очень красивая».

Она не пришла. Антон подождал несколько минут, мысленно проверяя сам себя – не ошибся ли с пекинским временем[50]. Потом выбросил в урну завядшую розу и написал: «Где ты, Му Лин?» Ему пришло извещение, что пользователь его заблокировал.

Вообще-то девушки нечасто отшивали Ларина. Но тут задето было не сердце, не чувства – вступать в брак с девицей, фото которой он видел всего один раз, он не собирался, интрижка ему была нужна лишь для разнообразия, как, наверное, и ей, но настроение испортилось. Надо будет узнать у Ши и Чжао, чего этим китаянкам надо.

Он зашел в отдел классической литературы. Стеллажи до самого потолка, метров пять в высоту. До верха добраться можно только по приставной лестнице, но никто туда не стремился. Несколько человек сидели прямо на полу, читая столбцы иероглифов в кирпичиках книг. Да и сами книги в этом отделе были словно блоки из песчаника – одинаковые, ни иллюстраций внутри, ни разницы в формате изданий снаружи.

Зашел в отдел современной литературы. Тут было повеселее. По обложкам было видно, что литература продолжает отражать жизнь, как вода отражает луну, – своеобразно. Никто же не будет спорить, что в пруду, подернутом ряской, и в горной реке одна и та же луна отразится по-разному. И все же это будет луна. Так и здесь, пусть в необычной для иностранца форме, пусть в непривычных пропорциях, но были и исторические драмы, и любовные романы, и биографии политиков, и молодежные новеллы, и рецепты супа, и советы мудрецов. Даже всю сагу о Гарри Поттере Ларин обнаружил на полках магазина. Конечно, русские классики тоже были – тихо стояли на отдельной полке. К слову, полка французов была еще меньше. А с научной фантастикой вообще полный швах: Лю Цысинь[51] закончился, другого не посоветовали. Продавщица, слегка зардевшись перед высоким молодым иностранцем, даже не поняла сначала, о чем тот спрашивает. И предложила «Истории о странном» Пу Сунлина. Вообще-то Антон уже читал и того и другого, но решил взять классика китайского фэнтези, если он с картинками, – не колбасу же привозить как сувенир. Так и сказал девушке у кассы. Та предупредила:

– Там много старых иероглифов.

– Могу я попросить детский вариант историй про лис-оборотней? – на изысканном мандаринском произнес Ларин. – Для моей младшей сестренки.

И девушка сделала ему большую скидку на «Лисьи чары»[52].

Зачем Ларин купил книгу, он сам не понял. Спонтанные покупки помогают снять стресс. А кто говорит, что так делают только девчонки, тот лицемерит.

Когда он вышел из магазина, уже темнело. Семь в Харбине – это восемь через Амур. А в восемь по местному времени солнце клонится к закату. Из окна книжного Антон видел, как в шесть часов пустую до этого Пешеходную улицу, местный Арбат, вдруг захлестнуло людской волной, словно Сунгари вышла из берегов, и упругим потоком потекла бурая вода ее от Парка Сталина к Софийскому собору. Дисциплинированные офисные служащие дружно вышли с работы и почти в ногу отправились из центра города по домам. Полчаса улица бурлила, а потом поток стал ослабевать, и к семи часам у него не стало направления. Теперь жители Харбина двигались каждый куда хотел: настал золотой час китайского общепита и народных развлечений.

Зажглись фонари и неоновая подсветка витрин. Не неоновая тоже была. На вторых этажах экс-эмигрантских – и оттого больше похожих на европейские – домов с балконами заиграла музыка, у каждого дома своя. Балконы превратились в маленькие сцены: тут трио девушек в костюмах фей играет на эрху[53], рядом девица в псевдоарабском костюме танцует что-то вроде танца живота. Дальше поют что-то современное. А вот тут – показ моделей свадебных платьев. Шумно, ярко, аляповато. Все, чтобы завлечь на минуту хоть кого-то из гуляющей толпы. Тут же раздают рекламные буклеты и визитки. А кто-то уже потихоньку фотографируется на фоне Антона. Антону не жалко, он привык: вряд ли снимок повлияет на государственный социальный рейтинг, а остальное – неважно.

Все гуляющие что-то едят или пьют: фрукты, арбузы, сосиски на палочке, засахаренные яблочки на шпажках, кукурузу, хот-доги, пиво, соки. Проходят парочки. Одинаково одетые парень и девушка идут, едва касаясь друг друга мизинцами, оба в полосатых футболках и джинсовых шортах. Деловито шагают мать и дочь в одинаковых платьях, бесформенных от обилия кружев: матери – за сорок, дочери – вполовину меньше. На женщине наряд из каскада и водопада рюшей выглядит более нелепо, чем на девушке, – молодость трудно испортить. Но мама довольна. Или вот еще мужчина несет дамскую сумочку. Ну да, у него на черных джинсах золотая вышивка, а на запястье браслет из шариков янтаря, каждый шарик – с перепелиное яйцо. Но сумочка-то явно дамская – маленькая и куцая, лейбл там больше, чем внутреннее пространство. Но стоит посмотреть чуть внимательнее, и становится понятно – сумочка не его. Где-то тут рядом ее хозяйка – предмет заботы и причина растрат.

Все разговаривают громко, и нет тут правил общежития или общегуляния – гляди в оба, иди в любую сторону. Никто на тебя не смотрит, никто тебя не заметит, хоть ты упади и умри. Вот уж где одиночество в толпе. А может, это свобода и независимость, самодостаточность и какие там еще есть умные слова? Личный суверенитет?

Ларин хмыкнул, зажал покрепче левым локтем книгу со сказками и пошел к поющим фонтанам на площади. И через квартал вдруг обнаружил, что на правом локте у него висит Васильева, а прямо перед ним стоит красный от гнева юноша, по виду ровесник Ларина, и о чем-то кричит как потерпевший, да еще и норовит в волосы Васильевой вцепиться, как баба.

Антон с трудом различал смысл слов визжащего, но плечом Лизу прикрыл, машинально так, и уже готов был сказать вечное: «Че надо?» Эту фразу понимают и без перевода, по интонации, но тут Лиза отцепилась от его локтя и повисла на его шее, прижавшись к губам своими губами. И китаец вдруг бросил в нее пакетом с чем-то и заплакал. Заплакал и убежал!

Только после этого Васильева разжала руки.

– Приятный вечер, Васильева! – засмеялся Антон.

Та улыбнулась, восстанавливая дыхание.

– Не говори, что тебе не понравилось!

– Не скажу. – Антон тоже улыбнулся. Поцелуй был как земляничная поляна – неожиданный и сладкий. – Расскажешь сама, во что вляпалась, или ждать, когда нагрянет китайская мафия?

– Ждать, конечно. Но ты вовремя оказался рядом, спас принцессу в беде. Тебе полагается поцелуй принцессы. Но ты его уже получил. И вообще, мы с тобой друг у друга в глубокой френдзоне, да ведь? – Она кокетничала, стараясь казаться проще.

Ларин понял и подхватил игру.

– Я могу не отвечать на токсичные вопросы, да ведь? – в тон ей сказал Антон.

И они пошли к фонтанам вместе. Глядя на струи воды, взвивающиеся и падающие, распахивающиеся крыльями птицы и играющие изгибами, словно карпы в потоке, Антон отчетливо чувствовал, что ему пахнет земляникой и хочется, чтобы Лиза еще раз бросилась к нему, повторила свой «френдзоновский» поцелуй. Она то и дело искоса смотрела на него, и не было в ее взглядах, в ее повороте головы, в ее движениях плечами ничего, что можно было бы принять за сигнал «стоп!». И когда сладкоголосая китайская певица, записанная где-то за тридевять земель, здесь, в местном стеклянном небоскребе, усиленная акустикой и приправленная башнями подсеченных фонтанов, зашла на третий куплет песни о красоте речных берегов, Ларин взял Лизу за руку и повел сквозь толпу к неосвещенным ступенькам набережной желтой Сунгари.

Это было похоже на хмель. Наверное, все случившееся за последние несколько дней повлияло на его способности критически мыслить, да и надо ли критически мыслить, когда тебе всего двадцать? Надо ли планировать будущее так отчетливо, чтобы становилось скучно, и оправдывать ожидания всех, кроме себя? Да и что, собственно, такого могло произойти сейчас, на темных ступенях набережной, чего не происходило в его, да и, он уверен, в ее жизни раньше?

Но Васильева вдруг встала как вкопанная, высвободила руку и ловким движением подхватила выпавшую у него книгу. Он совсем забыл про «подарок сестренке», а сам так и держал его, прижав локтем.

– Давно ты оборотнями интересуешься? – спросила посерьезневшая Лиза.

И хмель прошел. Вот так одномоментно, как включают свет в комнате. А потом Васильеву было не остановить!

Все, что Лиза говорила, складывалось в стройную систему: и вот эта странная парочка – Анимешка Кислицкая и Алекс Ши, и поведение их, и то, что их не видно вместе одновременно, и то, что они стали вдруг такими привлекательными для других, и то, что постоянно куда-то пропадают, и этот обморок от лисьей шерсти… И даже то, что все время притягивают на себя их внимание, а про других нам неинтересно, мы все время думаем про этих двух как одержимые, и на любовном фронте – неудачи. Васильева при этом вздохнула. Если еще и болеть начнем, и плохо спать, то точно пора искать экзорциста. Вот только непонятно, кто из этих двоих оборотень, а кто – настоящий.

– Лажа, фигня, бред, – первое, что сказал Ларин. – Все, что ты говоришь, можно объяснить совершенно обычными причинами или придумать другую теорию. Например, что они просто пара – как вариант, и вообще, на меня должна бы тоже действовать магия твоих хули-цзин, а мне Анимешка совсем не нравится. А братца Ши я давно знаю. Какое уж тут наваждение и притяжение?! – сказал и осекся.

В голове вдруг стали складываться другие кусочки пазла, о которых он не был готов говорить сейчас даже себе.

Васильева попросила проводить ее до метро. На всякий случай.

Глава 13

Саша перевела дыхание и кончиками пальцев провела по стене, чтобы проверить, в реальности она или это бред наплывами.

Камни шершавые, бугристые, царапаются. Не бред.

Но люди по улице шли так медленно, словно плыли, словно все, что перед глазами, – это подводный балет в парке аттракционов. И автомобили двигались не быстрее бабушки на самокате. И голуби махали крыльями так, словно были бумажными змеями, а не птицами. Можно было уже пересчитать перья на крыльях и хвосте взлетающего голубя, а тот даже толком не поднялся над землей.

И еще Саша увидела мышь. Та, глупая, вышла из кучи мусора, медленно перебирая лапами и поводя бусинкой носа.

Современные девушки мышей не боятся! Да и кто сейчас вообще боится мышей?! И Саша, сама не понимая зачем, наклонилась и взяла зверька за медленно метущий землю серый хвостик. Мышь запищала, как сирена: «Пи-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и!» – и изогнулась вправо, потом влево, и все это так долго! Зубы зачесались смотреть!

«Я поймала мышь голыми руками? Я поймала мышь голыми руками! Фу! Зачем мне мышь-то?!» – опомнилась Кислицкая и отбросила зверушку от себя подальше. Та летела и пищала, как в замедленном кино. Саша не могла оторвать глаз от этого неспешного полета в замедленном мире, и только когда тельце мыши шлепнулось на мостовую с хрустом (наверное, что-то сломала себе), она опомнилась, и мир опомнился, зашагав в привычном ритме.

Кислицкая съехала по стене на приступочку и огляделась.

Внутренний дворик, из старого фонда, который еще не снесли, но снесут обязательно. Серые стены, обрывки цветных наклеек на немытых окнах и дверях. Пластиковые полосы от мух в дверных проемах. Цветочные горшки с растениями у дверей. Пахнет всем подряд. Небо вверху меняло свой цвет на ночной, полуспрятанное за флагами развешенного белья.

Вечерело, и надо было куда-то идти, прятаться. Она уверена была, что надо идти и прятаться – только куда, и как, и от кого? Китай – безопасная страна для находящихся в ней легально иностранцев, но ее-то никто не считает иностранцем или иностранкой. Она для всех в нынешнем своем виде – Ши Алекс, студент Лесного университета, сын и наследник Ши Тяна, бизнесмена, делающего дела с Россией и в России.

И тут ее осенило: ну да, это в теперешнем виде, надо от этого вида избавиться и стать уже собой! В конце концов, от отчисления она этого лоботряса спасла, баллы подтянула, дальше пусть он сам!

Саша даже захихикала довольно, потерла лицо и заправила волосы за уши. Палец задел серьгу. «Конечно, этот бриллиантик – часть имиджа студента Ши. Пора избавляться от подсаженной сущности!» – И Кислицкая вытащила сережку из уха.

Нет, конечно, она ее не выбросит, решила Саша, но носить не будет пока. А дальше пора пустить в ход технологии – смартфон нам в помощь.

Китайский мессенджер похож на китайский иероглиф. Как иероглиф состоит из графем, где каждая черточка что-то да значит сама по себе, а объединившись вместе, они дают совсем другое значение, чем каждый знак в отдельности, так и «Вейсинь». Вроде бы просто болталка, но состоит из такого количества сервисов, и каждый – приложение с одной функцией, а вместе – великий и могучий спутник и товарищ. И еду заказать, и такси вызвать, и друзьям позвонить, и людей новых найти, и пояснить, где ты сейчас и что/кто тут рядом. Новости и расчет за покупки по QR-коду? А разве можно без этого?! Вот еще бы не иероглифами было писано. Но братья программисты-дизайнеры работают и над этим – заполняют картинками, чтобы и так смогли понять все, кто только кинет взгляд на экран. Визуальная навигация и новые смайлики каждую неделю! Беда только, что они тоже – китайские. Ну как беда – скорее огорчение, заморочка местная. Саша некоторое время потратила, чтобы привыкнуть сначала к разнице восприятия смайликов, например. Все эти LOL, ROFL, «огонь» и бьющиеся о стену головой колобки совсем не воспринимались китайскими друзьями. Смех надо было изображать смайликом с волнистой полоской вместо рта, а знак вопроса сам по себе как-то даже вызывал больше вопросов, никто не толковал его как «не понял». Но, во-первых, есть голосовые сообщения на крайний случай, а во-вторых, ко всему привыкаешь – например, совсем без смайликов обходиться. К тому же, чтобы определить свою геолокацию по смартфону, смайлики и не нужны совсем. Нужен сервис «Что рядом».

Вот по нему Кислицкая и вышла на Цинхуаси. Вышла не сразу. Смартфон тужился и не желал показывать карту, хотя маркеры выдавали полную зарядку и хороший сигнал. Но вместо паутины улиц экран высвечивал старинные иероглифы, крупные и ярко-красные, из привычных графем, но непонятные. Саша таких не знала и не успевала догадаться, что конкретно значат эти штрихи. Узнавала лишь некоторые сочетания. Что-то про лису, про следы, стрелка компаса появилась тоже – но при чем тут все это?

В конце концов Саша просто вышла из-под арки – кажется, это были Лунные ворота, но она не всматривалась. «Пи-иш», – послышалось сзади. Телефон замигал, потом погас, но тут же резко включился, не успев даже напугать, и привычная карта города вывалилась на экран. «Что рядом» все-таки сработало. И пройдя еще немного, Кислицкая оказалась у большого торгового центра. Уже подойдя вплотную к сияющим огнями витринам, она поняла вдруг, что в этом районе не должно быть старого фонда. Куда она забежала, в какие закоулки свернула, что нашла стареющий дворик среди бетонных многоэтажек? «И ведь их огней совсем не было видно там, внутри двора», – вспомнила Саша. Небо темнело в том дворике спокойно и с достоинством, и никакого светового шума над крышами, только ласкавший одежду на веревках ветер.

Удивительное свойство китайской толпы – все двигаются сразу во всех направлениях и никто ни с кем не сталкивается! И сейчас, замерев перед ярким фасадом, Кислицкая словно оставалась одна, словно стояла по грудь в потоке, и, чтобы выйти на берег, оставалось только решиться и пойти, а поток и дальше понесет и понесется без особого сопротивления.

И Саша сделала шаг. К огням. К новому. К отделу модных женских платьев.

Нет, конечно, она и раньше бывала в моллах, и раньше покупала одежду, и раньше не считалась замарашкой. С модой на «оверсайз» и унисекс достаточно быть юной и стройной, чтобы выглядеть в тренде, достаточно иметь голову на плечах и интернет в кармане, чтобы подобрать себе что-то из базовых вещей. Но не за шмотками шла сейчас Кислицкая, не за свеженьким и новеньким. Она шла, чтобы расстаться с чужим и найти свое. Ну, хотя бы пару не универсальных вещей, а что-то, в чем она будет не прятаться, выдавая себя за кого-то еще. И чтобы уж точно перестать быть пижоном Алексом Ши.

О, тут все оказалось так сложно, что она чуть не бросила эту затею уже у третьего вешала. Потому что ей одинаково не нравились ни модные длинные футболки, под которыми исчезали любые шорты, будь они трижды в тренде, ни спортивные костюмы с блестящими надписями (да и пусть по ним сходит с ума каждый первый), ни «сиротские» платья в цветочек, даже если они – мечта намученных единой школьной формой девочек[54], ни тем более деловые костюмы бизнес-леди.

– Вот это, я думаю, – сказал за спиной знакомый голос по-русски, когда Саша была уже на грани, выбирая слова, чтобы объяснить продавщице, что ей не нужно платье-футболка, даже золотого цвета. – Примерьте вот это, белое.

Как тут не вздрогнуть и не обернуться? И не начать прятать голые коленки…

Преподаватель Ли, Ли Чжан держал наперевес, как выпускную ленту, что-то бело-синее.

– Хотя я должен сказать вам очень строго, что прятать такие ноги просто преступление, – добавил он улыбаясь. – Добрый вечер, Саша.

Кислицкая должна была бы залиться краской стыда, или напустить безразличный вид, или суетливо поблагодарить, или нырнуть в примерочную и прятаться там в углу, пока не начнут закрывать отделы и суровая хозяйка не выведет ее, возмущаясь. Но так бы сделала другая Кислицкая, та, которую не замечали и которая привыкла прятаться, потому что… не знала себя. И вот, чтобы узнать, что же в ней самой, она сначала вздрогнула, потом оглянулась, потом закрыла глаза, а потом легким движением убрала анимешную челку за ухо и улыбнулась, искоса глянув на преподавателя в зеркало, прежде чем повернуться и поздороваться. Она была уверена: Ли Чжан сейчас посмотрит на нее не как на товарища.

И струящееся платье из бело-синего шелка действительно было очень красивым. На человеке красивее, чем на вешалке. Но она это платье не взяла. Взяла другое, чисто белое, попроще, наверняка реплику какого-то дизайнерского. Простого, но из изысканно-жатой марлевки, неуловимо хранящего народный стиль, оставаясь городским, как сохраняется аромат жасмина в глиняном чайнике, если в нем заваривали прежде хороший чай.

– Я надеялся чаще вас видеть, когда читал лекции группам иностранных студентов, – сказал ей Ли строгим голосом, когда они уже вышли из отдела, и Саша снова ловко стрельнула глазами вбок, помедлив с ответом мгновение.

«А это прикольно – стрелять глазами», – улыбнулась она своим мыслям.

– Некоторые темы я сдала экстерном, – ответила она. И, чтобы перевести тему, добавила: – Вы так хорошо говорите по-русски.

Ли сменил преподавательский тон на улыбку. Вот оно, попадание!

– Спасибо. Но сбить меня с темы вам не удастся, как и игнорировать мое общество.

Ему очень шла его загадочная восточная улыбка. За ней можно было прятать и интерес, и угрозу.

– Вы же не собираетесь меня накормить, а то это будет похоже на свидание, а у нас с вами деловые отношения, – попыталась вернуть себе преимущество Кислицкая.

– Вы же не можете не знать, что в Поднебесной все деловые встречи проходят за едой, – засмеялся он. – Но нет, я просто ваш куратор по практике. Хочу сказать, что завтра все русские студенты вашего потока выезжают на опытную ферму в Джагдачи[55]. Вы бы знали это уже днем, если бы чаще посещали мои лекции. А так вам придет уведомление в личный кабинет студента.

Саша открыла было рот, чтобы поблагодарить за заботу и опеку, а также за помощь в выборе платья, но почувствовала, что ее затягивает эта игра. И не зная точно правил, она решила не рисковать, остановиться, больше не стрелять глазами. Достаточно, бабочки внизу живота вот-вот грозили сесть на болевший еще от приступов позвоночник, облепить только-только присмиревшие красные сгустки боли. Она ясно это почувствовала.

Опустив глаза, Саша просто представила себя снова Ши, протянула руку и, даже чуть понизив голос, попрощалась. Ли, сохраняя свою непроницаемую улыбку, сжал ее ладонь. Не мог не сжать. И провел большим пальцем по ее коже, легко, как мотылек крылом задел.

Но кто это заметил, кроме них двоих? А может, и ей показалось?

Саша развернулась и уверенно, насколько могла, пошла к выходу. Стеклянные двери разъехались почти бесшумно, обдав ночным теплым пыльным воздухом города. Кислицкая не стала смотреть на отражение. Мало ли что там можно увидеть. А ей еще вещи собирать. В какие-то далекие Джагдачи или домой, но куда-то она точно завтра отправится.

Часть третья

Сыны и дочери

Глава 1

Бабушка Ен Ху давно уже отвыкла говорить витиевато, хотя в молодости специально этому училась и преуспела. Учителя были хорошие: поэты и прозаики из тех, кто сейчас считается классиком китайской литературы. Она так и не решила для себя, кто ей больше нравился – дерзкий мальчишка Ли Бо, тогда еще не «бессмертный поэт», или его товарищ Ду Фу[56], тихий и строгий с его цитрой, пока трезвый. Собственно, потому они оба и подружились, собственно, потому же и остались живы. А именно потому, что юная Ен Ху не могла выбрать, с кем делить вино жаркими южными ночами.

Чиновники тоже учили учтивой речи. А купцы – те так вообще были кладезем: со всеми надо уметь находить общий язык!

Но постепенно эта манера говорить стихами, когда идешь покупать туфли, как-то себя изжила – у людей в ХХ веке стало меньше времени слушать: то война, то голод, то «большой прыжок», то «перевоспитание молодежи», то жадность обуяла, то лень.

То есть, как сказал бы купец с Запада, «ниша очень уменьшилась, рынок красивой речи сжался». Или он говорил «пещера»? Мог и такое сказать, они же тогда были как раз в процессе чтения запретных «Цветов сливы в золотой вазе»[57], и она была на пятьдесят лет моложе. Для людей полвека – это важно, для ее рода – пылинка, повод для кокетства.

Она стряхнула приятные воспоминания, как сбивают щелчком цикаду озорные дети, и еще раз вчиталась в строчку иероглифов. Вот тут опыт чтения метафор ей бы пригодился, но… Она взглянула на сообщение на экране шкатулки. Там не было никаких метафор. Простой текст, прямой смысл, жесткий и точный. Как удар варварского короткого меча. Как выстрел из ружья.

«Все в сборе. Жду только тебя. Твой Полукровка».

И силы трех превращений понадобились бабушке Ен Ху, чтобы спокойно опустить крышку ноутбука, спрятанного в корпус большой лакированной шкатулки из красного дерева. Чувствительный экран все равно мигнул, как от скачка электричества.

Она подперла гладкий, как белый нефрит, лоб пальцами, что означало самую большую степень беспокойства. Лак цвета черного жемчуга на ногтях делал кожу еще бледнее.

– Гун Фу Ча[58], и чтоб по всем правилам, – сказала она вслух, хотя в комнате никого не было.

Тут же заиграл гучжэнь[59]. И, убрав руки от лица, бабушка Ен Ху наблюдала, как выдвинулся чайный столик из угла, как слетели с полок к нему гайвань[60] из тонкого фарфора и чахай[61] и в углу зашевелилась чахэ[62].

Чайные шкатулки с лучшими сортами чая, какие можно достать на севере за деньги, а на юге – за связи, сорвались к ней, на лету отбрасывая крышки, как осколки снарядов.

Ча Цзюй[63] – вся четверка тоже из белого фарфора (бамбук бабушка в гневе часто громила одним движением брови, а фарфор ей было жаль, пока он оставался белым), – хищно постукивая друг о друга (а щипчики еще и отдельную дробь выбивали в дополнение к струнному дребезжанию гучжэня), погналась за банками с сухим листом. На лету щипчики выхватили щепоть из первой банки, и та как ужаленная завертелась на месте, а остальные кинулись врассыпную – в буквальном смысле: чай из них то и дело просыпался прямо на пол.

Чахэ сама подставила свои створки и упала в сложенные лодочкой ладони Ен Ху.

Та вдохнула аромат сухих листьев, неприлично глубоко и громко для красивой женщины, и лицо ее не смягчилось нисколько, но чайные коробки, устыженные, уже выстроились в ряд, нахлобучили крышки и взлетели снова на верхнюю полку резного шкафа. Вертящаяся осой, осчастливленная вниманием, последняя коробочка удостоилась чести отправиться на место личным взмахом ресниц хозяйки.

Тем временем чайная игла уже агрессивно обстукивала чахай, проверяя, чтобы ни одной старой чаинки не оставалось на пути потока у будущего напитка. Эта агрессивность выдавала мысли Ен Ху – да, именно чайный набор четырех выдал бы ее настрой постороннему, если бы тот посторонний не лишился чувств прежде, когда увидел бы летающие по комнате чайные предметы и не получил бы одним из них в голову. И пусть это был бы не чайник с кипятком!

Невозмутимая хозяйка встала, отвлеклась от действа Гун Фу Ча, когда уже напиток из гайваня был налит в чахай и чайная пара, омытая кипятком, раскрылась, чтобы впустить первую порцию. Ухват стоял наготове, чтобы пододвинуть к белой руке пиалу с ароматным горячим напитком, как только колокольчик перевернется в наперсток.

– Хватит, – оборвала церемонию бабушка Ен Ху.

Вся фарфоровая компания рухнула как подкошенная. Только чайная пара устояла. Бабушка одним глотком выпила чай и крикнула:

– Ду Фань, вызови службу уборки!

А сама вновь открыла ноутбук и набрала: «Перекрестки пяти дорог в Северном Китае. Карта» – и погрузилась в изучение данных.

…Тишина в павильоне установилась такая полная, что толстый Линь, любитель поговорить, играющий в World of Warcraft Classic на стороне орков, заглянул в окно павильона. «Не сдохли же там все звери разом», – подумал он, когда понял, что ничто не шуршит, не цокает, не скулит, не тявкает, не возится за стенами. Никаких звуков, кроме рыка орков и звона мечей из его, Линя, смартфона.

Мужчина поднял голову, вытянул шею, прислушался. Тишина, давящая на уши. Он нехотя поднялся, чуя недоброе, и, привстав на цыпочки, заглянул в окно павильона. В сумраке здания ничего было не разглядеть, а тишина давила изнутри, забивая уши. Запах мочи резал глаза. Линь сощурился сильнее, ругая себя за любовь к ярким экранам, а солнце – за погожий день, и перегнулся через подоконник внутрь.

Внутри что-то звякнуло. Что-то железное упало на крытый железом же пол зверинца. И в тот же момент Линь получил в глаз и рухнул на пол павильона. А через мгновение тишины не стало: вопль человека, которого рвут сотни зверей, огласил ферму.

Сонное пространство вдруг ожило, и изо всех щелей, как растревоженные воины-муравьи, полезли люди в красных комбинезонах. Ярко-алые их одежды резанули по глазам Ши Алексу и всем, кто толпился за его спиной.

Каждый тут еще мгновение назад норовил пнуть или походя вонзить когти, у кого они до сих пор оставались, в колыхающуюся тушу – толстого Линя уже с трудом можно было опознать как человека. Но сейчас все они замерли, а потом так же внезапно кинулись врассыпную по павильону. Как горошины, брошенные с размаху в хрустальную вазу, лисолюди метались, бились, сшибали друг друга с ног.

Паника – самый страшный враг, отнимающий разум, а с ним и победу, – захватила стан хули-цзин. Кто-то забирался в дальние углы здания, кто-то лез под клетки, из которых только что выбрался с осторожностью и немым ликованием. Самые отчаянные прыгали в окна.

– Только не в клетку!

С перекошенным лицом сосед Ши бросился в проем окна, и Алекс отшатнулся: огненным факелом запылала кожа юноши, а глаза лопнули, как только он влетел в плоскость фрамуги. Ничего не было: ни стекла, ни решетки – лишь пыльная растрескавшаяся штукатурка, облупленная местами, – и за ней невидимая огненная гибель! Еще один факел, и еще один, и еще вспыхнули, осветив пространство павильона.

– Талисманы, там снаружи талисманы! – закричал кто-то. – Нам не выбраться![64]

И скрип, скрежет, нестройный, обрывающий уши резкий клекот, похожий на похоронный плач и крик стаи скорбных птиц, вырывались из сияющих смертельным светом прямоугольных проемов лисьего павильона. Братья оплакивали погибших сейчас и самих себя, готовящихся к гибели. Волосы на затылке поднялись дыбом у снова ставшего человеком Алекса Ши. У него двоилось в глазах: то измученные лисы замерли у клеток и в темных углах, то люди раскачиваются с плачем на их месте. Сознание Ши тоже едва держалось в привычных границах – он видел бурое отчаяние и рыжий страх, он не видел надежды, он не видел смелости. Рассеянная стая без вожака, древняя армия без генерала, они могли только погибать сейчас.

«Красные муравьи» снаружи разматывали шланги, выкатывали бочки, подключали провода. Работали слаженно и четко, зная, что делать: им кто-то ясно и четко отдавал команды. И стало ясно, кто выиграет эту схватку.

– Братец с севера, – тронул его кто-то за руку.

Это измученный мальчик, едва дышавший в облике лисы, сейчас говорил с ним. Он едва шевелил губами, но Ши слышал. Вой горя мешал больше, чем отсутствие сил у мальчика.

– Скорее возьми жемчужину Вэя и беги, ты еще сможешь.

– Что? Какую жемчужину?

– Да сердце ему вырви и спрячь, потом выпустишь его при полной луне – так сохранишь его душу для новых перерождений, – хрипел парнишка.

Он выглядел так плохо, что его жемчужину тоже вот-вот предстояло доставать из тонкого тела.

– Нет, я не смогу! – Алекс отшатнулся от одной только мысли, что ему предлагается сделать.

Тогда среди воя и карканья, среди бурых спин и рыжих холок Ши увидел, как хромоногая тощая лисица, со спутанным драным мехом, на шатающихся лапах подошла к обгоревшему трупику зверя и, вцепившись зубами в мертвую плоть, разорвала грудину сородича. Нежный золотистый свет на краткий миг увидел там, в черной плоти, юноша. А лис аккуратно и быстро выгрыз сердце собрата и прямо в пасти принес его Алексу.

– Сам выпускай! – завопил Ши, схватил полусдохшего лиса с чужим сердцем в пасти на руки, сунул за пазуху некогда белой футболки и с неимоверной для самого себя силой схватил за плечи толстого Линя.

– Тя-я-я-я-я-я-я-я-я! – заорал Алекс, как и все его сородичи, и, прикрываясь, как щитом, чужим телом, вывалился в окно, на лету, уже за проемом, обернувшись лисом. Второй раз за этот проклятый день! Но уже почти легко и почти без боли.

«Красные рабочие муравьи» растерялись и замерли. И этого хватило двум огненно-рыжим лисам, чтобы броситься наутек. Вслед им ударила струя вонючей жидкости, но не долетела, а распылить мочу – яд для хули-цзин, лишающий их способности превращаться, – рабочие догадались слишком поздно. Лисы уже скрылись в зарослях сорной травы и шиповника.

– Давно надо было выжечь эту зелень! – выругался кто-то из рабочих. – Потом найдем. За забор не выйдут.

И «красные муравьи» вернулись к работе. Они направили струи брандспойтов в открытые окна клекочущего и лающего горем лисьего павильона.

Никто из них не заглянул внутрь, и они не видели, как человеческий облик смывается желтыми зловонными струями и как обгорелые тела живых и полуживых покрываются шерстью, как земля травой. Обессиленных, вялых, покорных лис, не имеющих сил и, как оказалось, возможности выйти за пределы периметра, оставалось только вернуть в клетки…

Глава 2

Поездка «куда-нибудь» оказалась настолько масштабной, что произвела впечатление даже на Ларина. А уж его-то, коренного дальневосточника, трудно поразить масштабами.

На самолете над сунгарийскими болотами. Поездом почти сутки и еще около шести часов на машине – и это все, чтобы добраться из Харбина в Джагдачи. Ларин туда попал раньше всех и, когда подъехали девчонки, встретил их с раскрытыми объятиями, приветствуя просто: «Добро пожаловать в… опу мира!»

Кислицкая и Васильева вылезли из машины. Изящество движений теряется после шести часов езды, пусть это были шесть часов езды в автомобиле класса «китайский люкс». Девчонки ступили на твердую землю, разогнули спины, и тут же таежный воздух, смешанный с густым запахом новостройки в равных пропорциях, шибанул в еще кружащиеся после дороги головы.

Они стояли на выложенной гранитной плиткой смотровой площадке. Массивные ступени вели вниз в пяти направлениях. Каждая из ступеней словно говорила: «Сила и мощь». На каждой ступени справа трепетал узкий флаг, на каждой ступени слева стояла трехметровая плоская пластиковая фигура сиреневого существа в веночке из голубых ягод. Мутантики стояли разные: кто-то щурил один глаз, кто-то улыбался похожим на клюв ртом, кто-то таращился. Был даже один почти полностью выцветший, а у еще одного был самозакрывающийся глаз – шар на проволоке. Ветер должен бы дергать существо за огромные ресницы, приклеенные к глазу-шару, вызывая движение, но ветра не было.

Городок, куда их забросила студенческая судьба, казался декорациями к недорогому фильму, срочно возведенному на деньги внезапно появившегося спонсора. Расчерченные по линейке улицы с трехэтажными домами расположились на месте срезанной верхушки сопки. На отобранной у леса площади внезапно начинались и внезапно же обрывались, проваливаясь в зелень диких сосен, улицы. Полоски асфальта расчерчивали оскальпированный холм на квадраты и прямоугольники – такие дикие в окружении настоящего леса. Торговый центр в псевдобарочном стиле и с большим LED-экраном на фасаде – окно в культуру и цивилизацию. Конечно же, в наличии сетчатые вышки сотовой связи – куда без них? – торчат иглами в небо, словно хотят сделать укол или зацепиться за облака и улететь отсюда. Белая лепнина на крашенных по бетону стенах домов, домов цвета свежей выпечки на фоне глубокой, вечной зелени, только подчеркивала чужеродность строений.

Не все лестницы вели к домам. Некоторые просто упирались в площадку, а за ней – снова деревья. Вековые, могучие.

– Слушайте, тут настолько нелепо, что я должна это сфотографировать!

Васильева тут же защелкала «Айфоном». Саша же просто стояла, впитывая фантасмагорию глазами, не пытаясь ее осознавать. Солнце припекало, и это псевдобарокко внизу однажды должно было потускнеть и опасть, как опадают по осени листья, сколько бы ни пыжились, – так показалось ей. «Хотя есть же маньчжурский дуб, он листву не сбрасывает, – возразила она сама себе. И тут же оправдалась: – Дуб, он естественный, а тут все какое-то… ненастоящее».

– Братец Ши не с тобой? – спросил Антон у Кислицкой, прервав ее спор с самой собой.

И Саша, и Лиза удивленно на него глянули.

– А должен быть? – оробела Саша.

Лизавета вскинула бровь. Глупость и странность своего вопроса Ларин понял, но было поздно. Оставалось свести все к шутке и надеяться, что только ему мысли об Алексе кажутся навязчивыми, а остальным – пофиг.

– Тогда сами решайте, куда вы сейчас хотите: поесть или еще куда-то, – нашел что сказать Антон. И добавил: – Только тут из «еще куда-то» – два торговых центра размером с районный универмаг и наша гостиница. Это все, насколько я понял.

Он подхватил две девчоночьи сумки и начал спускаться по лестнице в направлении к зданию с куполом. Только тут Саша осознала, что их вещи давно выгружены и что машина с водителем, всю дорогу курившим и умудрявшимся за рулем еще и сериал какой-то смотреть, растворилась, как и не было. Уехала, наверное, пока они тут глазели на стриженную под город сопку. «Перекресток пяти дорог» оказался большой остановкой, автовокзалом, куда то и дело прибывали большие и маленькие автобусы, разноцветные такси. Черные персональные автомобили тут не задерживались.

Антон, видимо на правах старожила, шел впереди. Девчонки громыхали за ним своими разноцветными чемоданами на колесиках, громыхали и чертыхались. Их то и дело обгоняли китаянки с рюкзаками на животе или китаянки с двумя рюкзаками – спереди и сзади. А некоторые еще и детей за руки держали.

Джагдачинские дети отличались от харбинских так же, как деревенские отличаются от столичных: припыленная одежда, все лучшее сразу и лица попроще. Мамаши такие же: кроссовки и что-нибудь со стразами, отбеленное кремами круглое плоское личико и шея на три тона темнее – обязательные элементы униформы «местная дама». Но взгляд цепкий, совсем не отстраненный: там, где жителей меньше ста тысяч, все друг друга знают в лицо. Это вам не Харбин на одиннадцать миллионов! Тут всем до всех есть дело.

Кислицкая чувствовала, что вся облеплена взглядами, как репьями. Она видела, что их всех рассматривают, но никто не улыбался в ответ, если удавалось перехватить взгляд, никто не заводил разговор. Все прятали глаза. Пялились, Саша чувствовала это позвоночником, но прятались. И без того горячий воздух раскалился от любопытства и… угрозы? Время и пространство снова стали тягучими, как в старом дворике Харбина, снова все вокруг начало замедляться. «Но Китай же самая безопасная страна для иностранца, как говорят», – успокаивала Саша себя. Это нормально для китайца – пялиться на новеньких, это нормально для маленького города – удивляться белокожим лаоваям. Это не на нее все смотрят, а на ее спутников. Она разве что за уйгурку сойдет, и азиатской внешностью в Азии никого не удивишь.

Такие внутренние уговоры если не помогали, то хотя бы отвлекали, ослабляли тревогу. Саша подобралась и догнала Васильеву с Антоном, разорвав густеющий ритм движений. Окружающее пространство почти пришло в норму, как вдруг:

– Ма, смотри, еще хули-цзин! – указал на их группку мелкий и слишком тощий для китайского ребенка пацаненок лет пяти на вид.

Все, кто услышал, как по команде повернулись на его слова и посмотрели на студентов. Мать ребенка дернула его за руку и прошипела: «Нельзя так громко говорить!» И не было в ее словах ни тени шутки. И извиняющейся улыбки на лице тоже не было.

Позвоночник хрустнул от взгляда, брошенного матерью. Китаянка очень быстро взмахнула руками – прикрыла мальчику глаза правой, а левой по-особому скрючила пальцы.

Спина снова заныла, и качнулся горизонт, но чья-то рука подхватила Сашу и крепко сжала выше локтя. В плоть вонзились жесткие ногти – эта боль была реальнее фантомной, и Кислицкая вынырнула в реальность. Васильева держала ее под руку и слишком весело улыбалась. Бледная. Испуганная. Словно это на нее указал китайчонок, признав в белокурой бестии чертовку.

Феечка не глядела на Сашу. Она напряглась, как тетива лука, готовая в любой момент выстрелить непонятно в какую сторону – драпать или драться.

Никто не произносил ни слова. Все смотрели на троицу. Шум лесов и шин – только они наполняли сейчас эфир. И первый шаг вниз через это плотное молчание, сквозь черные взгляды, мимо нерадостных лиц дался девчонкам нелегко. Лиза увлекала Сашу вперед, вниз по ступеням. Воздух впереди был плотнее воды, ветер – горячее огня, а чемодан вдруг показался набитым кирпичами и грохотал колесиками с силою горного обвала.

Три шага – ступенька – грохот – обвал. Три шага – ступенька – грохот – обвал. И еще, и еще. И Ларин, и Васильева рядом, и им, похоже, тоже тяжело. Три шага – ступенька… Китаянки молчат и смотрят. Молчат и смотрят, навесив гири на ноги троице. На лбу испарина, руки мокрые, глаза вот-вот затянет красным туманом – и тогда что-то будет…

Но Лизавета тянет вперед, и Антон уже ждет их внизу, у площади. Три шага – ступенька – шум, три шага – ступенька – чемодан уже не грохочет камнепадом. Еще ступенька – чемодан прохудился? Нет, целый! Три шага – ступенька – легче. Легче.

На площади колесики с приятным шепотом покатились по ровному асфальту. Наваждение прошло.

За обедом, когда вся троица собралась за круглым столиком, накрытым одноразовой клеенчатой скатертью поверх толстого каленого стекла, Васильева, держа в палочках кусок мяса с изяществом принцессы, спросила Антона:

– Тоха, а все-таки почему ты спросил про братца Ши?

– Соскучился по мужскому обществу, – ответил тот, – тут и покурить не с кем. Одни женщины вокруг. И не с вами же мне напиваться с тоски!

Саша и Лиза улыбнулись шутке.

Но вокруг действительно сидели только женщины. Еду подавали женщины. Из кухни слышны были только женские голоса. За окнами ресторана – кто деловито, кто расслабленно – проходили только женщины. Кислицкая вспомнила, что и на ресепшене их оформляла тоже женщина.

Похоже, тот мальчик на холме был единственным мужчиной в Джагдачи.

Глава 3

Саша заперлась в комнате и легла на кровать. Долгая поездка и странности первого дня в Джагдачи выжали из нее остатки сил. Она ничего не планировала, она ни о чем не думала, она ничего не хотела. Пустота в голове не была легкой, и приятно просветляющей тоже не была. Если это называется нирваной, то как-то в ней было… пусто.

Кислицкая, лежа на казенных белых простынях, накрытых куцым покрывальцем цвета штор, осознала себя сосудом, в который вот-вот что-то да нальется. Вот стукни сейчас по ней – и в животе эхо отзовется, в голове срезонирует, а позвоночник флейтой засвистит. А дальше – музыка, «Какие высокие горы…»[65].

Не слишком сведущая в тонкостях буддизма, Саша не представляла, как получать удовольствие от пустоты внутри себя, и скоро затосковала. Растворившееся было в «нирване» ее собственное «я» с тоски с яркой ясностью огляделось вокруг: стандартный гостиничный номер. Кровать по центру стены, тумбочка, холодильник, он же мини-бар, вделанный в стол. Над столом, напротив кровати, – телевизор, над телевизором – кондиционер. Ни тот ни другой не работали – надо их в розетку включать. Надо, но шевелиться лень.

Она снова закрыла глаза и ждала, когда придет сон, обычный сон, лекарь усталых путников и подрастающих младенцев. Саша поспит и встанет с рассветом, пойдет на утренний рынок, он обязательно есть в любой китайской деревне, и это порой самое классное, что там есть!

Утренний рынок – душа места! Именно он покажет, что тут есть и кто тут будет это есть. В стране, где царит культ еды, аппетиты и блюда местных могут много рассказать внимательному глазу. Кислицкая уже представляла, как бродит по рядам торговцев горячими лепешками и тофу в подливе, вдыхает аромат жареной рыбы и рисовых пышек, выбирает сладкие тяжелые лунные пряники и яблочки в глазури и обязательно находит что-то местное, что-то важное, что-то такое, что-то пушистое, мягкое, рыжее, белое или…

Сон уже подкрался к ней на мягких лапках, уже прикинулся мягким зверьком и устроился под бок, уже закрыл веки и уши шелковой пуховкой, но тонкие стены и фанерные двери китайских отелей словно созданы для того, чтобы искоренить личное пространство.

Саша отчетливо услышала, как в номере в конце коридора человек вытерся полотенцем после душа, как полотенце упало на пол, как петли махровой ткани гостиничного халата прошелестели по коже.

Она вдруг стала слышать все и на всех этажах сразу. Дыхание, шаги, движения, шепот, слова. Сон, конечно же, умчался, спрятался. Как тут не спрятаться в таком шуме?! Но Саша вдруг поняла, что не боится: пустота, которая была в ней, – вот зачем она пригодилась! Все звуки помещались в ней и не оглушали, лишь наполняли, складывались в мелодии. И можно было выбирать, какую из них слушать, словно плейлист перед тобой в смартфоне и достаточно провести пальцем по экрану, чтобы выбрать нужное. Так просто! В голове всплывали образы, как видеопревью, сразу становилось понятно, кто и что делает.

Открывшаяся только что способность лишила сна и избавила от скуки. Кислицкая словно «серфила» по интернету, то напрягая слух и погружаясь в происходящее, открывшееся ей, то расслабляясь и выходя в меню, когда ей надоедало или становилось неловко от услышанного. В отелях всякое порой происходит.

Саша слышала не только людей. Она слышала стены, жучков в стенах, деревья за стенами, птиц на деревьях и как птицы ломают крылья ночным насекомым. Она слышала топот ног по ступеням и цокот лап в подвале. Мыши, белки, модные маленькие собачки.

Кто-то из них прошел по коврам гостиничного коридора по ее этажу. Прошел, останавливаясь, прислушиваясь. Топ-топ, цок-цок, цоп-цоп. Уверенные шаги зверька среднего размера. Вот он идет, замирает, останавливается, прислушивается. Крутит головой, замирает. И дальше… идет на двух лапах! Что? Открывает дверь номера, возится там и пускает струю воды в душе!

В голове у Саши загудело. Она прислушалась еще, но, кроме шума воды, уже не слышала ничего там, куда прошел диковинный зверь. «Или не зверь?» – спросила она саму себя. И, конечно, не дождалась ответа. Образ его не определялся. Засомневавшись в себе, решив, что новая способность, может быть, пропала, Кислицкая зажмурилась и прислушалась к шумам в другой стороне отеля. Тут же явились ясные и четкие образы-узнавалки: ночной мотылек бьется о раму, женщина лет сорока чистит зубы на ночь, Ларин похрапывает во сне, дальше – не слышно, льется вода в душе. Четкие, понятные звуки.

Она послушала в другую сторону, в сторону загадочного существа.

Вода по-прежнему лилась. И тут Сашу накрыло: она услышала, что существо тоже прислушивается. Близко-близко к ней, за дверью, за стеной, слушает ее дыхание, ее шум в голове, пробирается в ее сознание, хочет почувствовать ее запах. Захотелось спрятаться, перестать дышать, стать кем-то другим, залезть под кровать и накрыться одеялом. Сделать все это сразу или бежать, бежать со всех ног, пригибаясь к земле и петляя. И драться! Вцепиться когтями и зубами, кусать и визжать!

Нет! Нет! Нельзя! Это паническая атака, надо просто дышать, дышать, дышать медленно, как учила мама. Вдох-выдох, вдох-выдох. И Саша стала слушать себя. Тем появившимся слухом из пустоты стала слушать себя, свое сердце, свое дыхание, слушать, как раскрываются легкие и как они опадают, как шуршит простыня об одежду, как рассекают воздух ресницы. Может, это и называется медитацией, она не знала. Она потеряла счет времени и потеряла свой страх в этой пустоте. Пустота, принесшая способность слышать, забрала обратно свой дар. А с ним ушла и нереальность происходящего.

Саша успокоилась, спряталась от морока, или что это там было, в спокойствие и решила не выглядывать в коридор, не проверять, кто там бродит ночью. Нужно выспаться. Или просто поспать. Утро вечера мудренее, говорят русские. Правильные поступки приводят к правильному результату, говорил Конфуций. Саша закрыла глаза.

Но тут в дверь постучали. Громко и настойчиво.

На пороге стояли Васильева – свежая как роза – и горничная отеля – суровая, уставшая и безразличная. В окно светило утреннее солнце. Комната Кислицкой, к удивлению ее постоялицы и гостей, оказалась похожей на поле битвы подушками.

– Ты пойдешь на утренний рынок? – спросила Лиза, преувеличенно игнорируя увиденное.

По лицу горничной читалось: «Молчание – золото».

Глава 4

Лао все еще был плох, так плох, что Алексу хотелось его придушить, чтобы не мучился и его не мучил. Здоровой лисе нужно двадцать мышей в сутки, чтобы прокормиться, а с такой обузой – все сорок. Где столько найдешь, когда на тебя самого охотятся?!

Проще простого – дождаться, когда хилый Лао впадет в беспамятство, и просто свалить самому. Но куда валить? Лес вокруг, недобрые люди в красном, и ни одной женщины, чтобы пустить в ход чары. Да и подействуют ли они после всех странных ритуалов, что пришлось пережить недавнему студенту, еще вопрос.

Ши не был склонен к рефлексии и вопросами постижения сути бытия задаваться не любил, если только это не несло прямой выгоды – повеселиться, охмурить девчонку, сдать зачет по неточным наукам.

Но последние два дня перетрясли его так, что собственная позолота «сыночка-сокровища» из привычной жизни и пыль всех «девушек – зеленый чай»[66] – охотниц за деньгами, с которыми ему довелось спать, – слетели с него, а под ними – обнаженные нервы и вопросы, вопросы… Вопросы, от ответов на которые зависело будущее и по-новому звучало прошлое.

Лао сейчас был единственным, кто мог хоть что-то отвечать. Но, как назло, в прыжок из лисьего тюремного павильона мелкий рыжий лис вложил остатки сил, и их хватило лишь на то, чтобы найти убежище в колючем шиповнике под ржавыми баками между крошащихся свай. Теперь он только и мог, что свернуться калачиком и греть алый кусок плоти – сердце Вэня. Сердце пульсировало едва заметно, и Лао улыбался, когда был в сознании. Иногда он жевал то, что приносил Ши: мышей, ягоды, объедки из баков.

Когда Лао становилось лучше, они с Ши говорили без слов. Ши смотрел на Лао, а тот – ему в глаза, и два рыжих лиса общались, чуть покачивая мордами.

«Это ваши стоны я слышал, когда сидел в яме», – подумал Алекс и тут же услышал в голове ответ: «Да». Так начался их разговор, и Ши уже не удивлялся даже из вежливости. Не до нее, когда жизни на волоске висят, сколько их там у лис-оборотней… Хотя это и не по-китайски совсем, поймал свою мысль за хвост Алекс тогда. И получил ответ: «Да ты же с севера, дикий маньчжур, да еще и с лаоваями якшался, братишка, откуда у тебя утонченные манеры возьмутся?! Ты берешь варварской силой, жаждой жизни, хитростью и технологиями. Тебе спасать наш лисий род, когда станешь полным».

Ши никого, кроме себя, спасать не собирался до этого разговора, не было такой необходимости в прошлой жизни харбинского студента. Но даже лисы знают не все. Конечно, он знал, что лисьего рода, но жизнь среди людей в современном городе скорее была развлекательным аттракционом, с его-то магическими способностями, отцовскими связями и родовым капиталом. Даже система распознавания лиц особо не мешала – всегда можно наморочить чужое лицо, если надо. Живи и радуйся.

«Я не смогу, я не знаю, что делать и кто наш враг. Лисы не воины, а любовники», – возражал он едва дышащему Лао. «Тогда конец всему лисьему роду, Полукровка победил», – простонал раненый. Помолчали. Алекс не знал, что говорить. Ему никогда особо не нравились драмы в стиле сянься[67], он любил комедии и американские блокбастеры, где все было ясно уже на пятнадцатой минуте, но судьбе было угодно занести его в самый центр легенды, похоже. «Через пять дней полнолуние. Я расскажу тебе, что делать, северянин. А ты и мою жемчужину вместе с жемчужиной Вэня отпусти к богине луны. Обещай!»

Ши не решался.

Он услышал, как к их убежищу кто-то подходит. Неуверенные, крадущиеся шаги. Не определишь на слух, мужчина или женщина. И зверем не пахнет. Кто-то шел и шевелил кусты, раздвигал заросли. Неужели их выследили?

«Обещай! А не то я буду скулить и выдам нас!» – крикнул Лао так, что в голове у Ши зазвенело. Задохлик приподнялся на лапах, ощетинил обломанные усы и наморщил грязный нос, чтобы завизжать. Шаги и шорохи замерли, кто-то прислушивался… Алексу уже казалось, что он позвоночником чует холод от закрывающей солнце тени чужака. Вот сейчас тот услышит возню, скулеж, ткнет палкой в заросли – и лисам конец!

«Ладно! Обещаю!» – сломался Ши. Лао рухнул в траву, лапы подломились под ним, шорох падающей тушки был оглушительным. Тело больного лиса мелко тряслось, он шумно сопел себе в лапу. Сердце рядом с ним пульсировало в такт. Шум и возня, шелест и шорохи – уши Алекса разрывались от звуков, которые издавал Лао. Ши присел и подобрался, чтобы в прыжке раздавить эту копошливую дохлятину и, перемахнув трупик, рвать когти от преследователей, как вдруг понял: нет звуков от преследователей. Только похрюкивания больного лиса, ритмичные придушенные похрюкивания.

«Да он же смеется! – осознал Алекс. – Он от смеха по траве катается и смехом же давится! Так, значит, не было никакого преследования, все это – наведенный негодником Лао морок!» Ши еще раз прислушался, даже ушами потряс. Нет, никаких шагов. Точно, навел дохлый лис морок. На него, на лисьего брата!

«Да, младший братец, – поднял хитрую морду Лао, глаза его блестели от слез, – давно я так не смеялся! Прости, но ты так трусил. Как заяц. Теперь ты связан клятвой и позаботишься о наших жемчужинах. Или быть тебе изгоем среди лисьего рода, пока мы с Вэем не возродимся и не простим тебя».

Вот так бы и врезал Ши когтистой звериной лапой по облезлой морде родственничка, но подумал, что тот прав: и трусил, и родственные связи нужны всегда. Так что склонился он перед старшим чахлым братом и сказал беззвучным лисьим голосом, почтительно, как мог: «Прими мои извинения». «Исполни клятву, больше ничего не нужно», – так же ответил Лао. И тут же Ши осознал, что и как делать, – это оказалось так просто! Он увидел себя на коньке черепичной крыши. Лунный свет отражается от фаянсовой глазури, и четыре глиняных зверя на загнутых краях водостоков греют спины в белом сиянии ночного светила. Ши опускает сердце на самый край конька и легко подталкивает носом к скату. Бурый кусок плоти скользит вниз, катится, пачкаясь пылью и мусором, скопившимся в бороздах меж черепиц, и вот-вот сорвется, шлепнувшись на камни двора. И что дальше происходит, Ши не понимает: на внутреннее зрение нападает чернота, а потом болят веки, и на месте черного комка мяса ничего нет. Зато над крышей парит жемчужина размером с апельсин, сияя цветом осенней луны.

«Пошел прочь! Беги, дурак! – взрывается жемчужина в его голове криком Лао. – Беги и спрячься!» – И резкая боль пронзает хвост. Это Лао укусил братца Ши для придания скорости.

Обалделый, обиженный, с горящим от боли хвостом, Алекс пулей вылетел из укрытия, промчался как ошпаренный сквозь цветущий шиповник, оставляя клочки шерсти на нем, обламывая молодые побеги. Но, уткнувшись носом в изгородь из сетки рабицы, лис остановился. Как так? Только что просил спасти бессмертие, а тут гонит, как дурачка? Нет, тут что-то не то. И молодой рыжий лис, любопытный, как все лисы, но осторожный, как все оборотни, припадая к земле через каждые три шага, двинулся назад, в убежище.

«Не сердитесь, господин! Младший братец ушел на охоту! Ай, нет, не надо! Ай!» – услышал он. Лао говорил вслух, лебезил. Было слышно его, с хриплым посвистом, дыхание, шепелявость – «каша во рту». И визг, и стон, а потом все стихло. И ясные, легкие и очень знакомые уверенные шаги человека, настоящие шаги услышал Алекс. И это не были шаги братьев Фан.

В убежище лежал Лао с раскроенным черепом. Но сердце его было на месте.

Ши вдруг понял, что такое ненависть.

Глава 5

Три дня перевернули мир Алекса Ши. Он не помнил, что чем-то болел, кроме похмелья после волшебства. Но разве может оно сравниться с болью, отдающей сейчас в разбитых усталых лапах, исцарапанных боках, обожженной магическим огнем внутренней коже? Похмелье снимается отваром, и всегда есть кому приготовить отвар. Так Алекс Ши жил раньше.

Вам говорили, что душевные муки страшнее физических? Всем так говорят. Герои превозмогают любые испытания?! Ага, потому так мало героев остается живыми героями. И вообще героев – мало. Прежний Ши сейчас катался бы в истерике и плакал, требуя докторов и отвар от боли. И мазь от ран, и чистую одежду.

Но он сидел в кустах, молодой грязный лис с подпаленными ушами, трясущийся от гнева и, может быть, страха. И некого было позвать, некого. Не слышно было даже стонов и плача сородичей, которые вынимали душу, когда он сидел в яме.

Яма. В яме он продержался всего сутки, кажется.

Прежний Ши никогда не испытывал сильного голода, кроме тех дней в смрадном заключении каменного мешка. Тогда он вонзил свои человеческие зубы в сырую куриную печень и стал лисом. Вывернулся по чужой воле и застрял.

В прежней жизни он любил поковыряться в еде, выбирая кусочки повкуснее. Сейчас любая мышь кажется лакомым кусочком, а от ягод шиповника даже ничего не чешется в деснах. Сейчас Ши ковырялся бы в помойках и не думал, как раньше, что это удел нищих деревенских сумасшедших и калек.

Прежний студент с лисьей кровью был брезглив донельзя, переодевался по три раза в день, просто выкидывая одежду, если видел на футболке пятно от соуса. Сейчас лисий сын Ши, приняв эту часть себя после лисьего поцелуя Вэня, отдал бы половину своего паленого хвоста за любые штаны и футболку. Но на свалке, где он находился, не было даже ненавистных красных комбинезонов или серых роб работников проклятого места.

Прежний Ши уже впал бы в отчаяние и выстукивал бы в «Айфоне» слезные письма отцу или маме. И кто-нибудь из них сжалился бы и пришел выручать. А сейчас даже открывшийся лисий молчаливый голос не помог бы, да и «Айфона» не было. У него, у нынешнего Алекса, – лапки.

Будда с его просветлением, Конфуций с его любовью к порядку, дзен, нирвана, путь меча и героев, великая история и цитаты съездов КПК – как все они могут помочь простому китайскому парню из лис-оборотней, не собиравшемуся ни работать по формуле 9-9-6[68], ни протестовать против нее, но оказавшемуся в забытом небесами лагере смерти для зверей?!

Прежний Ши не привык даже думать о таких серьезных материях. Но сейчас он трясся над трупом наставлявшего его нового родича, которому кто-то знакомый сломал хребет и раскроил череп, но оставил сердце.

И новый Ши хотел бы бежать, но столь же сильно он хотел в полнолуние забраться на острый скат черепичной крыши и отправить сердца погибших лис к принцессе луны. И вот это новое чувство, совсем незнакомое раньше, никак не связанное с прямой пользой для себя любимого, привязало лапы к земле. И Алекс ткнулся носом в труп Лао, туда, где предполагал найти жемчужину.

Тельце лопнуло, как перезрелая тыква, в которую ткнули ножом. Жемчужина была на месте. Свет ее обнимал морду Ши. И он уже открыл пасть, чтобы взять ее.

Противно оказалось держать во рту кусок сырого мяса, который еще и пульсирует…

Во рту? Во рту?!

«Ой!» – только и услышал Алекс, когда понял, что совершенно голый стоит на четвереньках в кустах над трупом лисы, ухватив там часть внутренностей.

Девичье «ой!» и поспешные шаги прочь – отличный способ перестать трястись и прийти в себя. В буквальном смысле. В себя – человека.

А девушка уже шептала донельзя громко – уши у Алекса остались по-лисьи чувствительными:

– Там в кустах кто-то голый! Вроде мужик! Пойдем отсюда!

– Голый мужик? – поразилась другая. – Ой! – И захихикала. – А я думала, лиса!

И тут хихикнули обе.

Ши краем сознания отметил, что говорят девушки (откуда здесь девушки?!) не по-китайски. Но было не до этого: голому в кустах шиповника невесело, а внезапно ставшему голым, во вражеском лагере, с двумя кусками сырого мяса и чувством необходимости спастись и выполнить свой долг, – вообще не до лингвистического анализа! Надо спасать свою шкуру. В буквальном смысле!

Прикрывая самые чувствительные места, Алекс прошуршал в более безопасные заросли, отмечая про себя, что лисья ловкость его не покинула.

У Лизы и Саши пылали щеки и уши.

Говорили же им на инструктаже: «Не ходить за красную линию лисьей фермы! Блок „Би“ – только для постоянного персонала. Студентам вход только по особому разрешению!»

Глава 6

Даже в век интернета, когда самые частые запросы в поисковиках – «детские песенки» и «порно», увидеть голого человека в кустах, а не в бане, – шок, а показаться голым – нарушение общественной морали и административная ответственность. А уж в Китае, с его регламентированными нормами и нормативными правилами обхода регламента…

Девчонки были шокированы. Некоторое время. Кислицкая – та точно. Хлопала глазами и нервно хихикала. Ничего не замечала вокруг. Точнее, не придавала значения. Мозг прокручивал картинку: молочно-белая кожа, нить бугорков позвоночника под ней, выделяются мышцы спины от ритмичных движений. Человек под припыленно-зеленым кружевом резной листвы шиповника. Он делает что-то необычное, что-то, от чего глухо рычит. Голый, совсем голый, как… И щеки снова заливаются краской. Неужели она видела, как какой-то парень в кустах… Дальше у Кислицкой были метафоры из «Цветов сливы в золотой вазе» или словечки школьников шестого класса, когда они хотят казаться взрослыми друг другу. Но нет, там было что-то другое, что-то продиралось сквозь глумливые штампы современного сознания. Нет, там не секс, там что-то спрятанное, что-то знакомое, но забытое…

Потом, сидя на потертом плюшевом сиденье служебного микроавтобуса, Саша заметила, что Васильева тоже хихикает, но в основном когда смотрит на нее. От этого Кислицкой становилось еще более неловко.

К чести приятельницы, она умело отводила от Саши попытки других заговорить, пока та была в состоянии легкого шока. А попыток было достаточно, ведь на лисьей ферме не было женщин, кроме них.

На ночь им в гостевом домике остаться не позволили – еще один запрет для девушек. Хотя, может, и не такой уж глупый, если учесть то, что они сегодня увидели. Пришлось им возвращаться в город в пустом салоне пропахшего специями микроавтобуса, а Антон остался. Даже провожать девчонок не пошел – его куратор услал с каким-то поручением.

– Ладно тебе, Кислицкая, – в конце концов сказала Лиза, когда они добрались до остановки на перекрестке пяти дорог в Джагдачи.

Дальше надо было идти пешком. Луна, почти полная, заливала голубоватым светом дорогу в удивительно темный городок. Ни огней, ни шума, ни щедрой подсветки почти дармового электричества. Разве что вышки сотовой связи подмигивали красноватыми огоньками на концах мачт. Китайский город без туристов выглядит странно. Этот превзошел все странности: над входными дверями каждого дома висела красная масляная лампа. Не фонарик из рисовой бумаги, не лампочка, не диодный светильник из тех, что по два юаня на каждом углу, нет. Кадильница – вот на что были похожи лампы у порога. Где-то в них горела спираль-вонючка от мошкары, некоторые стояли пустые. Иные были полны окурков. Но у каждой двери глаз цеплялся за такую кадильницу. Один раз заметишь, и дальше будешь видеть в каждом доме! Сейчас большинство кадильниц чадили огоньками антигнусовой смеси, и белые нитки благовоний эпохи интернета связывали небо и землю в лунную ночь.

– Ну что ты, в самом деле?! Дожила до своих лет и только в темноте сексом занималась? – Лиза разбила лиричность ночи звонким голоском. Ночь осыпалась осколками в траву. – Подумаешь, увидела, как чел там в кустах кого-то шпилит. Это же их личное дело. Пойдем лучше на крышу нашей гостиницы и будем любоваться луной, как в дорамах. Я знаю кучу неприличных историй, и к утру ты перестанешь краснеть…

Прозвучало странно, и Васильева, словно и не было рабочего дня и выматывающего внимания со стороны работников лисьей фермы, улыбалась и светилась, довольная эффектом. «Она ведь действительно светится в лунном свете», – поразилась Саша. Впервые она видела приятельницу – или теперь уже подругу? – в таком виде. Грациозная и ранее, сейчас Лиза словно плыла, резвилась, не касаясь земли ногами. Будь на ней длинное платье, а не джинсы, иллюзия была бы полной. Глаза сияли, волосы блестели, кожа серебрилась.

– Зачем? – спросила вдруг ее Саша. – Лиза, зачем ты стараешься показать себя хуже, чем ты есть?

Васильева опешила и потемнела лицом.

– Зачем вот этот вот цинизм, напускная веселость и типа распутность? Как будто ты строишь из себя тупую блондинку – мечту сутенера. – Саша задала вопрос, сама не ожидая от себя такой решимости. – Ты на моем фоне и так – мечта поэта, но зачем настолько стараться?!

«Сейчас она вцепится мне в лицо своими острыми, наманикюренными ноготками, и больше я уже никогда не смогу изображать Алекса Ши». – Саша внутри заледенела от предчувствия, что произойдет что-то ужасное, но этот же холод делал мысли ясными, четкими, холодными.

Такое было у нее однажды: в детстве она, прячась от одноклассников, забежала в развалины старого коровника. Остовы бетонных сараев торчали страшно и привлекательно, как всегда они выглядят в детском воображении. Заросшие полынью, оплетенные мышиным горошком и шиповником, с канавами, полными кусков обрушенной кровли, и присыпанные трухой отмерших трав, пробивающихся через них каждый год, остатки буренкиных домиков кажутся детям пристанищами древних тайн и волшебства. Подростки уже хотят сами приложить руку к вечности и оставляют новые наскальные рисунки. Взрослые же видят только опасность бытовой травмы и строго-настрого, до затрещин и вывернутых детских ушей, запрещают там бывать детям. А маленькая Саша Кислицкая тогда видела убежище от Мамалыгина и его банды. А то, что в коровнике только один вход, он же – выход, не видела. Забралась туда и замерла в темном углу, боялась. Никто за ней не пошел – темно там и действительно запросто можно покалечиться. Поглумились словесно, поорали, покидали спички в мокрую траву, типа «Выкурим тебя!».

И красная пелена уже было залила Сашины глаза, но холод, поднявшийся тогда от грудины, заморозил все, даже страх. С кристальной ясностью морозного утра девочка поняла, что нужно просто выстоять, стать стеной в своем углу, не шевелиться и не сдаваться. Иногда бывает важно просто не шевелиться – и страх пройдет сквозь тебя, обтечет, разобьется, отступит, а ты останешься почти невредимой, а дальше – разберемся…

Так она сделала в прошлый раз. Так поступит и сейчас. Красный туман вырвался из нее, лишь когда девочка пришла домой. Мамалыгин сломал ногу в тот же вечер – споткнулся неудачно на собственном крыльце. А мама не ругала за разбившуюся в доме посуду: ну вылетели из серванта чашки, ну лопнули стеклянные дверцы в серванте. Привыкли уже все. И спалось потом так хорошо!

И сейчас Саша не отступит. Надоело. Она решила быть собой, вот сейчас Васильева и узнает новые грани Анимешки.

Лиза сделала шаг навстречу. Медленно, очень медленно.

Приятно закололи кончики пальцев. Сердце ухало и тряслось в холодной груди, и красный туман поднялся от заболевшего снова копчика, но это была сила! Саша знала откуда-то – сила.

Лиза шагнула снова и в слоумо подняла руки к груди. И вдруг резко выпростала ладони в сложной комбинации пальцев. Прыгнула на Сашу и прижала ее к себе, обняв, завертев волчком.

«Как она приятно пахнет! Фиалкой!» – отметила Кислицкая. А вокруг все потемнело, поплыло и замерло.

– Скоси глаза влево и улыбнись, как Мишель Йео, – прошептала Лиза. – Быстрее, ты сможешь! И смотри!

– Сестрички, – выступила из красноватой темноты маленькая девочка, хорошенькая и большеглазая, как рисуют в аниме. Даже платье на ней было пышное, явно с «АлиЭкспресс». – Сестрички, спасите моего папу! Пожалуйста!

– И моего!

– И нашего!

– И моих братиков! – послышалось со всех сторон.

И сотни пар желтых и красных глаз засияли огнями в темноте леса вокруг перекрестка пяти дорог на холме Джагдачи.

Глава 7

Морок! Красный туман! Холод! Да какая разница?!

Саша рухнула на колени и подсекла Васильеву. Та не удержалась, разжала объятия, и тут же все девочки пропали. Мгновенно волшебный сумрак стал сонной провинцией. Но вот скорость реакции у Кислицкой осталась, и молниеносно она прижала локоть к горлу Лизы, та поперхнулась и выпучила глаза – уже не фея в лунном свете, а белобрысая девица в пыли.

– Хватит меня морочить. Хватит, слышишь? Хватит издеваться! Я придушу тебя, сброшу в овраг, тебя съедят лисы, и никто не найдет твое щуплое тельце в этих огромных лесах! Никто!

Васильева забулькала, захрипела, выпучила глаза, засмеялась.

– Сама погрызешь? – И снова забулькала сдавленным смехом. Как по ушам дала.

Ну да, наверное, это было нелепо, смешно: две девицы валяются на автобусной остановке, на асфальте, елозя и дергая ногами. А вокруг лес, луна, тишина, как в китайских фильмах, берущих призы на элитных фестивалях. Невероятное и обыденное среди равнодушного пейзажа. Остро осознаешь всю ничтожность и случайность человека рядом с вечностью.

– Что? – Саша ослабила давление.

– Сама грызть начнешь, падальщица? Давай, только потом никогда уже не станешь человеком! Будешь бродить голодным призраком по горам, завлекать людей и есть их печень, пока горы не сровняются или пока тебя не пристрелит кто-то из охотников. С вертолета, например.

Лиза закашлялась словами и смехом. И резким движением сбросила соперницу с себя. Та даже не заметила – девушка словно растаяла, а потом вот уже стоит за спиной, выставив вперед ладони в том же сложном развороте кистей и сплетении пальцев.

Васильева выставляла как щит эту фигуру, щит, направленный на Сашу. Выставляла и вещала что-то несусветное:

– Назови своих отца и мать! Где тебя инициировали?

Саша тяжело дышала, ее трясло от адреналина, и боль в спине лилась потоком через позвоночник, в пальцы. Гудело в голове, красный туман заливал глаза, и все это, с детства знакомое, запрещенное, пугающее, сейчас клокотало силой, и мышцы дергались, чтобы вскинуть руки и запустить весь мусор вокруг, от пакетиков сока в траве до бетонной урны, в эту чокнутую! «Вот что я делала в детстве. Я вот так кидалась предметами», – поняла Саша. И не удивилась. Было слишком больно, чтобы удивляться.

– Спрячь свой хвост! – хрипела Лиза. Или, вернее сказать, рокотала и шипела многоголосо, как сотни змей и обвалов. – Спрячь, ты развалишь все вокруг!

Саша же опьяняюще сильно чуяла, именно чуяла по-звериному: источник боли, суть красного тумана внизу в спине – это ее огромный, мощный, прекрасный пушистый никому не видимый хвост. Он сбивает и подбрасывает, он подкидывает предметы, ему под силу разнести тут все, и его невидимую шерсть ласкают кончики пальцев, а он чуть бьет их электрическими искрами, бодря и щекоча. Саша возьмет махнет хвостом и все тут развалит, если захочет! И пусть все видят, и пусть все боятся! Выходите, малявки красноглазые, пойдемте спасать ваших братиков!

Она снова увидела девочек и женщин, хорошеньких, как куколки, со светящимися желтыми глазами. Они смотрели из темноты вдали. Каждое личико было освещено красным светом, свет шел от кадильниц, тех самых кадильниц, которые висели у дверей каждого дома в городишке. Сейчас же Саша видела, что вместе, светящиеся невидимым прежде светом, они складывались в карту. Их хранительницы разом поклонились Кислицкой, каждая со своего места. Она видела каждую, хотя до ближайшего дома с курительницей было не меньше ли – ой, с полкилометра. Но до мельчайших подробностей макияжа, до кончика каждой ресницы Саша различала все лица вдали и еще дальше.

«Девочка моя, доченька» – вдруг услышала Саша мамин голос. Вместо Васильевой стояла Сашина мама. Женщина держала в руках чайную пару, разбитую пятнадцать лет назад, ту, с розами, свою любимую. – «Успокойся, да бог с ней, с чашкой, купим другую, когда деньги придут». – И она сама разжала руки и уронила посуду вниз. Звон фаянса был громче, чем рокот обвала. У Саши подкосились ноги, хвост мягко спружинил, когда она падала в него, как в кресло.

Морок прошел. На месте матери стояла Васильева. И с сочувствием смотрела на Сашу.

– Я сошла с ума? Или я оборотень-полукровка? Кицунэ? – спросила та.

– Нет, ты – хули-цзин, китайская лиса-оборотень, подревнее и поволшебнее японских родственниц, – спокойно уточнила Лиза. Настолько спокойно, словно каждый день так разговаривает. – Чистокровная. Но какая-то недоукомплектованная, что ли. Не пойму пока. Про родителей расскажешь, и мне станет все ясно.

Глава 8

Пока ты лис, ты не думаешь, как выглядишь. Мех – твоя одежда. Много вы видели лис, заботящихся о трендовых оттенках своего хвоста?! Алекс Ши не видел ни одного, и сам в лисьем образе таким не был. Но стоит только вывернуться кожей вверх – и пожалуйста: ищи себе чем прикрыться, да поприличнее. Голым бегать на глазах у людей – точно привлечь к себе излишнее, ненужное внимание. Еда найдется и так, лекарства и деньги при лисьем обаянии не проблема, а вот объяснить неожиданную полную наготу сложно. Пусть на тебе будут хоть какие-нибудь лохмотья, можно убедительно соврать, что ограбили, и половина вопросов (и подозрений) снимается сразу. А уж если одет прилично, то возможности открываются безграничные.

Потому за тысячи лет существования своего вида хули-цзин создали сеть лисьих троп и тайников, где хранилась необходимая оборотням прежде всего одежда. Конечно, тайники эти всегда были недалеко от селений: в заброшенных храмах, на старых кладбищах, свалках. Последние были особенно удобны во втором тысячелетии от Рождества Христова – вывернувшись, там сразу можно убедительно выглядеть. Если из лисы в человека обращаешься – нет вопросов: бомж и нищий на свалке естественно выглядят. Если из человека в лису – тоже нет вопросов: лисы вечно шастают по свалкам в поисках еды и что-то роют. Замусоренность благословенного Китая тоже на руку в этом смысле – свалок полно, а вот заброшенных храмов и кладбищ все меньше.

Но то южный и центральный Китай, обжитой и цивилизованный! Ши же находился сейчас голым далеко на севере, в сопках маньчжурской тайги, куда даже культурная революция не нагнала достаточно людей. А где нет людей – нет свалок! Леса здесь по-прежнему шумели зеленым океаном (спросите хоть Лю Цысиня[69]!), а чистота травы и воздуха стала туристическим объектом, не особо востребованным, если честно. Китайцы, как и большинство на планете Земля, предпочитали тратить деньги на туризм в теплом климате, под пальмами, а на собственный север выбирались разве что на горячие источники или по следам былой партийной славы[70].

И голый Алекс Ши в кустах шиповника проклинал сейчас изнеженность людского племени и недальновидность лисьего. В сердцах и про себя, человечьими словами, конечно! Он опасался думать на лисьем после молчаливых диалогов с Лао и его страшной гибели. Неведомый «господин», убивший Лао, вдруг он тоже услышит? Или услышит кто-то из собратьев и пристыдит, не станет помогать, а помощь Ши сейчас была нужна.

«Мне в последнее время почему-то постоянно нужна чья-то помощь, словно я немощный, не я, а обрубок, калека», – осознал он, сидя в кустах и ожидая, когда один из «красных муравьев», человек туповатого вида в красном комбинезоне, поставит на тележку синий бак с иероглифом, который Ши успел приметить у одного из серых зданий, и повезет его хоть куда-нибудь. Может, там и будет заветная свалка с одеждой.

Но бывает так, что даже лисам не везет!

Дрожащий от холода Алекс просидел до сумерек в кустах, да так и не дождался ничего доброго. «Красные муравьи» к закату вышли из своего блока, выстроились в шеренгу, отрешенно глядя перед собой, а потом разом подняли головы к небу. Ши своим чутким ухом слышал, что где-то недалеко автомобиль отъехал, что за ним закрылись ворота, чувствовал, что стал меньше мерзнуть, но лица «муравьев», которые он впервые смог разглядеть так близко, так подробно, поразили его куда больше, чем даже собственное сегодняшнее внезапное перерождение.

Сначала он решил, что перед ним строй мужиковатых женщин. Эдаких крепких спортсменок, способных выдать себя за воина и не вызвать подозрения, – безгрудых, худых, коротко стриженных, привыкших к мужской одежде. Хуадянь[71], красный цветок сливы, на лбу у каждой подтверждал догадку Ши. Рты на бледных лицах выделялись темными пятнами, макияж нельзя было назвать аккуратным или изысканным, но с модой на «целованные» губы у однокурсниц Алекс видел и не такое.

Луна выглянула из-за облака, устыдив сиянием звезды и заменив освещение на плацу блока «Би». Холодное масло ее света залило лица дев, и Ши ужаснулся. Сплющенные мертвенно-бледные лица, озаренные светом принцессы ночи, были мужскими и многие – знакомыми. Чернота каждого рта, казавшаяся помадой, в полумраке оказалась обожженной до черноты плотью. Цветок сливы тоже скрывал под собой шрам.

Алекс заставил себя дышать дальше. Вдох – выдох, вдох, стук сердца. Выдох. Этот, крайний справа, называл его «северянином». Вдох. Рядом с ним – тот, что бился в истерике в углу лисьего павильона. Выдох, стук сердца. Вон тот сидел в клетке напротив. Вдох, вдох, выдох.

«Братья!» – завыл по-лисьи Ши. Пустые стеклянные глаза в ореоле густых ресниц даже не дернулись в его сторону. Все смотрели на луну не мигая, пока не потекли слезы.

– Вырвать кусты у забора, – раздалась команда, и Алекс без труда узнал голос «доброго господина». – Начали!

Узкий высокий силуэт его мелькнул в дверном проеме. Не надо было быть лисом, чтобы заметить: «добрый господин» улыбнулся, глядя вслед безмолвной и бесполой теперь команде бывших лисьих старших братьев. Те без слов взялись за дело, за колючие стебли шиповника, роняющего лепестки им под ноги. Грубые брезентовые перчатки всегда выходят победителями в такой битве, как гусеницы технического прогресса перемалывают вековые традиции.

Все, больше у Алекса Ши не будет убежища в этом районе ада. И, обрекая себя на завтрашнюю головную боль вселенских масштабов – он был в этом уверен, – юноша бросился вперед, разрывая строй «красных муравьев». Толкнул одного, другого, рискуя быть схваченным.

Потерявшие чутье родственники потеряли и скорость движений. Что им сделали? Прижигали рот током, вскрывали голову? Некогда думать, надо действовать. Он – лис, они – куры, не дай себя загнать в угол, лис, беги, пока все тупят!

Кто-то кинулся голому парню под ноги, чтобы сбить, но, падая, Ши уже выворачивался, обрастая шерстью. Девять ярких хвостов ударили искрами, распустились огненным цветком и хлестнули противника. С лисьей скоростью Алекс рванул на угасающий звук рокочущего мотора. Почему не догадался раньше, что где машины – там и дорога, неважно. Сейчас догадался, и надо спасаться. «Простите, братья. Я должен выжить».

Рыжий лис бежал сквозь ночной лес вдоль дороги, не различая цветов, но чувствуя запахи. Едва различимая вонь выхлопного газа никогда не была приятной. Сейчас же для него так пахло спасение. Спасение и что-то еще было в аромате проехавшей здесь час назад машины. Что-то нужное, обнадеживающее, свое.

Ши не отвлекался ни на одуряющий дух ночного леса, ни на разлитые в воздухе следы других зверей. Он замирал на мгновение, прислушиваясь, нет ли погони, принюхиваясь, не потерял ли след, приглядываясь, куда ведет дорога, не видно ли селения.

След был устойчивым. И Алекса никто не преследовал. Скоро ухо стало улавливать вибрации селения. Ши удалось сбежать на одной внезапности – так нагло и просто, что он даже и не задумался, почему же его никто не преследовал.

Когда лис добежал до городка, светились там только угольки в кадильницах. Но как тут пахло! Как пахло темной энергией инь, девчонками, соскучившимися по мужскому вниманию!

Какая редкость для Китая! Какая находка для лиса-оборотня! Голова у Алекса болеть не будет! И можно первое время легко обойтись без одежды! Хотя мода на джинсы-бойфренды сейчас очень кстати для Ши.

Вы знали, что лисы ветрены и прекрасны? Они – воплощение девичьих грез, когда захотят…

Высокий тонкий юноша с молочно-белой кожей, одетый только в лунный свет, шагнул сквозь стену в первый же дом.

Глава 9

Нужно иметь особый склад ума или душу определенного сорта, чтобы при столкновении с чем-то волшебным твоя жизнь перестала быть твоей жизнью, а допущенные в нее странности завладели всем твоим существованием, и тебе перестало хотеться есть, пить, спать и мысли – только о странном и вся картина мира – только одной краской. Маловероятно, что так будет. При нынешнем-то клиповом сознании сильно «залипнуть» можно разве что на интернет-контент. А так обыденность, нерушимая, как Великая Китайская стена, суетливая, как курица, не дает потерять рассудок. Наверное, это и есть главная современная защита простого человека от злых или добрых чар. Но это если ты простой человек.

После ночных откровений к простым людям Кислицкая себя, оказывается, отнести не могла.

«Получается, – думала она, – все, чем я жила раньше, все радости, горести, старания и страдания не больше чем забава. Для вечных лис ведь человеческие дела не всерьез, так, игра „в посудку“, в детсадовские дочки-матери, в школу… Развлечение типа выезда ролевиков на природу. Все от обилия времени, которого отпущено много, а деть некуда, что ли?»

Ее слезы, страхи, расцарапанные коленки и вкуснейшие мандарины под елкой, и радость от новых карандашей и настоящей акварельной бумаги, и чувство полета, словно ты – воздушный шарик, оттого, что получилось сделать «солнышко» на качелях, и особый, резкий, но родной запах маминого пота, когда устраиваешься ей под бок вечером и сладко засыпаешь, и папины истории, от которых дух захватывает, и первые тайны от родителей, и разливающийся в груди жар, после того как сама договорилась с домовладелицей на комнату вполовину дешевле, чем просили, и радость от зачисления в институт, и головокружение от первого бокала шампанского, когда собрались «абитурой» отмечать поступление и никто не называл тебя «аниме». Да еще многое, дорогое и ценное, – на самом деле не более чем праздное лисье любопытство?!

Саша чувствовала себя обокраденной. И даже хуже – как если бы у тебя на сончасе одногруппники в садике вытащили из шкафчика сумочку со всеми твоими детскими сокровищами и секретиками, выпотрошили ее и раскидали вещи по раздевалке, не найдя ничего ценного. Обнаруживаешь свои драгоценные бусинки, картинки и часть маленьких игрушек из «киндера» вперемешку с колготками и запасными носочками, брошенные, сломанные, перепутанные, смятые. У панды отломили бамбук, у лошадки отковыряли кристаллик, а на мышь вообще наступили и свернули ей мордочку набок, даже папа не подклеит. Твой розовый рюкзачок висит раскрытый, словно рот ему порвали, и подкладка торчит, как кишки. Не найдешь ни обидчиков, ни бусинки. И не объяснишь, почему тебе так погано на душе, и даже мороженое, которое купит мама после садика по дороге домой, не помогает.

Конечно, мама строго поговорит с воспитательницей и нянями. Но выволочку сделают не за то, что бусинки не вернешь, а за то, что по чужим шкафчикам лазить нельзя, чревато, мол, кривой дорожкой к воровству и КПЗ. Но мышка уже не воскреснет, фиолетовые бусины укатились в страну пропавших секретов… Плюнули в душу, проще говоря.

Сейчас, сидя в плюшевом кресле гостиничного номера, в забытой миром электрифицированной китайской деревне, гордо именующей себя окружным центром, Александра Кислицкая сжимала в руках кружку с чаем и больше всего на свете хотела, чтобы ей кто-нибудь внятно объяснил, что… Дальше мысль не шла, путаясь в водовороте чаинок из порвавшегося чайного пакетика. Вы думаете, что в Китае пьют сплошь пуэр и улун и только на чайной церемонии? Добро пожаловать в реальный мир. Хотя ей ли говорить про реальный мир?!

Чай испарялся, оставляя на стенках кружки коричневый шрам.

Васильева, уже сменившая испачканные джинсы и футболку на белое летнее платье, сидела на подоконнике, покачивая сцепленными ногами. Тонкие щиколотки, залетая в лунный луч, отливали серебром. Света хватало и без электричества, а откуда взялся в чайнике кипяток, Саша как-то не думала, и так хватало чему удивляться.

– Встретить хули-цзин так далеко на севере – редкость. Без людей лисам-оборотням тяжело, скучно. Ведь основы учения Будды и законы неба людям открываются быстрее. В лесах, где нет человека, нет и смысла оборачиваться кем-то, лисы остаются лисами, – не спеша говорила Васильева.

Саша поморщилась, глотнув слишком крепкого чая, и спросила:

– Ты давно знаешь про лис-оборотней?

– Давно, – лаконично ответила приятельница.

– А про меня?

– Что ты хочешь услышать?

– Откуда ты знаешь, что я – лиса? Да еще и чистокровная?

– Девять твоих хвостов разве не очевидный факт?

– Но они у меня только сегодня появились!

– Сразу девять хвостов появиться не могут. Они постепенно отрастали, ты их просто не замечала. Или не знала, что это хвосты. Хотя вот это самое странное: почему твои родители тебя не посвящали? Кто они, твои мать и отец?

Саша снова глотнула чаю и поставила кружку на стол. Тепло напитка еще мгновение оставалось в ладонях, прежде чем исчезнуть.

– Не знаю. Я сирота. Меня в детстве усыновили. Да я и в Китай-то приехала, чтобы настоящих родителей найти. Приемные от меня тоже отказались. Этим летом.

Александра!

Я не пишу тебе «доченька», ты и сама знаешь уже давно, что кровные узы нас не связывают. Ты появилась в моей жизни семнадцать лет назад, и я искренне надеюсь, что ты не помнишь, как сложно мне было называть тебя дочерью первые два года.

Не буду придумывать историй, как мы выбрали тебя или как ты выбрала нас. Корзинки на пороге с младенцем в пеленках тоже не было.

Человек, которого ты называешь отцом, – тебе не отец, как и я не мать. Но именно он привел тебя за руку из обгорелого приграничного леса. Ходил за дровами, ведь горелик и бурелом можно собирать в лесу без страха нарваться на лесника. Дров не принес, но привел тебя, одетую в его же футболку. Она была тебе как платье. Сказал, что нашел вот в лесу девочку и что на тебе ничего не было. Ты дрожала и лепетала матерно. То есть нам тогда показалось, что ты материлась. И ручки у тебя были тоненькие-тоненькие, как лисьи лапки.

Я хотела было отдать тебя в детский дом, так положено. Всем нужны документы, имя, кто-то, кто будет заботиться, и есть определенный порядок жизни в государстве. Прости. Я тогда уже привыкла жить без детей. Да и не мечтала я о топоте детских ножек, мне хватило мороки от того, что из города, из благоустроенной квартиры я, как жена декабриста, отправилась за мужем в деревню, купившись на его уверения о пользе деревенской жизни, перспективах фермерства и планах развития Дальнего Востока на «дальневосточном гектаре».

Как все сложилось на самом деле, ты видела.

В социальной палате районной больницы не было места, и нам предложили, пока оформляются документы, приютить тебя у себя. «Пока» затянулось на несколько недель, потом пришел незнакомый соцработник и предложил нам оформить опеку над тобой. Вот опека оформилась очень быстро. А с ней и выплаты, которые оказались очень кстати.

Ты мало ела, вела себя тихо, не капризничала и не приносила особых хлопот, и тебя было очень приятно держать на руках. Не могу это объяснить. Сейчас я думаю, что все события – звенья одной цепи. Кто-то очень хотел, чтобы мы тебя взяли к себе, и то, что у других занимает годы, у нас решилось за несколько месяцев.

Ты, появившись в нашей жизни, буквально вытянула нас из нищеты, и я благодарю тебя. Мне было непросто принять тебя, когда нечего было есть самим, но не все сказки – про злую мачеху, да и времена изменились, с голоду сейчас не умирают.

Каждый месяц мы получали деньги на твое содержание – от государства как опекуны и откуда-то еще. Их приносил твой приемный отец и говорил, что это какие-то иностранные фонды помощи детям-сиротам через соцзащиту нашли нас, что это благотворительная помощь. Я собирала чеки на все покупки, чтобы отчитываться о расходах.

Но, как оказалось, благотворительные фонд – неправда. Твой приемный отец рассказал, когда ты уже поступила в институт и уехала, что не было никаких фондов. Каждый месяц в полнолуние к нему приходил человек и оставлял красный конверт с деньгами. Каждый раз – другой человек, и каждый раз он исчезал, как только отец переводил взгляд с него на конверт. Как-то отец устроился работать вахтовым методом на прииск на севере области. Чтобы доехать в контору, нужно восемь часов на машине ехать от нашей Некрасовки, а потом еще в тайгу около двух часов по грунтовке до поселка вахтовиков. Но и там его нашел человек с красным конвертом. Постучал в окно вагончика, конверт отдал и исчез. По словам отца, следов на снегу от посланца не осталось.

Отец тогда позвонил мне среди ночи и велел тебя окрестить, а деньги отдать в церковь. Я его не послушалась, подумала, что он, видимо, запил на своей вахте и чертей гоняет.

С восьми лет вокруг тебя стали биться домовые. Так назвала это бабка, которой я однажды рассказала про странности в нашем доме. Мне трудно в это поверить, мне, образованной женщине XX века, потому я предпочитаю слово «телекинез». Приступы активности зависели от твоего настроения, как выяснилось позднее, и самое надежное средство от приступов летающих тарелок – твой покой.

Милая моя, прости, если мне пришлось быть с тобой отстраненной и холодной. Прости, если в твоем детстве маленьких щенячьих радостей оказалось не так много, как, наверное, могло бы быть. Но так я оберегала свой и твой покой и безопасность. Приступы вызывали любые сильные эмоции. Девочка моя, благодаря тебе я научилась сдержанности и стойкости. И ты научилась себя контролировать, как мне кажется. По крайней мере, с взрослением приступов стало меньше.

Но, Саша, ты выросла. Красный конверт больше не появляется в полнолуние, с тех пор как ты уехала учиться. Невидимый опекун, наверное, сейчас возле тебя. Мы больше не нужны тебе. Была ли я хорошей матерью – не мне судить, но я старалась.

И потому я прошу тебя: не возвращайся! Не приезжай больше в нашу Некрасовку. Не хорони себя заживо ради нас. Тебе здесь нечего делать. Ты понимаешь, что тут ты чужая и всегда будешь чужой.

Мы продали дом и усадьбу и уезжаем оттуда тоже. Я не напишу тебе даже куда, чтобы не быть гирей на твоих ногах. Часть денег с продажи отправляю тебе переводом. На поездку. Или делай с ними что хочешь.

P. S.: Слова, которые ты говорила, когда впервые появилась в моей жизни: «хули» и «си ши». Может быть, это поможет тебе найти родителей. Думаю, искать надо за границей.

Кислицкая Анна Витальевна, твоя приемная мама.

P. P. S.: Я не рассержусь, если ты сменишь номер телефона.

…Саша ждала вопросов от Васильевой, но та провела ладонью по шее и молча вернула письмо. Кислицкая сложила листок по линиям и положила на тумбочку. Васильева так ничего и не спросила, лишь искоса украдкой посматривала на подругу. А потом вдруг сказала:

– Тебе надо поесть. Пойдем. – И она, как мама, взяла Сашу за руку и вывела в коридор.

Глава 10

В Китае почти всегда можно найти что поесть, даже ночью. И уж здесь-то знают: приятная тяжесть в животе – самое простое из жизненных удовольствий. Можно легко, насколько позволяет ваш организм, разум и ситуация, переносить голод, но получать удовольствие от чувства голода невозможно. Базовая потребность у всех живых, да и неживых, говорят, существ – насытиться. А потом уже остальное…

Но Саша Кислицкая совсем не хотела есть, хоть и пошла покорно за Лизой по выстланному ковролином коридору гостиницы. У Саши было пусто в голове, пусто на душе, противно ухало сердце. Вот это уханье она хотела бы остановить, заглушить и заполнить эту пустоту, а не желудок.

Свет срабатывал на их движение: лампы загорались там, где они шли, и потом, ровно через тридцать секунд, гасли. Обычная прижимистость вкупе с любовью к забавным техническим штучкам, так характерные для азиатов, сейчас казались Кислицкой чем-то инфернальным. Словно гаснет, исчезает за тобой все, что раньше было известным, обычным. Понятным. Твоим. А впереди – холодный свет, дальше сумрак, потом темнота, и все это чужое, казенное, безжизненное, равнодушное. Свет зажжется, только когда ближе подойдешь. Вот тогда сразу будет ясно, что́ вокруг тебя, кто рядом. Но кто, правда, кто?

Саша как о невидимую стену ударилась, когда переварила свои ощущения во внутреннюю речь. Остановилась посреди коридора в блоке холодного, неживого света. Лиза тоже остановилась, руки не выпустила.

«Кто рядом с тобой? Ты только что открыла душу постороннему, а он тебя куда-то среди ночи тащит есть и ни разу не удивляется, что ты вообще-то лиса-оборотень, которую отдали людям на воспитание и исправно платили деньги за нее. (За что? За то, что оборотня приютили, или за воспитание?) Платили до совершеннолетия, а потом бросили, непонятно для чего, но явно для чего-то. Для чего?»

Возникли вопросы. Список вопросов. И один из них: «Васильева, а ты, собственно, кто, раз не удивляешься?»

Васильева не удивлялась, она уверенно и плавно шла вперед, держала подругу за руку легко и крепко. Саша не сомневалась: белокожая красотка чувствует, как у нее бьется пульс, проверяет, специально держит за запястье. Но Лиза лишь кивнула, по-своему истолковав внезапную остановку:

– Точно, он здесь, чутье тебя не подводит, хвостатая.

И постучала в дверь. Точнее – поскреблась. Тонкие пальчики с необычно ярким для местных маникюром отбили тихую дробь. За дверью кто-то завозился и затих. Васильева снова побарабанила пальчиками.

– Да кого там носит среди ночи?! Ноу, ноу, сенкс! Пошли вон! Достали! – за дверью по-русски ругался… Антон Ларин!

Лиза еще раз поскребла ноготочками, подмигнула Саше и хихикнула, как школьница из аниме, в кулачок.

Дверь распахнулась, и Ларин шагнул девчонкам навстречу. Зачем шагнул? Зачем сразу через порог?

Всклокоченный, заспанный и агрессивный, он явно был не рад ночным гостьям, но Лизавета кинулась ему на шею, обняла, продолжая смеяться. Оттолкнуть ее юноша не успел, не хотел или не смог – Саша не разбиралась, она только увидела, как оба – и девушка и парень – начали меняться.

Тонким сиянием, словно лаком, словно серебристой пленкой, покрылись их фигуры. И пленка эта твердела на глазах, превращаясь в тонкую корочку льда, нарастающую, твердеющую там, где их тела соприкасались, и захватывающую все больше места, разрастающуюся на Антоне. Вода, застывающая на ветру, кривые сосульки, которые портят скаты крыш в феврале, они охватывали Ларина, заключая в прозрачный кокон. Водой, ветром, холодом, блестящим источником льда была Лиза. И под его толщей Антон словно бледнел, становился прозрачнее, размывался, растворялся. Его движения замедлялись, бледный в электрическом свете, он терял и эти краски жизни. Даже пижама Ларина обветшала на вид, как после десятка суровых стирок. Так вымываются из памяти образы тех, кого когда-то знал, кто был рядом, но не настолько важен, чтобы быть близко. Приятные незначительные образы, эпизоды, сцены, может быть, даже события с их участием хранятся в твоей памяти, но нечасто оттуда извлекаются и пылятся там, пылятся, ветшают и, наконец, исчезают, как исчезают куда-то все старые вещи. И ты живешь без них, живешь, а что там с ними? – да какая кому разница, нельзя же цепляться за прошлое… Антон сейчас на глазах у Саши превращался в такой вот призрак памяти, приятный и едва знакомый, почти чужой.

Зато Лиза наполнялась сиянием. Замерзающие струи, ее щупальца, ее сети, ее хвосты тянули свет, силу, и тонкая пленка блестела на ее коже дорогим лаком, драгоценным маслом, источавшим фиалковый аромат.

Саша уже с трудом различала лицо Антона сквозь все нарастающую корку лака из забвения, но он, кажется, улыбался. Зато лицо подруги сияло от удовольствия, и это было незнакомое лицо, не та милая мордашка блондиночки, к которой все привыкли. Что-то проступало сквозь жемчужную кожу, кто-то незнакомый. И без того красивая Лиза сейчас сияла неземной, нечеловеческой, перламутровой красотой статуи из нефрита. Притягательной, прекрасной, вечной, подобной сиянию звезд и игре перламутра на солнце.

Эта новая Лиза чуть повернула голову к застывшей Саше, и этого было достаточно, чтобы понять: ее зовут, приглашают присоединиться, разделить, причаститься, вот этой красотой и переливами света заполнить пустоту, сейчас сосущую, разъедающую все внутри, от макушки до самого низа живота. Поесть и стать своей. Такой же прекрасной, вечной, сияющей, своей.

Их много, таких сияющих, и вместе они будут долго и счастливо…

Красный туман уже заползал в глаза, и загудела, напряглась спина ниже поясницы, все вновь обретенные хвосты полезли, полезли, распушились и потянулись к застывшему, полинявшему, но улыбающемуся, она чувствовала, «блюду». Антону тоже было сейчас хорошо! Он же улыбается. Так что ж тут плохого, если всем будет хорошо?!

– Он не пострадает? – спросила, не особо желая услышать ответ, Кислицкая.

Она уже предвкушала, как наконец-то станет своей, пусть и ценой вот этого вот почти незнакомого существа, с которым они, кажется, что-то когда-то делали вместе… Хвосты вели ее, тянулись к добыче. Мозг почти отключился. Прекрасная незнакомка, новая, но родная, связанная чем-то большим, чем просто несколькими отрезками времени рядом, лишь слегка повела плечом. Разве важно, что там будет потом? Что такое это «потом»? Потом будет потом, а сейчас тебе, хвостатая, надо поесть, набраться сил – и помчались играть! Давай, сестренка, тебе нужны силы. Закрывай свои пустоты, наполняйся, беги рыжей молнией к нам, и дальше разберемся… Кто тебе он, чтобы переживать? Кто тебе все они, чтобы останавливаться? Они тебя обижали, а мы не обидим нашу новую сестренку!

Всей грудью вдохнула Саша аромат ночной фиалки, до хруста, до боли в легких, запрокинула голову и ощутила его еще сильнее. Запах шел от ее же девяти хвостов. «Фиалковая железа. В одном сантиметре от конца хвоста лисицы расположена фиалковая железа. Весной, когда приходит пора размножения, фиалковая железа начинает усиленно функционировать, запах ее секрета и в самом деле напоминает запах фиалок. По преданиям охотников, если лиса ранена и силы ее на исходе, то, обернувшись, она вдыхает запах фиалок, и это прибавляет ей бодрости», – вспомнила Саша строки, кажется, из учебника.

Учебник… Лисичка, сидящая за книжкой, – любимая картинка из азбуки…

Мама показывает ей буквы: «Это „Л“. Лисичка Листает Листочки…» …Кажется, это было на диване. Мама вытирает ей слезы и прижимает, пахнет своим особым потом. Тепло. На ней, на дрожащей девочке, огромная мужская футболка.

…Она плачет, ей одиноко, холодно, страшно, она ничего не понимает. Горький привкус гари во рту и в носу, темно. Тяй, тяй! Хруст веток, страшно. Непонятная речь, бульканье и карканье, руки хватают больно, тащат на свет, на холод, в чужой злой мир. И закутывают в футболку. Жесткие отцовские, пусть и не родные ладони гладят ее по голове.

…Перекошенный тревогой папин рот: упала с велосипеда, расшиблась!..

…Родители на выпускном в школе, мама плачет от радости: ей вручают благодарность за дочь…

…Подружка Леська дергает бровью и заступается за новенькую на работе… Антон улыбается Саше. Ей, Саше, а не феечкам с курса… Преподаватель Ли прислал ей цветы… Папа ведет ее за руку, папа сажает ее на плечи, Саша высоко-высоко над людским морем – и шарики вокруг, День защиты детей. Мороженое в вафельном стаканчике тает, капает на лысину папы, и тот смеется. И Саша смеется. Счастье. Папин воротник пахнет фиалковым одеколоном. И все люди видят их и улыбаются…

«Они тебя бросили, они тебя обижали, они над тобой смеялись, они…»

«Нет, сестричка, это вы меня бросили, а они – нашли».

«Мы были рядом, мы о тебе заботились, даже когда ты была у них».

«Нет, сестричка, они обо мне заботились, а вы – откупались».

«Это было раньше, теперь мы нашли тебя, и ты, наконец-то, будешь со своими, с нами, всегда. Мы будем жить долго и счастливо…»

«Нет, я всегда буду отличаться, да я уже и привыкла. Если есть кто-то, кому все равно, что ты отличаешься от всех, то это даже интересно».

«Интересно?»

«Да, интересно. Любопытно».

«Глупая, мы не собираемся тебя поглощать, мы зовем тебя в нашу вечную стаю, к своим. У нас тоже много любопытного. Ешь, и побежали!»

– Нет, я людей не ем! – И Саша что есть силы ударила хвостами по ледяной корке. – Это неблагодарно с моей стороны. И уж глупой меня никто из людей не называл.

Хруста не было. Но все кончилось.

Лиза отлетела к стенке и смылась, хихикая. Антон стоял с перекошенным лицом и пялился на Кислицкую и дальше, мимо. Вид у него был обалдевший.

– Брат Алекс? Кислицкая? Короче, рад, но давайте, ребята, завтра – спать сильно хочется. – И, развернувшись, совершенно здоровый, хоть и слегка бледный, Ларин пошел спать, словно ничего и не было.

Двери, снова перед носом захлопываются двери. Кислицкая опять осталась одна посреди коридора, полного закрытых дверей.

Смысл сказанного Антоном дошел до нее не сразу. Ларин назвал ее братом Алексом, Ши Алексом.

– А я не выдержал испытания голодом, вывернулся. – Голос шел из-за спины. Ши Алекс, ее задание, ее двойник, стоял сзади. – Я не знаю, кто ты, красотка, но позволь называть тебя сестрой, раз уж мы оба – лисы и так похожи, что нас путает даже друг Ларин.

Нет, в обморок современные девушки не падают. И Кислицкая тоже не упала. «Так себе дорама», – подумала она. И ответила:

– Ладно. Объяснишь что-нибудь? Теперь мне действительно есть хочется.

– Съедим лаовая? Шучу. Но я по девушкам спец. Парни – это по вашей части, сестричка.

– Братец Ши, могу я тебя так называть? Ты много общался с иностранцами. Ты научился у них иронии, китайцы так не шутят!

Ши рассмеялся:

– Отец настаивал, чтобы я учился. Ну так как же насчет поесть? Чего ты хочешь?

Засмеялась и Саша.

– Лучше курятину, жареную. Закажем онлайн с доставкой. «Вейсинь» нам в помощь!

Часть четвертая

Братья и сестры

Глава 1

Бабушка Ен Ху спала. Без снов, без старческого бормотания. История с Полукровкой вымотала ее настолько, что сил не оставалось чувствовать усталость. Небесные лисы, когда уже все закончится?!

Полукровка тоже спал и не мучился заботами прошедшего дня. Все шло по плану, и пусть подушка наутро снова будет мокрой, это небольшая цена за годы унижений, за одиночество, за холодные ночи, когда никто не придет, не накроет пушистым хвостом, не вытрет слезы сиротки, а только смотрят из темноты и тянут, тянут, тянут из тебя силы своими желтыми глазами…

…Цветущая вишня роняла лепестки. Солнечный свет заливал одинокий куст на скрытой поляне, в тайном месте, где никого нет. Лепестки падали прямо на лицо, кружась и ласкаясь. Невесомые, нежные. Как хорошо тут, почти спокойно.

Резкий порыв ветра, и ветки хлестнули по глазам, как когти. Замираешь: может, показалось? Тут, на залитой луной поляне, ты под вишней не один – смутное ощущение становится пониманием. А потом раз – и ты точно знаешь! В самом центре лесной поляны, словно на арене, стоит дикая вишня, и кто-то смотрит на нее с другой стороны. Два желтых глаза из темноты сосен. Потом еще два, и еще. Холодок бежит по спине: «Окружают!»

Желтые огоньки парами вспыхивают то тут, то там. Кто тут, что надо? Но горло перехватило, и даже сип не слетает с губ. Ты в центре солнечной поляны, но кто там, в темноте, за краем круга, в тени леса? Кто смотрит из сумрака, кто они, что им надо?

Два желтых огонька приближаются, и вот уже силуэт рисуется в отсветах. Ребенок, маленький ребенок. Видны его пухлые плечики, круглые щечки. Он улыбается, и щечки становятся еще круглее. Желтые огоньки – его глаза – от улыбки становятся узкими щелочками. И невозможно сдержать ответную улыбку. И тогда желтоглазый мальчик смело шагает в круг света и приветливо машет рукой. Шаг, другой, третий – и он уже рядом, как быстро! И не заметишь, как он шмыгнул под вишню и оттуда, из-под нижних веток, присев, манит к себе. Улыбается, белые зубы аж с голубым отливом, а сам он, теперь точно видно, – рыжий, как его глаза.

Мальчик прижимает пухлый пальчик к губам: «Тсс!» – и снова манит нагнуться. Что ему надо? Нагибаешься чуть-чуть к нему, а паршивец отпускает ветку, и та хлопает тебя по глазам. Гаденыш хохочет.

– Купился! Дурак, купился!

Из сумрака леса слышно сдавленное тявканье. Они смеются. Их много, этих рыжих, этих гадких, этих злых!

Глаза заливают слезы, от боли, от обиды, но даже сквозь слезы ты видишь своего обидчика, видишь, что это лиса, и успеваешь схватить этот жирный мохнатый хвост.

– Пусти, пусти, пусти, пусти, тупой урод! – визжит малой и пытается вырваться, кусает за руку.

Он уже не смеется, не тявкает, а скулит. Больно до слез, но обидно еще больше, и злость течет из глаз, а не слезы.

– Я вас вижу, вас всех! И вы еще пожалеете! – это твой последний крик.

А потом они выходят из леса все, нападают и грызут тебя, пока не зазвонит будильник на «Айфоне»…

Такой сон видели ночью сразу несколько гостей единственной в городе гостиницы.

Надо признать, что за завтраком все девушки выглядели помятыми и невыспавшимися: и Саша, и Лиза, и официантки. Зато парни – как на подбор, отдохнувшие и молодцеватые: и Ларин, и Ши. Правда, парни запоздали, но это все, к чему можно было бы придраться, если бы были силы вредничать.

Сил не было. Разбираться в новой реальности оказалось непросто: все эти хвосты, лисы, братья, сестры, открывшиеся силы и увиденные за спинами призрачных красавиц красные фонарики, по которым души родных должны находить дорогу домой, еще можно было как-то уложить в своей голове. Благо новоявленный братец Ши за порцией жареной курятины и вонючего тофу[72] умудрился уговорить Кислицкую, что особо торопиться лисам некуда – знание придет само, постепенно, просто впитывай. В конце концов, сказал он, ты, сестричка, и нашла своих, и осталась с другими. Новые горизонты, новые связи, а ничто так не ценится в Китае, как нужные связи.

Захмелев от слабенького харбинского пива, водянистого и на вкус, и на цвет, Алекс остановился у зеркала в номере и спросил, тыча пальцем в отражение:

– Кто там пялится из темноты: Алекс или Саша? Братец или сестричка? У кого завтра будет болеть голова с похмелья – у тебя или у меня? – И пошатнулся, смеясь.

У Саши тоже голова уже шла кругом, и было безумно смешно видеть, как она разговаривает с зеркалом. Или не она, а братец? Да кто их разберет?

– Надо посчитать, сколько меня сейчас в комнате! Раз, – ткнула она пальцем в себя. – Два, – указала на свое отражение в зеркале. – Три! – Попасть пальцем в братца с первого раза было непросто, но она справилась. – Четыре. – Она уже считала отражение Ши.

– Ты неправильно считаешь, сестричка. Все девчонки глупые и плохо считают, – лепетал Алекс, подначивая Кислицкую.

Она не обижалась, ей было смешно. Сам лыка не вяжет, а туда же!

– Потому вас легко дурачить! Иди сюда, – поманил он ее к зеркалу. – Иди-иди, не бойся, я покажу тебе фокус! И не разбрасывай вещи по номеру, маленькая неряха! Хотя мы, лисы, все так делаем!

Саша надула губки, как китайская принцесса, и подошла.

В зеркале отражались двое. Одна и та же стрижка, один рост, разная одежда, но очень похожая тонкая стать. Да, из зеркала смотрел практически один и тот же человек, отраженный дважды. Только у парня в ухе сияет серьга. Вот смех-то: у парня – серьга, а у нее, у девушки, – нет. Саша прыснула. А братец словно прочитал ее мысли и тоже прыснул.

– Тут только ты, все четыре раза!

С этими словами Алекс надел себе на голову Сашину бейсболку, нашарил что-то глазами на потолке и слегка поклонился трижды. На третий раз из-под козырька на девушку взглянула она сама, подмигнула задорно и клацнула зубами.

– Фу на тебя! – Саша взвизгнула, сорвала со своего двойника кепку и огрела себя вторую по макушке. – Тебя уже били девчонки? В Китае девчонки бьют парней, я видела!

И оба (или обе?) засмеялись. Алекс стал собой.

Саша спросила:

– А у меня так получится?

Потирая виски, парень ответил:

– Должно. Ты читала Пу Сунлина? Возьми ночью на кладбище старый череп, надень на голову и поклонись трижды Полярной звезде.

Он, однако, отлично освоил иронию и розыгрыши, раз говорил с таким серьезным лицом. Конечно, прикалывался. Саша снова замахнулась на него бейсболкой. Он притворно испугался.

– Ой, не бей меня, сестренка! Вполне сгодится любая вещь для превращения. Только голова потом у меня почему-то болит от всей этой лисьей магии, а не должна. И из-за этого я стараюсь не менять личины без большой необходимости.

– И сейчас болит?

Саше стало жаль веселого, безбашенного, ленивого, избалованного, но явно любимого родными мальчишку. Он с рождения знал, кто он, но тоже страдал. Тоже какой-то бракованный. Как она.

Ши прислушался к себе, поводил головой, как настоящий лис. Тряхнул челкой.

– Нет, сейчас не болит. – Еще раз прислушался. И расхохотался. – Совсем не болит! Ну да, я же пьян, я всегда так снимаю боль! Или… – Он подозрительно посмотрел на Сашу. – Или это ты, сестренка? Ты меня лечишь? Ну-ка, покажи свое настоящее лицо!

Он порывисто обнял девушку и поцеловал. Молния отбросила их друг от друга. Первый в жизни Саши лисий поцелуй показал: рыжий лис лизнул ее в нос; она рыжая девятихвостая лиса; одинаковые полюса магнитов отталкиваются. И сквозь стены лисы не проходят.

Саша потерла ушибленное плечо и разозлилась. Ее поцеловал красивый китайский парень. Богатый китайский парень. И это был только эксперимент с его стороны! Она никчемная андрогинная дурнушка? Нет уж! Она еще всем тут покажет!

– А я умею кидаться предметами, не прикасаясь к ним. Ты почувствовал?

Ши Алекс уже выбрался из угла за кроватью, куда его отбросило, и поднимал опрокинувшееся кресло. Он моментально пришел в себя и с нетактичным любопытством спросил:

– У тебя ничего не болит потом?

– Сейчас уже не болит, – ответила Саша.

Ни красного тумана, ни боли в спине она не ощущала. Девять ее лисьих хвостов быстро и ловко втянулись и спрятались.

– Извини, тебе, братец, пора. Уже поздно, неприлично и все такое. Нам завтра на практику.

Ши поклонился, как в фильмах про кунг-фу, и вышел, мечтательно улыбаясь. Его душа пела. Насвистывая, он вышел и отправился еще подкрепиться.

Саша, не раздеваясь, завалилась на кровать и стала ждать, когда в голове проявятся новые знания. Голова гудела, знания задерживались. Пока ждала – отрубилась.

Доконали ее чужой сон и мокрая поутру подушка. Саша была уверена, что видела чей-то чужой сон.

Глава 2

Почему Ларин выглядел хорошо, хотя его чуть не съели, а Васильева – напротив, не сияла солнышком, Саша не знала. Зато в ее голове накопилось достаточно наблюдений, что не только они с Лизкой выглядят усталыми с утра. Официантка клевала носом и засыпала на ходу. Девушка на ресепшен не одаривала улыбкой, а вяло пялилась в телевизор. Горничная толкала свою тележку по коридору, словно в киселе плыла.

Саша подумала было, что это ее лисье зрение опять выделывает фокусы со скоростью, но пар над кашей вился самым обычным образом, птицы в воздухе не зависали, а женщины без возраста, усевшиеся в тени на лавочке, чистили лук и вытирали руки об аляповатые штаны совершенно обычным манером. Их хорошо было видно из окна ресторана при гостинице. Были ли они какими-то особенно уставшими с утра, трудно было определить: их задубело-желтые от солнца и возраста плоские лица, широконосые, простые, под мелкими кудрями «химии», выглядели непроницаемой маской. Бабушки руками чистили лук, отрывая подсохшие перья и шелуху с землей от молоденькой светлой плоти головок, сбрасывали очистки в пакет у ног, чистый лук – в другой пакет. «На обед или на продажу», – подумала Саша.

Женщина помоложе, в широких шортах и футболке, с гулькой на голове, поставила пухлую ногу на бордюр, словно претендуя на европейскую манеру держаться, и громко выговаривала что-то катающейся тут же на трехколесном велосипеде малышке, тоже в шортах и яркой футболке. Стриженная, как все китайские дети, под гладкое каре до мочек[73], та не обращала внимания ни на окрики матери, ни на ворчание луковых бабушек и нарезала круги все дальше и дальше. Машин, кстати, на дороге этого сонного городка тоже практически не было. Но это не мешало луковым бабушкам поучать невестку. Саша была уверена, что там именно такая семейная иерархия.

И также она была уверена, что там сейчас начнется драка. Вот невестка уже уперла руки в пухлые бока, поглядывая на бабулек. Вот одна из них говорит что-то другой, хихикает. Вот девушка краснеет и отвечает совсем не почтительно. Вот вторая бабуля отвечает что-то первой, и та, не меняя выражения лица, запускает в товарку луковой шелухой. Пострадавшая с резвостью школьницы вцепляется в химические кудри сватьи. Девица в шортах разнять бабушек не пытается, а пускает в ход пинки. Женская драка одновременно мерзкая и комичная. Как и положено, тут же возникает кучка зрителей, тоже женщин, часть которых верещит, другие снимают на телефон, третьи наблюдают, скрестив руки на груди. А две благостные бабули и молодая мать выясняют отношения, таская друг друга за волосы, царапаясь и пинаясь. И никто не пытается призвать их к порядку, никто не пробует разнять дерущихся прямо на центральной улице.

Дикая сцена казалась Саше еще более дикой, потому что она видела: над толпой женщин, в воздухе над их головами, сгущается темное хвостатое пятно наподобие запятой. Хвост запятой закручивался вокруг толпы, а тело ее все разрасталось, темнело, набухало по мере того, как подходили новые зеваки. Подходили и не шли мимо, а вливались в темную круговерть, и Саша подумала, что те трое друг друга поубивают и надо бы что-то сделать, но силы нашлись только для того, чтобы дотянуться до чашки с чаем и сделать – глоток.

– Сестричка, привет! Как ты, голодная?

Традиционный для Китая вопрос заиграл новыми смыслами. Еще бы, задавал его Ши! Алекс плюхнулся напротив Саши за столик и посмотрел на нее с нежностью, с заботой, как китайские парни смотрят на потенциальных невест. Покормить – значит показать свою состоятельность, свою силу и так далее…

Кислицкая посмотрела на него искоса, как вчера на автобусной остановке велела ей Лиза. За столиком напротив нее сидел Ши Алекс и шевелил лисьими ушами. Ему шли эти уши. Саша не смогла сдержать улыбку. Конечно, при прямом взгляде лисьи уши исчезли.

– Я рад, что ты улыбаешься, – тоже довольно улыбнулся Алекс. – Уже позавтракала? Но выглядишь голодной. Я вот сыт, и мне хорошо. – Он погладил себя по животу и проследил за ее взглядом в окно. Кивнул. Он тоже видел кляксу. – Инь очень сытная, ага. И тут ее много накопилось – словно я на одном из бессмертных островов пью эликсир жизни.

Саша переводила взгляд то на растущую кляксу, то на братца Ши. Тот понял: клякса инь ей не видится чем-то приятным.

– Это мерзко, – в конце концов сказала Кислицкая. – Это ненормально. И ненормально пользоваться несчастьем других.

– Глупости, сестренка! Да, тут нет баланса, нет гармонии инь-ян по какой-то причине. Нет гармонии – есть вот такие вот срывы. Но я назвал бы это «показатель наличия ресурса», как определенный вид растений показывает, что в данной местности определенная почва и определенные звери водятся.

– Мужчин нет, женщины бесятся, – буркнула Саша.

– Да, в данном случае так, – поддержал ее мысль братец и жестом подозвал официантку.

Сон и усталость мгновенно слетели с девушки. Ши одарил ее улыбкой и заказом:

– Жареный тофу и солнечные яйца[74] мне, красавица. И… – вопросительно глянул на Сашу.

Та мотнула головой отрицательно.

– И все.

Алекс сразу же забыл об официантке. Та же засияла и умчалась, словно ее поцеловал айдол.

– И если создатель неба и земли заложил здесь ресурс, надо его разрабатывать. Добывать и использовать. Поверь, девушкам только приятно, когда я с ними.

– Видела я, как это приятно, когда из тебя выедают силы. – Саша поджала губы.

– А если не выедать, будет вот как там, на площади, – качнул подбородком в сторону кляксы Ши.

Контрастом к происходящему за стеклом подплыла улыбающаяся девушка с заказом и кокетливо глянула на Алекса. Он подмигнул ей, та зарделась, но тут же напустила на себя серьезный вид, поджала губки и ушла.

– Я тут чувствую себя как на банкете. Хотя я и раньше не голодал.

Ши с удовольствием принялся за тофу. Рвавшие друг на дружке волосы и одежду женщины устали и разошлись, как боксеры на ринге. А в кляксу все затягивало и затягивало новые потоки. Виновницы, запыхавшись, прекратили драться, но язык за зубами держать не собирались. О, в словесной драке поучаствовать мало кто откажется, и вот уже новые лица разбиваются в кровь.

– Дамы подерутся, и в хаосе большого инь родится новый ян. Такой маленький. Женщины всегда так успокаиваются. – Ши с аппетитом завтракал. – Помнишь эмблему инь-ян? Вот она в действии.

И правда, в кляксе зарделся белый отблеск, словно кто-то сверкнул вспышкой телефона. Он разрезал сгусток, но был еще слишком мал, чтобы прекратить это безобразное действо. Как же это прекратить? Как?

– Ой, сестренка, вижу, ты не находишь покоя. Ладно, смотри, как хорошо быть мужчиной, и завидуй!

С этими словами Алекс встал, подошел к Ларину, любезничавшему с Лизой за другим столиком, и потом они вдвоем вышли на улицу.

Кислицкая не верила своим глазам. Она ожидала чего угодно, но не этого – парни просто прошли мимо свары в соседний магазинчик, там купили минералки и прошли обратно. Ши что-то крикнул женщинам и показал рукой за дом. Тут же зачинщицы, все три, расталкивая локтями толпу, поковыляли в ту сторону. Ковыляли с разной степенью разбитости, переругиваясь, но уверенно.

Лишенный ядра конфликт еще побурлил и погас. Участницы расходились, вытирая носы и руки салфетками, некоторые надели маски. Отличная штука – сохраняет от загара и прячет следы царапин на лице.

«Все равно это неправильно и странно: в лесном районе Китая городок из одних женщин, которые еще и дерутся между собой от переизбытка инь, но никуда не уезжают, словно их что-то держит, – рассуждала Кислицкая. – При этом на ферме, где мы были вчера, работают только мужчины. И дети просят меня спасти их братиков. Я слишком погружена в эту историю, мне нужно поговорить с кем-то со стороны. С кем?

С Васильевой? Нет, не подходит, она непонятно кто и тоже в истории по самые уши. С братцем Ши? Он не видит ничего странного. С Лариным? Для него история будет вообще бредом. Да и про ферму еще мало что известно. Надо разузнать подробнее, поговорить с персоналом. И Васильева мне в помощь: какой китаец устоит перед блондинкой?!»

Решившись предложить Лизе участие, Саша пересела к однокурснице.

Та подняла на нее глаза и спросила:

– Преподаватель Ли вчера не спрашивал про меня?

– А должен был? – удивилась Саша.

Вопрос рубанул сознание. Вопрос и спокойствие, с которым он был произнесен. Столько всего было вчера, а Васильева как будто и не делала волшебных фигур ладонями, не слушала Сашиных признаний и не выпивала Антона.

Про базу придется узнавать самой.

Глава 3

Можно было бы сказать, что все удачно складывается в этот день, если бы то, что Саша увидела, не пробрало ее до дрожи, до боли в горле, до спазма в животе. До вопроса: «Зачем мне все это надо?!» До ответа: «Меня это не касается!»

Учеба за границей, практика на передовом оборудовании – нет, не так себе представляешь эти полгода, когда собираешь чемоданы. Даже если ты не из золотой молодежи, даже если внутренне готов работать и знаешь, что туризм и эмиграция – разные вещи, даже если сто раз читал про разницу менталитетов и «пластиковую» картинку, «мягкую силу» и «агентов влияния», все равно втайне надеешься, что заграничная жизнь – это увеселительный круиз, квест с легкими заданиями, придуманными, чтобы не скучать, чтобы было о чем рассказать по возвращении или в соцсетях фоточки запостить.

Но лисья ферма в лесистых сопках Маньчжурии – точно не повод для хайповых публикаций.

«Я уже хочу это забыть», – осознала Кислицкая, когда нашла в себе силы отвернуться от выгоревшего красного павильона.

От грязного бетонного остова разило мочой и гарью. Поврежденный пожаром павильон стоял как гнилой зуб во рту – в углу зоны «Би», недалеко от забора. Вокруг не было ничего живого – все только мертвое: жухлая трава и вырванные с корнем кусты вокруг, брошенные как попало, чтобы умирать. Очень походило увиденное на развороченную десну. И так же, как от дыры в десне, от этого фантомного, уже вырванного, несуществующего зуба кругами расходилась дергающая боль. Саша чувствовала ее, чувствовала эту запертую боль и страх. Казалось, что она и стоны слышит. Точнее, не стоны, а подвывание. Если это называется «память места», то она сейчас разрывала ей сознание, а красный туман где-то внутри черепа набухал воспаленными лимфоузлами. Еще чуть-чуть – и он прорвется…

Усилием воли Саша заставила себя отвести взгляд и осмотреться, чтобы отвлечься от страшного пожарища.

Нелюдимые работники в красных комбинезонах собирали увядшую уже растительность, складывали ее в тачки и увозили. Все они были моложавыми, высокими, стройными, но вялыми, таких редко увидишь занятыми физической работой. Когда родители спят и видят единственное чадо офисным работником в большом городе, обнаружить тут, в глуши, красавчиков с длинными пальцами, массово занимающихся прополкой, как минимум странно. И еще они никак не реагировали на хорошенькую практикантку, забредшую типа невзначай на территорию, куда нельзя забредать. «Если бывают на свете прекрасные зомби, то я сейчас на них смотрю», – решила Кислицкая.

Да и сам павильон – обугленные столбы с полопавшимися волокнами, словно расчерченные пламенем на неаккуратные клетки, поддерживавшие частично обрушенную крышу.

«Зачем они здесь, ведь здание бетонное?» – не в тему сама себя спросила Саша. Над входом висела глиняная табличка с незнакомым иероглифом, наверное, древнекитайским. Кислицкая посмотрела на крашенный прямо по бетону, а потому облезший павильон – такие же таблички с тем же знаком размещались над каждым окном. Она различала отдельные графемы, но в понятие они не складывались, более того, чем больше она пыталась понять, вертя смысл и так, и эдак, тем меньше в них было смысла и начинала кружиться голова. В конце концов она сдалась и решила просто спросить у кого-нибудь из местных рабочих.

Изысканные зомби с механическим однообразием повторяли движения: по проторенной колее они везли увядшую траву к сгоревшему красному павильону, стряхивали прямо там, у стен, и возвращались по непрерывающейся тропе за новой порцией где-то за бетонными блоками. Красивые заводные куклы – только не танцуют, а толкают тачки. Большие тачки, в которых уместится пятилетний ребенок. «Красные муравьи» бегают по дорожкам с добычей для муравьиной кучи. Прямое сравнение с муравьиной кучей само напрашивалось, ведь травяной холм все рос и рос. Стебли толщиной с палец и охапки тонкой травы, шиповник вперемешку с мышиным горошком и зверобоем, смятые, сломанные, безвольно трясущиеся или коряво засохшие, с выдранными лохматыми волокнами или с комьями земли у корней, похожих на глистов, завалили гнилостный павильон уже почти по окна. И ни слова, ни шутки, ни минуты на отдых. Мерные ровные красивые шаги, точные изящные движения.

Саша подошла поближе, чтобы спросить про иероглиф. Ближайший «красный муравей» как раз сбросил свою порцию груза в общую кучу и повернул голову. Кислицкая заметила: вместе с травой из тачки вывалилось что-то темное, склизкое, какой-то кусок мяса, кажется.

На Сашу посмотрел молодой мужчина лет тридцати на вид. Узкое лицо, широкие брови, высокий нос, большие глаза, чистая кожа и красный шрам на месте, где должны бы быть четко очерченные губы. Чешуя отслаивающейся кожи, белые, бурые, темные пятна покрывали подбородок. Струпья – кажется, это называется так – пульсировали и вдруг растянулись в стороны. Лицо словно начало трескаться, расползаться, и тут же брови сложились домиком и округлились глаза. Из них брызнули слезы. Саша отшатнулась. «Ему больно!» – поняла она. Мужчина замотал головой и вернулся в строй, чтобы продолжить чуть не прервавшийся было караван с травяным мусором. Из следующей тачки вместе с травой, теперь Саша видела это отчетливо, вывалилась и какая-то тушка.

Кислицкая попятилась: еще минуту она посмотрит на этот немой муравейник и заскулит!

– Эй, тебе нельзя здесь быть! Уходи! – закричал подскочивший сзади работник в буром комбинезоне.

Живой, вредный, лысый, горластый, пахнущий чесноком и маласянем. Саша испытала что-то вроде благодарности – вывел ее из ступора своей грубостью. Хвала небесам за горластых сторожей!

– Извините, извините, – забормотала она в притворном смущении.

Раньше бы она и правда смутилась, а сейчас кинула на него кокетливый взгляд и «попала». Охранник продолжал напускать на себя суровый вид, но это был уже не тот суровый вид.

– Я заблудилась, тут все так сложно. Не покажете, куда мне идти?

Классическое поведение девы в беде плюс новая лисья природа – и вот суровый рыцарь с сияющей лысиной (замена блестящим доспехам) уже провожает ее к выходу и сам пытается завести разговор:

– Ты откуда? Раньше не видел тебя. Ты из Джагдачи? Из Хэйлунцзян[75]?

– Из Сычуань[76], – врет Кислицкая и так кстати краснеет, подкидывая тему для разговора и набивая себе цену как потенциальная невеста. – Приехала на практику, но моя напарница куда-то тоже потерялась. Если увидите тут красивую иностранку, тоже выведите ее из этих строений, пожалуйста. Она мало что знает. Еще испугается этих странных работников!

– Да ничего они ей не сделают, – бросает охранник с интонацией явного превосходства. – Они у нас смирные, перевоспитанные! – Он смеется.

Конечно, Саша тоже смеется. Любая хули-цзин может вскружить голову любому мужчине, если он не даос[77] и не студент. Этот точно не студент, и где вы видели даосов в Китае XXI века?!

Кислицкая поймала себя на совершенно не свойственных ей мыслях и внезапно всплывших из ниоткуда знаниях с умениями. Приняла их так спокойно, что стало тут же ясно: вот оно – то, о чем говорил Алекс вчера вечером, само уложилось. И вот так же сам собой, непроизвольно и безотчетно, как взмах ресниц, невидимый лисий хвост пощекотал шею мужчины. Сашин хвост. Боли не было, зато сил стало больше.

Работник еще больше приосанился. Кислицкой вспомнился Чжу Бацзе[78] почему-то. Но она согласна была потерпеть спутника дополнительные двести метров по пересеченной местности лесной лисофермы, лишь бы он побольше рассказал об этом странном месте.

Не успел.

Запущенная лесная территория внезапно закончилась. Был-был непричесанный подлесок, а потом резко бетонная плита и дальше плац, залитый солнцем, бетонные бараки в ряд и цветы в бетонных же вазонах. На границе палящего зноя и зеленой прохлады – табличка «Проход только для сотрудников!». Несотрудникам положено быть всегда на виду. Грузовик в центре площадки, и в кузове у него большой топиарий – девятихвостая лиса.

Бурые комбинезоны командуют, «красные муравьи» выполняют. Высокий статный мужчина наблюдает за разгрузкой. Руки в карманах светлых брюк, белоснежная тенниска подчеркивает хорошо развитые плечи. Слишком брутален для китайских молодежных стандартов. Прекрасен для всех остальных.

Рядом с ним двое – и ростом пониже, и статью пожиже, но руки на груди скрестили тоже как начальники. Саша пригляделась и узнала: братья Фан, студенты с младшего курса! И преподаватель Ли!

Все трое словно почувствовали ее взгляд и обернулись. Еще предстояло подняться на бетонную площадку из лесного полумрака, еще нельзя было разглядеть с точностью, кто там стоит в тени, но они обернулись. Ли – первый, братья Фан по очереди за ним. Преподаватель помахал, приглашая. Совсем по-звериному волоски на холке у Саши стали дыбом. Ноги уже напружинились, чтобы резко метнуться в сторону и бегом, бегом отсюда, спасаться! Рыжей молнией! Диким зверем! Но она задавила в себе лису и шагнула на серый солнечный плац. Чжу Бацзе пошел за ней, отрезая путь назад.

Солнце нещадно палило, раскаляя бетон и воздух. Их тени бурыми шлейфами волочились по нагревающемуся бетону. Скоро они уменьшатся, словно ужарятся на раскаленной сковороде.

– Александра, давно вас ждем, – приветствовал ее Ли по-русски, когда Кислицкая подошла на расстояние спокойного голоса. – Рад, что вы нашлись – И повторил: – Давно вас ждал.

Он улыбнулся своей загадочной восточной улыбкой. Настолько загадочной, что у Саши снова холодок побежал по спине, совсем как тогда, когда они познакомились, благодаря лисенку Лаки и стае собак.

– У нас сегодня по плану практических занятий лаборатория и забойный цех. Пойдемте. Студентка Васильева сейчас тоже подойдет.

Чжу Бацзе наступил на Сашину тень сзади, а братья Фан взяли ее «в коробочку», улыбнувшись по-собачьи, одними клыками. Только сейчас Кислицкая заметила, что тень ее имеет девять хвостов, и у нее снова заныла спина.

Лису схватили за хвост.

Глава 4

– Длуга, длуга, капитана! Выставай да! Пола ехыадь! – барабанили в дверь.

Барабанил Ши Алекс, дверь вела в комнату Антона Ларина.

– Ши, какого черта ты орешь, стучишь и коверкаешь мой великий и могучий русский язык?

Ларин и не спал вовсе. Он лежал на кровати, пялился в потолок, прислушивался к гулкой пустоте за грудиной и надеялся, что ничего не будет. Что не придется, что обойдется… Трусил, наверное. Трусил и утешал себя тем, что он большой и сильный пацан даже для русского. Что шаолиньские мастера боевых искусств – в Шаолине, а тут – шпана и девки одни. Что, в конце концов, это спасение от тоски в жопе мира, и девчонки тоже будут благодарны, наверное, а институт – да пошел он, этот тоскливый институт!

Полчаса назад он вызывал «Ди-Ди Такси», чтобы уехать. Потом отменил заказ.

Утром Антон спокойно себе завтракал, когда сначала к нему притулилась Лизка Васильева. Подсела с порцией жидкой кашки и паровыми пампушками, спросив: «Можно?» – и то только для приличия. Антону, конечно, было все равно, но приятно. Все так же не склонный к рефлексии и интроспекции, он тем не менее помнил и про харбинский поцелуй в Парке Сталина на набережной Сунгари, и про разговор о лисах-оборотнях, и про Анимешку Кислицкую как носителя этой породы, и вроде как даже что-то ему сегодня снилось похожее, но это не точно. Точно только, что Васильева была из тех девчонок, на которых и смотреть приятно, и поговорить с которыми не стыдно, и молчать не тяжко.

Молчали, пока Лизка с аппетитом уплетала свой завтрак, хотя обычно она пила кофе и только, насколько он помнил. Ну да ладно, мало ли, да и кофе в Китае… специфический, уж лучше пампушки.

– Лизка, а ты мне, кажется, снилась сегодня: ты хотела меня съесть, но не смогла, – сказал зачем-то Антон и смутился.

Знал же, что девчонки про парней думают простые вещи: либо прикольный, либо придурок. Назвался прикольным, так прикалывайся до конца.

– Уж я бы смогла, если б захотела, – хихикнула Лизка и впилась зубками в пампушку.

Где та манерная девица, которую он знал в России?!

– А что-нибудь еще снилось? – спросила она с набитым ртом. – Что приехал твой дружочек Ши Алекс и милуется с Анимешкой? Такой сон – в руку, вон они.

Да, Ши и Кислицкая сидели и разговаривали у окна. Очень похожие друг на друга. Ларин не сомневался, что там никого не было еще пять минут назад. Как они проскочили?

Да и пофиг, Антон им не сторож! Хотя внутри царапнуло.

Потом Алекс сам подошел. Протянул руку, обдал своим китайским радушием, обаял обаянием, поклонился Лизке и спросил у нее разрешения забрать Антона на несколько минут. Та благосклонно кивнула.

– Я не понял, как ты тут очутился, братан, – рассмеялся Ларин. – Слушай, я так заскучал в этом бабьем городишке, что мне вообще-то все равно, если честно.

Знал бы, что будет дальше, может, и не пошел бы. Но все мы крепки задним умом, а сейчас приходится решать насущные проблемы. Сейчас, например, это: «Держать слово или свалить – как надо сделать?»

Мажором Ларин не был, откровенной гопотой тоже, обычный такой парнишка из семьи с достатком чуть выше среднего. Юноша с принципами из правильных книг, программ и каналов «Ютьюба», обточенных о правду жизни в школе, за школой, в холлах супермаркетов, и на «пойдем выйдем» тоже. Потому, когда друг Алекс, сначала разогнавший кучу дерущихся баб словами «Там девочка упала с велосипеда!», заглянул ему в глаза и сказал: «Друг лаовай, нужна твоя помощь!» – Антон подавил в себе смущение и, отхлебнув минералки, купленной Ши, спросил: «Какая?» Надеялся, что это будет про любовь или про бизнес.

Конечно, он согласился не сразу. Он предупредил, что один не пойдет. Он сказал, что давно усвоил: иностранец всегда виноватее аборигена. Он рыкнул, что сказки отдельно, а драка отдельно. Он потребовал бумагу, что в случае увечья Ши и его семья обязуются выплачивать компенсацию пострадавшей стороне. Он видел, что Алекс вот именно этого хода не ожидал, и ему стало стыдно. Но бумагу взял и сказал, что согласен. Потом залпом допил минералку, выслушал план и ушел к себе в номер.

И вот сейчас Ши стоял с пакетом на пороге комнаты. В пакете, Ларин видел, был красный комбинезон.

– Только ради нашей пацанской дружбы, – сказал Антон, но пожалел, что сказал, и порадовался, что Алекс не понял двусмысленности фразы. – Все, погнали.

Глава 5

Ничто так не обманчиво, как упаковка в Китае. В огромной красной коробке могут лежать три вафли, а жемчужное ожерелье окажется завернутым просто в тонкую бумагу. Сюрприз так сюрприз! Вот и здесь, в бетонных стенах длинных бараков, где окна – бойницы под потолком, затянутые сеткой рабицей поверх стеклопакетов, может оказаться хай-тек лаборатория или заляпанные кафельные стены – никогда не угадаешь, пока не зайдешь.

Саше пришлось зайти.

Вокруг был пластик. Стены – пластиковые панели, потолок – подвесные квадраты, пол – твердый пластик. Шаги звучат цокотом когтей. Самого пола Кислицкая не видела – красный туман стелился по щиколотку. В ее глазах или он действительно покрывал пол – зыбкость сознания мешала сосредоточиться, разобрать, где морок, где пластик, а где окуривание серой, как средством дезинфекции. Лампы дневного света придавали коже нездоровую бледность, а бледности – мертвенность. Свет от них падал то справа, то слева, перетекал по лицам и фигурам, не останавливаясь нигде. Ли в этом освещении выглядел запредельно – уровень «маг»: нельзя не идти за ним, и не бояться его тоже нельзя.

Повороты, залы, лестницы – может, это все и было, может, это все и стоило запоминать, выстраивать в голове план зданий и коммуникаций, но Саша не могла. Она не была готова оказаться в плену, она не видела пола, она пропускала комнаты-витрины с прозрачными перегородками, не считая. Сердце внутри колотилось о ребра, так же сильно желая выбраться, как она сама хотела сбежать. В висках стучало, ноги то подкашивались, то становились жесткими, несгибаемыми. Ее путь был уже по колено залит красным туманом, тем самым, какой заливал ей в детстве глаза и отрубал память.

Она хотела бы выпустить лису, ту, чью силу раскрыла в себе вчера ночью, и гори оно все здесь огнем, но хвосты!.. Ее девять хвостов кто-то крепко и больно держал, не давая раскрыться. Она чувствовала, каждый шаг пульсировал фантомной болью. Она понимала: тут знают про ее хвосты даже больше, чем она сама про них знает.

«Лампы!» – догадалась она после очередного поворота. Лампы, вмонтированные в потолок, расположены особым образом. Тень пленника обязательно оказывалась под ногами у кого-то из конвоиров. А то и все четверо топтали ее девять могучих хвостов. Древние легенды оказалось просто нейтрализовать с помощью современных технологий – достаточно лишь добавить электричества.

Лисы приходят ночью, в темноте швыряются предметами, шалят и строят козни людям, сидящим над книгами при свете свечи или лучины, когда вокруг тьма. Во тьме не найти тени. Не обездвижить волшебный лисий хвост. Убери темноту – и расстановка сил меняется.

Преподаватель Ли резко остановился у одной из прозрачных перегородок. Красный туман клубился у его ног, пытался подняться выше. Ах, если бы охрана на мгновение отступила, волна Сашиной силы захлестнула бы багровой волной и смыла бы тут все! Разящие хвосты, как бич, разметали бы эту тюрьму! Подробностей Кислицкая не представляла, но туман в глазах поднялся чуть выше, выгибаясь синусоидой у фигуры врага. Но хозяйке силы не хватало сил…

Ли взирал на то, что происходит за прозрачной стеной. Именно взирал – как хозяин.

– Целью производственной практики является проверка знаний, полученных студентами, в реальном деле. Вы учитесь в Северном Лесном университете на факультете охотоведения и должны все знать о лесных животных. Об их привычках, строении, ценности для народного хозяйства. – Ли говорил спокойно, как на лекции. Не глядел на Александру. – О сроках и способах заготовки пушнины. О важности обновления генофонда для улучшения качества меха на зверофермах. Например, о том, как важно поставлять свежий генетический материал – особей мужского и женского пола.

Тут он посмотрел на Сашу, и ей стало мерзко. «Страшно» и «не по себе» – эти эпитеты не годились. Просто она услышала, что происходит за перегородкой. Она услышала тот особый род дыхания, который описывают в «Цветах сливы в золотой вазе» и который давно стал поводом для скабрезных разговоров у прыщавых юнцов и тех, кто ими остается в любом возрасте.

Ли продолжал:

– Джагдачи – это большой запас такого материала, как вы, наверное, заметили с подругой.

Если честно, Саше и в голову это не приходило. Странность затерянного в лесах картонного городка, где жили только женщины, и странность зверофермы, где работали только мужчины, она пыталась объяснить себе, но не смогла и просто приняла как данность. Данность гротескную, вывернутую, нетипичную для страны с дефицитом невест, но Кислицкой и без этого было что обдумывать.

– Безотходное производство – когда в работу идут даже отходы, – это прекрасно. – Ли смотрел на нее, а ее тюремщики (она сейчас отчетливо это чувствовала, даже не видя) ухмылялись. – Годы голода научили всех нас ценить ресурсы, не правда ли?

Саша зажмурилась, когда проходила мимо той части прозрачной стены лаборатории. Жмурилась она, пока обостренный слух не перестал различать шорох трущейся плоти. Она заставила себя слушать другие звуки, хотя бы цоканье, в которое превратились их шаги. И когда смогла вынырнуть из волны отвращения, ее снова дернули.

– Не жмурься, уважаемая, если не хочешь, чтобы тебе прицепили прищепки на веки, – сказал лысый.

Она уловила в его голосе даже оттенок почтения.

– Открой глаза! – рявкнул кто-то из братьев-близнецов, и его голос был похож на ворчание пса, грызущего кость.

– Будь с ней повежливее, – осадил его голос преподавателя Ли Чжана – конечно, он был тут главный. – Она годится тебе в прабабки. Да, бабушка Ен Ху?

Что? От неожиданности Саша округлила глаза: «Она? В прабабки?»

– Она, учитель? Не та беловолосая?

«Васильева? Неужели?» В открытые глаза ей тут же ударил мертвый свет, и проявилась картина из бредовых малобюджетных фильмов о чокнутых ученых и суперменах.

В зале белого пластика к белому косому кресту ремнями был пристегнут человек. Ремни держали его тело так, что хоть шкуру снимай, а на лице виднелось что-то похожее на уздечку с загубником из проводов. Сбруя из проводов обвивала тело и ниже пояса. Пахло озоном и страхом. Пищали датчики. И, разумеется, в углу был рубильник, и держался за рубильник кто-то в белом – в пластиковом противочумном костюме: шлем-ведро на голове, швы по всему белому клеенчатому комбинезону проклеены красным. Увидев делегацию, безумный ученый в костюме поклонился. Ли ответил легким кивком.

Крестов было несколько, как видела Саша. А человек-жертва ведь был жив и страдал! Сдавленная кожа выпирала пузырями, губы распирало, как от укуса пчелы, из глаз катились слезы. «Спаси меня! Помоги мне!» – читалось в его глазах. В голове у Кислицкой стало пусто и звонко.

– Чтобы не повредить мех, пушных зверей на зверофермах убивают током. Электроды вставляют в пасть и в задний проход. Мех не страдает. Экстерьер сохраняется. И я подумал, что если поэкспериментировать с мощностью разряда, то можно и другие органы не портить. Ведь лечили же душевнобольных и гомосексуалистов в семидесятых электрошоком. А чем твой род, бабушка, отличается от душевнобольных? – Ли Чжан совсем по-злодейски засмеялся. Карикатурно, бравурно, не по-настоящему.

«Тут все не по-настоящему! Это бред тут все! Сейчас я потеряю контроль и упаду в обморок, а хвост сделает все остальное!» – задыхалась от абсурда Саша.

Но ничего не исчезало, а красный туман по-прежнему не поднимался выше колен. Зато датчики приборов в зале истязаний, или как там они его называли – в забойном цеху, запищали активнее. И это стало вдруг вдохновляющим, как школьный звонок с тяжкой контрольной.

– Лиза! Васильева! Ты здесь?! – завизжала Саша. – Вы не смеете! Я и она граждане другой страны! Нас будут искать! Я оставила родителям все данные!

– И кто же твои родители? – поднял бровь Ли. – Мне всегда было интересно, у каких родителей появляются такие вот выродки, как ты или как я?

Он щелкнул пальцами.

Саша сжалась: должна же последовать боль от удара. Злодей должен залепить ей пощечину, ударить под дых, дать в челюсть…

Но удара не было. Зато боль взвилась горячей спицей в позвоночник. Ее словно пнули в зад. Хвосты, ее зажатые хвосты!

Никто не отозвался на ее визг. Ни словами, ни в лисьи уши.

«Да я просто могу столкнуть их с моих девяти хвостов! Почему я сразу не догадалась?! Я же раздавлена, испугана, я же беспомощна, ведь так они думают?! Я же должна дрожать и плакать. Повиснуть на руках, припасть к земле, что там еще девы в беде делают… Но у меня же реакция и скорость лисы, а не девы! Мои руки и ноги свободны. У меня же легкая голова. Вот сейчас, вот раз, два, три…»

– Лиза! Отзовись!

Писк приборов усиливался. Писк приборов перешел в пульсацию. Писк приборов слился в вибрирующий крик. Свет заморгал, и Саша двинула локтем в бок ближайшему охраннику. И вырвала тень своего хвоста! Сама, специально!

Красный туман брызнул и залил глаза изнутри.

– Дура! – последнее, что услышала Кислицкая.

Глава 6

Глупо думать, что все получится с первого раза, если до сих пор ни у кого не получалось. Не получалось же, раз тут по-прежнему бродят самые прекрасные зомби мира, каждый из которых как айдол К-pop. Бродят по линеечке и разгружают машины молча, хотя тут даже охраны нет. Или есть?

Но если не думать, если не пробовать, то точно ведь ничего не получится. Останется только синдром выученной беспомощности, и «они» победили. Не особенно важно кто, важно, что победили. В блоке «Ро» в отряде 731[79] был только один бунт за десять лет существования. В Собиборе[80] тоже было только одно восстание.

Мама с папой говорили: «Давай сдачи».

Пафосно все звучит. А голова болит, и спина отваливается.

«Я тихая маленькая девочка, я заблудилась в лесу. Я маленькая лисичка, я бежала от огня. Я потерялась. Где все мои?

Я ничего не помню. Я помню только ничего, и оно красное.

Я боюсь открыть глаза. Еще чуть-чуть посижу здесь, в темноте, в своих жмурках.

Папа с мамой говорят: „Не возвращайся. Ищи своих. Мы любим тебя“.

Я спрячусь в красном тумане. Я обернусь своим хвостом. И вторым, и третьим, и девятым. Я посижу здесь еще чуть-чуть.

Учителя говорили, что наше поколение разучилось думать. Нас легко обмануть, если говорить убежденно и с чувством. Мне просто некогда думать, мне надо бежать, но чувствовать я могу. Говорить не могу, очень больно – вдруг не поймут. Но я могу чуять. Что такое чуять? Если я смогу объяснить, значит, это не чуйка. Но я почуяла тебя, братик. Ты здесь. Ты меня чуешь?

Братик, сестричка, все, кто здесь есть, если вы меня чуете – вытащите меня! Меня и все мои девять придавленных хвостов!»

Кто-то хлопает ее по щекам. Кто-то дергает ее за хвост.

Кто-то гладит ее по волосам и… лижет в нос и дурно пахнет!!! Фу!

– Никогда так не делай! – дернулась она и отпихнула лизуна.

– Кислицкая, ты бешеная, у меня теперь все волосы будут нашатырем пахнуть!

Лизкин вредный голос. Как она счастлива его слышать!

– Сестричка, ты самая смелая лиса, которая мне встречалась! Признавайся, в чем секрет? Лисы не воины, а плуты и любовники… – А это братик!

– Меня воспитывали в стране боевой нации, правда, я медленно училась.

Саша все еще не решалась открыть глаза. Голова гудела, отваливалась вся нижняя часть тела, как будто она снова переживала свои первые критические дни и дни после кросса одновременно, и очень хотелось есть. И воняло жженым пластиком.

– А что я сделала? Я что-то сломала? Я плохо поступила?

– Нет, блин, все счастливы!

Это Антон Ларин. А он тут откуда?

На его словах она все-таки решилась посмотреть, что сломала в этот раз.

Глава 7

Чем все закончилось по версии Антона Ларина

Версия, рассказанная им самим в баре «Пешеход» города Харбин в последний день летней практики

В этом «ведре» нечем было дышать, стекла запотевали, и было плохо видно. Но, как Сашка дернулась и локтем врезала чмырю, я увидел, конечно. И понял – пора. Знаете, в кино обычно говорят: «Я подам сигнал», «Жди сигнал» – и не говорят какой. Типа сам поймешь. Ну, я понял как смог.

Я отшвырнул шлем сразу, как дернул рубильник, – свет погас, а им только того и надо было, оказывается.

Сейчас я уже могу примерно вспомнить, что за чем было. Тогда-то я просто участвовал. В драке ты действуешь по ситуации, а не так, как представлялось заранее. Я вообще подписался, до конца не веря, что все серьезно. Наверно, разобраться хотел, кто мне все-таки этот Алекс Ши. А тут такой случай, типа проверка боем.

Короче, когда я вырубил свет в долбанутом пыточном зале, аварийное освещение сработало через несколько секунд, но им – хватило.

Анимешка засветилась вся, из-под ног у нее выпростались лучи света, что ли. Как щупальца или как хвосты. Или нет, скорее лепестки. Три, как раз с той стороны, где стоял охранник, которого она оттолкнула. Стало видно, что у нее еще эти лепестки есть, только на них амбалы-недоделки стоят. Стояли. Свободными тремя Сашка дернула, как хлыстами, и подсекла тех, кто стоял.

Рассказывать долго, а происходило все быстро. Мозг только отмечал: я внутри аниме. Я не люблю сопливое аниме. Но изнутри все по-другому.

Ши тоже засветился, и тоже из него полезли лучи. Ремни сами собой расстегнулись. Он соскочил с той белой штуки и рванул к девчонке. Я вообще не понимаю, зачем он меня звал, если сам все мог!

Она повисла в воздухе. Невысоко, не под потолком, так, в нескольких сантиметрах от пола. На фоне своих хвостов или лепестков, что там выросло. И вид у нее был дикий, крутой. То, чего Сашке не хватало все время, – вот этой вот дикости, смелости вместо ее затюканности. Я бы влюбился, если бы было до того.

Те трое, которых она разметала, уже очухались. Лысый тряс головой и бычился, тощие, как гончие, быстро вскочили на ноги, и тот, что повыше, первым рванул на меня. За ним второй. Сразу же упала защитная решетка на двери – выхода из пыточной не стало.

Красный аварийный свет замигал, бил по глазам. Вспышка – темнота, вспышка – темнота. Глаз выхватывает только части тел, тревожные фигуры, и каждый раз они разные, в разных местах.

Я заметил, как лысый кинулся к Сашке и повис у нее на ногах.

– Свет, скорее! Тень! Наступите им на тень! И бейте в голову обоих! – заорал из угла препод Ли.

Вспышка – он в углу, вспышка – рядом с Сашкой, вспышка – залепил ей по лицу. Сашка дернула головой и словно потеряла сознание. Хвосты дергались, лупя лысого, а Кислицкая висела над полом тряпичной куклой.

– Не подпусти их к свету, друг Антон! – крикнул Ши и рванул к Анимешке прямо сквозь стекло, по дороге метнув хвостом в неприятелей что-то из аппаратуры.

Прибил одного, а я – к рубильнику.

Все когда-то да дрались, и я не тренер, чтобы расписать, что конкретно делал. Ну, типа с собаками дрался, почему-то так вспоминаю. Кидал чем попало, сломал этажерку и балясиной размахивал. Вроде бы. В мигающем свете помню оскал зубов и рычание, и запах звериный – псина или пот. Пока по носу не съездили, а я чем-то кому-то – по хребтине. Вой, крик, в руку зубами кто-то вцепился из этих двоих. Я лупил по нему и уклонялся от летящих в меня предметов. И лупил. Лупил, лупил…

Потом звон разбитого стекла – и все, моя миссия закончилась!

Ши пробил стекло и прыгнул вверх, к Сашке. Смешно, нелепо прыгнул, как зверек подпрыгивает на задних лапах, прыгнул и обнял. Свет, вспышка, черно-белый вихрь – и оба они как будто проснулись.

Не буду говорить банальности типа «черты лица их изменились». Нет, скорее разбился лед, пленка, в которую была замотана Сашка. Ши пробил ее, их хвосты соединились, изменили цвет, и все вокруг залило таким светом, что проводка стала плавиться. Реально запахло паленым, взорвались какие-то склянки даже у меня в пыточной. Я зажмурился, кто-то завизжал. Мысль вспыхнула: «Что взрывалось? Мы ж все уже разбили!»

Я посмотрел на них двоих тогда и осознал – да они же близнецы! Брат с сестрой! Как раньше не понял никто?! Да я их толком и не видел вдвоем. Только сегодня!

И меня отпустило. Все со мной нормально: заморочили голову эти близняшки-лисы. Или кто они там, а у меня все нормально, без модных девиаций!

Голова гудит, из носа кровь капает, саднит кожу, рука укушенная болит, а ты думаешь: «Я не гей». Отлично подрались, блин.

На двоих у этой парочки было девять хвостов. Не лепестков, а больших, объемных. Пушистых, горящих. Хвосты двигались на манер водорослей в воде. Колыхались. Сашка и Алекс – блин, имена у них тоже похожие, однако, – висели над полом, держась за руки. Эти двое из ларца, одинаковых с лица, смотрели на препода, и тот аж трясся.

– Убьем его? – сказал кто-то из них, не разжимая губ.

Слова просто зазвучали у меня в голове, словно подслушанный разговор.

Два моих противника в пыточной уже не сопротивлялись. Один лежал в отключке, другой забился в угол и там скулил, закрыв лицо руками.

– Зачем?

– Он замучил многих из нас. Это будет справедливо. Вспорем ему кожу на спине и выгрызем позвоночник, а потом у него на глазах отломим крестец, чтоб ни намека на хвост.

– Меня не мучил, я не буду его убивать. А ты один не сможешь.

– Нельзя позволить ему просто уйти. Я не для того тебя спасал, чтобы ты мной командовала. Его нужно наказать.

– Конечно. Нельзя позволить ему просто уйти. Выполним его заветное желание.

Ши Алекс расхохотался в ответ. Он хохотал все больше, все громче, от его хохота задрожали стены, посыпалась бетонная пыль сквозь швы в трескающихся панелях. Как пули, вылетали гвозди, гайки, шурупы, кнопки, скобы – все, что было металлическое вокруг.

Мы оказались типа под обстрелом шрапнели. Как я уцелел – понятия не имею. Могло же и прибить. Я бросился на пол и прикрыл голову руками. Кто не спрятался, я не виноват!

Грохот и смех стихли одновременно. Я еще выждал, потом приподнял голову.

Эти двое плыли сквозь туман к преподу, и Анимешка держала между ладоней светящийся шар размером с сердце. Детали трудно разглядеть, когда лежишь носом в пол, но вроде бы они вставили ему этот шар в грудную клетку.

Препод визжал и отбивался, а потом затих. Откуда-то из темного угла материализовалась Васильева. То, что казалось Васильевой. То, что я видел как Васильеву. Но на самом деле это такое же чувство, как знать, что решил задачу неправильно, как смотреть на написанное слово и понимать, что там есть ошибка, но не понимать, какая именно. Это существо искоса улыбнулось, поклонилось близнецам, присело перед преподом и заглянуло тому в лицо.

Он еще раз дернулся, потом неловко встал, опираясь на плечо Кислицкой. Словно не на своих ногах, сделал несколько шагов. Так ходят пьяные. И еще мой племяш так двигался, когда учился ходить: нетвердо, расставляя ноги, вперевалочку. У мелких это смешно, а здоровый дядька, шлепающий как младенец, – так себе зрелище. Но он шел и улыбался, и мне показалось, что сзади у него клубится пыльный столб. Он шел, и столб за ним шел.

Когда Ли вышел, я встал. И тут Анимешка грохнулась в обморок. Ну что за дела вообще?!

Чем все закончилось по версии Алекса Ши

Версия, которой он официально придерживался, когда его спрашивали те, кто в курсе

Послушание старшим – вот первейшая добродетель. Когда же старшие не говорят, что делать, делай все как учили или как привык. Ши всегда так жил, сколько себя помнил, а сколько именно – не считал. Эта людская привычка считать года нужна только для оформления людских документов в пределах человеческого понимания. Пусть цифры совпадают с образом и личина с цифрами, и живи себе, не попадайся.

Он и не попадался раньше. Но эта неделя встряхнула лисьего сына так, что он постарел на девять хвостов, наверное. И когда представилась возможность прийти в себя в благословенном городке одиноких женщин, он решил, что все вернулось на прежнее место. Как лис в курятнике, он не обжирался, а брал себе и девице в удовольствие: у одной – ее застойную лишнюю инь и джинсы, у другой – ци[81], мечты и джемпер… К утру он планировал отоспаться в кровати четвертой и поколдовать с ее мобильным телефоном, но к ней в номер пришла пятая, и Ши был не против. Грудастая блондинка европейской внешности кому угодно поможет расслабиться.

Она открыла дверь, встала на пороге, сияя белой кожей, и прищурилась. Как Ши это видел, он сам не понял, ведь свет из коридора бил ему в глаза, но она точно прищурилась, изучая парочку на смятых простынях.

– Заходи, раз пришла, будет веселее, – засмеялся Алекс, пьяный и разнеженный от удовольствия.

Гостья тряхнула волосами.

– Спасибо, что пригласил, а то б не зашла.

И она в два прыжка оказалась в кресле рядом с кроватью.

– Наелся?

И уже оказалась у окна, перепрыгнув неопрятное ложе страсти.

– Отдохнул?

И она уже у входа в ванную комнату.

– Пора собираться!

– Ловко, сестрица! – Алекс снова рассмеялся, но уже иначе.

А девушка у него под рукой отвернулась к окну и засопела. Конечно, утром она почти ничего и не вспомнит, эта официанточка из ресторанчика в отеле.

– Я тебе не сестрица. – Ночная гостья уже снова стояла у порога, томно накручивая на палец свой сияющий локон. – Твоя сестрица этажом выше. Надевай штаны и беги туда со всех лап! Быстрей, мне трудно держать два морока сразу. Быстрее, олух, перемещайся! И голова болеть не будет.

Она сделала ладонями жест их рода, переплетя пальцы и завернув ладони, и исчезла. Нежное цоканье коготков рассеялось так же, как ее запах. Запах фиалки. Черепная коробка взорвалась залпом боли, аж хрустнули зубы.

Ши понял, чертовка – кто-то из старших. Ясно. Надо идти, ибо послушание старшим – вот первейшая добродетель.

Реакция лисы в восемь раз быстрее реакции человека. А когда лиса спешит, то и вовсе в десять. Благо ночная пирушка озорного лисенка была удачной – голым бегать не пришлось: хвала тому, кто ввел в моду унисекс и андрогинность.

Ши не вспомнил сестру. Он не думал о ней, чтобы вспоминать. Но когда в равнодушном свете ламп отеля без историй он увидел себя и не себя одновременно, когда он зацепился глазами за свои черты на не своем, но очень похожем теле, то остолбенел. Он замер, как зверь, готовый броситься прочь и застывший от увиденного. Сбежишь – и будет то, что ты уже знаешь, останешься – неизвестно, что случится, но, может быть, оно будет новым или невероятным.

И он потянул носом воздух, и он чуть припал на коленях, и он обратился в слух, и он сделал шаг вперед, к сестренке, которую не вспоминал. И с каждым шагом с его головы точно сваливалась кожура боли. По кусочку, по осколочку, как будто кто-то счищал скорлупу с вареного яйца.

Ши в девичьем теле – новоявленная сестренка – была в шаге от еды, от силы, от веселья, от источника, от полного комплекта тех радостей, которые дает подпитка от обычного человека. В роли источника – тут Ши поморщился – был друг: Антон-лаовай. Не склонный глубоко и тонко анализировать чувства, Ши просто вспомнил, что чувствовал сам, когда сидел голодный в бетонной яме, а перед ним лежал кусок сырой печени. Антон сейчас был этой печенью. Выбор был прост и понятен. Последствия выбора тоже известны. Земная жизнь невозможна без страданий, не нужно много думать по этому поводу: кто-то – еда, кто-то ее ест. Но печалью наполнилось сердце, сказали бы древние поэты.

А сестрица взяла и не съела Антона. Тогда Ши понял, как она сильна и как ему не хватало силы, силы по-человечески сознательно сдерживать свое лисье. «Хорошая у меня сестра», – подумал Алекс тогда.

Ночная гостья прикрыла тонкой ладошкой рот, зажав улыбку, и умчалась, оставив родственников на красной дорожке, знакомиться.

Как и положено в Китае, нужно было прежде всего поесть и выпить…

…Сестричка выставила братика из номера, и это было лучшим доказательством их единокровия. Ни одна обычная девушка не смогла бы противостоять лисьему очарованию. Ши был доволен. В его совершенно легкой теперь голове складывались картины удивительной ясности, появлялись ответы на вопросы, так портившие ему жизнь много лет, а последние три дня – особенно. Он не мог без страданий использовать свои способности – потому что был неполным, а ведь у близнецов самая сильная кровная связь. Даже у матери с ребенком – меньше. Не мог контролировать свои обороты – потому что где-то рядом была она, сестрица. Она, непосвященная сестра, сбивала его тонкие настройки, и Ши оказывался голым парнем в кустах на базе боли или лисом в коридоре гостиницы. Но сейчас все выбоины заполнятся, а складки разгладятся, узлы развяжутся – и больше никаких сбоев! Его умение уговаривать живое и ее сила перемещать неживое – да им больше нет преград! И идти никуда не хочется. Прекрасно.

А еще он был доволен, что совсем ее не хотел как добычу, как источник инь, как девушку, зато с ней было весело. Весело, как тем нарисованным пухлым розовощеким малышам среди персиковых деревьев, чьими изображениями увешивали стены мамаши и бабушки, повернутые на семейном счастье. Как весело молодым лисам гоняться за бабочками. Близняшки. Брат с сестрой. Двойная сила. Начало мира.

– Мой иероглиф сейчас – «счастье», – сказал он сам себе. – Тот самый, который из двух половинок. Я наконец-то целый.

Планов он не строил – не в его характере. Утром что-то да будет. Но за минуту до рассвета на краю его кровати (кто в ней был еще – неважно) возникла блондинка и сказала:

– Завтра ночью самое время любоваться полной луной. Лучшее место – черепичная крыша красного павильона. Пригласишь сестренку, когда она вернется с фермы боли? Если вернется, конечно. Поиграете в мячики!

Белокурая бестия перекидывала с ладони на ладонь сердце Ли. Оно пульсировало и еще светилось. Ши запустил в призрак мокрой от пота подушкой. Та зависла в воздухе и отлетела в Алекса. Ночная гостья растаяла. Сердце убитого лиса растаяло последним, бледнея, как плафоны в кинотеатре перед сеансом, пока совсем не пропало в утренних лучах.

Потом Ши встал с кровати, выпил воды из мини-бара (номер все равно не его) и стал думать, глядя, как спит, слегка похрапывая, очередная подружка. Как настоящий китайский лис, первое, что он вспомнил, так это классические стратагемы[82]. Все – не вспомнил.

36 стратагем раздражают своей масштабностью: если учиться слишком хорошо и прилежно, то надо еще отдельно учиться понимать их, и отдельно учиться применять их, и отдельно учиться различать ситуации, в которых надо применять одну из них. Ши не любил таких сложностей. Лисы не воины. Но кое-что из древних трактатов люди записали с лисьей подачи. «Искусство войны» Сунь Цзы[83], например. Мифический полководец там писал: «Война – это путь обмана. Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко; хотя бы ты и был далеко, показывай, будто ты близко; заманивай его выгодой; приведи его в расстройство и бери его; если у него все полно, будь наготове; если он силен, уклоняйся от него; вызвав в нем гнев, приведи его в состояние расстройства; приняв смиренный вид, вызови в нем самомнение; если его силы свежи, утоми его; если у него дружны воины, разъедини; нападай на него, когда он не готов; выступай, когда он не ожидает» – любимое место! Сразу видно, лисы диктовали. Мастера иллюзий и обмана. История не сохранила истории (вот каламбур в лаовайском стиле!), зачем эти знания лисы отдали людям, может, выгода была какая-то в тот момент. Но весь трактат – сплошные лисьи шалости.

Проблема была только в том, что Ши не знал, кто его противник, и у него не было армии.

Те же стратагемы говорили, что ничего не надо делать, если нет выгоды, и Ши попытался убедить себя, что в развязываемой войне у него нет выгоды. Жил же он столько лет без сестры и еще проживет, не дружил он с родичами из других провинций и еще продержится. Но нет – нет ничего выгоднее, чем родственные связи. Да к тому же с таким могуществом, которое открывалось, когда сестра была рядом. Значит, выгода была и действовать придется.

Но армию, равную тем силам, которые он видел на проклятой звероферме, ему за день не собрать. Не преодолеть те отряды тупых «красных муравьев», не выбить всех рабочих в бурых робах. Не пройти тех огненных буддистских знаков, превращающих кожу в расплавленный металл. Это была хорошо защищенная крепость, полная, готовая к обороне.

И тут же вспомнилось: «Избегание столкновения с большими силами свидетельствует не о трусости, а о мудрости, ибо принесение себя в жертву никогда и нигде не является преимуществом».

Избегание. Да, так он уже делал, дав клятву отправить сердца родичей в полнолуние принцессе луны и сбежав. И теперь ему является Старшая и не дает жить спокойно. Он чувствовал себя в огненной западне, как в детстве, когда лесной пожар разметал их семью и сестра потерялась, а он больше не убегал никогда от родителей. Сестра нашлась, но вновь огненные знаки отрезали его от нее. Что же делать?

Призвать родных на битву? Не успеют. Лисы могут видеть за тысячу ли, но мгновенно перемещаться не умеют. Не успеют. Да и сколько их нужно? Сколько их осталось после бойни в красном павильоне?!

Ши крутил и складывал в голове кусочки известных ему вариантов стратегий, перебирал, как бусины на четках, выкладывал и примерял. Но все разбивалось об осознание непреодолимой аксиомы: лисы не воины. Даже когда вокруг был огонь, даже когда их заливали смертельно смердящим желтым раствором из шлангов, даже тогда никто из них не бросился сражаться, никто не рискнул прыгать в огонь. Никто, кроме него и друга, которого он вытащил на руках. В войне не победить.

Алекс взял пульт от телевизора и щелкнул переключателем. Мазнул взглядом по экрану, не слишком осознавая, что там мельтешит. А когда осознал, пощелкал для верности еще по другим каналам. Но, как бывает, когда мысль послана тебе небесами в голову, любая картинка в глазах подтвердит ее. По всем каналам по телевизору показывали новости о строительстве трансграничного автомобильного моста через реку Черного Дракона. Амур по-русски. Ши понял. Это была вспышка прозрения.

И тогда Ши отбросил всю шелуху человеческих военных игр прошлого и пошел вниз сытно завтракать, как и положено молодому китайцу в третьем тысячелетии по западному календарю. Он теперь знал, кто будет сражаться за него, раз уж сам он больше любовник.

Чем гениальнее ваш план, тем меньше людей будут с ним согласны, говорил Сунь Цзы. Лаовай Антон Ларин тоже не согласился. Трудное в борьбе на войне – это сделать обход прямым, превратить бедствие в выгоду. Но когда заходят в землю других, но не углубляются в нее, это – легкомысленно занятая местность, легендарный полководец велит в такой местности не останавливаться. В общем, не в обычаях китайца понимать «нет» с первого раза.

Ши взял две бутылки воды в магазине, одну открыл сразу же, вторую протянул другу. Голова будет гудеть, как даосский колокол, но сестра того стоит – она и вылечит. И Алекс тонкой струйкой стал лить воду прямо на пол магазина.

Так можно сбить с толку любого трезвомыслящего. И заговор так легче действует.

– Друг Антон, мне нужна твоя помощь. Помоги. – Он говорил чуть громче, чем журчала вода. – Твои красивые русские девчонки попали в беду. Надо их спасти. Надо их вытащить. Надо поехать.

Антон Ларин смотрел на воду. Продавщица в магазине смотрела на воду, птицы за окном застыли в воздухе и смотрели на воду.

– На лисьей ферме они зашли в зону «Би», куда не нужно было заходить. Там снимают фильмы, за которые в Китае сажают в тюрьму. Их видели, их запомнили. Девушки приехали туда снова. Их сегодня не выпустят. Нужно поехать и их спасти.

Два раза Ши уже сказал главную фразу. «Поехать и спасти». Оставалось сказать еще хотя бы четыре, пока вода не закончится, чтобы человек воспринял идею как свою. С этими лаоваями непросто. У них послушание не благодетель. И даже выгода не всегда работает. Нужна причина. Нужна логика. Нужно лгать убедительнее. Вода вытекала, прерывать поток нельзя. Прервешь – волшебство закончится. Магия не сработает. Нужно придумывать быстрее, пока Антон не очнулся.

– Нужно обратиться в полицию, – поднял глаза Ларин.

В них отражения воды было не так много, как рассчитывал Алекс. Он подумал: «Беда с этими синеглазыми!»

– Ловить преступников – дело полиции.

Ши закатил глаза, сжал бутылку – проверил вес. Воды в ней было еще достаточно.

– Нельзя в полицию. Надо поехать нам и их спасти, забрать (три!).

– Почему нельзя в полицию?

Настырный лаовай! То ли дело девица за кассой: уже слюнка скатывается с уголка рта, а смотрит на воду – и никаких вопросов!

– Нельзя в полицию, в деле замешан мой родственник. Я не могу сказать про родственника в полиции. Надо поехать и спасти (четыре!). Мы сможем сами девочек вытащить, а я скажу семье – семья решит с дядей. Надо поехать и спасти (пять!).

– Братец Ши, ты неумный?! Твой родственник – ты и поговори. Мне не нужны неприятности с полицией.

И Ларин оттолкнул Алекса. Последние капли воды вылились на пол. Все забрызгали: пол, товар в лавке, джинсы Алекса. Головная боль резанула по глазам – расплата за магию.

Не ожидал Ши такого поворота от представителя боевой нации!

– Антон, друг, мой старший брат, помоги! Я не могу пойти в полицию, потому что там мой родственник, и я не могу пойти к родственнику, потому что он старше. И мне очень нужно спасти Сашу, просто увезем ее и все. Я выполню любое твое желание, старший брат.

Все, сил на магию сейчас у Алекса больше не было. Ши в этот момент не был похож на уверенного в себе красавчика, не был веселым студентом, он был жалок, он был в отчаянии, у него болела голова, его трясло от неудавшегося магического трюка. Он почти впал в забытье. То ли сражался, то ли умолял о пощаде. Хруст сминаемого пластика привел его в чувство: он ведь так и не разжал пальцы на пустой бутылке. Та крякнула, и все очнулись.

– Что вы тут мне наделали?! – Продавщица была уже не под мороком. – Кто будет убирать? Надо платить!

– Да не ссы, прорвемся! – ухмыльнулся вдруг Антон. И понятно почему – брюки Ши были мокрыми, как у малыша. – Ты заплати ей, а мне объясни толком, что делать.

Сто юаней за две бутылки газированной воды творят чудеса в маленьком магазинчике. Но Ши так и не понял, принесла ли магия на воде результат или Ларин искренне решил помочь названому брату.

Но главное – друг все-таки согласился! Теперь в битве будет армия!

Ши сомневался в своей армии, пока они не сели в такси и не поехали по лесной дороге, которую Алекс ненавидел всем сердцем. По дороге скорби, боли и позора.

Выпитый виски помог снять головную боль на время. Силы лисьего обмана снова вернулись – на шофера их вполне хватило. Водитель не вспомнит, кого и куда вез.

Ши повторял Антону план захвата, конечно, не весь – полководец должен держать планы неразгаданными. Приезжаем, притворяемся своими, как шпионы смерти, выводим девушек и возвращаемся, как шпионы жизни. Местность он, Ши, знает, как внутренний шпион.

– А потом?

– А потом мы неожиданно захватим то, что там самое дорогое, и победим.

– А что там самое дорогое?

– Ресурсы, конечно. Ты сам увидишь и поймешь.

Ларин хмыкнул, вспомнил анекдот:

– Захватим электричество, банки и телеграф? Ленин так сделал.

Ши почесал нос.

– Я не знаю, кто это, но если он сам это придумал, то он был великим полководцем, это твой Лень Ин. Наверняка он читал «Искусство войны» Сунь Цзы.

Ехали молча некоторое время.

– Скажи мне, друг Алекс Ши, – спросил вдруг Антон, – а на меня ты действовал своим… талантом?

– Никогда! Ты слишком большой, грубый и волосатый, белый варвар с севера, – сказал Ши. – И вообще, не мешай мне вести машину: морочить ян сложно, если ты не инь.

– Чувствую себя чемпионкой в Пекине, – буркнул Ларин, – которая «ни фига не поняла».

Приехали. Лесная дорога закончилась, и въезд преградил шлагбаум. Начинается война как искусство обмана. Антон высунул голову и прокричал:

– Русский студент приехал на практику на лисью ферму! Опоздал. Начальник ждет.

Преисполненный важности сторож на проходной – деревянной будке с раздвижным окном – выглянул и проворчал:

– Нельзя! Никого не ждем! Уезжайте! – И закрыл створку.

Ларин вышел из машины и постучал в окно. Охранник не реагировал. Ларин постучал еще раз. Охранник погрозил ему. Ларин полез в карман джинсов и вынул купюру, достал пачку сигарет, засунул туда купюру и снова постучал.

– А зажигалки нет? Я свою забыл! Я такой растяпа!

Охранник сдался: открыл окно, высунулся, оглянулся по сторонам. Понятно, что этого движения ожидали оба.

– Скоротечная и грубая война лучше затянутой и искусной, верно?

Алекс посмотрел на друга и улыбнулся.

Ларин резким ударом в нос вырубил охранника. Тот с шумом рухнул на пол сторожки.

– Ну что улыбаешься, давай помогай, братец Ши.

Дверь в сторожку вообще держалась на соплях. Стащили с мужичка комбинезон, заткнули рот майкой и прикрутили бедолагу к стулу скотчем. В Китае везде есть скотч. В сторожке он тоже был, хотя Алекс предусмотрительно взял с собой моток.

Шлагбаум на входе поднимался просто нажатием единственной в сторожке кнопки. Зато сколько значимости было на лице сторожа! Ларин напялил бурую робу поверх своей одежды. Но она ему была совсем не по размеру.

– Как корове седло! – сказал он непонятную русскую фразу. – Давай проще: ты сбежавший зомби, я тебя привел в ваш «павильон смерти». Дальше – по ситуации. – Лаовай потер ушибленную о чужой нос руку.

План был настолько нелеп, что не мог не сработать. «„Ярость приносит победу в бою“, кажется», – подумал Ши, глядя на Антона. Точной цитаты он не вспомнил. Но пока все очень хорошо складывалось: союзник не подводил.

Очарованный шофер такси зашевелился, захлопал глазами, затряс головой и стал похож на разбуженного куренка. Ши снова глянул на него лисьим взглядом, склонив голову набок, искоса, как флиртующая девица. Почувствовал, что Ларин очень уж внимательно наблюдает за ними. Водитель снова расфокусировал взгляд.

Алекс взял немного грязи и повозил вокруг рта. Издалека сойдет за черноту ожогов, а вблизи он напустит чар. И ребята проехали вглубь территории.

Среди нескольких бурых зданий Ши узнал или почувствовал – не разобрать, где твои знания, а где знания замученных родных существ, – в каком из них концентрация боли. Вой и стоны снова зазвучали у него в черепной коробке. Те самые. Какие он услышал, когда очнулся на дне бетонной ямы.

Алекс пошел на этот зов страха. На чужие всполохи боли, на отсветы гаснущих сознаний. Ими сочился средний из корпусов. Конечно, здесь выжигают души или что там такое страшное делают с братьями. Сюда враг придет и приведет сестру. Шаровой молнией вспыхнула ненависть и зависла, слепя, в глубине зрачков. Ненависть и ярость приносят победу в битве. Вспышка дает сил, ненадолго, но зато очень много. «Тише, – сказал сам себе Ши, – тише, еще не время». Он нес свое зарево злости, как кипящее масло в круглом воке: не разлить бы, не расплескать, не обжечься бы. Но масло клокотало, и чад застилал такое обычно острое лисье зрение. Он понял это слишком поздно.

Никто из буроробых не обращал внимания на «красного муравья». Лаовая Ши прикрыл своей магией. Когда же зашли внутрь, когда затаились, устроив засаду, когда Алекс лег на затянутый пластиком жертвенник и положил на лицо кляп, собираясь сделать вид, что он «дохлая лиса», чад ненависти застил ему глаза, и он не увидел ловушки: над каждым косяком каждой двери с внутренней стороны висел тайный знак. Лис мог войти в эту дверь, но выход был накрепко запечатан. Вот тогда Ши еще раз узнал отчаяние и тихо-тихо заплакал.

А казалось, что все будет дальше просто – по стратагеме «Идти вперед, туда, где не ждут; атаковать там, где не подготовились». Балахон биозащиты взяли прямо на месте. Ларину он тоже был мал. Робу «красного муравья» Ши с отвращением напялил еще в машине. Но к чему это все, если все двери в этом месте работали только в одну сторону?!

Он не посмел сказать о провале Ларину. Он лежал и слушал, как пищат приборы, как идут по коридору враги. Он слышал голос сестры. Слышал голос врага. Его сердце рвалось от горя, и глаза наполнялись слезами: они все обречены, им не победить, все напрасно.

Сестра сопротивлялась. Сестра спорила. Сестра посмотрела на него и пожалела, не узнала, но пожалела. Алекс почувствовал, как она боится, она тоже боится, но она сопротивляется.

Ши чуял лисьими ушами каждое ее слово врагу и каждую ее чуйку внутри. Когда она завизжала, когда она позвала подругу, когда она – слабая девчонка, не чующая своей силы почти богини, – кинулась в бой, не просчитывая шансы на победу, а на одной только отчаянной смелости лаовая, его тоже ожгло внутри. Он перестал думать. Он перестал рассчитывать, он изо всех сил бросился к сестре на выручку, распустив все свои девять огненных хвостов!

И дальше была битва. Сражение. Воин из нации героев один стоил десяти простых воинов. Ему даже не нужен был командир. Ши рванул со своего пластикового креста напролом, не через запечатанную магией дверь. Героям не нужны двери, лисам не нужны двери, диким ордам не нужны двери, им нужен только веский повод двигаться к цели. Проход они сделают сами.

Алекс всегда плохо управлялся с вещами, его сила была в другом, но сейчас закаленное стекло, за которым диким цветком сияла его потерянная сестра, его найденная половинка иероглифа, закаленное стекло, выдерживающее пулеметную очередь, оплавилось и рухнуло от жара его хвостов. Горячий вихрь от взрыва покорежил пространство и оплавил панели с замком-талисманом. Графемы покорежились и потеряли смысл. Путь наружу был свободен. Но Ши теперь и не думал просто сбежать.

Держа за руку преобразившуюся сестру, он сам изменился. И, видят предки и звездные лисы, ему больше не хотелось просто модной комфортной жизни красавчика-сибарита, ему не хотелось шмоток и еды, веселья и блуда, ему хотелось великого.

В чем это великое, он не осознавал, но это точно была какая-то космическая сопричастность, масштабная, огромная, как мораль, закон, небо, справедливость. Хотелось действовать, и действовать величественно, например покарать злодея, пребывая на службе добра.

Но сестра одернула, не дала злу проникнуть в источник силы. Ее план был лучше, глубже и изощреннее. Впервые Ши признал без сожаления и высокомерия, что женщины держат половину неба. Не потерять, но приобрести брата получилось лисьему племени.

Алекс не удивился, когда после битвы из темноты вышла беловолосая Старшая и поклонилась им с сестрой.

Он не удивился, когда та появилась рядом с ними на остром коньке крыши павильона, освещенном светом полной луны. Брат и сестра отпускали к принцессе луны сердца погибших братьев. Черными комьями сердца скатывались по черепице вниз до загнутого вверх края и взлетали оттуда, сияя, набирая по пути свет. Удивительное это было зрелище: темный шар светлел, загораясь изнутри, и в самом глубоком месте становился нежно-перламутровым, а небо принимало его уже золотистым. Прежде чем исчезнуть, жемчужина лисьей силы размером с луну застывала на небосклоне. На сердце живых лис делалось светлее – верный знак, что погибшие братья ушли в свет.

Старшая спросила:

– Юный Ши, ты уже решил, как проведешь свой первый взрослый год?

Ши поклонился и чуть не потерял равновесие. Старшая прикрыла ладошкой рот, пряча улыбку, как в ночь их знакомства. Затем дотронулась до своего идеального подбородка. Ши смутился, но не слишком. Слегка.

– Да, Старшая. Я хочу менять реальность этого мира в сторону добра. Думаю стать знаменитым киноактером и защитником природы. Наверное, придется поступить в Лондонскую академию музыкального и драматического искусства[84].

Изящная ладонь Старшей передвинулась вверх, к раскосым глазам.

Как все было и чем все закончилось по версии Полукровки

Версия, которую он помнил

Пу Сунлин тогда позволил себе не только вечерний рис, но и чашку желтого вина, того самого, которое прибавляет жизни, если пить его горячим. Был повод – на семьдесят первом году жизни поэт, новеллист, письмовед, «вечный студент» из древнего, но обедневшего рода исполнил мечту отца и сдал первый государственный экзамен. «Жизненное благополучие в Китае связано с успешным прохождением экзаменационных испытаний», – думал писатель, смачивая свои совсем белые усы в пахучем вине. Маленькую чашку он мог смаковать долго, хоть целый вечер. Научишься и такому, когда всю жизнь ешь не досыта. «Успех на экзаменах дает право занимать определенные чиновничьи должности, становится основой последующей карьеры. Но зачем она мне сейчас, когда я уже даже не на горном склоне жизни, а на подошве жизненной горы?! Улыбается ли отец сейчас, глядя на меня с небес?»

Прапрадед писателя был студентом-стипендиатом, его прадед добился лишь первого звания, не дававшего прав на стипендию, дед же Пу Сунлина не имел никакой степени. Пу Пань, отец писателя, как и его предки, упорно изучал канонические книги, надеясь выдержать экзамены и получить возможность продвигаться по службе, но судьба не была к нему благосклонна. И чтобы прокормить семью, Сунлина и двоих его старших братьев, благородный человек из древнего рода взял в руки не свитки и пять сокровищ ученого, а весы и счеты: отец семейства занялся торговлей. Подвиг это или судьба?

Никто не знал старика Пу Сунлина в лицо в этой лапшичной Цзинаня[85], он тут тоже никого не знал. Шаньдун – большая провинция, Цзинань – большой город, Поднебесная – большая страна. По дороге сюда, в лапшичную с постоялым двором в комплекте, писатель проходил мимо разных лавок. В одной из них, где чай и сладости продавали вместе с картинками и флагами для деревенских праздников, он видел и свои «Лисьи чары». И «Монахов и даосов»[86] тоже видел. И ему уже было все равно.

Он отхлебнул еще вина, подцепил кусок мяса в чашке, отправил его в рот. Тепло разлилось внутри сухой грудины. Блаженно прикрыл глаза бывший «вечный студент», а когда открыл их, заметил – на столе появилась еще одна чашка вина. А потом хозяин поднес целый кувшин.

Высокий тонкий юноша, почти ребенок, сидевший в углу, спрятал глаза и склонил голову, когда старик поискал взглядом щедрого дарителя.

– Окажите честь моему скромному заведению, господин писатель, примите угощение, – поклонился хозяин. – Вы же Лао Чжай[87]? Тот самый?

– Нет, я чиновник Пу Сунлин, добрый хозяин, – ответил гость.

Хозяин профессионально улыбался, но явно был разочарован. Хотя принять у себя чиновника – тоже честь для заведения его уровня, надо полагать. Лапшичник принялся извиняться, кланяться, еще извиняться и, наконец, удалился, но бутылку оставил и так зыркнул на паренька в углу, что стало ясно: именно этот мальчик поставил его в неловкое положение.

Пу Сунлину не с кем было в этот вечер разделить радость от успеха, так почему же скромный начитанный отрок не может стать собеседником?! Старик кивнул и улыбнулся юноше. Тот оказался сметлив, быстро догадался, что это приглашение.

«Речь его оказалась живой и богатой, а манеры скромными и достойными» – сотню раз выводил эту фразу старый писатель в своих волшебных историях и вот сейчас нашел такого собеседника в жизни. И, как в новеллах, они пировали бы до утра, если бы юноша не спросил:

– Господин, почему в своих историях вы не писали о жизни детей, рожденных от лисиц и людей?

Сунлин покачал головой. Сейчас ответ на вопрос юноши показался ему таким очевидным, таким понятным, как вечный уклад жизни людей в Поднебесной. Как и его, Лао Чжая, собственно жизненный путь.

– Человек ничто без силы его рода, без родных, без предков, без связей и знакомств. Если мать ушла и оставила дитя отцу, а тот ушел к предкам от тоски по матери, сможет ли выжить младенец? И кем он станет, если и выживет? Сотрет руки в кровь о мотыгу. Сломает спину под грузом чужих товаров. Умрет от голода или болезней. Столько опасностей поджидает одинокого путника на дороге жизни…

Красивый юноша опускал глаза, словно бамбук сбрасывал листья под порывами ветра. Старику не нужно было пояснений. Он и сам бы заплакал, но у него в свое время были тушь и бумага.

– Один точно смог выжить, – услышал он.

И голос юного сотрапезника был похож на звук распрямляющегося бамбука. Писателю стало любопытно: а не появится ли сейчас сюжет для новой новеллы, для нового рассказа об удивительном?

– Расскажешь завтра, по дороге домой, – сказал он. – Я теперь могу себе позволить по статусу помощника. И по возрасту.

Получилось смешно. Утром двое отправились в путь, в дом Пу Сунлина, в сарай размером с три куриных клети.

Конечно, супруги Пу были далеко не первыми людьми, у которых временно устраивался пожить Ли Чжан. Но только с ними он мог хоть как-то говорить о своем происхождении.

– Чем же наградил тебя лисий род? – все допытывались старики. – Ты не находишь кладов, не превращаешься в других людей, не блудишь с красивыми богатыми соседками, не двигаешь предметы. Огнем ты тоже не дышишь.

– Я двигаю предметы, почтенные предки, – с серьезным лицом говорил Чжан.

И ставил перед хозяевами чашки с чаем. Те смеялись стариковским кашляющим смехом и сами находили ответ: лисий сын просто красивый мальчик.

Они были уже слишком стары по людским меркам, чтобы заметить, что за те три года, которые Ли прожил с ними, он совсем не изменился: не подрос, не возмужал, не растолстел, не похудел. И стариковский сон четы Пу был такой неверный, что даже если кто-то из них и видел, как по ночам Ли выходит за дверь и уходит в заросший парк, то они вполне могли подумать, что это им приснилось. А старческие глаза не видели распухших от слез век мальчишки. Или это дым очага разъедал его чувствительные глаза, разве нет?

Жизнь у четы Пу утвердила полукровку в одном: если у него и был магический дар от матери-лисы, то был он никчемным. Единственное, что он мог, так это точно видеть – человек перед ним или хули-цзин. Этот дар приносил юному лисьему сыну только страдания. Чжан видел, как морщила изящный носик в брезгливой гримаске мелкая лисица – прекрасная супруга ученого за два двора от дома Пу Сунлина. Девица поучала соседку, к которой охладел муж, как вернуть расположение супруга, и вдруг дернула носиком, когда заметила проходящего Ли.

– Милая подруга, пойдем в дом, на мою половину, воздух тут стал слишком тяжелым от дневной жары, – заявила лисица.

Ли видел, как пьяный лис идет в обнимку с молодым поэтом, гремя деньгами на посохе, но переходит на другую сторону улицы, чтобы обойти недостойного его внимания мальчишку.

Ли Чжан видел, что с тех пор, как он поселился у четы Пу, лисьи тени то и дело мелькают вокруг усадьбы.

Как-то даже один из лисьего народа приходил под видом поклонника к сенсею Лао Чжаю. Но того не было дома, и гостя встретила супруга. Лис покрутился вокруг, попялился на Ли, словно принюхиваясь, потом выпросил у бедной женщины шпильку на память – та не смогла отказать, – и, подмигнув Ли, ушел в заброшенный парк.

В тот же вечер бабушка Пу почувствовала себя дурно. Она заболела и стала таять на глазах. Старость это или лисьи чары, ломал голову Ли Чжан. Хозяин Пу заботился о супруге как мог, но ей становилось все хуже.

Лисий сын каждую ночь теперь уходил в парк, находил там лисьи следы и шел по ним до рассвета, окрикивая, умоляя вернуть шпильку бабушке Пу, оставить ее в покое. Лисьи тени окружали его, то приближаясь, то удаляясь, глаза собратьев светились в темноте, но только смех был ответом на его мольбы.

Однажды он вышел на поляну с цветущим деревом, там-то и ударила его по глазам гибкая ветка, выпущенная озорным лисенком. Надолго запомнились Чжану и этот цветущий куст, и этот лисенок-оборотень.

Его Чжан лично прижег электродами пять столетий спустя. А в ту памятную ночь бабушка Пу умерла.

– Ты высосал ее силы, лисье отродье? – глухим, тонким от горя голосом, полным спрятанных рыданий, спросил Пу Сунлин Чжана.

Старик сидел у ложа супруги, раскачиваясь. Его белые усы слиплись от высохших слез.

– Уйди прочь. Иди к своим лисам. Надо жить зверю в стае зверей.

– Учитель, дедушка, не гоните! Я для них чужой, я для них полукровка, они не принимают меня. Вы для меня – родня.

Чжан упал на колени и стал бить поклоны. Старик молчал какое-то время, потом сказал:

– Приготовь мне бумагу, кисточку и свежую тушь.

Обрадованный Ли бросился исполнять, решив, что прощен, хоть и не был ни в чем виноват.

– И уходи. Иди к даосам, если лисы тебя не принимают.

И больше Пу Сунлин не сказал Чжану ни слова. Писатель обмакнул кисточку в тушь и вывел: «Ты была верной подругой»[88].

Чжан ушел. Он знал, что даосы тоже не примут его, как не принимали лисы. Для оборотней он слишком сильно пах человеком, для даосов был слишком лисой. Но в любой деревне находились охотники послушать рассказы Лао Чжая об удивительном, и никто не мог их рассказывать лучше, чем красивый юноша, знавший автора лично. Его приходили слушать и люди, и лисы, и даосы. Если и был в Китае шошуды-сказитель лучше него, то точно не в теме про лис.

За три века человеческой жизни Ли Чжан сменил много городов, имен и покровителей, из юноши стал мужчиной, ночевал в фанзах и дворцах, причем и дворцы видел с разных сторон, разве что в Запретном городе не бывал.

А потом наступил XIX век, и в середине его все изменилось.

Ли пропустил момент, когда белые варвары извне ступили в центр мира, но не мог не заметить, как слушатели забывали о лисьих проделках и выворачивали шеи в сторону проходившего мимо чужестранца в диковинной короткой одежде. Заморские белокожие дикари привозили с собой удивительные вещи, другие знания и другие законы.

Ли Чжан был очарован их машинами и модой. Цена тогда мало кого интересовала. Разве удивится тот, кто знает о том, как строилась Великая Китайская стена, гибели рабочих на постройке железной дороги?! Удивительно оказалось другое: за какие-то тридцать лет великая страна, центр земли, хранитель законов мироздания и носитель древнейшей культуры, вдруг потеряла былое величие и оказалась страной смешных обезьянок для «внешних варваров»[89] – иностранцев.

Полукровка пережил и опиумные войны, и экспансию, но презрение и насмешки над народом терзали его сильнее, чем зубная боль. Он думал, сейчас все соотечественники чувствуют то же, что и он чувствовал всю жизнь, – отверженность. Надеялся, что падение объединит его хоть с кем-то – с лисами или с людьми. Но нет, отступление – лучший маневр по китайской военной традиции.

Зато лаоваи считали иначе: они не собирались сотрудничать, они намеревались забирать. Заграничные ружья оказались эффективнее местных стрел, и неважно, что заряжены ружья порохом, придуманным в Китае.

Ли Чжан подумал – и сам стал порохом.

Пользуясь модой любопытных варваров на экзотику, на «шинуазри», он уехал с изысканного юга Китая на грубый север, где по сопкам Маньчжурии бродили тигры и грабили золотоискателей хунхузы[90], но зато русские строили КВЖД и снисходительно, но без презрения относились к китайцам. Харбин приютил его. Город был такой же странный, как он сам – половинчатый, наполовину русский, наполовину китайский. Однажды Ли попал в русскую больницу, тогда бушевала легочная чума и в Центральной больнице[91] принимали всех, независимо от цвета кожи или родовитости. Люди болеют чумой, лисы болеют чумкой. Бедному Ли Чжану досталось за оба рода. Но он выжил и был навсегда очарован блестящими железными медицинскими инструментами. В бреду и горячке ему казалось, что белые лисы приходят к нему, чтобы посмотреть, как он умирает, а белые люди достают блестящие маленькие мечи и выпускают из него дурную кровь, и вот он очищается. Когда Чжан выздоровел, то решил остаться рядом с маленькими блестящими медицинскими инструментами. Он стал помогать в Центральной городской больнице и однажды даже видел хромого доктора Владимира Казем-Бека[92].

В больнице же он впервые увидел рентгеновский аппарат. Снимки костей пугали окружающих, но Ли не мог отвести от них глаз – так ему было интересно. Видеть насквозь! Это ему знакомо! Да, он почти не встречал своих сородичей на севере в то время и уже почти перестал о них думать. Так увлекла его медицина. Но однажды он увидел снимок черепа необычной формы. «Брак, испортили пластину», – сказал тогда русский доктор, а Ли Чжан встал как столб. Даже челюсть некрасиво отвисла у полукровки. «Да, приятель, надо было стоять, как ты сейчас стоишь, а не вертеть головой».

Полукровка же увидел в черноте негатива профиль хули-цзин. Все обиды, лишения, злость и невыраженная тоска по близким, которых не было, вспыхнули снова. «Купец Ши Тян, подозрение на пулевое ранение в голову», – прочитал Ли и пошел посмотреть на этого купца вживую. Не ошибся – крепкий мужчина средних лет сидел на полу и не отбрасывал тени. Изящная женщина в простой одежде держала его за руку и заглядывала в глаза. Она тоже была лисой. И сын – чистокровный лисенок. Такая умильная сцена, что Ли Чжана чуть не стошнило.

Он сжал зубы и продолжил тайно изучать медицину. Правда, теперь его интересовали испорченные рентгеновские снимки и странные результаты анализов.

Надо ли рассказывать, что в смутные годы и годы потрясений, которыми так полнился XX век, вода в желтой Сунгари была особенно мутной. И в мутной воде легко ловить рыбу, прятать ловушки и добычу умелому рыбаку. Ли Чжан за долгую лисью жизнь научился многому, в том числе – разбираться в людях, играть на их слабостях и оборачивать последние на пользу себе.

Северный Китай превратился в Маньчжоу-Го[93], в харбинских школах обязательным стал японский язык, а направление южнее города стало проклятым. Ли боялся, как и все люди, но, как все лисы, умел слышать и прислушивался. По обрывкам фраз японских офицеров, по запаху южного ветра, по пьяным бредням и кускам бабьих слухов на утренних рынках он понял: на месте маленькой крестьянской деревушки стоит завод по очистке воды. Но только это не завод, там проводят опыты над людьми, как над животными. Фабрика смерти и людская опытная ферма для врачей из оккупантов. Он тогда подумал, что это мерзко, но ведь надо вытащить кишки из карпа, прежде чем готовить новогоднее блюдо, а гуйцэ[94] не сделать, не содрав с черепахи панциря.

Он не удивился, когда узнал, что к выжившим врачам из Пинфана у них на родине была очередь из пациентов – они же такие умелые, так много знали. Ли задумался: приобретенное таким способом знание – тоже полезное знание, так получается? И, раскроив тысячу черепов, можно сшить новый череп? Если это так, то тогда и его самого, Ли Чжана, полукровку, можно перекроить, дополнить до целого? Неважно, до лиса или до человека, но до целого! Нужно только добыть достаточно материала для изучения. Ту самую тысячу черепов!

Идея захватила Ли Чжана, и, как житель Поднебесной, он умел чувствовать момент. Далекая холодная и огромная Маньчжурия – место, откуда выходят императорские династии, воины и белые варвары, наступая железной пятой на тонкий фарфор южных церемоний. За спиной у такого нашествия, да с принесенными технологиями, можно провернуть не одно удачное дело. Золото хунхузов на сопках Маньчжурии было ему в помощь – далеко не все черные старатели возвращаются из тайги.

Что северные территории страны ждет многообещающее будущее, понял не только Ли, но и его лисья родня. К концу XX века хули-цзин стали все чаще обращать свои взгляды на север как на перспективную территорию. Переезжали семьями и долго не писали друг другу, и даже на Праздник весны приезжать стали не все. Зато фраза: «Я вас вижу, и вы все у меня поплатитесь! Ваш Полукровка» – стала многим приходить во сне.

Полукровка Ли Чжан выяснил, наблюдая, изучая и постоянно совершенствуясь в расшифровке медицинских данных, что хули-цзин не лисы. Они – мутация, где у носителя изменены гипоталамус и мозжечок. Отсюда и скорость реакции, и чутье, и пси-способности. Так он считал. Никто не превращался в лису на самом деле. Хули-цзин просто сами верили, что становятся лисами, и всем вокруг внушали, что так оно и было. Он еще не выяснил, что именно делает жизнь лис такой длинной, но звероферма во Внутренней Монголии дала бы ему достаточно живого материала для наблюдений. У подопытных еще что-то было с энергообменом и гормональным фоном, до конца Ли Чжан не успел в этом разобраться.

Двое последних в роду северных лис, брат и сестра, на его глазах создали жемчужину из силы и любви, и все, что Ли так тщательно резал и успешно склеивал – связи, знания, теории, – просто лопнуло у него на глазах. Они словно рентгеном просветили его, разобрали на молекулы и собрали заново, не выпустили дурную кровь, как казалось ему в чумном бреду, а добавили недостающего. И красивая белая лиса подошла к нему не смотреть, как он умирает, а помочь ему ожить.

«Ты нас видишь, и мы рады, что ты с нами!» – сказала она ему на развалинах его фермы смерти.

Не все объясняется наукой, не все и ненавистью.

Чем все закончилось по версии Саши Кислицкой-Ши

Версия про преображения и добродетели

Звонить из Китая в Россию – дорого. «Вотсап» блокируется великим китайский файерволом. «Вейсинь» никто из живущих в Некрасовке себе не устанавливает.

Саша сжимала в руках белую пластинку мобильного, и он был горячим. Экран то вспыхивал, то гас, реагируя на покачивание. Вспыхивал, светился, отключался… Как мысли вспыхивают, светятся и гаснут от движений внешнего мира. Только заметишь что-то, уцепишься, начнешь понимать, обживаться в свете этого нового знания, а потом раз – и снова изменилась картина мира. Ладно бы как в калейдоскопе в детстве, когда сам вращаешь эту волшебную трубу, все-таки от тебя зависит хоть что-то, можно даже донести узор до мамы – показать, если идти тихо-тихо, не дыша, и мама согласится посмотреть, осторожненько нагнувшись.

Мама, ох, мамочка!

Позвонить и рассказать, что дочка твоя – китайская лиса-оборотень, да еще и спасла тут родственников. Правда, ферму развалила и лабораторию сожгла, посадят в китайскую тюрьму, наверное, но и там же люди живут, а у меня тут теперь большие связи среди нелюдей… Что за бред, да, мама?!

Но палец уже сам нажимает «Контакты», и строчки на ярком экране опускаются все ниже, ниже…

Стук в дверь – всегда не вовремя!

Саша подняла голову, мобильник, разумеется, тут же перешел в режим сохранения и погасил экран. «Не буду открывать! Нет меня!» – решила Кислицкая и затаилась, сжалась в маленьком бирюзовом плюшевом креслице, замерла, как лиса в норе. Прислушалась.

Поняла вдруг, что за дверью тоже прислушиваются. Услышала, как за стенкой гостиничного номера тот, кто пришел к ней, сменил позу и, кажется, царапнул, скрипнул суставами – сделал простое движение, но с усилием, как не в своем теле. Так бывает, когда пластмассовому пупсу выкрутишь руку, а потом обратно вставишь в тот же паз. С шершавинкой как-то идет, с калечинкой.

Гость не уходил, а постучал снова. Саша снова прислушалась. Она поняла, кто это, и ей стало страшно и неловко одновременно. Собственная старенькая любимая пижамка, еще мокрые волосы, да и сама она показались ей убогими, не тем нарядом, в котором должно принимать хоть кого-то, а уж его… «Не открою!» – все еще думала она, и румянец залил ее бледные щеки. И закололо внизу спины, в месте выхода хвостов, словно подталкивая ее к двери.

Она услышала, как тот, за стеной, подумал, намеренно громко подумал, чтобы до нее дошло с ее лисьим чутьем: «Не уйду». И еще раз постучал.

– Ой, все! – вслух сказала Кислицкая.

И дала себе зарок не впускать его, только поговорить через порог номера.

Решительным шагом, специально топая, Саша подошла к двери, дернула ручку, распахнула ее и…

На пороге стоял, опустившись на одно колено, одетый как яхтсмен-миллионер под прикрытием, Ли Чжан. Белые брюки его обвиняли персонал гостиницы в халатности. По лицу прекрасного экс-злодея было неясно: вот он сейчас на колено встал, чтобы предложение сделать в глупых традициях подражания западным фильмам или у него суставы болят после битвы на Ферме Боли? Саша честно собиралась сказать «че надо?», но не смогла.

– Лаоши, – привычное обращение само вырвалось, она не успела вовремя закрыть рот. Какой он ей сейчас учитель?! – Вы… в порядке? – нагнулась она к нему.

Совсем чуть-чуть, потому что он даже на коленях был высоким, а она – мелкой.

– Выходи за меня замуж, – вдруг сказал Ли.

И протянул ей через порог неведомо откуда взявшуюся красную бархатную коробочку. Резко протянул, как удар получилось. Кислицкая отшатнулась внутрь. А вот Ли посмотрел на свою руку. Нет, рука цела, не обуглена, не покрылась волдырями. Мужчина довольно улыбнулся, встал с колена и вошел в комнату. Не спрашивая разрешения.

Кислицкая разозлилась: все-таки это ее комната, нечего так вламываться!

– У тебя очень красивые хвосты, – сказал ей Ли. – Очень опасные, мощные. Красивые. Будь моей женой.

– Серьезно?

Кислицкая злилась все больше. Она и правда чувствовала, как горит спина. Бросила тайком взгляд в зеркало. Не увидела хвостов, но вся ее личная китайская история уже убедила ее: «Не верь глазам сразу».

– С чего вдруг такая милость?

Угловатый в движениях, как после ранения, да, собственно, так оно и было, Ли снова без приглашения сел в обитое плюшем кресло. Нет, оно не скрипнуло и не дрогнуло. Просто должно было быть для него маленьким, а пришлось как раз.

– Я не буду лгать, что полюбил тебя, как только увидел.

Мужчина не смущался, как смущался бы юнец. Он говорил спокойно и певуче. На китайском или на русском, на лисьем ли делалось предложение, Саша не понимала. Понимала лишь смысл, он был важен. Но не только смысл.

– Наша первая встреча – мой долгий путь к тебе, выстроенный мной же, но хули-цзин верят в законы судьбы и неба. Я искал совсем другую, но миньон[95] привел к тебе. Я был поражен, но сейчас понимаю – мелкий был прав.

– Кого же вы искали?

Саша села напротив. Стоять – словно сдавать экзамен у доски. Второе кресло было точно таким же, как первое, – маленьким. «Как он-то помещается?» – пронеслось в голове, как обломок мачты проносится мимо утопающего.

Ли Чжан продолжал:

– Не беловолосая Ен Ху, а ты – самая сильная. Жемчужина в раковине не знает о своей красоте и ценности, так и ты среди северных белых варваров пребывала в неведении о себе. Жемчужина в раковине – лишь помеха моллюску, но острый нож охотника за речным сокровищем вскроет раковину, и свету явится прекрасное. Моллюск умрет, из недр его выйдет принцесса. Через боль и страдания засияет красота.

Беловолосая? Ен Ху? Лизка Васильева – самая сильная лиса-оборотень? Да ладно! Ведьма – может быть, характер дурной, но… Что-то не складывалось. Словно песчинка, но не в жемчужнице, а в туфле. Но она же сама видела и все Лизкины изменения, и тогда, ночью на остановке, и на зооферме… Но что-то было не так. Голос Ли мешал сосредоточиться, вытряхнуть эту занозу «не так» из мыслей, чтоб понять…

Принцесса? Фу, какая пошлость, подумалось тут же Саше. От дорам и высокопарных речей ее сердце не таяло никогда. Или она не решалась дать себе право примерить роль принцессы? Легкий зуд пошел по позвоночнику, стало покалывать внизу. Так прижигает на плохо сделанном электрофорезе.

– Я понимаю, что ты чувствовала и что тебе пришлось вынести, когда вскрывали твой привычный мир, – продолжал Чжан. – В Срединном царстве[96] много тысяч лет не принято говорить о чувствах. Долг, судьба, добродетель, ум приводят к успеху и почету. А чувства равны страсти. Страсти ведут к гибели. Но ты лишь наполовину из Поднебесной, а я – наполовину лис по рождению. Нам предстоит долгий и трудный путь, примут ли нас наши новые родственники? Разве ты не чувствуешь страха? Неуверенности?

Второй укол, еще больше дрожи. Второй хвост встрепенулся, поняла Александра. Она испугалась, что подпалит обивку кресла, и села на самый краешек.

Ли Чжан по-своему истолковал ее движение. Он тоже подался вперед. Его черные глаза рассекал вертикальный зрачок. Лисий зрачок. У нее такие же? Или будут такие же?

Ли Чжан посмотрел на Сашу как тогда, при их первой встрече, на рыжего недолисенка Лаки – гипнотически. Кислицкая, неискушенная в сердечных делах, почувствовала, что в груди у нее, под ребрами, – большой кусок льда. Мешает дышать, давит. Но чем больше Ли смотрел на нее, там больше таял этот лед, выступая капельками на коже, от затылка до копчика. Запахло фиалками, когда влага выступила у невидимых девушке хвостов.

– Ен Ху – самая древняя из известных мне лис. Ен Ху и ее сын – самые древние на севере Поднебесной. Старые лисы почти обхитрили меня, держась все время рядом с тобой и здесь, и в России. Я не мог понять, кто из вас лиса, хотя никогда не ошибался раньше. Я чуть не потерял их, они чуть не сбежали от моего гнева. Это мой дар и мое проклятие – видеть лис и не иметь возможности к ним подойти. Но я нашел тебя, и вы с братом все изменили.

Он помолчал. Он совсем не выглядел неуверенным или романтичным. Он хотел только говорить, поняла Саша. Он ни с кем не говорил раньше. Он же не про нее, не про них, он про себя говорит. Про свое искалеченное нутро.

Еще один легкий удар током по спине – еще один выпроставшийся хвост, похоже. В комнате становилось жарко.

– Сотни лет лисы отвергали меня, и ты первая – пожалела и приняла. Поделилась своей силой, и я буду тебе благодарен весь век, пока не спущусь в царство мертвых или не вознесусь к звездным лисам.

Он снова стал на колено перед Сашей. Четыре тона путунхуа[97] сливались в мелодию альтового шена. Чжан продолжал говорить, а Кислицкая, та, что была Сашей, уже почти плыла в этой тягучей, мягкой речи, как в реке, и глаза сами закрывались, а огненные хвосты – она чувствовала – выпрастывались один за другим, раскачиваясь огненным шлейфом за спиной. Они колыхались, как водоросли, обволакивая ее, озаряя комнату красноватым чувственным светом, заглушая пробуждающийся день с его банальным солнцем.

И вот она уже встает, выгибает спинку, раздвигает осторожно и быстро впереди себя высокую сухую траву. Та лишь помахивает метелками вверху, просыпая дикий рис прямо на рыжую спинку. Там впереди кто-то ждет тебя, ты видишь, чуешь, слышишь. Он тоже пригнулся, только влажный блеск черных глаз выдает его впереди, в траве. И запах. Манящий запах. Сила и желание пробегают по косточкам хребта, как по ступенькам – вверх и вниз, и все хвосты выгибаются дугой. Хочется встать на задние лапы, хочется танцевать, смеяться.

И вдруг обжигает сзади. Ее хвосты подожгли траву? Или кто-то выдохнул огонь ей в спину и кричит:

– Беги! Беги! Дочка, беги!

Что это было? Воспоминания?

Саша потрясла головой.

Видение пожара в сопках растаяло.

Комната по-прежнему озарялась красноватым светом ее волшебных хвостов, а напротив стоял красивый мужчина. В руках у него была ювелирная коробочка, в таких дарят кольца. Но хули-цзин Саша видела: там пульсировала маленькая жемчужинка – сердечко лисенка Лаки. Ей стало плохо. Лаки – миньон Ли. Мертвый миньон. По-другому жемчужину не достанешь.

Содрогнувшись от жалости ко всем погибшим знакомым и незнакомым, Ши-Кислицкая взяла коробочку. Ли Чжан расценил это как одобрение.

– Я предлагаю тебе мою память и накопленные знания. Если родовитые лисы не примут тебя, как и меня, – ты же из лаоваев, – то тебе не будет одиноко, как было мне. На мою руку ты всегда сможешь опереться, а силы твоих хвостов хватит на нас двоих, пока не отрастут мои.

«Ну да, – подумалось Саше. – Ну да. Настоящий китайский подход, практичный. Ведь не откажешь в логике. В честности. Чувства остынут, а расчет останется. И благодарность вроде как, и надежный спокойный контракт длиною в вечность».

Мертвый лисенок Лаки смотрел на нее сквозь бархатный плен ювелирной коробочки.

– И десять миль персиковых лепестков? – спросила Саша у Ли Чжана.

Снежный ком внутри растаял. Она смогла вздохнуть полной грудью, все еще немного опасаясь, что красный свет хвостов обрушится красным туманом и она ничего не вспомнит, но нечаянно спалит все вокруг, как в детстве. Но туман свернулся в девять красных хвостов, и они послушно обвили ноги хозяйки – сестрички Ши.

– И, если хочешь, постель из фиалок[98] в нашем доме, – ответил он ей.

Фиалки. Фиалковый запах. Запах лисьей силы окончательно сбросил морок. Сестричка Ши, а не Кислицкая сейчас стояла перед Полукровкой. Кто в Китае всерьез верит, что существуют лисы-оборотни? Никто. Кого сейчас называют хули-цзин и какую жизненную силу тянут эти красотки из своих жертв? Странный вопрос и очень логичный ответ.

Сестричка Ши надула губки, склонила головку набок, подняла и опустила глазки, снова махнула ресницами, как и положено, как от нее и ожидают.

– Столько обещаний, но все ли они искренни? – Она взмахнула хвостами, чувствуя, как фиалковый запах слетает с них вместе с искрами смеха. – Ожидать от лисьего рода верности и уюта можно разве что за большую услугу. Я хочу проверить серьезность твоих слов.

Ли Чжан понимающе качал головой. Может, любовался хвостами, кто их разберет, этих мужчин… Девица – назвать себя в этот момент девушкой у Кислицкой бы язык не повернулся, да ее никто и не спрашивал, – протянула изящную ладошку своему поклоннику со словами:

– Ты обещаешь союз и верность. А можешь дать мне сейчас в руки самое дорогое, что у тебя есть с собой?

Ли Чжан чуть помедлил и достал из кармана пиджака бумажник и телефон. Белый бумажник и белый телефон, как и положено лисам, любящим холод и свет луны.

– Кольцо и так уже у тебя, выбирай что хочешь, – сказал он с той улыбкой, с какой китайцы водят своих вторых жен по магазинам.

Саша в задумчивости поводила пальчиком над дарами.

– Какой смысл предлагать телефон, если он заблокирован? Ты хочешь меня разыграть! И это предложение – тоже насмешка!

Китайские невесты все немного капризны, говорят… Ли снял блокировку, приговаривая:

– Видно, что ты долго росла с лаоваями. Я бы выбрал кошелек, там кредитки, на которые можно купить много телефонов.

Но Саша уже набирала знакомый номер.

В висках застучало, когда она услышала родной, далекий, чужой, искаженный голос: «Алло! Слушаю вас».

– Мама! – Глаза у нее наполнились слезами. Пришлось с усилием сглотнуть ком, заморозивший горло. – Мама, это я! У меня все хорошо! Спасибо, что не сменила номер.

– Сашенька моя, ты… – Кажется, мама тоже старалась не заплакать.

– Мама, я все знаю. Спасибо за все, спасибо, что научила меня сопротивляться и говорить «нет»… – Тут Кислицкая прямо посмотрела на Ли. Он понял, что это и ему ответ. – Мам, я не буду менять свой старый номер, никогда, мам! Чтоб ты всегда могла мне дозвониться, если захочешь. И папе – привет. Я люблю вас. Звоните, если что.

На этих словах она нажала кнопку с красной трубкой и вернула телефон хозяину.

Саша Ши представила яркий веер лисьей волшебной силы за своей спиной. Назвала, что помнила: лояльность и благоразумность; кротость и наличие собственного мнения; скромность и серьезность; умение и осторожность; возможность внимательно выслушивать мнения других и принимать решение; стойкость и мягкость; способность контролировать и в то же время обращать внимание на детали; добросовестность и практичность; выносливость и праведность. Все по Гао Яо[99].

Нет, хвосты не отозвались.

Перечислила пять конфуцианских[100]: человечность, справедливость, идеальное поведение, мудрость, верность.

Это было ближе: пять теплых лучей погладили спину. Но еще оставались неназванные.

«Стойкость и смелость», – пришло ей в голову. И еще два хвоста отозвались.

Стоп, велела себе сестричка Ши. Пусть девятый останется на будущее. И почувствовала, как радостно, тепло стало на сердце. Даже горячо. Так горячо, что дыхни она сейчас на шторы, и те загорятся. Верно говорят, что хули-цзин может выдыхать огонь. Но Саша не хотела ничего дурного. Она наконец-то почувствовала себя целой.

– Нет, – сказала она Ли Чжану по-китайски. – Просто нет. Не позволяет лаовайское воспитание. И все мои девять хвостов.

В дверь постучали.

– Сестричка Ши, пошли поедим!

Братец не собирался менять свои привычки, даже если решил измениться. Зачем не есть, если можно поесть?!

– Пойдемте завтракать, учитель Ли, – предложила Кислицкая. – Приятно ведь позавтракать всей семьей. Нам всем скоро возвращаться в Харбин.

Коробочку с жемчужиной лисенка Саша Чжану не вернула. Она твердо решила дождаться полнолуния и открыть ее на крыше пагоды. Пусть это будет красивое место: пруд, горка, пагода, тишина. Ворота в вечность, в новую жизнь. Малыш заслужил.

Чем все закончилось по версии Елизаветы Васильевой

Не верь глазам своим сразу

Ой, я знаю, что так нельзя. Что так нехорошо. Что «фу!» такой быть, но кто так не делал – тот лицемер. И мама, и папа так делали, и учителя. А уж бабушка с дедушкой что вытворяли, я уверена! Просто тогда интернета не было, и никто «мувики» и «селфочки» не выкладывал. Да и что, собственно, такого я сделала?!

Все живы, я жива, депортации не подлежу, а репутацию блондинок точно я не испортила.

И, если честно, я в Китай больше не поеду.

Традиционная культура этой страны настолько традиционна, настолько стереотипизирована, что мне слишком тут тяжело.

Везде люди мыслят стереотипами, но тут им в своих стереотипах так уютно, что моей жизни не хватит доказывать ценность свободы личного выбора делать, что хочется. У меня всего одна жизнь, и я собираюсь прожить ее без этого вот груза чужих представлений о себе.

Я тут не Лиза Васильева, студентка с IQ 203 и разнообразными интересами в сфере защиты окружающей среды. Нет, я здесь разве что трофейная жена в перспективе. «Женщине не нужны таланты, она должна быть лишь добродетельной» – старинная китайская мудрость, которая до сих пор в почете.

Как я устала притворяться тупой ленивой блондинкой. Я и в России-то устала, а тут… Тут для меня проблема выбора стала еще острее: кто я, чем мне придется пожертвовать – умом или телом? И кто будет решать: я или все остальные?

Не осуждай меня, Сашка. Прости, что я с тобой не поехала в эту затерянную деревню на захудалую практику, а осталась тут, в Харбине. Кстати, ты не брала мою бейсболку в стразах? Куда делась, ума не приложу!

Я провела эту неделю так, как хотела, а тебе необязательно это знать. И никому не обязательно. Да я всего и не помню.

А знаешь, кем бы я хотела быть, если бы жить в Китае? Лисой-оборотнем. Да, они всегда делают что хотят, становятся кем хотят, а когда им надоедает, говорят: «Судьба предназначила нам расстаться, и я ухожу». Все верят. Удобно сваливать на судьбу. Жаль, что лисы – это сказка.

Бабушка Ен Ху отправила сообщение лисьей почтой. Видимо, «Вейсинь» временно закрыл ее аккаунт – долго не пользовалась – и повторная идентификация занимала некоторое время, а ждать ей не хотелось. Вот что она передала: «Ты можешь гордиться своими детьми, сынок, а я горжусь тобой. Твоя милая Сяо Сюи улыбается нам всем с вечерних звезд, я верю. Признаю, что план вырастить дочь среди северных варваров как наше тайное оружие оказался таким же удачным, как выдать за гунна замуж милую Ван Чжаоцзюнь[101]. Скажи честно своей старой матери: ты надоумил тогда императора?

Приемные родители хорошо воспитали твою Ши Си, поделились своей силой. Что ты теперь с ней будешь делать?

Я присмотрю за внуком. Он собрался в великий поход на запад.

Твоя матушка Ен Ху».

Ши Тян прочитал, погладил бороду и ничего не стал отвечать матушке. Пусть дочь сама решает, что будет делать дальше, раз такая умная выросла. Его сейчас заботила внештатная налоговая проверка в кафе паназиатской кухни «Серебристая луна» – инспектор вот-вот должен подойти. Хвосты чуяли…

От автора

Искренняя благодарность и признательность тем, кто помог этой истории появиться:

– моему супругу Владимиру, вытиравшему мои слезы и державшему за руку с нежностью и терпением, когда я впадала в творческое отчаяние;

– моей дочери Веронике, сильно хотевшей прочитать историю моих девятихвостых и рисовавшей ее героев уже заранее;

– моей подруге Алене Оробий, не дававшей мне бросить писать своим вопросом: «Что будет дальше?»;

– моей подруге Юлии Гоман, оценившей культурную составляющую и приславшей много вдохновляющих фото;

– моим коллегам, писателю Евгении Кретовой и блогеру Марии Громаковой, искренне поддержавших проект —

без вас лисы так бы и сидели по своим норам.

Примечания

1

«Вотсап» (WatsApp) – сейчас самый популярный мессенджер на Дальнем Востоке России. Ни «Телеграм», ни «Вайбер» не могут догнать его по популярности. Хотя в последнее время дальневосточники предпочитают иметь несколько мессенджеров одновременно. (Здесь и далее – прим. авт., основанные на личном опыте, а также подготовленные на основе открытых источников.)

2

«Вейсинь» (微信 [wēixìn] – аналог WatsApp в Китае, только с функцией соцсетей, интернет-кошелька и переводчика, имеет много постоянно пополняющихся приложений и функций. Бесплатный.

3

Челноки – торговцы товарами народного потребления методом челночной торговли: сам закупился, сам довез до места торговли, сам продал, снова поехал за следующей партией товара, и так постоянно. Челноки в 90-е годы XX века были основным каналом поставки товаров в магазины, на рынки и т. д. Таким народным бизнесом занимались все, кто мог. На себе можно было перенести беспошлинно до 20 кг товара. В 2000-е такой вид народного бизнеса почти сошел на нет.

4

«Фонари» пришли на смену «челнокам». «Фонарей» нанимали для бесплатного перевоза через таможню большего количества товара. «Фонарь» предоставлял свой паспорт и должен был в определенное время пройти таможню с чужим товаром. За это ему оплачивали билет и давали симоволическую сумму на карманные расходы. «Фонарями» часто подрабатывали студенты.

5

Северный Лесной университет – место вымышленное. Но прототипом его является реально существующий Северо-восточный лесной университет – самый крупный лесной вуз в Китае. Расположен в Харбине.

6

В традиционном китайском искусстве идеал мужской красоты – юность, утонченность, изысканность. В современном представлении внешне красивый молодой мужчина высок ростом, худощав, с немного детскими чертами лица. Маскулинность не приветствуется. Развитая мускулатура, как и смуглая кожа, воспринимаются скорее как признак того, что человек работает физически. А значит, недостаточно богат, или образован, или аристократичен. В Китае есть даже термин для современных красавчиков, похожих на айдолов К-рор. Китайские СМИ прозвали таких мужчин 小鲜肉 (xiǎo xiānròu) – «маленьким свежим мясом». Мужчина за тридцать уже не должен быть худым, это несолидно.

7

По правилам хорошего тона, принятым в Китае, необходимо проявлять как можно больше скромности, приуменьшая свои знания, умения, навыки, свою роль в достижениях. Особенно приятно жителям Поднебесной слышать заверения о том, какой сложный китайский язык, если это говорит иностранец, но с хорошим произношением.

8

В Китае принято сначала указывать фамилию, а потом имя. Вместе с фамилией можно называть и профессию, тогда имя говорить необязательно. В современной молодежной культуре имя и фамилию молодые люди при первом знакомстве не говорят, предпочитая «юзернеймы» сети «Вейсинь». Представляясь подобным образом, герой не только дает понять, что интересуется Сашей всерьез, но и делает аллюзию на «бондиану», заявляя, что знаком с западными ценностями тоже. Бессмертная фраза «Бонд. Джеймс Бонд» в местном адаптированном варианте звучит так: «Ки. Линглинг Ки».

9

Цитата из диснеевского мультфильма «Мулан».

10

Цитата из диснеевского мультфильма «Мулан».

11

История о Мулан – экранизация очень известной в Китае легенды, которую, по мнению жителей Китая, диснеевская студия пересказала слишком вольно. В оригинале главную героиню зовут Хуа Мулань, «магнолия». Девушка, сменившая женскую одежду на мужскую и ушедшая в армию, чтоб спасти отца, для китайцев как Жанна Д’Арк для французов – символ патриотизма, освободительного движения и верности традициям. В частности, конфуцианским добродетелям. Первое упоминание о ней относится к XII веку. К примеру, Мулань, как героиня традиционной лирической поэмы юэфу, проявляет два из пяти главных качеств благородного человека – Жень и Синь, человеколюбие и искреннюю доброту. Кроме того, она придерживается других важных принципов для конфуцианцев: Сяо (почитание родителей), Чжун (верность) и Юн (храбрость). Главное новшество, которое привнесла эта песнь в китайский фольклор, – одно из первых упоминаний в китайской истории идей о равенстве между мужчиной и женщиной. А у студии «Дисней» получилось все слишком легковесно, считают жители Поднебесной.

12

Лаовай, 老外 (láowài) – иностранец. Чаще всего это человек европейской внешности, любой, кроме китайца. Правда, если человек не относится к славянскому или англосаксонскому типу, а имеет темные волосы и глаза, приближаясь к азиатскому типу, да еще и говорит по-китайски, может сойти за уйгура, жителя Внутренней Монголии.

13

Молодежь предпочитает текстовые сообщения. Звонки разрешаются только самым близким.

14

Пу Сунлин – китайский классик XVII века, писавший под псевдонимом Ляо Чжай. Самые известные его работы у нас в России – это сборники сказочных народных новелл «Лисьи чары» и «Монахи и волшебники», два из шестнадцати томов, входящих в книгу «Ляо-чжай-чжи-и» («Описание чудесного из кабинета Ляо»). Вот где можно узнать много о лисах-оборотнях, так что не стоит смотреть корейские дорамы как первоисточник! К истории Пу Сунлина будет отсылка в одной из частей книги.

15

В названии бара – отсылка к известному месту из «Лисьих чар» Пу Сунлина. Ученый Жуань Сю (270–311), презирая всех и вся, ходил пешком, демонстративно привязав сто монет к своему посоху, чтобы все видели, что он идет пить. Пьяные деньги поэтому часто называются в китайской литературе «деньгами на посохе».

16

Полуразрушенные, заброшенные храмы, молельни, семейные кумирни и кладбища – традиционные места обитания лис-оборотней по китайским поверьям.

17

Совы – символ смерти в Китае.

18

QQ speed – очень популярная в Китае игра про гонки на карах. Существуют и мобильные, и сетевые версии этих «гоночек».

19

Гаокао (高考) – аналог российского ЕГЭ в Китае. Национальный выпускной экзамен проводится в основном в формате письменного тестирования (исключение составляет экзамен по английскому языку) и продолжается 2 или 3 дня. На сдачу обязательных экзаменов – по английскому и китайскому языкам, а также по математике – предоставляется по два часа. В университетах страны принимают только его результаты – льгот и творческих испытаний там не бывает, а привилегии за достижения в спорте, музыке или иностранных языках отменили еще в 2015 году. Гаокао традиционно проходит 7 и 8 июня, но в некоторых провинциях на гаокао дают три дня. Успешная сдача на максимально высокий бал – единственный шанс для китайского школьника поступить в государственный вуз. Обычно желающих вдвое больше, чем мест в университетах. Но даже высокий балл не гарантирует место в вузе. В Китае университеты требуют, чтобы выпускники выбрали вуз еще до того, как увидят собственные баллы по гаокао. Если проходной балл не набран, то подать документы в другой вуз выпускник уже не успевает в текущем году. В престижные вузы Пекина попадает лишь один процент от сдавших выпускной экзамен. Выпускники из обеспеченных семей, которые не сдали гаокао, часто поступают в иностранные вузы. Образование за границей – единственный шанс для китайского выпускника получить высшее образование, если на гаокао не хватило баллов. Иначе – иди работать все равно куда и помогай семье. Для большинства китайцев результат по гаокао – это социальный лифт или приговор на всю жизнь.

20

В Китае издавна считается, что употребление горячей воды полезно для всего организма, а вот холодной – вредно. Есть народное мнение, что теплая или горячая вода – первая помощь при недомогании и профилактика всех болезней. Кстати, в Китае даже есть негласное правило, что-то вроде: «В любой непонятной ситуации пейте горячую воду». Доходит до того, что девушки жалуются друг другу на своих парней: «На любой мой вопрос или жалобу он отвечает: „Ну, попей теплой водички!“» В последнее время в молодежной среде так стали называть недалеких людей. Но иностранцам об этом, конечно, не расскажут.

21

Блюда из печени и просто сырая печень – любимая еда лис-оборотней.

22

Маласянь – традиционная острая приправа оранжевого цвета из смеси соли, нескольких сортов перца, сухих пряностей. Имеет анисовые нотки и сладковатое послевкусие. На Севере Китая и в приграничных областях России маласянь обязательно подается ко всем блюдам, особенно если за столом иностранец.

23

Обозначение нетрадиционной ориентации. Идет из новеллы 斷袖之好 или 斷袖之癖 – «тяга к коротким рукавам» или «страсть коротких рукавов». Однажды император Ай-ди и его возлюбленный Дун Сянь спали в одной постели. Проснувшись, государь обнаружил, что Дун Сянь спит на рукаве царского одеяния. Дабы не беспокоить его сон, его величество отрезал рукав своего платья и лишь потом встал. Нетрадиционные отношения официально не преследовались в Китае. В период империи Хань (206 до н. э. – 220 н. э.) почти все императоры заводили романтические отношения с мужчинами. В эпоху Троецарствия (220–280) гомосексуальная традиция распространилась на представителей остальных сословий. Она сохранилась вплоть до династии Цин (1644–1911), но затем начала подвергаться осуждению со стороны официальных властей и общества. После образования КНР в 1949 году сообщество ЛГБТ не получило официального признания. В 1979 году в ходе «борьбы с духовным разложением» Дэн Сяопин предложил законопроект, согласно которому однополые отношения стали рассматриваться как преступление. В 1997 году этот закон был отменен, и гомосексуалов перестали наказывать за хулиганство. В 2001 году китайская ассоциация психиатров исключила гомосексуальность из официального списка психических расстройств.

24

Лицо – это оценка обществом того, насколько человек соответствует социальным нормам. Это его социальный статус, его способность соответствовать не столько нормам внутреннего контроля, сколько внешним нормам общества. Сами по себе эти социальные нормы опираются на глубочайшие традиции, формировавшиеся на протяжении всей китайской истории, и входят в сознание китайца в процессе его социализации, буквально с молоком матери. Потерять лицо равносильно стать парией, потерять не только авторитет, но и уважение, и доверие, и социальные связи, на которых держится все в Китае.

25

Чифанька – от китайского 吃饭 (чифан) – еда, пища – недорогое и по стоимости, и по интерьеру китайское кафе или ресторанчик.

26

Даобао – «ничего, сойдет!». Слово, ставшее нарицательным, когда говорят о не слишком хорошем качестве под красивой упаковкой. Много «хорошо» – тоже плохо. «Немножко нехорошо» – можно, примерно так объясняют даобао сами китайцы. Часто это становится принципом жизни, торговли, производства.

27

Обычно у нищих в Китае нет банковских пластиковых карт, но у всех есть счет, привязанный к номеру телефона.

28

КВЖД – Китайско-Восточная железная дорога – железнодорожная магистраль, проходившая по территории Маньчжурии и соединявшая Читу с Владивостоком и Порт-Артуром. Дорога построена в 1897–1903 годах как южная ветка Транссибирской магистрали. Дорога и полоса отчуждения вдоль КВЖД принадлежали России и обслуживались ее подданными. Дорога и российское присутствие оказали большое влияние на развитие Северного Китая. КВЖД была передана Китаю 31 декабря 1952 года.

29

Ли – мера расстояния в Китае. Равна 500 метрам.

30

Такси в Харбине не просто брендированы, а имеют издалека видную окраску корпуса.

31

Обычно KTV (Karaoke TV) в Китае – это двух-трехэтажное здание со множеством отдельных комнат, в которых стоят большие столы, телевизоры и аудиосистема. Компании китайцев из 4–5 человек приходят сюда выпить, поиграть в кости и попеть в караоке, отпраздновать неважно что. Там широко распространена консумация. На Севере Китая меньше распространено, чем в южных провинциях.

32

Бытует мнение, что иероглиф «шум» в китайском языке состоит из трех иероглифов «женщина», намекая тем самым на болтливость женской половины человечества. Но это неверно. Так пишется японский иероглиф.

33

В Китае, как и во многих азиатских странах, широкий разрез глаз считается признаком красоты. Если у нас девушки дуют губки или прищуриваются, чтоб выглядеть загадочно, то в Поднебесной раскрывают пошире глаза, чтоб придать лицу кукольность, сделать глаза побольше. Существует много уже встроенных фильтров для селфи и фотографий в мобильных телефонах китайских производителей, которые сразу делают лицо у'же, кожу светлее, а глаза – больше.

34

Ю тиао – полоски теста, жаренные во фритюре. Считаются традиционным китайским завтраком, если запивать их теплым соевым молоком. Обычно их не готовят дома, а покупают на улице по дороге на работу, учебу. В Китае вообще принято есть вне дома или покупать еду с доставкой, в городских домах часто и кухонь как таковых практически нет, максимум – мойка и маленькая жарочная поверхность.

35

В китайских университетах каждый из студентов должен расписаться в ведомости о присутствии на лекции. Эти ведомости потом подшиваются в отдельную папку посещений, являются документом.

36

Лаоши – учитель по-китайски. Почтительное обращение, показатель статуса. Ужин с лаоши – неофициальная, а оттого особенно важная традиция в китайских университетах. Переняли ее сравнительно недавно из западных высших учебных заведений. Примерно раз в месяц учитель и ученики его группы собираются вечером где-нибудь поужинать, поговорить, обсудить что-то по учебе. Это должно бы послужить сплочению коллектива и появлению более глубоких контактов. Но получается по-разному… По неписаным правилам, пропустить такой ужин – оказать крайнее неуважение к преподавателю.

37

Один из городских мостов-виадуков в Харбине, его ограждения оформлены в виде нотного стана.

38

Это официальное название парка на набережной Сунгари.

39

Река на северо-востоке Китая, самый крупный приток Амура по водности, впадает в него справа по течению. Река Сунгари протекает по территории провинций Гирин и Хэйлунцзян; на ней находятся города Гирин, Харбин, Цзямусы. Сток реки зарегулирован гидроэлектростанциями, еще в 1960-х годах разливы Сунгари представляли опасность для населения. В Харбине река протекает прямо по центру города, разделяя его на основную историческую и островную часть.

40

Центральная площадь Харбина, имеет категорию АААА по классификации Министерства туризма КНР. На ней находится один из символов русского Харбина – Софийский собор. Историческое место, которое можно сравнить с Красной площадью в Москве или с Невским проспектом в Петербурге.

41

Известный в Харбине ресторан «русской кухни». В кавычках, потому что, конечно, это не совсем русская кухня, но сарафаны и кокошники в оформлении присутствуют. Как и борщ, хлеб и компот в меню.

42

Внутренняя Монголия – один из крупнейших регионов Китая и по площади, и по наличию природных ресурсов. Большинство населения там, как ни странно, ханьцы. Граничит с Республикой Монголией. Но нас интересует тот факт, что именно на северной границе провинции Хэйлунцзян с Внутренней Монголией процветает охотничий промысел, а также расположены зверофермы, где выращивают пушных зверей.

43

Данмэй – жанр китайской литературы и других искусств (комиксы, кино, мультипликация), в котором рассказывается о романтических отношениях между персонажами мужского пола.

44

Слэш – жанр фанфика. Почти что данмэй, только героями становятся уже придуманные кем-то персонажи.

45

Цитата из китайского фэнтези-сериала «Далекие странники».

46

Ли Бо – китайский поэт времен династии Тан. Известный как «бессмертный в поэзии», Ли Бо принадлежит к числу самых почитаемых поэтов в истории китайской литературы и считается одним из крупнейших мировых поэтов.

47

Китайские массажные банки – популярное народное средство лечения в Поднебесной. Эти приспособления присасываются к коже, внутри создается вакуум, кожа и ткани под ней втягиваются. Считается, что после воздействия улучшается кровообращение, из организма быстрее выводятся токсины.

48

Старшим братцем называют не только родственников. Это игривое обращение к бойфренду, возлюбленному.

49

Ципао – то самое узкое китайское женское платье, с высоким воротничком, косой застежкой и разрезами по бокам. Хотя оно и ассоциируется с китайской культурой на Западе, появилось оно во времена последней империи, во время правления маньчжурской династии Цин (1644–1912). Только в 1927 году правительство объявило ципао национальной одеждой китайских женщин. А указывать женщине, в чем ей ходить, может только муж, да и то не всякий на это решится.

50

В Китае единое время, несмотря на протяженность страны. В любом уголке Поднебесной время всегда как в столице страны, пекинское.

51

Лю Цысинь – современный китайский писатель, работающий в жанре научной фантастики. Автор знаменитой «Задачи трех тел». После первой публикации в 1999 году писатель стал самым популярным и продаваемым фантастом Китая. Восьмикратный лауреат премии Galaxy, многократный обладатель китайской премии China Galaxy Science Fiction Award. Книга «Задача трех тел» стала единственным неанглоязычным произведением, получившим американскую премию «Хьюго».

52

Один из самых известных сборников легенд о лисах-оборотнях. Автор – Пу Сунлин.

53

Эрху – двухструнная китайская скрипка.

54

В школах Китая у всех – и у мальчиков и у девочек – единая школьная форма: свободный спортивный костюм. Состоит из спортивных брюк и куртки на молнии.

55

Прототипом Джагдачи в романе стал одноименный городок на границе с Внутренней Монголией. Джагдачи – район городского подчинения округа Да-Хинган-Лин провинции Хэйлунцзян (КНР). Арендуется автономным районом Внутренняя Монголия до 2049 года.

56

Двух китайских поэтов из категории «бессмертных» связывала многолетняя дружба, несмотря на их разницу в возрасте и в темпераментах. Ли Бо (701–762) был, как сказали бы сейчас, убежденный фрилансер и нон-конформист: гуляка, романтик, владел мечом и путешествовал по Янцзы всю жизнь, упитанный жизнерадостный даосист. Ду Фу (712–780) был младше на 11 лет, до конца дней разделял конфуцианство. Его описывают как худого и робкого, но практичного, преданного делу, государству, порядку. Характеры «бессмертных» не могли не отражаться в их стихах, но не отражались на их дружбе.

57

«Цветы сливы в золотой вазе» – эротико-бытописательный роман на разговорном китайском языке, реалистичного свойства. Известен с начала XVII века. Настоящее имя автора неизвестно, псевдоним – Ланлиньский насмешник. Книга долгое время находилась под запретом из-за своего неприличного содержания; литературоведы КНР обратились к ее изучению только в 1980-е годы.

58

Гун Фу Ча – чайная церемония (букв. «высшее мастерство чаепития»). Обычно совершается с чаями сорта улун. Существует еще Пин Ча – чаепитие. Пин Ча отличается от Гун Фу Ча использованием меньшего количества приспособлений для заваривания и подачи чая.

59

Гучжэнь – традиционный китайский струнный щипковый инструмент. Принадлежит семейству цитры, родственен кото и цисяньцинь. Дальний родственник нашим гуслям. Считается символом изысканности, утонченности и мудрости.

60

Гайвань – заварочный чайник. Может быть глиняный, может быть железный.

61

Ча хай – чаша для переливания чая из чайника для равномерного распределения вкуса напитка.

62

Ча хэ – коробка для хранения сухого чая. Подается гостю, чтобы он мог насладиться ароматом листьев, оценить сорт чая.

63

Ча цзюй – чайная четверка. Набор из состоит из чайного совка чачи, иглы для чистки носика чайника чацзань, щипцов цзяцзы и воронки ча саньло, используемых для пересыпания чая в чайник.

64

По китайским поверьям, правильно начерченный монахом-даосом талисман, приклеенный над дверью или окном, не дает оборотню войти в дом.

65

В китайском языке есть также множество идиом и поговорок, связанных с этим инструментом. Самая интересная из них: «высокие горы, струящиеся воды» – означает как прекрасную музыку, так и крепкую дружбу. Она восходит к истории дружбы музыканта Юй Боя и простого человека-меломана Чжун Цзыци. Как-то Юй Боя играл на гуцине, а проходивший мимо Чжун Цзыци воскликнул: «Как величественны эти горы, как широко струится речной поток!» Музыкант был поражен тем, насколько точно этот человек понял его музыку, и они подружились. Но вскоре Чжун Цзыци умер. Убитый горем Юй Боя разбил инструмент, потому что не было больше того, кто так глубоко его понимал. С тех пор для обозначения самых близких друзей в Китае используется идиома «понимающий звук».

66

Девушка – зеленый чай (绿茶 – lǜ chá (люй ча) или 绿茶女 – lǜ chá nǚ (люй ча нюй)) – те, кто выглядит наимилейшим образом, а внутри это корыстная и расчетливая особа. Кстати, именно такие девушки чаще всего называют парня «старший братик».

67

Сянься (仙俠 – бессмертный герой) – жанр героического китайского фэнтези на основе китайских легенд и даосизма. В нем обязательно присутствует герой, который хочет стать бессмертным и для этого «прокачивает» свою внутреннюю силу.

68

До пандемии коронавируса это был самый распространенный график работы в Китае: работники должны проводить в офисе каждый день с девяти до девяти с понедельника по субботу.

69

Лю Цысинь – современный китайский писатель, работающий в жанре научной фантастики. Автор знаменитой «Задачи трех тел» хорошо знает современную жизнь севера Китая, так как живет и работает в северных провинциях.

70

Тут, в тексте, отсылка к эпизоду романа Лю Цысиня из его романа «Задача трех тел», где описывается комплекс научных астрономических лабораторий «Красный берег» в лесах Маньчжурии.

71

Хуадянь (花 钿 – макияж из цветов сливы) – это форма традиционного китайского декоративного макияжа лба, который располагается между бровями, а иногда и на щеках. Согласно легенде, хуадянь возник в период южной династии, когда цветок сливы упал на лоб принцессе Шоуян. След от цветка почему-то невозможно было удалить трое суток, но принцессу это так украшало, что стало модным трендом на несколько тысяч лет. Хуадянь постепенно стали делать, например, из сусального золота. Но традиционно этот след цветка на лбу – красный.

72

Вонючий тофу – популярное блюдо в Китае из соевого сыра тофу, который несколько месяцев отмокал в долго бродившем рассоле. Имеет специфический тухлый запах, отчего и получил такое название. Обычно его жарят, обильно сдабривая травами, специями и так далее. Существует несколько видов сыра тофу – для разных видов блюд. Так, плотный – для жаренных во фритюре блюд, а также для копчения. Шелковый тофу имеет мягкую и нежную текстуру, его часто используют в супах, соусах и блюдах, приготовленных на пару, а также для различных сладостей и десертов.

73

Каре до мочки – традиционная регламентированная стрижка для поступающих в школу девочек в КНР. Дальше девочки могут отращивать волосы, если хотят.

74

Солнечные яйца – яичница в КНР. От обычной глазуньи отличается тем, что желток и белок перемешиваются, получается ярко-желтая яичница.

75

Хэйлунцзя'н – провинция в северо-восточной части Китая. В прошлом – часть территории исторической области Маньчжурии. В настоящее время входит в географический район Китая Дунбэй (Северо-Восток). Административный центр и крупнейший город – Харбин. В Китае землячество очень значимо, и считается нормальным спросить и сказать при первом знакомстве, откуда человек родом.

76

Девушки из Сычуань – завидные невесты в силу приписываемого им умения готовить блюда сычуаньской кухни. Не только местные жители любят сычуаньскую кухню, она также пользуется популярностью среди людей со всего Китая и даже в ряде зарубежных стран. На сегодняшний день сычуаньская кухня славится использованием большого количества ингредиентов, наличием разнообразных вкусов и широким выбором. «Аромат провинции Сычуань» – популярная в Китае фраза доказывает, что эта кухня признана повсеместно. Аромат кухни Сычуань характеризуется пряностью и теплом. Существует также известное стихотворение Ли Бо «Девушка из Сычуань».

77

Даос, монах-даос – не только приверженец даосизма, но и носитель магии по народным поверьям. Обычно они и избавляли людей от лисьих чар.

78

Чжу Бацзе' – один из главных персонажей романа У Чэнъэня «Путешествие на Запад», комический волшебник, получеловек-полусвинья. С одной стороны, он достигает бессмертия, с другой – выпивоха и лентяй. Его образ можно сравнить с образом Иванушки-дурачка.

79

Отряд 731 – специальный отряд японских вооруженных сил, занимался исследованиями в области биологического оружия, опыты производились на живых людях (военнопленных, похищенных). Опыты проводились с момента оккупации Японией Северного Китая и до освобождения Маньчжурии советскими войсками в августе 1945 года. Был создан императором Хирохито в 1932 году, имел в составе три тысячи человек и дислоцировался на оккупированной территории Китая в районе поселка Пинфан провинции Биньцзян, в двадцати километрах южнее Харбина (ныне – район Пинфан города Харбина). Блок «Ро» – лаборатория для опытов и тюремный каземат, где содержались подопытные.

80

Собибор – лагерь смерти в Польше во время Второй мировой войны, организованный фашистами для уничтожения евреев в 1942 году.

81

Ци здесь: вселенская жизненная сила.

82

Стратагема – хитроумный план, оригинальный путь к достижению военных, гражданских, политических, экономических или личных целей, просчитанная последовательность действий, направленная на решение конкретных задач. В Китае это и историческая традиция, существующая более 3 тысяч лет, как оказалось, но это отдельная история, и широко изучаемый практический курс. В китайской традиции насчитывается 36 стратагем. У каждой есть название, одной фразой, иногда конкретное, а часто туманное, передающее основную суть стратагемы.

83

«Искусство войны» (孫子兵法) – древнекитайский военный трактат эпохи Весен и Осеней (примерно 5 век до н. э.). Труд, который приписывается древнекитайскому военному стратегу Сунь Цзы.

84

Лондонская академия музыкального и драматического искусства (London Academy of Music and Dramatic Art, LAMDA) – ведущая британская драматическая школа, основана в 1861 году.

85

Цзинань – столица китайской провинции Шаньдун, где проживал Пу Сунлин.

86

«Монахи и даосы» – один из томов фантастических новелл Пу Сунлина. Переведен на русский язык.

87

Пу Сунлин писал свои новеллы, объединяя их единым рассказчиком, которому дал имя Лао Чжай. Рассказчик рассуждает о содержании историй, делает выводы, комментирует.

88

«Ты была верной подругой» – настоящее стихотворение Пу Сунлина, посвященное жене. Как каждый чиновник, Пу Сунлин должен был уметь слагать стихи.

89

Внешние варвары – так традиционно жители Поднебесной называли соседние с их страной племена. Многие тысячелетия жители Китая считали, что их страна расположена в центре мира и является центром мироздания, где сосредоточено все самое лучшее – и законы, и науки, и культура, а все остальное – окраины, не стоящие внимания.

90

Хунхузы – бандиты, члены организованных банд, промышлявшие в Маньчжурии (и в Китае, и на территории России). В переводе с китайского «хунхуз» – краснобородый. Хунхузы называли друг друга братьями, обязанности членов банд записывались. Занимались разбоем, рэкетом, контрабандой.

91

Центральная больница КВЖД – сейчас Центральная больница железнодорожников Харбина. Построена в 1904 году. В ней работали профессиональные российские врачи и медсестры, приехавшие из Российской империи. Была создана раньше, чем больницы в Пекине, Шанхае и других городах. Очень большую роль сыграла в распространении европейской медицины. В ней еще в начале XX века лечили бесплатно тех, кто не имел возможности платить.

92

Казем-Бек Владимир Алексеевич (1892–1931) – доктор-бессребреник, уважаемый и почитаемый харбинцами. Профессор медицины. Умер, заразившись от пациентки скарлатиной. Когда его гроб несли по Китайской улице к Свято-Иверскому храму для совершения отпевания, все близлежащие улицы были так плотно забиты людьми, что проще было обойти эту массу плачущих и молящихся людей за два-три квартала, чем пытаться протиснуться в нужном направлении. Его история достойна целого романа.

93

Маньчжоу-Го («Великая Маньчжурская империя») – марионеточное государство, образованное японской военной администрацией на оккупированной Японией территории Маньчжурии; существовало с 1 марта 1932 года по 19 августа 1945 года.

94

Гуйцэ – гадание на панцире черепахи. В Древнем Китае этот вид гадания известен с эпохи неолита.

95

Миньон здесь: прислужник, покорный преданный слуга.

96

Срединное царство – историческое самоназвание Китая.

97

Путунхуа (普通话, pŭtōnghuà) – официальная стандартная норма китайского языка. На территории КНР путунхуа – основной язык для 56 этнических групп. Чтоб было понятнее, его можно сравнить с литературным русским языком.

98

Согласно фэншуй, фиалка источает энергию инь.

99

Гао Яо (букв. «деревянный остов для барабана») – в древнекитайской мифологии помощник мудрого правителя Шуня (по другой версии – Яо), вершивший справедливый суд. Изображался с птичьим клювом и зеленым лицом. Гао Яо говорит о девяти добродетелях (九德). Каждая из девяти добродетелей (дэ) представлена парой дополняющих друг друга качеств. Эти добродетели и перечисляет Саша.

100

Пять конфуцианских добродетелей являются наиболее важными, вмещая в себя остальные.

101

Чжаоцзюнь (寧胡閼氏, успокоительница варваров) – Ван Чжаоцзюнь считается второй из четырех великих красавиц Древнего Китая. Она жила в период династии Западная Хань, в I веке до н. э. Она, так же как и Си Ши, первая великая красавица Древнего Китая, служит для китайцев примером настоящего патриотизма и символом межнациональной дружбы. В 33 году до н. э. гуннский князь Хуханье посетил дворец и испросил разрешения породниться с императором. В то время гунны осаждали границы Китая и представляли большую угрозу Поднебесной. Обычно в таких ситуациях в жены давали дочь императора от наложницы, но император приказал выдать Хуханье самую некрасивую девушку из своего гарема. Императорским наложницам было предложено добровольно вызваться желающими стать женой гуннского правителя, но перспектива уехать далеко от родных мест не испугала только Чжаоцзюнь. Она была невероятно прекрасна, но из-за интриг китайских придворных и чувства собственного достоинства красавицы император впервые увидел ее несравненную красоту лишь в присутствии гуннских послов, но побоялся поменять ее на другую наложницу из-за варваров. В политическом отношении этот брак оказался крайне выгодным, и отношения с гуннами намного улучшились. Чжаоцзюнь советовала Хуханье не развязывать войны с Китаем, а распространять китайскую культуру среди гуннов. Она приобрела фактически монарший статус. Благодаря ей на протяжении более 60 лет между гуннами и Китаем не было войн.

Content

Мила Коротич
И все мои девять хвостов
Фантастический роман

Часть первая Сны и собаки

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая Хвосты и лисы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Часть третья Сыны и дочери

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть четвертая Братья и сестры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Чем все закончилось по версии Антона Ларина

Чем все закончилось по версии Алекса Ши

Как все было и чем все закончилось по версии Полукровки

Чем все закончилось по версии Саши Кислицкой-Ши

Чем все закончилось по версии Елизаветы Васильевой

От автора

Примечания