Роннат

Последний дар. Книга 1. Вор

© Роннат, текст, 2024

© ООО «ИД „Теория невероятности“», 2024

Денису

Спасибо за поддержку и заботу, за помощь и терпение. Без тебя я бы не сделала последний дар.

Пролог

8-й день лета

Свет плавился в горячем воздухе янтарём и золотом, охряные пески вздымались к облакам. Ржавые горы впивались в небеса. Всё в Крапчатых землях было алым, пурпурным или жёлтым: пёстрые камни, колючие листья низкорослых веретинников, морды горбачей – двулапых вьючных животных, на которых кочевники пересекали пустыню. Когда Дау́р готовился к путешествию, он вы́читал, что самки горбачей с лёгкостью могли перевозить семью вместе с шатром – настолько эти животные были огромными. В первые дни Даур искал их взглядом в длинной скальной гряде на горизонте, чтобы самому полюбоваться на легендарных исполинов, но за три недели он не увидел даже поселений или кочующих кланов.

Даур развернул карту. Крапчатые земли обагряли её правый край подобно пролитой капле вина. Даур отметил пройденный путь и вздохнул. Дальше – пропасть Аш, созданная Двуликой, чтобы защитить мир от варваров. По легенде, богиня провела ножом по континенту и коснулась ядовитой жилы в недрах земли. Освобождённые пары́ заполнили пропасть до краёв и поднялись к облакам, отгородив Крапчатые земли от Далёких берегов смертоносной стеной. Никому не удалось преодолеть пропасть за всё время её существования.

Горбач изогнул шею, почесал клыками лапу и тряхнул головой. Поводьев он слушался плохо, и Дауру казалось, что животное считает двух наездников на своей спине поклажей. Просить караванщиков о помощи было бесполезно: ни один житель Крапчатых земель не сядет спиной к чужаку. Обычаи местных мало чем отличались от варварских. Здесь даже бесценных не уважали. Поэтому Даур удивился, когда получил заказ от рао, но не стал упускать шанс побывать у правителя Восточного предела. Такое приключение раз в жизни случается! Даур сначала сомневался, стоит ли брать с собой племянника, но Шор наотрез отказался сидеть дома.

Даур оглянулся. Мальчик, сложив руки на груди, сонно покачивался в седле. Окружающие пейзажи действительно наводили тоску, а до руин Южной империи караван пока не добрался. Раньше Шор коротал время, пытаясь открыть свою шкатулку, но делать это на глазах у крапчатников было рискованно. Даур много раз предлагал племяннику помощь, правда, уже скорее в шутку. Шор давно решил, что добудет дар Двуликой самостоятельно.

Караван пересёк остатки горного хребта и по узкой каменистой тропе поднялся на овальное плато. Даур привстал на стременах: вдалеке пейзаж разреза́ла красная завеса над пропастью Аш. Даур вздохнул: красивые виды – это всё, на что он мог рассчитывать. Крапчатники рьяно охраняли подступы к краю мира, считая, что там спрятан путь на небеса.

«Странный путь. По слухам, если бросить в ядовитый туман кусочек стали, она зашипит и мгновенно заржавеет. Что ж, по крайней мере, я увидел пропасть Аш».

Даур утешился мыслью, что он один из немногих бесценных, кто посетил Крапчатые земли. Второй раз он на такое путешествие не отважился бы.

– Шор, просыпайся, – позвал Даур, потрепав племянника по руке.

Шор протёр заспанные глаза и зевнул.

– Приехали? – спросил он с надеждой.

– Сам посмотри. Видишь шатёр в центре плато? Белый, с красными завитушками? Это шатёр рао. А вон там, по краям, шатры посыльных от кланов и приближённых.

– Ух ты! А вон там яхчал! – Шор указал на песчаную постройку в стороне от шатров. – В нём летом хранят лёд. Яхчал ещё имперцы придумали.

Племянник наклонился, будто попытался рассмотреть занятную постройку поближе, а сам прошептал:

– Караванщики говорили, что рао совсем плох. Не ест, не разговаривает. И с каждым днём ему всё хуже и хуже.

– Надеюсь, слухи о его болезни преувеличены, – так же тихо сказал Даур. – Если он умрёт… Не хотелось бы находиться здесь, когда начнётся борьба за власть.

– Это у нас народ распускает слухи, стоит принцессе чихнуть, а крапчатники не особо разговорчивы, без причины обсуждать не стали бы. Здесь происходит что-то нехорошее, – пробормотал Шор.

Даур нахмурился.

– Продолжай слушать. И помни…

– Делать вид, что не понимаю их язык, да-да. Что бы ты без меня делал? Наш переводчик ужасен, – фыркнул Шор.

– Куда ему до Шора Всезнающего!

Шор пихнул дядю в спину и гордо задрал подбородок. Парень говорил на шести языках, два из которых выучил за время путешествий. А ведь ему всего четырнадцать лет!

Караван остановился. Даур спрыгнул с горбача и с наслаждением потянулся, отчего захрустел, кажется, весь позвоночник.

– Сейчас бы окунуться, да, Шор?

Мальчик кивнул. Но, вместо того чтобы дать путешественникам отдохнуть и перекусить, крапчатники отвели обоих в шатёр. О традициях гостеприимства тут и не слышали. Даур успел только завязать в низкий хвост растрёпанные волосы. Шор украдкой сунул нос под мышку и поморщился.

«Побриться бы, смыть с лица пыль, а по-хорошему – поспать и переодеться в чистое… Что ж, мы приехали не перед принцессой красоваться».

Даур вошёл в шатёр, взглянул на рао и понял, что крапчатники действительно не болтали попусту. Рао умирал. Его глаза налились кровью, вены на лбу вздулись, а блестящее от пота лицо отекло, и кожа на нём натянулась, как на барабане. Старческое свистящее дыхание прерывалось надрывным, задыхающимся кашлем. Правитель Восточного предела лежал на горе подушек, окружённый десятком безымянных наложниц. Шатёр охраняли копейщики. Несколько слуг, смиренно склонив головы, поглядывали на гостей с любопытством.

– Даур, – едва слышно окликнул Шор, спрятавшись за спиной Даура. – Что с ним?

– Я не знаю, – ответил тот. Он сохранил дружелюбное выражение лица, сделав вид, что восхищается обстановкой, а сам за это время успел осмотреться. Над столом с яствами летали мухи. Подушки рао пропитались кровью. И хоть в шатре сильно пахло благовониями, их аромат не скрывал кисловатый душок разложения. Либо крапчатники кого-то недавно хоронили, либо болезнь рао была страшнее, чем казалось.

– Как будто в нём что-то выросло и хочет вылезти наружу, – дрожащим голосом пробормотал Шор, сгорбившись от страха. Он наверняка не заметил и трети того, что увидел Даур, но явно понял главное: после выполнения работы нужно будет поскорее убираться отсюда.

– Тихо. И выпрямись. Нас сейчас представят.

Шор повиновался.

Караванщик отстегнул маску, защищавшую от песка, вышел вперёд и поклонился рао. Правитель перевёл на подданного мутный взгляд и чуть шевельнул указательным пальцем, разрешив говорить.

Даур понимал отдельные фразы на языке крапчатников. Речь у них была быстрой, грубой. Отчётливо прозвучало только слово, единое для всех народов Ародана, – бесценный.

– Дъур, – представил того караванщик, исковеркав имя из-за акцента.

Даур поклонился. Он ожидал, что ему назовут имя рао. Но нет. Даур почувствовал холодок в груди, ведь отчётливо увидел, что рао – наречённый.

Все безымянные казались обесцвеченными, серыми. Их голоса были тихими, а глаза – пустыми. Рао, несмотря на предсмертное состояние, казался живее и ярче стоящей рядом безымянной молодой наложницы.

«Нет, у рао есть имя, но он не доверяет его бесценному. Бесценному, который откроет шкатулку, посланную рао богиней!»

Принцы представлялись перед каторжниками и убийцами, отцы веры назывались перед сквернословами и блудницами, анатомы говорили свои имена умалишённым. А правитель Восточного предела поставил бесценного ниже безымянного раба.

Рао скривился и выплюнул слово-вопрос.

– Кт твыя спутнитса? – спросил караванщик.

Шор пискнул, но благоразумно не стал ничего говорить. Он носил просторные белые одежды, голова по бокам была выбрита, а посередине волосы собирались в рыжую косу, достающую до плеч. На мочках и раковинах ушей Шор носил круглые серьги, как и полагалось мальчикам за Шёлковым морем. Должно быть, столь необычный вид ввёл правителя крапчатников в заблуждение.

– Передай великому рао, что мальчик – мой слуга, – сказал Даур.

«Нельзя, чтобы рао узнал о нашей кровной связи. Даже если крапчатники знают, что талант бесценных не связан с родством, их может заинтересовать наречённый юноша, за годы путешествий познавший немало тайн даров и шкатулок. Вдруг рао придёт в голову купить мальчика, а отказ он воспримет как оскорбление? Нет-нет, пусть считают Шора необразованным слугой».

Повезло, что внешне они мало походили друг на друга: Даур был сероглазым смуглым брюнетом без единой веснушки, а племянник отличался золотисто-медным цветом волос и глаз.

Рао нетерпеливо махнул рукой и закашлялся. Наложницы поспешили вытереть кровь с подбородка повелителя. Девушки хоть и молчали, но не прятали отвращения и брезгливо поджимали губы. Настоящий рао должен был пронзить сердце кинжалом, дабы уйти раньше, чем болезнь превратит его в немощного старика.

Но не существовало в мире желания сильнее, чем узнать секрет шкатулки, а открыть её в первый раз, кроме хозяина, мог только бесценный. Или Двуликая, но история не знала случая, чтобы богиня судеб спустилась с небес и открыла чью-то шкатулку.

Когда кашель отпустил, рао жестом велел Дауру подойти. Тот поклонился и вышел вперёд. Хорошо, что к правителю не подпускали ближе чем на три шага. Дауру не хотелось заболеть неизвестным недугом. Впрочем, в работе бесценного болезни не являлись самым опасным пунктом в списке.

Рао посмотрел на Даура так, словно выбирал жеребца на ярмарке, и что-то прокряхтел.

– Ты будшь убит, есл окажшься нэ тем, з кго сбя вдаёшь, – перевёл караванщик.

Шор вздрогнул так, что серьги в его ушах звякнули.

«О Двуликая, Шор действительно усомнился, несмотря на то что я открыл десятки шкатулок у него на глазах», – подумал Даур и начал заготовленную речь:

– Великий рао! Я открыл шкатулку принцессы Хаса́ндры, правительницы Расколотого континента. Её дар – ивовая ветвь, взмах которой вызывает дождь! Шкатулка пятого принца Ародана таила волшебный рог, и каждый, кто слышал его звук, падал без чувств. Вот и мой дар. – Даур бережно призвал свою шкатулку и достал из неё монетку. – Подбросив её, я смогу узнать, говорит мне человек правду или врёт. А в шкатулке Владыки Северной реки лежал простой белый лист, о предназначении которого я не узнал. Какой бы дар ни скрывался в шкатулке рао с Востока – я покажу его.

Рао пожевал ртом и с трудом привстал. Наложницы защебетали, закрутились, подкладывая подушки поудобнее. Рао гаркнул на девушек с такой злостью, что они мигом покинули шатёр.

Правитель сложил ладони вместе, и перед Дауром с металлическим грохотом появилась шкатулка. Слуги тут же сели на пол и зашептали молитву, а копейщики преклонили колени и потом снова встали по местам.

Даур замер. Шкатулка была выкована из тонких витиеватых полосок железного золота, жёлтые и сероватые переливы которого были похожи на мраморный узор. Крышку украшали письмена и драгоценные камни.

«Рао повезло! В Крапчатых землях залежей железного золота почти не встречается. Здесь даже чистой руды мало добывают».

От шкатулки шёл голубоватый свет, похожий на мерцание звёзд на глади ночного озера. Красота божественного творения поражала. К тому же шкатулка была огромной. Даур пытался придумать сравнение, чтобы потом рассказывать об увиденном чуде принцам и лордам, но на ум не шло ничего, кроме гроба.

«Что же там внутри? Копьё? Лук? Или, может быть, статуя?»

Даур вернул самообладание и вежливо улыбнулся рао, склонив голову и показав, как сильно он впечатлён.

– Какая красивая! – прошептал Шор, чуть подавшись вперёд. – Почему он тянул? Рао мог нанять бесценного давным-давно.

– Не наше дело! – сквозь улыбку отрезал Даур. В шкатулке наверняка лежало нечто удивительное, и это не могло не радовать.

«Быть может, всё не так страшно? Рао получит дар от светлого лика богини, бесценного вознаградят и с почестями соберут в обратную дорогу и получится посетить руины Южной империи, как и мечтал Шор?»

Даур закатал рукава, приблизился к шкатулке и остановился. Уши заложило, и он услышал собственное дыхание и грохот сердца. Пальцы закостенели, а суставы заныли от боли. Дауру показалось, что тени в шатре стали гуще.

– Всё в порядке? – испуганно прошептал Шор.

– Да, да, всё хорошо, – солгал Даур.

«Есть ли у меня выбор? Может, отказаться? А если рао разгневается, кто защитит Шора?»

Даур облизнул губы. За тридцать шесть лет он никогда не испытывал ничего подобного. Шкатулка перед ним была безупречна. Искусные узоры закручивались в тончайшие спирали. Многогранные камни переливались и сверкали, как звёзды. Но в узорах таилась тьма, а камни источали могильный холод. Шкатулка казалась неподъёмной. Нерушимой.

Даур взглянул на рао. Лицо старика скукожилось от напряжения, но всё-таки Даур заметил ухмылку.

Большими пальцами он дотронулся до края крышки – будто руки окунул в ледяную реку!

Под крышкой щёлкнуло, края едва заметно сдвинулись, встав на место, и Даур с ужасом почувствовал внутри шкатулки движение, будто кто-то попытался лечь поудобнее.

В шатре поднялся ветер. Запах гниения резко усилился. Купол затрепетал, и один из тросов лопнул, заставив всех вздрогнуть. Край ткани взметнулся в воздух, Даур невольно бросил туда взгляд и покрылся холодным потом: прямо за шатром лежали сваленные в кучу трупы служителей Двуликой. Серые рясы почернели от крови. Из гниющего месива повсюду торчали переломанные кости и лоскуты содранной кожи. Хранителей веры пытали, не боясь гнева богини.

«Что за чудовище осмелилось на такое?!»

Рао широко улыбнулся: окровавленный рот и розовые зубы показались из-под опухших щёк. Глаза почти полностью заплыли под тяжёлыми веками, а из груди вместе с кашлем вырвался торжествующий смех. Громогласный, потусторонний. Нечеловеческий.

«А он знает, – понял Даур. – Рао точно знает, что внутри. Замок открыт, осталось откинуть крышку».

Но сделать это Дауру не позволили: отволокли от шкатулки, как только рао махнул рукой.

– Что вы делаете?! – вскрикнул Даур. – Отпустите! Или я призову на суд Двуликую, и она покарает вас!

Лживая угроза. Бесценный прекрасно понимал, чем может обернуться вмешательство богини, и даже сейчас он предпочитал обойтись без неё.

Стражники не шелохнулись. Древко копья сдавливало горло, перед глазами плыли круги. Рядом охнул Шор: его ударили в живот, отпихнули в сторону, и мальчишка отполз к краю шатра. До него никому больше не было дела.

Рао сполз с ложа, подобно неуклюжему слизню. Он перебирал локтями и волочил за собой неподвижные ноги. Хриплое дыхание перешло в протяжный, животный вой, кожа на лице рао лопнула и разошлась в уродливой, чудовищной улыбке. Он схватил шкатулку непослушными, переломанными в суставах пальцами и навалился на крышку. Мышцы на руках вздулись, спина выгнулась так, что на ней с треском порвалась одежда.

«Шкатулка неподъёмная! Неподъёмная! Пусть у него не получится, Двуликая, пожалуйста, пусть вся тяжесть мироздания противостоит рао, лишь бы шкатулка не открылась!» – молил Даур, теряя сознание.

Голубая полоса разрезала письмена надвое, крышка приподнялась, и из шкатулки вырвались потоки света и холода.

Рао завизжал – и его тело разорвалось на части, выпустив бесформенного монстра, который одним рывком открыл шкатулку и с вожделением достал свой дар.

Что случилось в Восточном пределе тем летним днём, доподлинно не знал никто.

Дикие племена пустыни пели, отвечая на зов древнего бога.

Старый работорговец хвастался, что выгодно купил у крапчатников бесценного, нёсшего околесицу про чудовище у пропасти Аш.

Мальчик, которого нашли среди руин имперского города, бился в руках спасших его людей и кричал:

– Мастер! Это Мастер! Он убил её! Он убил её!

Глава 1

7-й вечер лета

На другом конце света, среди звездоносных гор и зелёных долин, в городе Илассе́т, что жил и процветал под защитой третьей ветви принцев Ародана, хозяин вишнёвых садов выбирал имя для дочери.

– Может, Шайли? «Игривая»? Что скажешь, Дора? – бормотал Мата́р, глядя, как девочка возится на полу с куклами. Она построила пирамиду из деревянных брусков, окружила её лабиринтом из веточек и теперь повела по нему рыцаря.

– Игривая-шаловливая… Ты бы ещё шлюхой дочь назвал, – проворчала жена, оторвавшись от теста. Кудрявые пряди лезли ей в глаза, и Дора постоянно заправляла их за уши, отчего каштановые волосы побелели от муки. Кухарку она отпустила и взялась за готовку, только бы лишний раз не смотреть на мужа.

«Злится. Оно и понятно. За Шёлковым морем лишь матери могут давать имена детям. Но она же согласилась жить под ветвями. Знала же, что я нареку дочь. Почему всё так сложно?»

– А что насчёт Яна́ры? «Двойственная», как раз подходит. Глазки-то у неё разные: один – карий, другой – голубой.

Хранители веры считали это хорошим знаком, но Дора так не думала.

– Дети засмеют. Хлебнёт она горя с этими глазами, как у бездомной кошки!

– Дора, милая, надо же дать девочке имя. Ей уже восемь! А я стар. Вот умру, и останется безымянной!

– Увезу домой и дам ей нормальное имя. И другим детям, когда во второй раз замуж выйду, – возразила Дора, сердито передёрнув плечами. Матар был вдвое старше супруги. Чудо, что богиня подарила им ребёнка. – Не отвлекай меня, иначе пирог не получится.

– Мой любимый? – попытался перейти на более мирную тему Матар.

– Да, – буркнула Дора, но даже не повернулась к мужу.

«Вот упрямая!» – подумал он, заёрзал в кресле и потянулся за трубкой.

– Опять курить в доме собрался?

«Глаза у неё, что ли, на затылке?»

– В своём доме я буду курить когда пожелаю! – пробурчал Матар, глубоко затянувшись.

Богиня повернулась к нему тёмным ликом, когда Матар женился на этой иностранке. Слова отца Ло́рала до сих пор скрежетали в ушах: «Кому ты, Матар Пейра́н, сады оставишь? Женись, вырасти наследника». Послушался. Да и фамилию передать хотел – Пейраны были древней семьёй, происходившей, говорят, ещё от имперцев. В мире, где для богини было важно лишь имя, люди не нуждались в фамилии, да и не ценили её. Все почти от неё избавились, но Матар был сентиментальным. Доре тоже понравилось дополнение к имени. После свадьбы у них вроде всё было хорошо. На родине Дора считалась перестарком. Вся семья радовалась, когда её выдали замуж, да и она расцвела, глаза засияли. А потом наступило время дать дочери имя. Тут жену как подменили. Она стала спорить, дерзить. И всё из-за имени. Какое ни придумай, всё не по нраву! Матар мог бы дать любое, да только тогда у них с женой всё окончательно бы разладилось.

Дочери надоело играть. Она добралась до вершины пирамиды, возблагодарила рыцаря цветком вишни и огляделась без интереса. Матар выпустил облако дыма в сторону и стал наблюдать.

«Ну что же ты? Головоломку собрала, кукол причесала и спать уложила… Ай-ай, нечем заняться? Что, и домик нарисовать не хочешь? А ведь похоже получалось».

Матар хмыкнул, причмокнул трубкой. Дочь насупилась, хитро улыбнулась и на четвереньках поползла к отцу.

– Глупая, коленочки сотрёшь! – Матар погладил дочь по волосам – чёрным, блестящим, совсем как у него.

– А можно мне посмотреть твою шкатулку? – звонко выпалила девочка.

Дора уронила скалку и резко обернулась.

– Ничего, – поспешил успокоить жену Матар, – пусть играет.

– Неслыханно! – Дора шумно выдохнула. – Безымянные не должны даже видеть шкатулки, а уж прикасаться!

– Верно, – согласился Матар, – но наша дочь скоро станет наречённой, и богиня пошлёт ей собственную шкатулку. Я считаю, ничего страшного.

Дочь переводила испуганный взгляд то на отца, то на мать.

– Вот, смотри, как это делается, – шёпотом сказал Матар. Дочь вцепилась пальчиками ему в колено и закусила губы от волнения.

Он сложил ладони, будто держал в них бабочку. За пятьдесят лет он доставал шкатулку тысячи раз, но до сих пор не понимал, где она хранилась и почему появлялась, стоило только позвать.

Шкатулка оттянула руки. Дочь засмеялась, и даже Дора соизволила улыбнуться.

– Какая интересная! – воскликнула дочка.

– Красивая, – согласилась Дора. – Похожа на тебя.

– Ты мне это каждый раз говоришь, – тепло отозвался Матар. Он был крупным мужчиной, с квадратными плечами, угловатым подбородком и голубыми глазами. Шкатулку же отлили в форме тёмной сторожевой башни. Узор на железных боках напоминал кирпичную кладку, а на месте бойницы находился синий драгоценный камень.

– Можно? – от нетерпения дочь застучала ножками по ковру.

– Держи! И никуда не уноси, поняла?

Лишнее условие. Потерять шкатулку было невозможно, но Матар не хотел, чтобы дочь думала, будто всё просто.

– Поняла. – И девочка с восторгом принялась вертеть шкатулку.

Дора вытерла руки полотенцем. Стоило ей увидеть счастливое личико девочки, как маска недовольства растаяла. Мать чмокнула дочь в макушку и ушла вглубь кухни. Вскоре послышалось шипение масла, по дому разнёсся аромат выпечки, а от запаха разрезанной жгучей репы защипало глаза.

«Кажется, ужин выйдет на славу».

Матар откинулся на спинку кресла и пыхнул трубкой.

За окном цвёл сад, домашнее тепло мягко расслабляло разум и уставшие кости. Дочь бормотала что-то: наверное, придумывала очередную историю.

«Может, куклы осадят башню-шкатулку? Или там заточена принцесса… Завтра дам имя, – решил Матар и всерьёз задумался: а не задремать ли ему? Или не стоит? – Дневной сон коварен: после него болит голова. Но как же сладко, как же сладко…»

– Папа…

Матар вздрогнул, чуть не выронив трубку, поморгал и прокашлялся. Неужели заснул? Он неловко вытряхнул табак в пепельницу и посмотрел на дочку. Та вся раскраснелась, будто собралась заплакать.

– Что такое, милая? – встревожился Матар, увидев, что дочка спрятала что-то за спиной.

– Я случайно. Я не хотела! – еле сдержав подступающие слёзы, заговорила девочка.

– Дочь? Ты что-то натворила? – Дора вошла в комнату и застыла с открытым ртом.

Девочка, всхлипнув, показала шкатулку. Крышка башенки оказалась откинута, а середина разошлась в стороны, словно оконные ставни.

– Я знаю, её должен был открыть ты! Я не хотела!

Матар встал на колени перед дочерью и дрожащими руками взял шкатулку. Внутри блестел кинжал с золотой рукоятью и чёрным переливающимся лезвием, выплавленным будто бы из ночного звёздного неба. Матар вытащил клинок, а шкатулку при этом выронил и даже не посмотрел, куда та откатилась.

– Прости меня, пожалуйста…

Матар бросил дар в кресло, подхватил испуганную дочь и закружился с ней по комнате. Безудержный смех вырвался из горла, а по щекам полились слёзы. Матар подбежал к жене, поцеловал её в губы так, как не целовал со дня свадьбы, поднял дочь под самый потолок и воскликнул:

– Бесценная! Бесценная! Ты бесценная, моё сокровище, ты подарок богини, её светлый лик! – И тут Матара осенило. – Лика! Я назову тебя Ликой! Ты – Лика Пейран!

Хозяин дома давно жаловался на зрение. И сейчас мужчина не заметил, что просыпал часть сгоревшего табака мимо пепельницы. Тлеющий уголёк проел чёрную дырочку в ковре. Сквозняк, гуляющий по полу, не давал рыжей точке погаснуть, и огонь неспешно пополз к льняным шторам.

Кукла на вершине игрушечной пирамиды держала в руках цветок вишни, по лепестку которого всё это время кралась капелька воды. Мгновение – и она легко сорвалась вниз, скатилась по пирамиде, оставив за собой мокрый след, упала на веточку и по ней, как по тропинке, пробежала до самого пола, точно и безукоризненно исправив ошибку судьбы.

Лика Пейран смотрелась в зеркало и тихонько повторяла своё имя, будто катала во рту сладкие ягоды. Краем уха она слышала, как родители готовили праздник, посылая гонцов с приглашениями.

– Лика. Лика. Ли-ка Пей-ран. Я Лика Пейран, – прошептала она и, зачем-то обернувшись и проверив, что рядом никого нет, сказала: – И я бесценная. Бес-цен-ная.

Это слово нравилось ей меньше имени, хотя оно было более загадочным. Лика слышала песни и истории про бесценных, а соседские дети постоянно спорили, кто будет бесценным в очередной игре. Лика хихикнула: теперь роль открывать игрушечные шкатулки-головоломки и извлекать из них «дары» навсегда закрепилась за ней.

При мысли о даре у Лики часто забилось сердечко. Она закусила губу и сложила ладошки вместе, как делал папа.

– Шкатулка, явись! – позвала Лика.

В груди заныло, как перед прыжком в речку, и волшебство сработало – богиня отправила шкатулку в руки новой наречённой.

«Тяжёлая!»

Лика не удержала шкатулку и поставила её на пол. Она казалась живой: сквозь стеклянные бока виднелись сотни шестерёнок из железного золота, которые вращались без остановки. На чёрно-белой крышке в квадратных ячейках с невероятной скоростью менялись цифры, словно время в часах ускорили в сотни раз. Ладошки у Лики потели и немного прилипали к шкатулке. Вдруг по краю пробежала одна золотая искорка, затем другая, и шкатулка озарила лицо приятным сиянием.

– Светится! – с восторгом прошептала Лика. – Какая чудесная шкатулка! И дар, наверно, чудесный…

Лика замялась.

«Открыть сейчас или подождать родителей? Они наверняка скажут потерпеть до праздника, это же целая вечность! А что, если открыть сейчас, посмотреть одним глазком, а потом притвориться, что увидела дар впервые?»

Девочка закрыла дверь в комнату, плюхнулась на колени и потянула за крышку обеими руками, но та не поддалась. Лика, взявшись поудобнее, попробовала ещё раз. Потом ещё, прижав шкатулку к животу. Срывая ногти, Лика снова потянула, до красных кругов перед глазами и боли в запястьях. И ещё раз – с молитвой и без. Отдохнула, вытерла слёзы и попробовала снова, подвывая от страха.

И ещё раз, только бы не услышала мама.

И ещё раз, только бы не расстроился папа.

Позже Лика спустилась в гостиную. Неловко спрятав руки за спиной, она подошла к счастливой матери и поскорее, пока хватало смелости, спросила:

– Мама, а можно мне посмотреть и твою шкатулку?

8-й день лета

Накануне отец Ло́рал не мог заснуть.

Он прожил в Илассете всю жизнь – сорок два года! – и никогда не удостаивался чести лицезреть бесценных. Хранители веры никогда не отступали от прописанной в Слове истины: бесценные отмечены Двуликой. Они ключ к загадкам мира. Им подвластны не только шкатулки, но даже имена. И если Лоралу, чтобы получить право именовать других, пришлось всю юность посвятить служению богине, поклясться никогда не становиться отцом по крови, чтобы стать отцом духовным, то Лика Пейран могла давать имена с рождения. Если она действительно бесценная. Сегодня предстояло это выяснить.

Семья Пейран пришла в храм Двуликой после утренней службы. Лика семенила между родителями и весело рассказывала, как вчера с другими детьми отмечала именины.

– Мам, отгадаешь загадку? Какой наречённый не слышал… ой, то есть не знает своего имени?

– Глухой, милая.

– Правильно! Это мне загадал Тук. Ну, мальчик, которому дали имя после меня! Он ещё измазал лицо вареньем!

– Многие дети теперь получат имена, – сказал Матар.

– А почему? Потому что я бесценная?

– Лика, пожалуйста, будь потише, – одёрнула её Дора.

– Да, я помню. Я никому не говорила, но ведь сюда мы шли, чтобы всем рассказать, правда?

Лика поджала ноги и повисла на руках родителей, как на качелях. Дора извиняющимся взглядом посмотрела на Лорала, который ждал у входа в песенную, и родители дружно покачали дочь. Лика счастливо засмеялась. Детский смех отразился от стен храма, зазвенел на витражах и эхом улетел под купол. Тут Лика увидела Лорала и встала на ноги.

– Отец Лорал, простите! У Лики энергии хватит на десятерых, – извинился Матар.

Лорал пожал Матару руку и кивнул Доре.

– Всё в порядке. Проходите.

В песенной их ждал старший отец Баст. Лорал поклонился своему именователю и по очереди представил членов семьи Пейран. Седой хранитель веры хмуро поприветствовал каждого, а выслушав рассказ, помрачнел ещё больше.

– Вы поступили неразумно, дав безымянному ребёнку свою шкатулку, Матар. Вам следовало слушать жену и не допускать подобного.

Лика пристыженно втянула голову в плечи. Матар улыбнулся и положил ладонь на плечо дочери.

– Отец Баст, всё, что происходит с бесценными, случается по Её воле.

– Так, значит, Лика открыла ваши шкатулки? – спросил Лорал, уведя разговор в безопасное русло.

– Случайно, как она говорит. Я столько лет не мог её открыть, а теперь раз-два – и готово!

Матар призвал шкатулку и надавил на башенку. Раздался щелчок, и створки шкатулки распахнулись.

– Знание пришло само? – соизволил уточнить Баст.

– Да, это поразительно! Как будто всегда знал. И дар, отец Лорал, какой дар! Острее клинка я не видел!

– Матар, потом расскажем о дарах, – мягко остановила мужа Дора. – Отец Лорал, мне кажется, с Ликой что-то не так.

– С нашей дочерью всё в порядке! Просто мы чего-то не знаем о бесценных.

Дора терпеливо выдохнула и продолжила:

– Отец Лорал, отец Баст. Когда Лика открыла шкатулку Матара, она испугалась. Мы рассказали ей о бесценных всё, что знали. А потом она открыла мою шкатулку. Она сама попросила, мы не заставляли! – тут же добавила Дора, заметив, как глаза Баста на мгновение сузились. – И она открывала её… довольно долго.

– Долго? Насколько? – удивился Лорал.

– Настолько, что я подумала, будто Матар надо мной пошутил: что он сам открыл шкатулку и подговорил дочь на розыгрыш.

Матар покачал головой и отвёл взгляд.

– До сих пор не могу поверить, что ты так обо мне подумала.

– И всё же Лика открыла мою шкатулку. Я видела собственными глазами. – Дора призвала шкатулку – вытянутую коробочку из резного дерева, похожую на футляр. Лорал не удивился, увидев внутри янтарную флейту. – Тут нет ни замка, ни механизма, ничего. Я не надеялась открыть её с тех пор, как получила имя, а теперь она просто открывается по моему желанию. У флейты я пока не заметила иных свойств, кроме отвратительного звучания. Но полагаю, что это моя вина.

– Что ж, – с разочарованием протянул Лорал, – в Слове не сказано, как быстро бесценные открывают шкатулки. Но все, кто когда-либо видел бесценных, говорят, что им хватает одного прикосновения. Свою она тоже открыла?

Дора поджала губы и посмотрела на мужа. Матар, явно ощутив неловкость, сказал:

– Лика не хочет. Да это и не докажет, что она бесценная, так ведь? Нужна чужая закрытая шкатулка. Может быть, Лика откроет вашу? И вы сами всё увидите!

– Мою? – Отец Лорал отступил. Он почувствовал себя мальчишкой, которому только что дали имя. Лорала охватило почти забытое ликование, тут же сменившееся безмерной печалью. Его шкатулка была куском чёрного стекла. Она была настолько тяжёлой, что оставила трещины на каменных плитах, когда Лорал в первый раз её призвал. Все говорили: внутри – тёмный дар, его не нужно доставать. Лорал и сам так думал.

– Испытание бесценных проходит публично, – возразил отец Баст. – Если девочка не справится как положено, то… Она не бесценная. Вы уверены, что не открывали свои шкатулки до этого дня? Может быть, вы не заметили, как сделали это? Или вообще решили над нами пошутить? Или обмануть?

– Отец Баст, зачем семье Пейран обманывать хранителей веры?

– Лорал, ты не видел бесценных, в отличие от меня. Они открывают шкатулки, как опытные воры – замки.

Лика и Дора одинаково нахмурились. Сравнение им явно не понравилось.

– Встречались ли вам бесценные её возраста, отец Баст? – спросил Матар.

– Разумеется нет. – Старик переступил с ноги на ногу и бросил на девочку брезгливый взгляд. – В моё время детям не разрешали играть с творениями богини.

– Может, Лике нужно учиться? – предположил Лорал. – Почему бы не дать ей возможность показать своё умение и подождать сколько будет нужно?

– Никто не будет стоять и ждать, пока ваша дочь сотворит что-нибудь со шкатулкой Со́рона!

– Старого отца города? – воскликнула Лика, не сдержавшись. Дора шикнула на дочь.

– Традиционно на испытание приносят шкатулку умершего представителя знати, – нехотя пояснил отец Баст. – Дар переходит наследникам. Считается, что так безопаснее.

– Не во всех ветвях, отец Баст, – поправил Лорал, – в седьмой ветви испытание проводят на нерушимой или сломанной шкатулке.

– Ерунда и выдумки познавателей, – отмахнулся отец Баст.

– Но есть способ быстрее и проще. Лика может дать имя одной из сирот, – предложил Лорал. Он подмигнул Лике. – Это докажет её способности бесценной и исключит сомнения.

– Разве женщины могут давать имена под ветвями? – изумилась Дора.

– Бесценные могут, – подтвердил отец Лорал.

Дора прижала дочь к себе. Матар ободряюще приобнял жену в ожидании решения хранителей веры.

Отец Баст нахмурился – морщины на его лбу сложились, как страницы старой книги.

– Что ж, пусть будет так, – отец Баст кашлянул, будто слова дались ему с трудом. – Дитя всё равно получило бы имя от кого-то из хранителей. Вряд ли смена именователя сильно повлияет на судьбу ребёнка. И это лучше, чем открывать шкатулку Сорона.

Лика просияла. Дать имя ведь было намного проще, чем открыть шкатулку! Дети постоянно придумывали друг другу прозвища, вроде Лепестка или Задиры. Мальчики воображали себя отцами и именовали игрушечных сыновей, а девочки чаще сочиняли истории о том, как уплывут за Шёлковое море и нарекут деток.

Поэтому, стоя на площади перед толпой прихожан, Лика не робела. Отец Баст привёл девочку из приюта, которой посчастливилось приглянуться бездетной семье. И на днях ей должны были дать имя хранители, но, раз уж так совпало, теперь это могла сделать Лика.

Сирота глазела на Лику и, кажется, не верила, что всё происходит по-настоящему.

– Ты правда бесценная? – спросила она бесцветным голосом. На фоне наречённых безымянный ребёнок выглядел серой тенью.

– Кажется, да, – запнулась Лика.

– А ты дашь мне хорошее имя?

– Очень хорошее!

– Девочки, посерьёзнее, – прикрикнул на них отец Баст.

– Ладно. – Лика убрала волосы за уши, глянула на родителей в толпе и помахала им рукой, вызвав несколько умилённых возгласов. – Я дам тебе имя…

– Я назову тебя! – сурово поправил отец Баст.

– Простите. Я назову тебя… Илона! Ты – Илона.

Лика хотела добавить, что имя означало «светлая» и что она выбрала его из-за светлых волос девочки, но голос заглушили аплодисменты и радостные крики.

Илона засмеялась. Имя изменило её облик невидимой волшебной вуалью, сделав наречённой. Отец Баст покачал головой и нехотя кивнул Лоралу. Матар и Дора выбежали к Лике и подхватили её на руки.

Отец Лорал объявил Лику первой бесценной Илассета.

Глава 2

Власть третьей ветви несколько поколений находилась в руках одной семьи. Богиня сначала приняла клятву Со́рона. Затем власть перешла его брату Самуи́лу, а после – сыновьям Сорона: сначала Сте́фану, потом Сэтье́ну. Каждый правил максимально отпущенный Двуликой срок – пятнадцать лет. Но Самуил и Сэтьен не оставили наследников, поэтому следующим принцем ветви стал первенец Стефана – Се́нрих.

Его лицо не знало гримасы стыда, потому что за всю жизнь он не совершил ни одного низкого поступка. Спустя всего лишь несколько лет после коронации, когда принцу исполнилось семнадцать, историки назвали Сенриха достойнейшим принцем Ародана. Народ любил правителя. Все ветви считались с Сенрихом, и даже на Расколотом континенте говорили о добром и мудром принце, который к тому же сам открыл шкатулку. Его даром был белолистный дуб, который теперь рос у храма богини. Среди прихожан даже ходила легенда, что дерево исполняет желания.

Если бы можно было попросить Двуликую, Стефан умолял бы её позволить Сенриху править вечно.

Теперь же Стефан молился о другом чуде.

Он стоял под открытым вечерним небом, будто так богиня лучше его слышала. За спиной раздались тихие шаги. Мягкие руки легли на плечи, но Стефан брезгливо повёл ими.

– Не сейчас, моя рейна.

Стефан искоса глянул на жену и тут же отвернулся. Смотреть на её остекленевший, неживой взгляд было невыносимо. Пусть ищет утешения в детях, как и полагается матери. Хотя бы не льёт больше слёзы. Сутки, проведённые взаперти, пошли ей на пользу.

Эле́зарет вернулась в гостиную, к сыновьям. Младший ползал по ковру, играя с тенями, которые для него складывал из пальцев брат.

– Прекрати, – коротко велел Стефан.

Белобрысый мальчишка тут же спрятал руки за спину и стыдливо опустил голову. Младший, потеряв из виду тень, насупился и попытался приподнять ковёр: видимо, рассчитывал найти неведомую игрушку там.

Стефан покачал головой. Безымянный ребёнок беспокоил и раздражал своим поведением. Игрушки он складывал в ровные линии и истерил, стоило сдвинуть хоть одну. Причину же маленький принц объяснить не мог: к четырём годам мальчик так и не заговорил и даже не научился смотреть матери в глаза.

Двери в комнату Сенриха отворились, и в гостиную зашёл анатом. Элезарет подорвалась с места, но Стефан опередил её.

– Как он?

– Принц Сенрих идёт на поправку, – бодро начал анатом, – синюшность уменьшилась, дыхание…

– Что с моим сыном? – пискнула Элезарет из-за спины.

Стефан сжал губы и поправил:

– С принцем третьей ветви.

– Плохая кровь в сердце, – отчеканил анатом.

– Что это за болезнь? Несколько лет назад Сенрих провалился под лёд и чуть не утонул, – Стефан бросил гневный взгляд на среднего сына, – это могло как-то повлиять?

– Я так не думаю. Хотя я не осматривал принца после этого, э-э-э, происшествия, – неуверенно сказал анатом, – полагаю, мой предшественник делал принцу Сенриху кровопускание, что крайне осуждается в научном сообществе. Я рекомендую покой и приём кровоочищающих отваров. Через десять дней принцу можно будет совершать прогулки.

– Это наследственное? – спросил Стефан. – Как у Сорона?

– Нет, плохая кровь появляется из-за зависти недругов, поэтому ею часто страдают представители правящих семей. А покойный Сорон умер от кровоизлияния в мозг. Надеюсь, вы не верите в сказки про проклятие Сорона? То, что он помешался на шкатулке, никак не влияет на вас или ваших детей.

Стефан покосился на младшего сына, который бездумно таращился в потолок, и спросил:

– Сенрих сможет поехать на съезд принцев зимой?

– Стефан! – возмутилась Элезарет, но он сделал вид, что не услышал.

Анатом смутился и нерешительно произнёс:

– Такой долгий и трудный путь… Я не уверен, что это безопасно.

– Сможет? Или нет?

Нижняя губа анатома задрожала.

– Мы узнаем через десять дней. Всё зависит от того, как пройдёт лечение. Принцу всего семнадцать; я думаю, что всё обойдётся.

Стефан с усилием выдохнул и качнул головой. Анатом чуть ли не побежал к выходу, нелепо семеня худыми ножками.

– Никогда не перебивай меня.

Элезарет потупила взгляд и села в кресло. Сыновья, почувствовав настроение отца, сгрудились вокруг неё.

Стефан вышел на террасу. На площади перед храмом собралась толпа. Громкий голос отца Лорала эхом разносился по округе.

– Сегодня знаменательный день! Илассет благословлён Двуликой! Внимайте и возрадуйтесь: в городе родилась бесценная! Имя её Лика Пейран!

Толпа возликовала, будто это заявление означало приглашение в вечный мир.

«Бесценная в Илассете. Чу́дно. И Сенрих поправится. Какой хороший день!»

– Эй, – Стефан щёлкнул пальцами, чтобы средний сын посмотрел на него, – я даю тебе имя… Севи́р.

Мальчик отшатнулся, будто имя ударило его в грудь, покраснел до самого лба, в глазах блеснули слёзы.

– Что ты наделал?! – вскрикнула Элезарет. – Да как ты посмел! Вот так просто, будто дал кличку собаке! А именины, торжество! Что подумают о нас другие семьи?!

– Торжество? Торжество?! – взревел Стефан и пнул столик для бумаг. Стол перевернулся и задел маленького принца. Ребёнок оглушительно заплакал. Элезарет подхватила младшего сына на руки, но утешать не стала: она продолжила кричать на мужа.

– Да! Праздник, как полагается!

– Принц третьей ветви болен! Никаких торжеств, балов, ничего! До тех пор, пока он не поправится, ты поняла меня?!

Едва имя сорвалось с губ отца, принц Илассета словно вдохнул жизнь. Имя оглушило его. После случая на озере он ждал отцовской милости три года. Три года унижений! Он вздрагивал каждый раз, когда ловил взгляд отца, и каждое радостное событие встречал с мыслью, что, может быть, именно сегодня… или завтра… или в следующий раз.

Севир. Имя звучало мягко.

«Интересно, отец придумал его давно или только что? В нашем роду такого имени точно нет».

Он сжал в кулаке ворот рубашки, словно попытался почувствовать имя в пальцах. Громкие звуки родительской ссоры не давали в полной мере ощутить радость от долгожданного наречения. Не так он хотел получить имя. Не так и не здесь, не в такой компании.

Севир попятился и незаметно толкнул дверь в комнату брата.

На прикроватной тумбочке стояла короткая свеча, пламя её было тусклым. Его едва хватало, чтобы осветить лицо Сенриха. Принц третьей ветви лежал с полуприкрытыми глазами и смотрел в запотевшее окно, где на подоконнике остывал лечебный отвар.

– Сенрих! – шёпотом позвал Севир и забрался к брату на кровать. – Сенрих! Ты не спишь?

– Нет, – прошелестел Сенрих и чуть повернул голову.

– Мне дали имя, Сенрих! Ты видишь?

– Вижу, – тёмные губы принца тронула улыбка. – Какое?

– Меня зовут Севир!

– Севир… Как та зимняя птичка… на озере… когда мы катались на коньках, помнишь? Красивое имя.

– Наверно, – засмеялся Севир и взял брата за руку. Она была холодной, совсем как та птичка. Они с братом нашли её и стали по очереди дышать на вмёрзшие в лёд лапки, а потом она улетела, прокричав «сьвирь-сьвирь». Только отец сказал, что она всё равно погибла. Севир замялся и добавил уже не так весело:

– Шкатулку я ещё не призывал. Это не больно?

– Нет, совсем не больно, – едва слышно засмеялся Сенрих и закашлялся. – Попробуй.

Севир сложил ладони вместе. Он понятия не имел, как это делается, но стоило ему захотеть, чтобы шкатулка появилась, – и она толкнулась ему в руки. Шкатулка была кубом из чёрного дерева, гладким, отполированным до зеркального блеска.

– Смотри! Смотри, Сенрих! Получилось!

– Ты молодец. – Сенрих поднял руку и взъерошил волосы брата. Его глаза словно смеялись, и казалось, что на щеках даже появился румянец.

Севир вытер щёки рукавом.

– Вот увидишь, я сам её открою! Как ты! И даже быстрее! Вот увидишь!

Новость о том, что в Илассете появилась бесценная, облетела третью ветвь за считаные дни. В дом семьи Пейран приходили хранители веры, соседи, купцы, лавинами накатывали толпы горожан.

Дора первой поняла их с мужем ошибку. Она расхаживала по спальне, не в силах успокоиться, а Матар наблюдал за десятком человек, которые, кажется, собирались ночевать под каменной оградой. Он с ужасом представил, что было бы, будь он обычным работником с лачугой где-нибудь в бедняцком переулке.

– Надо было сохранить всё в тайне, хоть лет на пять, чтобы Лика выросла! – причитала Дора. Увидев, что муж на неё не смотрит, она резко задёрнула штору и упёрла руки в бока.

– Сделанного не изменишь. Надо подождать, это безумие не может длиться вечно, – сказал Матар, обняв жену за плечи.

Дора выдохнула, но самообладания ей хватило ненадолго.

– Дальше будет хуже! Да, у этих бедняков нет средств заплатить бесценной, поэтому скоро они перестанут тут толпиться, но потом до нас дойдут люди побогаче. Как прикажешь объяснять им особенность Лики? А что, если приедет лорд или вообще принц?! А Лика провозится с его шкатулкой час! Её репутации придёт конец, и станет неважно, научится ли она спустя годы делать это мгновенно. Теперь я понимаю, почему бесценные путешествуют: на одном месте им нет покоя… Эти бродяги что там, собрались петь молитву?

Голоса за окнами становились громче.

– Нам нужна охрана, – пробормотал Матар.

– Да, но сколько человек ты сможешь нанять для круглосуточного покоя? Двух? Нам нужно не меньше дюжины!

– Скажи уже вслух! Ты ведь думаешь об этом, как и я.

Дора поджала губы и расплакалась. Матар обнимал жену и гладил, пока она не успокоилась.

– Любой на нашем месте собрал бы как можно больше заказов и сделал бы всё, чтобы бесценная дочь их выполнила. Это бы нас озолотило. Но я не хочу так поступать. И не из-за репутации, а потому, что мы лишим Лику выбора. Она нас возненавидит. Бесценные сами решают, как им жить. Но Лика – ребёнок, и, хотя я верю, что мы сможем направить её, решение должно быть за ней. А она слишком мала, чтобы его осознать. Да кто там?! Они совсем ополоумели!

В дверь неистово постучали ещё раз. Дора и Матар спустились в гостиную.

– Мама, кто это? – Лика выбежала из комнаты и села на верхней ступеньке лестницы.

– Не беспокойся, милая, папа сейчас выгонит наглецов взашей, – еле сдержав гнев, ответила Дора и встала за спиной мужа.

Матар нащупал на бедре ножны с дарёным кинжалом и на всякий случай отстегнул заклёпку. Кто знает, что за гости к ним явились.

– Посол отца города! Отворите! Мы с поручением от Стефана!

Дора охнул и зажала рот ладонью.

Матар откинул засов и увидел богато одетого человека в сопровождении трёх стражников.

Посол чуть поклонился и произнёс:

– Матар и Дора Пейран, моё почтение. Прошу. – Посол вручил Матару запечатанное письмо. Хозяин дома со второй попытки сломал печать и развернул лист.

Сзади послышались быстрые шаги – это Лика спустилась с лестницы и пролезла между родителями.

– Бесценная, – едва слышно выдохнул посол и поклонился ещё раз, куда почтительнее. Стража с любопытством заглядывала в дом, чтобы рассмотреть девочку.

– Что там, папа?

– Отец города завтра приедет к нам с визитом, – невнятно произнёс Матар. Губы не слушались.

– Ты не ошибся? Наверно, мы должны приехать? О богиня, нет, тут и вправду так написано. – Дора отступила. Она явно не знала, что сказать.

Когда посол уехал, а Лика заснула, Дора и Матар долго сидели, глядя на огонь в камине.

– Вряд ли Стефан приедет, чтобы выразить почтение бесценной. Для этого он вызвал бы нас ко двору. Значит, речь пойдёт о заказе, – начал Матар.

Дора кивнула.

– Принц Севир только получил имя. Думаешь, они захотят сразу открыть его шкатулку и не дадут ему возможности сделать это самостоятельно, как его старший брат?

– Есть и младший. И учитывая его, м-м-м, недуг, – Матар покрутил раскрытой ладонью у виска, – он точно не сможет открыть шкатулку. Думаю, Стефан будет договариваться о нём.

– Но безымянному принцу всего четыре! Стефан не сможет наречь его раньше, чем мальчику исполнится семь, – задумчиво произнесла Дора.

– Зачем тогда ехать к бесценной сейчас?

– Чтобы мы оставались у него под носом столько, сколько нужно. – Дора зарылась пальцами в волосы и продолжила: – Мы сглупили, Матар. Ты только вдумайся! Зачем искать бесценного по всему свету и платить колоссальную сумму, если в подчинении есть маленькая девочка, которая ещё не овладела этим искусством?

– Думаешь, он знает?

– О, ну конечно, он знает, Матар! – протянула Дора с раздражением. – Стефан сделает предложение на своих условиях, а если мы попробуем отказаться, то нам не будет житья в Илассете и, возможно, во всех ветвях.

За окном вновь начали петь.

– Будем считать это расплатой за нашу недальновидность, – сказал Матар. – Но, возможно, есть и светлая сторона. Я думаю, будет не слишком трудно убедить Стефана, что единственной бесценной Илассета нужна охрана.

Дора хмыкнула.

– И наверное, для бесценного неплохо будет иметь на первой строчке в послужном списке шкатулку принца Илассета.

– На третьей, – шутливо поправил жену Матар.

Дора улыбнулась и тут же серьёзно сказала:

– Это первый и последний раз, когда мы примем решение за Лику.

Интерлюдия. Лорд Ренфел

Новое донесение не сулило ничего хорошего.

Помощница с тревогой смотрела за метаниями Ре́нфела. Он закрыл ставни, сжёг письма и записи, покидал в сумку вещи, книги, инструменты и всё, что могло пригодиться в долгом путешествии.

Когда вещи были собраны, он взял донесение, прочитал указанное там имя и бросил бумажку в огонь. Подойдя к помощнице, Ренфел ласково погладил её по голове и сказал:

– Давай, девочка, надо поработать.

Она печально посмотрела на него тёмно-голубыми глазами. Он долго вглядывался в них, а после – провалился, будто в омут. Дыхание перехватило, комната исчезла, он зажмурился, а в следующее мгновение оказался в другом месте.

«Проклятье! Дышать больно! Кажется, у него сломаны рёбра и отбито нутро».

Он долго кашлял и никак не мог прийти в себя.

– Тише! Не дёргайся! У меня нет другого «звена»!

Голос связного отражался от серых стен анатомской. В воздухе нестерпимо пахло спиртом.

– Извини, – прохрипел он. Чужие губы едва шевелились. – Что случилось?

– Во-первых, мы потеряли Оракул. Он больше не работает. – Лицо говорившего скрывала белая маска.

– Как?! Оракул – дар. Он не может сломаться!

– Он не сломан, – с раздражением пояснил связной. – Или ты думаешь, инженеры не способны отличить правильное от сломанного? Дело не в этом. С Оракулом мы разберёмся, просто учти, что теперь мы сами по себе. Во-вторых, для тебя есть задание. В последнем видении Оракула нам указали место, где нужно искать. Илассет.

Сердце забилось как сумасшедшее. То ли от новости, то ли от ощущения приближающейся смерти.

Связной коротко изложил добытые сведения. Всё это время он возился с хирургическими инструментами. Когда холодные руки дотронулись до живота, чужая боль наполнила разум, будто вода – кувшин.

– Вы отозвали людей из других ветвей?

– Да. Но речь о сотнях детей. Сколько тебе нужно времени?

Ответить не получилось. Голова закружилась, боль в груди стала невыносимой, и связь прервалась.

Ренфел вынырнул из чужого тела и закашлялся, будто это его сердце перестало биться, а не прервалась жизнь того несчастного пациента в анатомской на другом конце Ародана.

Помощница лежала на полу, подрагивая всем телом, и смотрела с укором: сеансы давались ей тяжело.

– Он бы всё равно умер.

Как будто эти слова могли кого-то утешить.

Он привалился к стене и постарался выровнять дыхание.

«Неужели? Мы столько лет искали по всему Ародану, и вот – чудо! Теперь мы точно знаем город».

Он спустился, запер дом и почти тут же столкнулся с гонцом.

– Как удачно я вас поймал, лорд Ренфел! Вот! – Мальчишка сунул прямо в руки чуть помятое письмо с гербом третьей ветви.

– Благодарю. – Ренфел развернул письмо. Почему-то он был уверен, что это не просто так. Пробежался взглядом по строчкам и хмыкнул. – Действительно, как удачно.

В Илассете появилась бесценная. Предстояло приложить все усилия, чтобы её дар не попал не в те руки.

Глава 3

28-й день осени

Небо Илассета затянуло грозовыми облаками. Издалека долетали отголоски раскатов грома, будто на небе шли бои. Севир никогда не слышал выстрелов, но почему-то думал, что по звуку они должны быть похожи на залпы одного из самых мощных орудий природы.

Ещё юный принц никогда не носил чёрное и белое одновременно. Повода не было.

Севир поправил застёжку плаща, но она тут же вновь впилась в горло.

– Стой спокойно, – сухим голосом потребовал отец. Он наблюдал, как служанки облачают Севира в траурные церемониальные одежды.

– Давит, – пожаловался тот, втянув голову в плечи. Чёрный бархатный плащ, по краям украшенный железным золотом, лежал на плечах неподъёмным грузом.

Отец нахмурился и, отпихнув служанку, подёргал за застёжку и чуть натянул плащ вперёд.

– Закрепите, – велел он, – пришейте, если нужно. Ничто не должно мешать принцу говорить. Так лучше?

– Да, отец.

Это была ложь. Ком в горле становился только больше. К тому же Севир весь вспотел. Безупречный костюм из белого шёлка прилип к телу, из-за чего Севир чувствовал себя грязным.

Стефан подошёл к сыну и сдавил его плечо. Погрозил пальцем и ядовито выдавил:

– Если ты… сегодня оплошаешь, если Двуликая отвергнет твои слова, мы потеряем ветвь. И тогда не знаю, что я с тобой сделаю. Ты понял меня?

В голове Севира звучали совсем другие слова.

«Это твоя вина!»

– Да, отец.

Когда служанки закончили, в покои пришли хранители веры. Их голоса звучали глухо, будто Севир находился под толщей воды. Он никак не мог понять смысл их слов. Ему хотелось кричать: «Посмотрите, я же тону, я вас не слышу!» – но он молчал.

– Вы помните слова клятвы?

Севир услышал страшное слово и очнулся.

– А?

– Слова клятвы, – повторил хранитель, растерянно переглянувшись с отцом города.

Севир моргнул. Состояние полудрёмы, в котором он пребывал последние три дня, слетело с него, вернув ощущение реальности.

«Клятва. Богине. Мне же сегодня нужно принести клятву Двуликой! Я же сегодня стану принцем третьей ветви!»

…потому что Сенрих умер…

…Сенрих…

…умер…

– Я помню, – тихо сказал Севир. Он прочитал её, должно быть, тысячу раз, но прямо сейчас не смог вспомнить даже первую фразу.

Что будет, если он не сможет произнести клятву? Он не станет принцем третьей ветви? Не займёт место брата?..

…Севир поднимает голову – и он на дворцовой площади, на высоком помосте, а внизу толпы людей. Впереди храм, и белолистный дуб Сенриха качает ветвями из-за сильного ветра. Приближается гроза. Холодно. Начинается дождь.

«Что я здесь делаю?»

Плащ такой тяжёлый, будто тянет вниз.

Севир подчиняется и преклоняет колено.

Хранитель веры что-то говорит, и его голос полон печали. Три дня назад такой же голос пел по Сенриху. Мама вложила цветы в руки мёртвого сына. Севир смотрел на брата – и никак не мог узнать его.

Сухие бесцветные губы, впалые щёки, на ресницах рассыпана белая пудра: не лицо – неподвижная маска.

Он же всегда улыбался. Он же так любил смеяться.

– Моё имя Севир, я принц Илассета…

Проклятый плащ сдавливает горло. Севир понимает, что больше не может говорить…

Сверкнула молния, и затуманенный разум раскололся от скорби и ужаса.

«Я не должен стоять здесь, Сенрих! Ты же поправился, тебе стало лучше! А потом ты сгорел за считаные дни, быстрее, чем опали осенние листья… Всё не так! Ты бы правил ещё десять лет, у тебя появились бы дети, и только потом я бы взошёл на престол! И в другой, солнечный день ты стоял бы передо мной и улыбался! А я… Я был бы старше, взрослее, смелее!»

…ты мог спасти его…

Севира окружил густой мрак. Сенрих умер, его тело сожгли, но та неживая маска виделась теперь в каждом лице, являлась в каждом сне. Севир понимал: скажи он хоть слово, и голос сорвётся на крик.

Молчание было слишком долгим. Стыд сковал по рукам и ногам, когда Севир почувствовал гневный взгляд отца. Лица людей смазывал дождь.

«Какой позор! Вспомните, как хорошо говорил Сенрих…» – принёс ветер шепотки из толпы.

И вдруг впереди Севир увидел свет: такой яркий, будто с небес спустилась маленькая звезда. Севир заворожённо смотрел на неё, а паралич горя отступал. Вспомнилось, как они с Сенрихом учили нужные слова. Севир был совсем крохой, но когда брат стоял на этом же месте и произносил клятву Двуликой, Севир тихонько повторял их, искренне веря, что богиня его слышит.

Он будто воочию увидел перед собой Сенриха и то, как шевелятся его губы, – и Севир заговорил вместе с ним:

– Под взором Двуликой клянусь править честно и справедливо, без злого умысла и личной выгоды, клянусь защищать ветви и отзываться на их зов о помощи. – Севир почувствовал, как душу наполняют восторг и трепет. – Добровольно соглашаюсь подчиняться Её воле во благо мира, пусть деяния мои и слова служат целям Её, будь то светлого или тёмного, лика. Я добровольно отдаю свою судьбу во власть Двуликой, пока будет живо имя моё.

– Принц Севир будет править третьей ветвью Ародана до появления наследников, но не более пятнадцати лет. Принц Севир оставит престол, если того пожелает богиня. Встань, Севир – третий принц Ародана! Пусть твоё правление принесёт нам процветание и мир!

Лика смотрела в окно, которое захватывала чёрная тяжёлая туча. В грозовом брюхе вспыхивали молнии, но гром едва слышался. Ветер завывал под крышей, подсказывая, что скоро он пригонит в Илассет ненастье. В воздухе наверняка пахло осенью и дождём, но Лика ничего не чувствовала. Нос не дышал три дня – с тех пор, как она вместе с родителями отстояла отпевание бедного принца Сенриха. Тогда Лика стойко вытерпела пронизывающий холод. Шарф весь промок от её слёз. Во время пения горло саднило, но девочка думала, это из-за того, что петь ей приходилось нечасто. В конце голос вообще сорвался. Но дома стало понятно, что бесценная заболела. Это открытие раздосадовало девочку. Она была уверена, что бесценные не болеют.

– Я тоже умру, как принц Сенрих? – рыдая, спрашивала она сначала отца и мать, а потом и пришедшего анатома. Только он смог убедить Лику, что её болезнь скоро пройдёт.

Теперь Лика лежала под двумя одеялами и с утра до ночи пила тёплые отвары, иногда проваливаясь в сон, но чаще – читала книги, слушала сказки и истории матери обо всём на свете. На третий день Лика чувствовала себя лучше, но ей по-прежнему не разрешали выходить на улицу.

– Можно ко мне придут друзья? Хоть кто-нибудь из ребят?

– Не говори глупостей, ты же не хочешь, чтобы они тоже заболели? – возразила Дора. – Вот, тебе передали подарки. Будешь смотреть?

Лика с насупленным видом разворошила корзину с поздними полевыми цветами и веточками полыни, попробовала свежий мёд из крынки и прочитала несколько писем с обычными пожеланиями. Ни одной куклы или человечка, сделанного из жёлудя, вышивки или головоломки, которые обычно делали дети, чтобы подбодрить заболевшего друга.

– Они больше не хотят со мной дружить?

Дора подавила тяжёлый вздох. Да и как было объяснить бесценному ребёнку, что его способностей боялись? Рассказать, что кто-то завидует, а кто-то, наоборот, трепещет настолько, что общение с бесценной кажется ему невозможным?

Вместо этого она сказала:

– Конечно же нет. Все расстроены уходом принца Сенриха. Сама посуди, как можно сделать добрую игрушку, если на душе так тяжело? И потом, думаешь, ты одна тут носом шмыгаешь? Многие простыли на том ветру. Не переживай, выздоровеешь – будешь снова играть с ребятами. А сейчас отдыхай и набирайся сил. Мы скоро вернёмся.

– Куда вы?! – Лика выползла из-под одеяла.

– На коронацию принца Севира, – призналась Дора. – Нам нужно там быть, а вот тебе лучше лежать в постели.

– Я останусь одна?

– Снаружи есть охрана, ты же помнишь? Тебе нечего бояться.

– Я хочу с вами! Возьмите! Я тепло оденусь!

– И заболеешь ещё сильнее, – с усилием, но Дора уложила Лику обратно. – При тебе сменится ещё достаточно принцев, ничего интересного сегодня не будет.

– Зачем же вы тогда идёте?

– Потому что так положено. А чихающие и кашляющие бесценные девочки должны оставаться дома и отдыхать. – Дора поцеловала ладонь и приложила два пальца ко лбу Лики. – Всё понятно?

– Да, мама, – буркнула та и накрылась с головой.

Вскоре под одеялом стало жарко и душно, и Лика откинула его и подбежала к окну. Накрапывал дождь, и гром гремел совсем близко. А вдалеке к городским воротам стягивались люди. Как их было много!

«Там будет весь город, пока я тут валяюсь без дела!» – мысли о неправильности происходящего зудели в голове, как комариный укус. Лика встала на цыпочки и увидела солдат вокруг дома. Их было меньше, чем обычно: наверно, часть из них сопровождали маму и папу на площадь.

«А если там появится богиня? Ей же надо принять клятву принца! Может, у меня получится поговорить с ней? Может, узнаю, что со мной не так? Хотя бы попробую! Если что, я мигом вернусь домой, никто ничего и не заметит».

Лика наскоро переоделась в траурное платье. Сверху она набросила отцовский полуплащ, доходящий ей почти до колен.

«В самый раз!» – только капюшон пришлось подвернуть.

Оставалось спуститься по лестнице, выбраться через окно на кухне и дать дёру до каменной ограды. Страх шептал, что солдаты сейчас схватят Лику и затащат обратно, но каким-то чудом ей удалось исчезнуть незамеченной.

«А теперь – в город!»

Она бежала по мостовой, в ботиночках хлюпала вода. Лика чувствовала, как дождь барабанит по ткани плаща. То ли от холода, то ли от азарта даже задышал нос и перестало болеть горло. Миновав храм, она прижалась к стене ближайшего дома.

На помосте стояла вся правящая семья: и братья отца города, и сам Стефан, и рейна с маленьким безымянным принцем.

«Где же Севир?»

Лика попыталась рассмотреть среди горожан своих родителей, но не смогла, так как все были одеты одинаково: в чёрное и белое. Чтобы случайно не попасться на глаза родным, Лика обошла толпу по кругу и встала под навес овощной лавки. Отсюда было хорошо видно помост, и дождь с ветром совсем не мешали. Рядом, в переулке, послышались чьи-то сердитые голоса, но как только на помост вышел принц Севир, Лика тут же выкинула их из головы.

«Сейчас богиня примет клятву нового принца третьей ветви!»

Всё казалось каким-то невероятным. Сверкали молнии, хранитель веры призывал всех к вниманию, а сердце Лики трепетало.

Принц преклонил колено.

Все замерли. Севир начал говорить, но в небе снова загремело, аж земля дрогнула. А принц замолчал.

Лика теребила накидку, борясь с желанием спрятаться в лавке, но понимала, что оттуда ничего не увидит и не услышит. А принц всё молчал. Лика задержала дыхание, насколько могла, но не выдержала и задышала часто-часто. Стемнело – туча окончательно закрыла собой весь свет. Люди слились в единое чёрное пятно. И очутившийся среди этого мрака мальчик не мог вымолвить ни слова.

«Как же ему страшно и больно!»

Лике стало жаль юного принца. Но что она могла сделать? Крикнуть ему, чтобы не боялся? Тогда бы её все увидели. Да и разве можно было что-то кричать в такой момент?

И тогда Лика призвала свою сверкающую шкатулку и подняла над головой так высоко, как смогла, даже на цыпочки встала.

«Вот бы сейчас шкатулка открылась!» – успела подумать Лика, как вдруг мрак пронзил звонкий, уверенный голос принца:

– Под взором Двуликой клянусь править!..

Лика еле сдержала смех. У неё получилось! У него получилось! Она высоко держала шкатулку до конца клятвы, а когда люди зааплодировали, спрятала её обратно в пустоту.

«Я всё сделала правильно», – Лика улыбнулась и, увидев, что церемония подошла к концу, набросила капюшон и свернула в переулок, чтобы побыстрее оказаться дома.

Вдруг кто-то схватил Лику за плечи и утащил в темноту. Мужская ладонь зажала рот, оборвав едва вырвавшийся крик. Лика брыкалась как могла, а похитившие её люди ругались между собой.

– Отпусти, бестолочь!

– Ага, чтоб она убежала!

– Нельзя, чтобы она испугалась!

– Она уже напугана, болван! Зря мы это затеяли!

– Поздно назад воротить! Второго шанса у нас не будет. Да отпусти ты её, поставь на землю! Вот так.

Грязная лапища убралась с лица, и Лика завизжала. Ей тут же снова заткнули рот. Она бы могла укусить похитителя, но побрезговала: пахло от кожи человека так, что Лику чуть не стошнило.

– Молчи! Тихо! Эй, слышь, мы тебя не обидим, честное слово! Только выслушай, да не вертись ты, эй!

С Лики сдёрнули капюшон, и она наконец разглядела похитителей. Двое безымянных нищих мужчин и женщина. Она была наречённой и выглядела получше.

– Ты Лика Пейран, бесценная Илассета, – сказала женщина. – Я столько времени пыталась связаться с тобой! Но проще пробить головой каменную стену. Пришлось просить этих бедолаг о помощи. Будешь визжать, и мы уведём тебя подальше в лес. Поняла? Ну, болван, дай ей сказать!

– Что вам надо? – Лика попыталась крикнуть, но голос подвёл её, и получился болезненный хрип.

Женщина красноречиво призвала шкатулку и сунула девочке под нос.

– Открой. Пожалуйста, я прошу, видишь? Не требую. Я тебе заплачу. Вот, – она кивнула на мешочек на поясе. – Там немного, столько твой отец тратит на жалование уборщицы ягод, но и дело бесценных нетрудное. Просто прикоснись к шкатулке. Ну?

– Я открою, только отпустите, – задрожав от страха, сказала Лика.

В глазах женщины появился жадный блеск. Она сунула шкатулку в руки девочки и застыла в предвкушении долгожданного чуда.

Лика едва стояла на ногах. Коленки тряслись. Ей ещё никогда не было так страшно.

«Это не должно происходить так!»

– Ну же! Открывай! – поторопила женщина.

– А я говорил, их нельзя заставить!

– Заткнись! Открывай! Сейчас же! – голос женщины сорвался на визг.

Всё внутри Лики сопротивлялось приказу.

«Неправильно, не так, не сейчас, не здесь!»

– Выходит, правду люди говорят, – прошипела женщина, и в её руке появился нож, – никакая ты не бесценная! Это всё враки, да-да, я слышала, отец города просто хотел поднять репутацию Илассета. Да? Отвечай!

– Э! Нож убрала! Живо!

Один из мужчин достал из-за пояса дубинку, пока второй продолжал держать Лику.

– Ты не видишь?! Она не бесценная! – рявкнула женщина.

Шкатулка испарилась из пальцев Лики.

– Бесценных нельзя заставить открыть шкатулку, – повторил бродяга. – Только попросить. Эй, милая девочка, милая бесценная, будь добра, пожалуйста, награди меня с братом именами, любыми. И мы выведем тебя отсюда невредимой, а? Что скажешь?

А Лика онемела от страха. Она смотрела то на одного безымянного, то на другого, пытаясь найти в их лицах хоть что-то человеческое, но оба казались пустыми серыми пятнами, на которых не получалось сфокусировать взгляд, не удавалось понять, о чём они думают, что это за люди. Будто на картину упали две капли воды, размыв лица и суть этих людей. Она тоже была такой, пока не получила имя? Или даже безымянные бесценные отличаются от остальных?

– Чего ты ждёшь? Произнеси имя! Ну? Мы п-просим тебя, просим же, ну! Тебе жалко? Или ты считаешь нас недостойными имён, а? А?!

– ОТПУСТИ МОЮ ДОЧЬ!

Лика дёрнулась на звук, но ноги подкосились, и она рухнула в грязь, запутавшись в плаще, а когда подняла голову, то увидела отца. Он стоял со сжатым в руке дарёным кинжалом, а его глаза, казалось, от ярости светились голубым пламенем.

– Папа! – Лика бросилась к нему и заревела в голос.

– Я здесь, всё кончено, – причитал Матар. – Всё кончено, богиня, всё кончено.

Он убрал окровавленный кинжал в ножны, набросил на голову Лики капюшон, закрыв от её взора весь мир, и подхватил на руки. Лика трижды качнулась в объятиях отца, как будто он переступил через что-то.

Матар подошёл к застывшей у переулка страже.

– Ловко вы их!

– Не знаю, как это я… Как будто это и не я был вовсе. У меня будут… кхм, проблемы с этим?

– Вы защищали бесценного ребёнка. Идите домой.

Лика, убаюканная размеренным шагом отца и звуками шуршащих мокрых камушков под его сапогами, перестала плакать.

– Прости меня. Не надо было мне убегать…

– Да, не надо было, – согласился Матар.

– Мама сильно разозлилась?

– Нет, что ты. Испугалась.

– Сильно испугалась?

– Очень сильно.

– То есть она не будет ругаться?

– Может быть, завтра будет.

Лика шмыгнула носом.

– Они хотели, чтобы я открыла шкатулку той женщины. Я сказала, что открою, только бы меня отпустили.

– Правильно сказала. Запомни: нет ничего дороже твоей жизни.

– Она дороже даров?

– Всех даров в мире, да.

– А те двое хотели, чтобы я дала им имена. И я не смогла. Не знаю почему. Всё было неправильно, но это было неправильнее всего. Понимаешь?

– Ты бесценная, Лика. Ты можешь поступать так, как считаешь нужным. И правильным.

– Спасибо, папа.

– Пришли. Не забудь и у мамы попросить прощения, хорошо?

Лика кивнула и незаметно вытерла нос о папин воротник.

Матар спустил дочь на землю, в этот же момент дверь в дом распахнулась, и на порог выбежала Дора. Она схватила дочь в охапку, а после – долго не отпускала, прерывисто дыша в её волосы. Лика снова плакала и сбивчиво обещала больше так не делать.

На что Дора счастливо вздохнула и с улыбкой сказала:

– Пойдём, расскажешь начальнику охраны, как тебе удалось улизнуть.

– Зачем? – удивилась Лика и даже плакать перестала.

– Надо же понять, кого наказать за то, что бесценную прохлопали! – засмеялась Дора, вытерев красные от слёз глаза.

Глава 4

4 года спустя, последний день лета

Приближались именины младшего принца Илассета, и город не спал ни ночью, ни днём. Люди украшали улицы лентами и цветами; труппы актёров разыгрывали сценки на площади; женщины готовили угощения, мужчины чинили крыши и красили дома, пока дети носились с поручениями. Гостиницы были переполнены, а в замке, говорят, не осталось свободных спален для гостей. Приехала вся семья правящей четы, даже сводный брат Стефана – Ри́нел, с сыновьями, хотя их не ждали.

После того как принцем ветви стал Севир, отношения Стефана с братом обострились. Поговаривали, тот приехал убедиться, что безымянный принц не излечился от недуга, а значит, после окончания правления Севира ветвь должна была перейти к семье Ринела. Может, поэтому Стефан разрешил торжество – надеялся утереть нос сопернику. И люди с радостью устроили праздник.

Урожай вишни удался на славу. Матар думал, что это влияние дара жены – Дора в саду часто играла на флейте. Такого бурного цветения Матар не видел давно, и теперь вишню брали у него целыми повозками: как для обычного люда, так и для рейнского стола. Дора заказала замечательные платья из радужного шёлка, купила, должно быть, всю лавку с украшениями и заколками, а её дамский столик был завален духами, кремами и шут его знает чем ещё. Женщины! То ли дело купить пару лошадей, отложить мешочек золота на плохие времена да доверху заполнить кладовые. Но, чего уж там, Матар и себе купил пару костюмов, новую шляпу и трубку из белого дерева.

Лика ничего не хотела. Всё сидела в спальне, читала книги и возилась то с часами, то с головоломками. Разбирать сложные механизмы было её любимым занятием, но и другие науки девочка изучала с интересом. Достаток Матара позволял обеспечить дочери достойное образование, так необходимое в будущих путешествиях. После того как Лику объявили бесценной, к её обычным занятиям с познавателями счёта, письма и истории добавились уроки по географии, анатомии, этикету, логике и даже верховой езде. Два основных языка Ародана – ветвийский и расколотое наречие – Лика уже знала благодаря матери.

Матар вздохнул, оглядел сады, в которых с утра до ночи работали сборщицы ягод, и вернулся в дом. Он переживал за Лику. Она отказывалась от кукол и платьев, не желала смотреть выступления актёров. Её редко кто видел, и чем ближе были именины принца, тем больше дочь замыкалась в себе.

Как и предполагала Дора, с правящей семьёй было заключено соглашение, что в день именин юного безымянного принца Лика откроет и его шкатулку, и шкатулку принца Севира, если к тому моменту он не сделает этого сам.

Так пролетели четыре года. Дора прожила их в предвкушении и чуть ли не ежедневной подготовке к великому событию, Матар – в долгожданном семейном счастье. А вот Лика темнела день ото дня. Ведь свою шкатулку она так и не открыла. И никто не знал о её тщетных попытках.

– Я не хочу сейчас это делать, – говорила Лика, надеясь, что родители не уличат её во лжи. – Это должен быть особенный день.

– О, богиня послала мне глупую дочь! – восклицала Дора. – Ты понимаешь, что в шкатулке могут быть груды золота? Или лекарство от крысиной гибели?

– А ещё там может быть осиный рой, грозовое облако или смерть! Богиня могла повернуться ко мне и тёмным ликом! Как в легенде о бесценном Иове: его даром было зеркало, и всякий, кто смотрел в него, умирал! Я не хочу такого же! – кричала Лика и убегала в свою комнату.

– Она боится, – говорил Матар жене. – Вот подрастёт…

– Она уже взрослая! Не могу дождаться, когда она поумнеет!

Лика слышала эти разговоры, хоть родители и старались понижать голоса. Девочка забиралась под одеяло и плакала от обиды.

Дурацкий талант. Из-за него у неё не было друзей. В безымянном детстве Лика не знала одиночества. Стоило стать бесценной, как другие дети перестали с ней общаться. Кто-то боялся, кто-то завидовал, а кому-то попросту запретили: вдруг бесценная откроет шкатулку по дружбе? Потом век не расплатишься!

Чтобы этого не случилось, Лику никуда не отпускали одну и постоянно твердили о её долге, о соглашении с короной и великом предназначении. Мать говорила о безбедном будущем и славе, отец – о счастливой жизни и добрых поступках, которые она совершит.

«Всё было бы так, будь я взаправду настоящей бесценной, а не какой-то… какой-то… Сломанной!»

Лика не раз спрашивала, почему Стефан не пригласил нормального бесценного, и не получала вразумительного ответа. Отец говорил, что бесценных на свете не так много и большинство из них путешествует в таких далёких землях, что могли пройти годы, прежде чем кто-то из других бесценных посетил бы Илассет.

Мать на это презрительно фыркала.

– Красивая сказка, но так ветви просто дешевле. Я до сих пор считаю их цену унизительной!

Лика слышала в этих словах только одно: она не настоящая бесценная.

«А если не получится открыть шкатулки принцев?»

Она не спала ночами, думая об этом.

– Мне не нужна бесценная! Я сам открою эту проклятую шкатулку! Как Сенрих!

Крики принца Севира разносились по коридору. Служанки старательно натирали рамы картин до блеска и в десятый раз мыли полы, лишь бы послушать, чем закончится ссора отца города и принца.

– Не смей сквернословить!

Раздался звонкий шлепок. Вся прислуга разом застыла от неожиданности. Девушки переглядывались, пажи не скрывали ухмылок.

– Ты принц Ародана! Вот и веди себя как подобает принцу!

– Что ж ты ударил принца, а, отец?

– Будешь дерзить, и я сделаю это ещё раз. И рука моя не отсохнет. Избалованный щенок! Тебе оказана великая честь! Тебе следовало бы молиться Двуликой за то, что у тебя есть возможность оплатить услугу бесценного!

– Это девчонке следовало оказать мне великую честь! Она такая же подданная Илассета, как и все прочие!

– Только посмей завтра ляпнуть что-то подобное! Тебе дали время, и ты не справился! Хватит! Я не допущу, чтобы правитель третьей ветви приехал на съезд принцев без дара!

За закрытыми дверями спальни раздался звон стекла. Похоже было, что принц опрокинул поднос с ужином. Все служанки рванули к дверям, чтобы прибрать беспорядок, а заодно и увидеть своими глазами, что происходит внутри.

Стоило приоткрыть двери, как коридор сотряс властный, гневный окрик:

– Вон! Все вон!..

…Севир плюхнулся на диван и лениво закинул в рот виноградинку, поднятую с пола. Стефан брезгливо скривился.

– Жрёшь как собака.

Севир равнодушно пожал плечами. Он поправил подушки и закинул обе ноги на диван, испачкав уличными сапогами красный бархат. Хлопнув в ладоши, принц достал из воздуха шкатулку и принялся её вертеть. Деревянная, с красивой, но простецкой резьбой шкатулка состояла из одинаковых квадратов, которые волшебным образом поворачивались туда-сюда.

– Без крышки, без замочной скважины, пружин или шестерёнок, – проворчал Севир. – И как её открыть?

– Сын, для этого и нужны бесценные. Твоя мать тоже не понимает. Но поверь, так будет лучше для всех нас.

Судя по голосу, отец немного успокоился. Он налил вина и залпом опрокинул бокал.

«Пьяница несчастный».

Севир искоса глянул на отца и промычал что-то утвердительное. Он слышал, как родители решали судьбу их с братом шкатулок. Мать один раз сказала, что против, но сдалась после первого же отказа мужа.

– Сорон так и умер со шкатулкой в руках. Ты видел его гробницу. Шкатулка до сих пор там. А всё потому, что он был таким же упрямым и гордым. И чего он добился? Сошёл с ума!

– Как знать, может, и хорошо, что он не сумел её открыть. Может, не суждено было. Вдруг там внутри покоится армия демонов, которая «покроет Ародан слоем костей и пепла»?

Севир дословно процитировал второе сказание о великом тёмном даре, который тысячи лет назад стёр с карт Южную империю.

– Светлые дары встречаются чаще, чем тёмные, – резко сказал отец. – Вспомни меч первого принца Ародана. С этим оружием нельзя проиграть бой! Или зеркало Истории, показывающее прошлое! Всё, что есть в шкатулках, нужно.

– И как? Сильно тебе пригодился перстень?

«Который уже не налезает на твои жирные пальцы?»

На этот раз удалось вовремя придержать язык. Только глупец обозвал бы отца жирдяем, хотя из-за живота тот давно не видел пальцы ног.

«Богиня, бедная мать, как они вообще умудрились зачать брата?» – Севир иногда думал, что мелкий – другой крови, но вслух эту мысль озвучивать не смел.

– Пусть мой перстень не разрушает горы, всё равно это Её дар. И когда-нибудь он сыграет свою роль. Как и твой.

Севир вздохнул. Вот бы в шкатулке был Камень Жизни – легендарный дар, который делал владельца неуязвимым и давал способность исцелять раны других. А достался какому-то бедняку! Правда ли камень существовал – неизвестно. Но учитывая, что однажды сын работорговца получил от богини Весенний шторм, уничтоживший не только половину мирного населения, но и ладьи варваров, то любой дар – хоть от светлого лика, хоть от тёмного – мог прославить хозяина.

Но до этого дар нужно было получить.

– И что? – со скукой в голосе спросил Севир. – Как это будет? Я просто дам в руки этой грязной…

– Севир!

– …девчонке шкатулку? Она же младше меня! Да ещё такого низкого происхождения.

– Она бесценная, как ты не можешь это уяснить! Пусть она и младше, но имя ей дали раньше, чем тебе!

– Нашёл чем меня унизить? Что она раньше меня стала наречённой?

– Ещё раз тебе говорю…

– Да-да-да, она бесценная. Скажи-ка мне, отец, а отчего такая «бесценная» не перебралась за Шёлковое море? Её семья давно могла заработать целое состояние на дочурке, но нет: они не сделали ни одного заказа.

– К чему ты клонишь? – нахмурился отец.

– До меня дошли слухи, что с ней что-то не так.

– Я говорил с отцом Лоралом. Он уверил меня, что молодые бесценные открывают шкатулки немного дольше. Ты тоже ходить не сразу научился.

– Всё равно это не объяснение. Быстро, медленно. Какая разница?

Севир подбросил шкатулку в воздух и заставил её исчезнуть. Он помолчал немного в раздумьях, встал и твёрдо сказал отцу:

– Хорошо. Но не на глазах у всех. Я хочу, чтобы она показала мне, как это сделать. И я открою шкатулку сам.

Лика стояла перед зеркалом, боясь пошевелиться. Платье из тончайшего шёлка оказалось до того невесомым, что она почувствовала себя обнажённой и беззащитной. Новые туфельки натирали пальцы, несмотря на то что Лика по велению матери разнашивала обувь несколько дней. Руки украшали широкие браслеты, дорогие и тяжёлые. Кожа под ними потела, а камни цеплялись за юбку…

Дора подвела глаза дочери чёрными тенями, а волосы уложила двумя змеиными косами.

– Нельзя, чтобы с тобой обращались как с ребёнком, – говорила она, закалывая непослушные пряди шпильками. – Ты должна выглядеть и вести себя как бесценная. Не сутулься. Не смотри в пол. Будь гордой, но не надменной. Не зазнавайся, но и не позволяй втоптать в грязь своё достоинство. Ты особенная, но это не значит, что ты лучше всех. Поняла?

– Да, мама, – кивнула Лика.

– Как же ты выросла, – сказала Дора, прикинув, сколько всего придётся купить к зиме. Лика стала на голову выше сверстниц, рано созрела. Да и вообще казалась старше своих лет. Дора вертела дочь, пытаясь найти малейшие изъяны в образе, будь то складка на платье или выбившийся волосок, смахнула пылинку с подола и отправила Лику вниз, где уже ждала карета. Дора взяла с собой флейту в надежде, что представится случай сыграть при дворе.

Матар ожидал их у лестницы. Кинжал-дар он закрепил в красивых, дорого украшенных ножнах. Дора сама выбирала и камни, и цвет. Муж считал, что вкус у неё от богини, не иначе.

Наряды у всей семьи гармонировали по фасону, хотя платья были из радужного шёлка, который переливался то золотым, то нежно-розовым, а костюм Матара – строгого чёрного цвета.

– Чёрный и золото, моя дорогая, – сказала Дора, когда сели в карету. – Запомни, нет лучшего сочетания, чем звёзды и ночное небо…

…Лика снова кивнула. Она с удовольствием отдала бы и это платье, и браслеты, лишь бы не пришлось никуда ехать.

Карета тронулась. Народу на главной площади собралось столько, что лошади вскоре перешли на шаг, и Лика смогла всё рассмотреть.

Люди пели песни, громко смеялись. Все были нарядными, улыбчивыми, а от пёстрых красок рябило в глазах. Со вторых этажей постоянно кидали лепестки цветов и бумажные ленты. Лика на какое-то время отвлеклась от тяжёлых мыслей. Нос щекотал запах булочек и сладостей. Играла музыка, и, казалось, сама жизнь пела и веселилась.

Матал гладил ладонь Доры и держал в зубах трубку. Завидев улыбку Лики, он повеселел и сказал:

– Вот видишь! А ты не хотела ехать. Смотри, как красиво! А сколько подарков ты сегодня получишь!

– Познакомишься с видными людьми, – подхватила Дора, мечтательно прикрыв глаза.

– Попробуешь блюда, о которых даже не слышала. Но главное – этот день войдёт в историю, – отец осёкся, когда Лика вмиг опустила взгляд.

– А после мы съездим к бабушке. Она давно пишет, что хочет повидать тебя, – попробовал исправить ситуацию Матар и с облегчением выдохнул, когда Лика встрепенулась и с надеждой посмотрела на него.

– Правда? Мы уедем? Надолго?

– Как захочешь, – сказал Матар, сжав руку Доры, не дав жене возразить. Она верно распознала намёк и промолчала.

Лика заёрзала на месте.

«Мы уедем! Надо только пережить этот день, а потом всё будет неважно».

Карета выехала на площадь перед замком. Хранители веры выстроились в ряд и вместе с прихожанами запели молитву Двуликой. Бедняки ютились с краю, отгороженные стражей. Им раздавали угощения в честь праздника. Лика прильнула к сетке на окошечке кареты. Нищие в серых одеждах казались ей стайкой крыс, затаившихся в тени. Она так засмотрелась, что не обратила внимания на возмущённый возглас, а потом прямо перед глазами возникло лицо женщины. Лика вскрикнула и отпрянула. Женщина была грязной, от неё пахло нечистотами, а на голом черепе и покрытом струпьями лице ползали насекомые.

– Имя! – провыла нищенка, вцепившись в карету. Сзади кто-то из стражи пытался оттащить женщину, но она не обращала внимания. – Имя! Дайте мне имя! Молю! Имя! Госпожа! Дайте мне имя! – прокричала она и исчезла в толпе.

Лика прижалась к родителям. От испуга она тяжело дышала. Безымянная женщина была неправильной. Сломанной. Как будто у неё не было лица или тени.

– Только не заплачь, – предупредила мать, – вся косметика потечёт. Не обращай внимания на безымянных. Они не стоят твоих слёз.

– Не будь так сурова, Дора. Большинство из них выросли сиротами.

– Да, но порядочным сиротам имена дают хранители веры. Эта женщина совершила что-то плохое, раз осталась без имени.

Матар потянулся погладить дрожащую Лику по голове, но Дора убрала его руку с возгласом:

– Причёску испортишь!

Карета подъехала к парадным воротам дворца. Матар подал руку сначала жене, а после – Лике.

Она замешкалась. Выходить из кареты не хотелось.

«Что будет, если велеть кучеру гнать лошадей подальше отсюда?» – подумала Лика. Она понимала, что кучер не посмеет её ослушаться, но несколько часов свободы не стоили того скандала, который последует после такого бегства.

Лика вздохнула и сделала шаг на подножку.

«Подобрать платье. Держать голову прямо».

Дверца кареты со щелчком захлопнулась за спиной, и двор, полный гостей, взорвался аплодисментами.

Лика шла впереди и неловко кивала всем подряд. Люди пожирали её взглядами. Чувство наготы усилилось настолько, что едва удавалось бороться с желанием постоянно поправлять лиф и лямки платья. Мать строго-настрого запретила так делать.

«Не споткнуться. Держать подол. Смотреть, куда ступаешь, но надолго взгляд не опускать. Улыбайся, улыбайся, улыбайся!»

«Если нет иного выхода, используй их же оружие, дочка», – вспомнила Лика слова отца. Облизнув губы, она начала рассматривать людей. У гостей из-за Шёлкового моря в волосах торчали длинные красивые перья, а жители севера облачились в меховые жилетки, хотя на улице было тепло. Несколько мелких лордов в сопровождении жён и детей смотрели на Лику не только с любопытством, но и с завистью. А вот западные господа её откровенно напугали. Их взгляды не выражали ничего, кроме недоумения.

– Отец, – спросила Лика, – кто эти люди?

– Это бывшие рабовладельцы. Видишь, как их оттеснили? А сразу за ними стоят двое из отрицателей. Держись от них подальше.

– Но почему?

– Позже объясню.

– Прекратите оба! На нас весь двор смотрит! – прошипела сквозь улыбку Дора.

Когда они подошли к лестнице, к Лике тут же подбежал слуга.

– Сто ступенек, госпожа. Я помогу вам. Вот так, осторожно.

Она почувствовала, как запылали щёки. На вид мальчик был того же возраста, что и она, но наверняка куда более знатного рода, раз служил в замке.

Увидев, что белую лестницу выдраили до блеска, Лика перестала беспокоиться, что её платье запачкается. Следом поднимались ещё гости, а многие давно собрались внутри. У входа в зал стоял распорядитель торжества. Он внимательно посмотрел на подошедших и громко объявил:

– Господин и госпожа Пейран и их бесценная дочь – Лика Пейран!

Лика заглянула внутрь зала и ахнула: «Сколько народу!»

Здесь реакция на её появление была не столь бурной. Многие гости подняли бокалы, но большинство из них лишь мельком взглянули на неё, не прервав беседы. Для столь влиятельных господ бесценные не были каким-то чудом. Лика немного расслабилась и куда увереннее вошла внутрь.

– Господа, – сказал мальчик-слуга, – ваш столик находится в конце зала, в трёх столиках от ре́йнского. Прошу за мной.

Лика боялась опозориться. Ей казалось, что она забыла все правила этикета, но опасения оказались напрасными. Люди улыбались, а она улыбалась в ответ. Когда Лике говорили что-то, она отвечала искренне и вежливо. Родители всегда были за её спиной. Доре не терпелось с кем-нибудь познакомиться и завести разговор с придворными дамами. Матар пожимал руки мужчинам и перебрасывался с каждым парой слов. Все ждали появления правящей четы и принцев. Лика же наивно надеялась, что случится чудо: вдруг Севир сам откроет шкатулку или Стефан передумает и сделку отменят?

На их столике было множество вкусностей. От переживаний проснулся зверский аппетит, и она не заметила, как съела пять разных закусок: ягоды с сыром, мясные шарики с травами, фрукты в меду, ореховые палочки и тарталетки с кремом. Забывшись, Лика отпила из бокала и чуть не выплюнула страшную кислятину.

– Детка, ну-ка поставь, – хохотнул отец, забрав бокал. – Это же вино! Надо попросить, чтобы тебе принесли нектара или воды с лимоном.

– Ты ещё молока попроси, – возмутилась Дора, но, заметив кого-то, тут же улыбнулась и присела в реверансе.

Лика заглянула матери за спину и чуть не подавилась недоеденным пирожным.

К Пейранам приближался невероятной красоты зверь. У существа была волчья морда, лазурные большие глаза и белый мех, а на огромный пушистый хвост ложились длинные птичьи перья. Когти на тонких лапах походили на орлиные. Зверь был прекрасно сложен, а в его облике не наблюдалось ни одной лишней детали, ни одной неправильной линии.

Но, конечно же, мать поприветствовала не это удивительное существо, а его спутника. К Лике подошёл мужчина. Он был чуть младше Матара, с едва заметной проседью в волосах. Короткая аккуратная бородка скрывала длинный шрам, кончик которого виднелся около уха.

– Лорд Ренфел! Какая честь! – воскликнул Матар, протянув руку. Лорд с готовностью её пожал, затем поцеловал ладонь Доры, чем вогнал её в краску, а после так же поприветствовал и Лику. Она честно старалась смотреть в голубые глаза Ренфела, но всё её внимание приковывал неведомый зверь.

– Лика, лорд Ренфел – познаватель. Он изучает шкатулки и дары Двуликой, – объяснила Дора.

– Рад вас видеть. Я много слышал о семье Пейран, – улыбнулся он. – Юная Лика, у меня для вас подарок.

– Лика! – шикнула Дора, незаметно дотронувшись до спины дочери.

Лика вздрогнула: она всё прослушала.

– Простите, лорд Ренфел! Я не хотела проявить неуважение, просто…

– Ничего, – хохотнул Ренфел. – Все так реагируют на Вьюгу.

– Вьюга, – повторила Лика. – Красивое имя!

Вьюга принюхалась и ткнулась носом в ладонь Лики, и та хихикнула.

– Кличка, детка, – поправил её отец.

«Точно! Животным дают только клички. Как глупо».

– Она появилась из шкатулки, которую для меня открыл бесценный, – сказал лорд Ренфел, погладив зверя по шее.

– А Вьюга… она кто? Я хочу сказать, я никогда не слышала и не видела таких… зверей… – Лика запнулась, поймав взгляд матери.

Но лорд Ренфел с улыбкой ответил на вопрос:

– Это и неудивительно: в Ародане подобные ей не обитают. На крышке моей шкатулки было сказано, что дар сей ищет жизнь среди звёзд, но, полагаю, это метафора. Я пытался придумать для Вьюги название, вроде птицеволка, – услышав это, Вьюга недовольно заворчала и игриво куснула хозяина за палец, вызвав у Лики смешок, – но ей всё не нравится. Так или иначе, о таком друге я и мечтать не смел! Поэтому сегодня, я надеюсь, вы поможете юным принцам обрести то, что уготовила им богиня. Хочу подарить вам, Лика, вот этот кулон.

Лорд Ренфел достал из кармана коробочку. Лика поблагодарила лорда за подарок и осторожно вытащила украшение – ключик из железного золота, с одной стороны украшенный голубым топазом, а с другой – тёмным гиацинтом.

«Богиня, до чего же красиво!»

– Этот ключ не только символичный подарок для бесценной. Как-нибудь приедете в седьмую ветвь и узнаете, что он открывает. Ну, а ещё он подходит к вашим глазам.

Лика, засияв от счастья, быстро застегнула цепочку.

Тут, заглушив все разговоры, грянули трубы. Лорд Ренфел попрощался и отошёл. Гости стали подтягиваться к центру зала. Попытка спрятаться за спинами родителей провалилась, и мать подтолкнула Лику в первый ряд.

Высокие двери отворились, и в зал вошли юные принцы и их родители. Лика никогда не видела их так близко. Она успела рассмотреть хмурое лицо Стефана и украшенное рубинами платье рейны, мельком глянула на маленького принца, который ковырял в носу.

А затем Лика встретилась взглядом с принцем Севиром.

Её словно пронзило ледяное копьё. Лика смотрела на принца, казалось, целую вечность. Когда он наконец отвернулся, Лика снова смогла нормально дышать.

Насколько сильно облик Севира не соответствовал его взгляду! Со стороны принц выглядел безупречно: дорогие одежды, отточенные движения, идеальная улыбка и осанка. А на Лику будто смотрело запертое в тесной клетке животное, которое хотело выбраться на свободу. Севир был похож на зеленоглазую змею, заточённую в старой коже.

«Сломанный, – подумала Лика. – Принц тоже сломанный, но почему?»

Всё веселье слетело с неё в один миг. Она ощутила липкий ужас, который каждую ночь будил её очередным кошмаром.

Она больше не переживала, что не сможет открыть шкатулки принцев.

Лика боялась, что сможет. И боялась того, что увидит внутри.

Глава 5

Правящая семья вышла на балкон дворца, гости столпились позади неё в зале, и отец Лорал начал долгую торжественную речь, которую Лика прослушала. Всю церемонию она молилась Двуликой.

«Пожалуйста, посмотри на маленького принца светлым ликом, или пусть тёмный лик сегодня не будет жесток», – заклинала Лика, сминая в кулаках юбку. Она посмотрела в спину принца Севира и впервые попросила богиню забрать талант бесценной или совершить чудо – что угодно, лишь бы не пришлось открывать шкатулку Севира.

Лика попыталась сбежать, подумав, что во время церемонии ей удастся исчезнуть незамеченной, но мать ловко поймала Лику за руку и прижала к себе так крепко, что заныли плечи. При этом улыбка Доры даже не дрогнула, только её каменные пальцы, впившиеся в кожу Лики, выдали гнев матери.

– А теперь отец города Стефан произнесёт перед народом и богиней имя младшего принца Илассета! – Отец Лорал склонил голову и отошёл.

Стефан поцеловал руку рейны, подвёл сына поближе к перилам, где слуги заранее поставили подставку, чтобы мальчика все увидели, и объявил:

– Я даю сыну имя, которое носили правители нашей династии! Имя доброе и справедливое, как и он сам!

Мальчик переминался с ноги на ногу. Стоять ровно ему было скучно и тяжело. Он качал головой и постоянно отвлекался, не слушая отца. Словно ему меньше всех было интересно, какое имя для него выбрали.

Принц Севир скрестил руки за спиной, и Лика увидела, как сжались его кулаки. А когда младший брат едва не запустил ладонь в штаны, чтобы почесаться, Севир дёрнулся, как будто захотел ударить мальчика. Рейна вовремя остановила младшего сына, приобняв за плечи, что со стороны выглядело как ободряющий жест.

– С сегодняшнего дня ты принц Си́рор!

По шквалу ликующих криков можно было подумать, что под стенами дворца собралась вся ветвь. Гости в зале лишь аплодировали и переговаривались между собой. Лика услышала недовольный голос матери:

– Это шутка? Сирор? – Дора отпустила Лику лишь на пару мгновений, чтобы присоединиться к овациям, и снова вцепилась в неё клещом.

– Что не так, дорогая? Отличное имя, так звали его прадеда. Славный, говорят, был правитель! – отозвался Матар.

– Его прадеда звали Сигрол.

– Разве?

– И кто из нас лучше знает историю Илассета? Точно тебе говорю, Сигрол. А имя Сирор – это перевёртыш от прозвища Рори, – нахмурилась Дора и взяла мужа под руку. – Оно означает «дитя неба».

Лика вздрогнула. Дитя неба. Так раньше называли слабых и несмышлёных сыновей, чтобы все знали: таким нельзя продолжать род, ибо отпрыски будут больными.

Она посмотрела, как мальчику помогли спуститься с подставки, как рейна бережно взяла его за руку и повела в большой зал. Лика увидела, каким пустым и бездумным был взгляд у принца Сирора.

«Быть может, дар богини вылечит принца?»

Гости пировали и танцевали. Лика стояла рядом с отцом, боясь отойти от него даже на шаг. Где пропадала мать, можно было догадаться по редким триолям флейты. Отец постоянно доставал кинжал из ножен и демонстрировал разным господам. Лика трепетала от мысли, что кто-нибудь мог спросить про её собственный дар.

«Когда же вечер закончится!»

– Матар Пейран, позвольте пригласить Лику на танец.

Лика подскочила на месте. Она почувствовала, как отец отпускает её руку, чтобы поклониться. Другие мужчины чуть расступились, пропустив в их круг принца Севира.

– Отец, нет… – едва слышно шепнула Лика, присев в безобразном реверансе. Но папа её не услышал.

– Это будет большой честью, мой принц!

Не успела Лика сообразить, что происходит, как её отвели в центр зала. Ноги тут же сделались деревянными.

Принц слегка склонил голову, приобнял Лику за талию и крепко сжал ладонь в своей. Он оказался почти на полголовы выше Лики. Она подхватила длинную юбку и даже успела подумать о том, что её шёлковое платье смотрелось до ужаса дёшево и безвкусно по сравнению с богатым дублетом принца.

«Двуликая, у него даже волосы блестят ярче, чем у меня!»

– Я подумал, что нам следует поговорить, вам так не кажется? – ровным голосом сказал Севир.

Лика кивнула, посмотрев поверх плеча принца. Все мысли были заняты тем, чтобы успевать правильно ставить ноги. К счастью, танец оказался несложным.

– Вам рассказали о вашей роли на сегодняшнем вечере?

– Да… мой принц, – поспешно добавила она. Ответа не последовало, и Лика быстро продолжила: – На закате я открою шкатулку безымя… то есть принца Сирора. А потом – вашу.

Рука на её талии сжалась. Лика поневоле опустила взгляд и чуть не споткнулась.

– Простите мою неловкость…

– Мою шкатулку ты не откроешь, – холодно сказал принц Севир.

Лика широко раскрыла глаза и впервые посмотрела принцу в лицо. Он выглядел так, будто танцевал с пустым местом.

– Но почему? – спросила Лика.

– Ты покажешь мне, как это сделать, понятно?

– Что?

Лике показалось, что пол ушёл у неё из-под ног. Разумеется, она тут же сбилась с ритма, и принц наступил ей на ногу. Севир выругался сквозь зубы и вывел Лику из круга танцев. Она только сейчас почувствовала, как сильно были натёрты её ноги, и начала прихрамывать. Принц велел прислуге налить ему вина, отхлебнул большой глоток и посмотрел на бесценную.

– Позволь, я тебе кое-что объясню. Видишь вот тех людей? С ореховой кожей?

– Отец говорил, что это бывшие рабовладельцы, – тихо сказала Лика, сцепив руки перед собой.

– Это здесь они бывшие, а в некоторых уголках Ародана до сих пор процветает рабство. Такими приёмами отец надеется показать дикарям, что вольные слуги полезнее. Всё равно что заставить скальных иглозубов питаться травой. Но даже в тех краях бесценных редко продают в рабство. Знаешь почему?

– Н-нет…

Принц Севир облокотился на столик и протянул:

– Слишком до-ро-го. Все бесценные находятся под властью их правителя. Они как бы свободны, но никто не платит им за открывание шкатулок. Там они обязаны делать это: каждый день, по выбору провидца, который толкует, какую шкатулку стоит открывать, а какую нет.

Лика не понимала, куда клонил принц, но разговор ей не нравился. Она попыталась выискать взглядом родителей или лорда Ренфела, да хотя бы какого-нибудь слугу, лишь бы поскорее закончить эту беседу.

– Дальше мой дядя Ринел и его сыновья. – Севир брезгливо поморщился. – Младший – Рýюн, а старшего сына дядя назвал Рéнрих. Якобы в честь моего брата. Но ты же понимаешь, что это значит?

Юноша был совершенно не похож на покойного Сенриха, хоть богиня и не обделила его красотой и приятной улыбкой. Лика быстро выкинула Ренриха из головы.

– Не совсем, мой принц.

Севир закатил глаза и пояснил:

– Дядя готовит сына к тому, чтобы тот занял моё место. Уж не знаю, сам ли Ренрих открыл шкатулку или это тайно сделали с помощью бесценного, но сюда родственнички приехали, чтобы позлорадствовать. Ну и заодно узнать судьбу Сирора. Определить, есть ли угроза.

Севир качнулся, и Лика поняла:

«Да он же пьян!»

Жар ударил ей в лицо. Лика беспомощно огляделась, но никто не посмел подойти к принцу, который вёл беседу с бесценной.

– Или вот отрицатели, – принц Севир скривил губы, и улыбка вышла по-змеиному мерзкой. – Их пригласила моя мать. Вижу, ты понятия не имеешь, кто они. А зря! Уж тебе-то следует знать. Для них ты хуже чумной крысы: не про́клятая, а само проклятие, которого не должно существовать. В их землях бесценных клеймят и изгоняют.

– Но почему? Разве бесценные не помогают людям? – дрожащим голосом пролепетала Лика.

– Отрицатели считают, что вы не должны помогать. Только хозяин шкатулки имеет право её открыть. Если ему суждено, конечно. А бесценные ломают планы богини.

– В-вы поэтому не хотите, чтобы я открывала вашу шкатулку? – Лика попыталась понять логику Севира.

Принц рассмеялся. Лика сжалась, почувствовав, что на них все смотрят.

– Нет. Просто это должен сделать я. Вот и всё. Но отец желает, чтобы шкатулки принцев Илассета открылись сегодня. И раз уж ты у нас особенная, – Севир взял Лику за руки и осмотрел, будто товар на прилавке, – то можно сказать, что мне повезло. Покажешь, что делать, а шкатулку открою я.

– Но я не знаю, как это делаю! Я не знаю, как показать или объяснить! – Лика почувствовала, как подступают слёзы, и замолчала.

«Нельзя плакать».

– Уж постарайся. – Севир сдвинул брови, допил вино и, не сказав больше ни слова, растворился в толпе.

Лика прислонилась к стене. Холодный камень больно куснул кожу, но Лика даже не вздрогнула.

«Всё пропало. Это какая-то глупость. Как мне показать, что? нужно делать, если у меня каждый раз уходят часы на то, чтобы самой разобраться? Что же теперь, до утра в замке сидеть?»

Мама говорила, что принцы вообще капризны, но разговор с Севиром показался изощрённой, жестокой пыткой.

«Как принц это представляет? Что я буду стоять над его плечом и говорить: сюда, ваша светлость, а теперь попробуйте туда, ваша светлость, поверните, нажмите, да не так, ваша безголовая светлость!»

Лика притопнула каблуком. Мимолётная злость тут же сменилась страхом. Ничего, если бы просто пришлось долго провозиться, ведь главное – результат. Но что, если принц не сможет открыть шкатулку? Виноватой будет Лика? Её накажут? А если сможет? Лика по-прежнему испытывала опустошающий ужас при мысли о том, что могло находиться внутри шкатулки.

«А может, есть другой выход?»

Лика поискала в толпе отца, но какой там! Неизвестность пугала, а спросить было не у кого. Но тут Лика заметила Вьюгу и, не потратив ни секунды на раздумья, быстрым шагом пересекла половину зала. Зверь почувствовал приближение Лики и развернулся, мазнув пером по её подбородку.

– Привет, Вьюга, – рассеянно пробормотала Лика, разыскивая лорда Ренфела. Хорошо хоть, он не уходил далеко от своего зверя. – Лорд Ренфел!

– Лика? – Мужчина подошёл ближе. – Что случилось? Вы побледнели.

Лика замялась и попыталась подобрать слова.

– Скажите, пожалуйста, вы не знаете, бывало ли, что бесценный предчувствовал, что дар в шкатулке – от тёмного лика богини?

Лорд Ренфел удивлённо приподнял брови, но почти сразу его взгляд прояснился.

– Вам рассказали о провидцах? – Он погладил Вьюгу по голове. Она с удовольствием зажмурилась. – Не верьте этим сказкам. Кто слышал речи провидца, тот знает, что его толкования всегда двояки и подходят для любого предсказания. Нельзя наверняка узнать, что внутри шкатулки. А почему вы спрашиваете?

Лика осеклась. Нельзя было говорить, что в шкатулке принца Севира, возможно, плохой дар.

– Мне просто любопытно.

– Вы боитесь, я же вижу. Боитесь, что в шкатулке тёмный дар. Всё может быть, но на то есть воля Двуликой. Вы не в ответе за то, что внутри. Бесценные лишь ключ, – улыбнулся лорд Ренфел.

Вьюга навострила уши, и в этот момент снова грянули трубы. Лика оглянулась.

– Солнце садится! Настал момент узреть дар принца Сирора! – громко заговорил отец Лорал.

Лика растерялась, не поняв, куда ей идти и что делать, но рядом, словно по волшебству, оказалась мама. Дора, взволнованная и серьёзная, отвела дочь поближе к центру зала, махнула Матару, который в этот момент с извинениями пробирался сквозь толпу. Лика беспомощно посмотрела на родителей.

«Деваться некуда. Час настал».

Севир, скрестив руки, встал рядом с отцом, а рейна подвела маленького принца к Лике.

Та внутренне собралась и сказала зазубренную накануне фразу:

– Моя рейна, для меня нет большей чести, чем помочь принцу Сирору. Благодарю за доверие!

– Да благословит его дар светлый лик богини, – ласково сказала рейна и обратилась к сыну: – Сирор, дай шкатулку бесценной Лике.

Мальчик, до этого смотревший в пол, возвёл взгляд к потолку и попытался убежать. Придворные дамы умилённо заохали, кто-то засмеялся. Рейна тоже улыбнулась, но в её глазах застыла тревога, а движения вышли скованными, будто она едва сдерживала раздражение. Она присела рядом с принцем и что-то прошептала ему на ухо. Мальчик мотнул головой и неуклюже хлопнул в ладоши.

Ничего не произошло.

По телу Лики пробежали мурашки. Богиня не одаривала шкатулками умалишённых. Неужели малыш настолько болен?

Мальчик хлопнул ещё раз, и на мгновение в его ладонях появилась ярко-жёлтая шкатулка, которая тут же пропала.

У Лики отлегло от сердца. Рейна заправила за ухо прядь волос и подбодрила сына. Шкатулка появилась вновь и так же быстро исчезла. Сирор затопал ножками, личико его покраснело, а из носа потекли сопли.

«Он же сейчас заплачет!» – подумала Лика, готовая сквозь землю провалиться. Ей было жаль малыша и рейну, у которой подрагивала нижняя губа. Гости молчали. Даже Ринел с сыновьями сохраняли каменные лица, хотя Лика готова была поклясться, что в душе родственники принца ликовали.

Рейна оглянулась на мужа и покачала головой.

– Довольно, – сказал Стефан, и напряжение в зале лопнуло. – Шкатулку принца Сирора откроют позже, в кругу семьи.

На сына он при этом старался не смотреть.

Мальчика увели. Стефан сделался темнее тучи, а рейна попрощалась с гостями и покинула зал, сославшись на усталость и поздний час. Гости продолжили веселиться. Конфуз старались не обсуждать, хотя Лика краем уха слышала сочувственные вздохи женщин и раздражённые реплики мужчин, которые, впрочем, быстро стихли.

Лике подарили несколько безделушек люди, имена и лица которых она не запомнила. Все подарки приходилось передавать слугам, чтобы не таскать всё в руках. В какой-то момент Лику окружила стайка детишек. Девочки показывали свои украшения. Мальчишки говорили заученные комплименты и рассказывали о турнирах, походах, подвигах. Лика старалась поддерживать разговор, но усталость брала верх. Мать, казалось, забыла о дочери, пытаясь узнать, когда будет вторая попытка открыть шкатулку Сирора. Отец сидел за столиком с купцами и, судя по всему, был полностью поглощён вопросами торговли.

Когда принц Севир подошёл к Лике и с фальшивым радушием пригласил пройти с ним в гостевую комнату, та молча пошла следом, слишком измотанная, чтобы пугаться. Она мечтала только о завершении этого дня.

Севир сел на соседний стул, придвинулся поближе и положил обе руки на круглый стол. Опустив голову и глубоко вздохнув, принц резко поставил перед Ликой шкатулку.

Девочка вздрогнула. Шкатулка принца Севира оказалась чёрным деревянным кубом, состоявшим из двадцати семи одинаковых деталей, но его грани перекосились.

– Приступай. Можешь посмотреть со всех сторон, если нужно. Запомни главное: даже если сработает твоя бесценная магия или что там у тебя за способность, открыть шкатулку должен я. Если она щёлкнет, ты тут же остановишься и больше её не тронешь. Поняла?

– Да, мой принц, но я не знаю, сколько это займёт времени. И мои родители будут волноваться о том, где я.

Принц поднял руку, велев ей замолчать.

– Слушай внимательно. Мы просидим здесь столько, сколько будет нужно. Не получится сегодня, значит, приедешь завтра. Послезавтра. И никому ни слова о том, что ты здесь делаешь. А теперь приступай. Я жду.

Лика в первый раз взглянула на принца Севира так внимательно.

Он не привык просить. Принц был упрям. Если его и заставили принять услуги бесценной, то на это наверняка нашлась более важная причина, чем приказ отца или тайна шкатулки.

Севир не хотел быть обязанным кому бы то ни было: бесценной или своей семье.

Из-за худобы ворот белой рубашки был принцу велик. Рукава тоже неплотно облегали кисти. Под глазами и на щеках лежал толстый слой пудры, скрывающий синяки. У принца дрожали пальцы, как будто он долго играл на музыкальном инструменте или… Пытался открыть шкатулку. Может, Севир сломал её и он поэтому стал так холоден?

«В любом случае он принц Ародана. И он опасен».

Всё это пронеслось в голове Лики. Мысли вращались по кругу, связанные, как шестерёнки в часах.

– Да, мой принц, – сказала Лика, сняла мешавшие весь вечер браслеты и взялась за работу. Стоило ей коснуться куба, и его грани сдвинулись и встали на место, как вправленный анатомом сустав.

Части шкатулки перемещались, вроде бы ничем не скреплённые, но неразделимые. Лика попросила принца показать всё, что он пробовал делать со шкатулкой, и он молча выполнил просьбу.

Лика изучила каждую трещинку, все узоры на шкатулке.

«Если бы сама всё делала, давно бы закончила!»

Разгадка в буквальном смысле лежала на поверхности. Лика поняла, что если сложить элементы в нужном порядке, то рисунок сойдётся и шкатулка откроется.

Новая загадка вдохновляла. Лика азартно крутила куб, показывала принцу, как повернуть. Поначалу он даже не увидел узора, который открылся ей, но постепенно и для него в этих закорючках появился смысл. Лика смотрела на шкатулку, строя в голове схемы. Принц Севир, облокотившись на стол, продолжал следить за её шевелящимися губами. Он предлагал разные идеи. Ни одна не подошла. В конце концов он перестал вмешиваться. До этого Лика видела в его резких движениях злость, которую принц тщательно скрывал. Теперь же Севир просто ждал.

В какой-то момент работа застопорилась. Голова гудела, а веки слипались. Начало светать. Лика думала только о шкатулке, поэтому удивилась, когда на миг бросила взгляд в окно.

Лика посмотрела на принца и заметила, что он заснул. Видимо, пора было заканчивать. Она поднялась со стула и пододвинула шкатулку к принцу.

Вдруг её указательный палец нажал на что-то и словно утонул в одном из квадратов, а шкатулка щёлкнула и… рассыпалась на части.

Внутри оказалось пусто.

Принц Севир вздрогнул и вскочил, уставившись на гору обломков.

Лика застыла с поднятой рукой. Она не слышала собственных мыслей. Всё заволокло пеленой, будто голову окунули под воду.

«Пустая. Шкатулка пустая».

– Ты… Стража! – Принц Севир больно схватил Лику, выдернув из этого омута. Он задрал юбку её платья, дёрнул за волосы, затем опрокинул стул, на котором она сидела. – Куда спрятала?!

Лика взвизгнула, закрутилась ужом, но принц был гораздо сильнее неё. В комнату ворвались стражники, и принц Севир бросил Лику им.

– Я ничего не сделала! – прокричала она, когда ей заломили руки.

– Не сделала?!

Голос Севира сорвался на визг. Разгневанный принц смахнул со стола обломки шкатулки и закричал:

– Воровка! Увести! Заковать! Она украла мой дар!

Глава 6

Пир продолжался до глубокой ночи. Гости разбрелись по саду. Мужчины курили трубки и играли за столами в брэг. Женщины облюбовали цветочные беседки, где сплетничали за бокалами вина.

Дора металась между садовых аллей. Она не позволяла себе сеять панику и поднимать на поиски Лики полдвора. Это было бы неприлично, особенно если Лика просто-напросто гуляла с какой-нибудь фрейлиной или проводила время в обществе принца и его слуг. Дора надеялась, что у дочери хватит ума не остаться ни с кем наедине. Прошлой весной девочка расцвела, но вряд ли её интересовали мальчики. Дора помотала головой.

«Нет, Лика с трудом общается с ровесниками. Не станет же она делать что-то безрассудное? Проклятье!»

Столько дней она потратила на подготовку, а найти время и объяснить дочери некоторые вещи не сообразила.

«И кто из нас после этого наделён глупостью? Если окажется, что Лика всю ночь пропадала неизвестно где и непонятно с кем… Богиня милосердная, спаси от позора!»

Дора сохраняла улыбку, хотя нутро разрывала тревога. Дора как бы невзначай спрашивала гостей, довелось ли им познакомиться с бесценной? После именин Лика словно испарилась. Допросить бы слуг, но они успели смениться, и многие из тех, кто обслуживал гостей теперь, бесценную даже в глаза не видели.

Рабовладельцы отбыли одними из первых, и поначалу Дора испытала от этого облегчение. Что уж и говорить, их присутствие действовало всем на нервы. Но сейчас она места себе не находила. Вдруг случилось невозможное и её бесценную дочь увезли на другой конец света?

«Чушь, перестань паниковать, как истеричка. Стража ни за что бы такого не допустила. С этих нелюдей глаз не спускали. Если бы они попытались стащить с праздника даже початок воздушных зёрен, их бы тут же остановили. Что уж говорить о похищении маленькой девочки? Но куда, грязевые хляби, подевалась Лика?!»

Дора разыскала мужа. Матар говорил с лордом Ренфелом, и оба выглядели растерянными.

– Я говорил с Ликой незадолго до того, как случилась та пренеприятнейшая ситуация со шкатулкой принца. После я видел девочку в толпе, но не заметил, куда она отошла.

– Мы нигде не можем её найти, – пробормотал Матар, оглядевшись. Он заметил Дору и с надеждой вытянул руку. – Ну как?

– Никто её не видел, – выдохнула Дора, немного запыхавшись. Она сжала ладонь мужа, чтобы унять волнение. – Как сквозь землю провалилась! Я не знаю, может, отрицатели ей что-то сказали и она расстроилась или испугалась и убежала?

В горле у Доры стало горячо, и всё нутро сжалось.

«Ни в коем случае нельзя плакать!»

Удивлённая непрошеными слезами, Дора отвернулась и незаметно смахнула их быстрым движением ладони.

– Почему бы не поставить в известность Стефана? Одно его слово, и за поиски возьмётся вся прислуга в замке.

Дора решительно покачала головой.

– Не стоит тревожить отца города.

– Но, дорогая…

– А если это просто детские шалости? Недоразумение? Я считаю, что на сегодня достаточно поводов для беспокойства.

– Вьюга может помочь, – задумчиво произнёс лорд Ренфел и подозвал зверя. – Не знаю, получится ли взять след…

Его слова прервал громкий стук дверей. В зал ворвался отряд стражи, позади которого шагал принц Севир.

Стефан поднялся из-за праздничного стола.

– Что это значит, сын?

Дора потянула мужа за руку, чтобы подойти поближе. Сердце забилось так сильно, что она схватилась за корсет, словно попытавшись удержать ритм.

– Отец! Бесценная обокрала меня! – воскликнул принц Севир. – Смотри! – Он бросил перед отцом обломки шкатулки и указал на Дору: – Взять этих двоих под стражу!

Матар заслонил собой жену и невольно потянулся к кинжалу.

– Матар, не надо! – шепнула Дора, повиснув у мужа на плече. Стража окружила их. Принц, весь красный от гнева, смотрел на отца, ожидая его действий.

Стефан сокрушительно ударил кулаками по столу и что-то велел страже, но Дора не расслышала, что именно. В глазах у неё потемнело, и сознание ускользнуло, будто шёлковый платок из пальцев.

Стефан был в ярости.

Ему доложили, что бесценную отправили в темницу. Разбуженные криками служанки побежали прямо к рейне, чем напугали и её, и Сирора.

Стефан приказал проводить семью Пейран в малый зал. Перед этим пришлось послать за анатомом, чтобы привести мать бесценной в чувство. Гостей со всеми извинениями попросили покинуть дворец. Севира Стефан забрал в свои покои.

– Ты обошёлся с ними слишком мягко, отец, – отвернувшись, тут же завёлся сын. – Эта тварь украла мой дар: воспользовалась случаем и…

В следующий миг рука Стефана сжала горло парня. Принц вцепился пальцами в кисть и засучил ногами в воздухе. От жгучего удушья его голова, казалось, грозила разорваться на части – так сильно он выпучил глаза. Из них брызнули слёзы, слюна двумя полосками покатилась из уголков губ.

– О… тец, – прохрипел Севир.

Стефан занёс кулак, чуть не поддавшись желанию выбить из сына весь дух, но вместо этого отшвырнул мальчишку. Севир упал на пол и закашлялся.

– Ты хоть понимаешь, что ты натворил, гадёныш?! – громом проревел над ним Стефан и пнул сына. Удар пришёлся по бедру. Севир закричал бы, если бы смог преодолеть кашель, но получился только хриплый возглас. – Ты опозорил нас! Зажравшийся ублюдок! Покричать захотелось, власть продемонстрировать?!

– Она… украла… – просипел Севир упрямо. Он попытался встать, но Стефан ткнул его лицом в пол.

– Ты понимаешь, что в зале были отрицатели? Им только дай повод, чтобы настроить народ против бесценных, и ты его дал! В один момент рассорил корону с хранителями веры! Устроить скандал на именинах брата, где присутствуют лорды со всей третьей ветви! Идиот! Кому теперь всё это расхлёбывать, мне? Отвечай!

– Она. Украла. Мой. Дар! – пропыхтел Севир, попытавшись вырваться из железной хватки.

Стефан схватил сына за подбородок.

– Ты безумен, как Сорон, – прошипел Стефан. – Ты отправил единственную бесценную Илассета в набитый насильниками и убийцами гадюшник! Ни в чём не разобравшись! Не подойдя ко мне! Мы бы решили эту проблему тихо, без огласки!

Стефан отпустил Севира. Гнев стих, и вместо него пришла рассудительность. Чем скорее получится исправить ситуацию, тем меньше дерьма выльется на голову.

Стефан велел привести бесценную и выделить ей достойную комнату. Он надеялся, что всё это сплошное недоразумение и скоро всё разрешится.

О том, что сын сказал правду, Стефан старался не думать вообще.

Старичок-смотритель при виде заплаканной Лики лишь странно повёл челюстью, словно прожевал таракана, и неспешно открыл пустую клетку, которая располагалась ближе к выходу из темницы и к тому же освещалась факелом и была чище остальных.

Заключённые высовывали любопытные носы сквозь прутья решёток, пытаясь рассмотреть новенькую. Когда замок защёлкнулся, а стража вышла, послышались шепотки и кто-то пару раз крикнул, попытавшись привлечь внимание, но Лика ничего не разобрала. Она прижимала платье к груди, а руки ныли от тупой боли. Глаза щипало, щёки горели, а нос распух и не дышал.

Лика быстро поняла, что лучше не сопротивляться, и теперь груз отчаяния давил так, что она была не в состоянии даже поднять голову, лишь смотрела в пол, на то, как по камням плясали тени. При мысли о матери слёзы подступили вновь.

«Вот бы позвать её! Вот бы позвать папу, чтобы он унёс меня из этого страшного места. Оказаться бы дома!»

Пока Лику тащили в подземелье, она думала, что это всё не взаправду. Лика просила отпустить, кричала, что не виновата, что ничего не крала. А потом один из стражников быстро обыскал её, и Лика замолчала. Как легко эти люди сломали все барьеры, что раньше оберегали её, наплевали на приличия, манеры, уважение, доброту… В одно мгновение Лика превратилась из той, к кому никто не смел прикоснуться, в безликую куклу, с которой не было смысла церемониться.

Ничего не найдя, стражник сорвал с её шеи подарок лорда Ренфела. Лика даже не пискнула. Она лишь молча плакала: слёзы градом лились сами по себе.

«Как же так, они же тоже люди, у этих стражников тоже есть дочери!»

Её привели к какой-то женщине, которая вначале заставила выпить жутко горькую жидкость, отчего тут же началась рвота, а потом тоже тщательно обыскала Лику. И о том, как это было, хотелось как можно быстрее забыть.

Взаперти Лике стало немного, но спокойнее. В клетке, кроме неё, никого не было. Лика села на подстилку и, скривившись, скинула туфельки. Пальцы кровоточили, несколько мозолей были сорваны, и даже прикосновение воздуха вызывало боль.

«Как долго я здесь просижу? Что вообще будет дальше?»

– Эй! Малышка! Слышь, малышка!

Лика вздрогнула.

Как этот осипший, хриплый голос мог принадлежать человеку?

Говоривший притих, чтобы прохаркаться.

– Тут мои приятели говорят, что ты подарочек для принца! Что, не пришлась по вкусу? Хе-хе! Эй! Слышишь меня! Ты что, глухая? Эй! Молчать невежливо! Ну, скажи чего-нибудь!

– Не слушай этого болтуна, – отозвался смотритель. Он сидел за столиком и что-то писал в толстой книге. Его уставшее старое лицо освещала маленькая свеча. – Ему тут сидеть долго, а за тобой вот-вот придут. Ни с кем не говори. Сиди, успокаивайся. – Он обмакнул в чернила кончик пера.

– А старик дело говорит! Ему лень даже поднять зад, поэтому и поселил тебя поближе к выходу, чтобы ходить далеко не пришлось! Хех!

Лика шмыгнула носом, не поверив ни слову. Ведь принц назвал её воровкой!

Как-то раз один мальчишка повадился воровать в их саду. Отец рассказывал, что, когда мальчика поймали, неделю продержали в клетке. А сколько Лика здесь пробудет, страшно было представить.

– Эй, малышка! Ну, малышка! Спой, птичка, знаешь, как здесь тоскливо?

– Заткнись ты, дай поспать!

– Сам заткнись! Такое событие. Эй, Гард! Ты там как, видишь её? Опиши девчулю!

Недалеко от Лики зашуршала солома. Краем глаза девочка увидела, как в клетке напротив поднялась большая тень. Заключённый, которого назвали Гардом, просунул через прутья огромные, чёрные от грязи ладони. Дальше руки каторжника обхватывали жёсткие колодки.

– Маленькая, – пробасил он. – Чистенькая. Из богатеньких. Ножки длинные, как у жеребёнка.

Лика подтянула колени к груди, прижала платье как можно плотнее к телу.

– Шейка тоненькая. Пальчики, должно быть, ловкие. Разноглазая. Сладенькая.

– Гард! – не подняв головы от письма, громко сказал смотритель. – Ещё одно слово, и я потушу факел.

Человек тут же отошёл от решётки. Лика вся дрожала. Не покидало ощущение, словно её раздели и трогали, трогали, трогали! Она обхватила голову руками и уткнулась лбом в колени.

– Он боится темноты.

Этот голос был совсем рядом – за стеной, но вряд ли его слышал кто-то, кроме Лики. Почему-то он показался знакомым.

– Ты ведь табесценная?

Спина тут же вспотела. Лика замерла, как мышка, побоявшись даже глубоко вдохнуть.

«Меня здесь нет, меня здесь нет, это всё не взаправду!»

– Можешь неотвечать. Требуй равного суда. Призови шкатулку икапни нанеё своей кровью. Ты будешь под защитой Двуликой. Неотпускай шкатулку обратно: как только она исчезнет, равный суд начнётся. Поэтому жди. Корона захочет решить конфликт мирно. Когда всё закончится, тебе помогут бежать изИлассета.

У Лики от страха стучали зубы.

«Почему?» – хотелось спросить ей, но слова не шли. Ей велели ни с кем не разговаривать. Да и кто этот человек? Голос был слабым и напоминал шелест. В словах почему-то слышалось искреннее сочувствие.

Вспомнилась женщина на площади. Что будет, если эти люди в клетках поймут, кто Лика на самом деле? У каждого заключённого с именем была шкатулка. Много ли у отчаявшихся людей уйдёт времени, чтобы придумать способ добраться до бесценной?

Клетка уже не казалась безопасной. Лика облизала губы и поняла, что ей-то руки смотритель не заковал.

Не успела она обдумать эту мысль, как дверь в темницу распахнулась. Смотритель и бровью не повёл, только отложил перо и потянулся за ключами.

– Долго вы, – буркнул он вошедшим стражникам и принялся отпирать клетку Лики. Она вскочила и попятилась в угол. Внутрь клетки зашёл незнакомый человек в серой мантии. Он брезгливо переступил через порог, чуть поклонился – кивок доярке, и тот был бы ниже – и проговорил:

– Приносим извинения за этот сумбур. Прошу, позвольте проводить вас в более подобающее место.

Человек посторонился. Лика засеменила к выходу, цепляясь за платье, словно оно не давало ей упасть. Про туфли она даже не вспомнила, всё равно не вышло бы заново их надеть.

– Запомни!

Лика оглянулась, но дверь за её спиной закрылась.

Служанки вздыхали и охали, когда отмывали Лику от грязи. Она болталась в чужих руках, как неживая. От страха колотило так, что даже горячая ванна не помогла. Лику переодели в чистое платье, подобрали лёгкую, не жмущую обувь, причесали волосы. Когда девушки закончили, то сразу вышли и заперли дверь. Лика осталась одна. Единственное окно в комнате не открывалось, а из мебели была только кровать. Ещё одна клетка, только чище и удобнее предыдущей. Лика прилегла всего на миг и сама не заметила, как усталость взяла верх над страхом и Лика заснула. И пусть совсем скоро за ней пришли, даже такая короткая передышка помогла собраться с мыслями.

В зале собралась вся правящая семья, несколько человек в мантиях, по-видимому советники, и – какое счастье! – родители Лики.

– Мам! Пап! – обрадовалась Лика, сделав шаг к ним, но стражник удержал её.

Она же совсем забыла о манерах! Потупившись, Лика робко поклонилась и постаралась при этом не смотреть никому в глаза. Заметив принца Севира, она прикусила губу, чтобы не заплакать. От обиды, страха, гнева или всего сразу – Лика не могла разобраться в нахлынувших эмоциях.

– Мой сын обвиняет тебя в воровстве, – сухо произнёс Стефан.

Рейна при этом поджала губы. Взгляд её не сулил ничего хорошего. Принц, скрестив руки на груди, смотрел с такой нескрываемой злобой, что в первый миг у Лики отнялся язык.

– Я… я ничего не крала, – нескладно ответила Лика. Она мельком глянула на родителей. Мать незаметно для остальных шевельнула пальцами, и Лика тут же подняла взгляд.

«Верно. Не смотреть в пол».

– Тогда куда подевался дар принца? – это произнесла рейна. Таким тоном с Ликой обычно говорил учитель, когда ему надоедало слушать её сбивчивые ответы.

– Его… моя рейна, я не знаю, что произошло. Когда я открыла шкатулку, то…

– Тебе захотелось взять дар принца? Потрогать?

– Нет, я…

– Куда ты его спрятала? – рявкнул принц Севир. Вспыхнувший в нём гнев тут же угас под строгим взглядом отца.

Лика сглотнула и попыталась сказать как можно убедительнее:

– Его не было, ваша светлость. Шкатулка… была пустой.

– Какая неслыханная ложь! – вспылила рейна. – Стефан!

– Ты признаёшь, что открыла шкатулку принца?

– Открыла, – будто не своим голосом ответила Лика. – Это вышло случайно. Я дотронулась до шкатулки, хотела пододвинуть, как вдруг она открылась. И внутри ничего не было.

Стефан нахмурил брови.

– При тебе не нашли ничего, кроме этого. – Стефан разжал ладонь, показав Лике ключик.

– Это подарок лорда Ренфела, – пояснила Лика, почему-то почувствовав себя неловко.

– Он был на тебе весь вечер? Севир?

– Что? Больно мне надо смотреть на её шею, – буркнул принц.

– Мы! Мы видели, как лорд подарил кулон Лике, – сказала Дора и тут же стушевалась, ведь ей слова не давали. Матар обнимал жену за плечи. Он побледнел и не сводил глаз с дочери.

– Мы ещё спросим об этом у лорда Ренфела, – без особого интереса сказала рейна.

Стефан постучал костяшкой пальца по подлокотнику. Вид у него был озадаченный.

– Дара нет. Его не нашли ни в гостевой, ни у бесценной.

– Передала кому-то, это же очевидно, – сквозь зубы прошипел принц Севир.

– У дверей гостевой стояла охрана. Никто не входил и не выходил, – отрезал Стефан.

– Уж не хочешь ли ты сказать, любовь моя, что дар нашего сына просто испарился? – холодным, как сталь, голосом спросила рейна. – Или ты действительно веришь, что его не было?

– Ну не проглотила же она его! – едва слова сорвались с губ Матара, как Дора со всей силы впилась ногтями ему в бок. Лика не столько заметила этот жест, сколько догадалась о нём, ведь и с ней такое часто бывало. При этом ни один мускул на лице матери не дрогнул.

Но Стефан не обратил внимания на слова Матара. Рейна отвернулась.

«Они проверили, папа, – подумала Лика. – Как же мне доказать свою правоту?»

– Она могла спрятать дар в свою шкатулку, – сказал принц Севир, просверлив Лику взглядом. – Достань её и покажи, что внутри.

Лика пошатнулась. То, чего она так боялась, случилось. Она испуганно посмотрела на родителей и с трудом проговорила:

– Я не могу.

– Что? – показалось, Стефан не услышал её.

– Я не могу открыть свою шкатулку, – громче повторила Лика.

– Доставай её сейчас же! – Принц Севир подошёл к ней почти вплотную.

Она сложила ладони вместе. Когда шкатулка появилась, Лика едва не выронила её.

– Открывай, живо! – сквозь зубы велел Севир, и его голос задрожал. Даже нижняя губа затряслась, из-за чего слова получились невнятными.

– Я не могу, – бестолково повторила Лика. – Я не знаю, как её открыть.

– Врёшь! Бесценная, не открывшая собственную шкатулку? Вздор! – воскликнула рейна.

– С тебя не спустят глаз, пока ты не откроешь эту проклятую шкатулку! Отец! Ты же видишь, она лжёт! Чего ей стоило засунуть мой дар в шкатулку, зная, что мы не сможем ничего сделать!

– Клянусь вам, я ничего не крала, шкатулка принца была пустой, я клянусь вам!

– Довольно! Мне это надоело! Лика Пейран будет заключена под стражу!

– Пожалуйста, не надо! Она лишь девочка! – взмолился Матар.

Дора молчала.

– Стража!

– Нет, я прошу вас, давайте всё обсудим! – но Матара оттеснили в сторону.

«Сейчас меня снова уведут! Что же делать?»

Лика отшатнулась, и у неё закружилась голова. Но вдруг в мыслях всплыли слова, услышанные в клетке. Лика, от страха не почувствовав боли, прикусила губу, поцеловала крышку шкатулки, оставив на ней выступившую каплю крови, и крикнула:

– Я требую равного суда!

Шкатулка преобразилась: вокруг неё зави́лись бордовые клочья света, похожие на туман.

Стало тихо. Лика, тяжело дыша, смотрела то на принца, то на родителей, то на Стефана, ища в их лицах хоть какую-то подсказку. Она понятия не имела, что означали её слова.

– Как ты смеешь… – начал принц, но его перебил Стефан.

– Тихо! Молчи! – его голос исказился от страха. Сглотнув, Стефан поднял руки и закончил: – Она бесценная и имеет полное право просить о подобном.

– Это же безумие! – запротестовала рейна. Она побледнела, но показалась скорее рассерженной, чем напуганной.

– И это не отменяет её права! – строго сказал Стефан, и никто не посмел пререкаться с ним.

Лика не знала, что будет дальше. Все явно чего-то от неё ждали.

– Бесценная Лика Пейран, возможно ли… кхм, можем ли мы начать период примирения? – хрипло спросил отец города.

Лика несколько раз кивнула, не в силах говорить. Её колотило от страха, и она с трудом стояла прямо.

– Хорошо, бесценная Лика Пейран, тебя сопроводят в храм. Да простит нас всех богиня.

С этими словами Стефан махнул страже, и Лику увели, даже не дав обняться с родителями.

Дора так и не посмотрела на дочь.

Глава 7

Чёрный и золото. Нешлифованные стены храма, сделанные из марбала, пронзали сверкающие прожилки-узоры, словно внутри камня текла золотая кровь. Марбал был внешне похож на мрамор, только добывали его исключительно для строительства храмов. При молитве Двуликой вкрапления железного золота в этом минерале начинали светиться в такт, что напоминало биение сердца. Хранители считали это доказательством присутствия богини в Ародане.

Рядом с храмом рос белолистный дуб с чёрным стволом и толстыми переплетёнными корнями, которые поднимали дерево над землёй на высоту человеческого роста. Вокруг дуба молились прихожане: богатые и бедные, безымянные и наречённые.

Лика опустила взгляд, хотя как тут было не привлечь внимания, когда её сопровождали сразу четверо стражников. Выдали её, впрочем, вовсе не они.

Один мальчик, услышав звон доспехов, повернулся. Лика встретилась с ним взглядом, и он сразу узнал её.

«Хлебнёт она ещё горя с этими глазами», – вспомнились слова матери.

– Бесценная, смотрите! Это бесценная! – восторженным шёпотом, который прогремел в этой тишине, словно гром, сказал мальчик. Люди посмотрели на Лику с невыразимой надеждой, как будто прямо сейчас она должна была совершить чудо. Однако шкатулка Лики, охваченная багровым туманом, вызывала испуганные возгласы.

Стражники провели Лику мимо песенной и остановились у двери, которая разделяла здание на две части. Стражник постучал по ней железным кольцом, и буквально сразу створка открылась. За ней стояли девушка – ровесница Лики – и пара женщин постарше: одна была совсем седой, с водянистыми глазами, а вторая – чуть моложе матери Лики, пышногрудая и рыжеволосая. Лица у них были угрюмыми, а серые одежды, свободно ниспадавшие с плеч, делали фигуры чересчур объёмными и тяжёлыми.

– Благодарим за помощь, – сухо произнесла девушка. Волосы у неё были заплетены в две косы, которые перевитыми змейками лежали на груди. – Мы позаботимся о бесценной.

Лика надеялась, что смена конвоиров позволит ей хотя бы поговорить с кем-то, но послушницы были так же молчаливы, как и стражники. Они только представились: девушку звали Микаэ́лой, старушку – Баллой, а рыжую – Софу́р, – а после рассказали Лике о порядках.

– Мы будем по очереди сидеть с тобой в келье. Приносить воду, пищу и всё, что тебе понадобится, в разумных пределах, конечно. – Микаэла шла впереди, то и дело сворачивая на перекрёстках. Лика совсем потеряла представление о том, где находится: эта часть храма была похожа на лабиринт.

– Перед равным судом, – прошамкала беззубым ртом Балла, – тебя переоденут и дадут прочитать книгу Двуликой. Ты умеешь читать, дитя?

– Да, – ответила Лика и поспешила спросить: – Скажите, а смогу ли я увидеть родителей?

– Богиня, конечно же нет! – фыркнула Софур. – Никаких посетителей, кроме слуг богини.

– А после суда?

– Если на то будет воля Двуликой. Всё зависит от её приговора. Если на твоей стороне будет светлый лик, естественно, ты выйдешь отсюда очищенной от вины. Мы пришли.

Микаэла отперла одну из комнат. Нигде не было заметно таблички или хоть какой-то детали, которая отличала бы эту келью от остальных. Словно угадав мысли Лики, Софур со смешком сказала:

– Попытаешься выйти без дозволения – заблудишься. И неизвестно ещё, как скоро тебя найдут.

– Довольно, Софур. Ты придёшь на рассвете, а ты, Балла, на закате. Я буду помогать бесценной после обеденного колокола. Лика, поставь шкатулку на стол.

«Помогать? Стеречь, ты хотела сказать», – подумала Лика, войдя в келью.

В комнате была узкая, жёсткая кровать, застеленная тонким покрывалом, набитая шелухой подушка, похожая на тряпочку, деревянные стул и столик, ночная ваза. От стены до стены Лика дотянулась бы ладонями, а с Софур, наверное, смогла бы разминуться разве что боком. На обратной стороне двери был изображён лик богини: разделённое надвое женское лицо, наполовину закрашенное углём, наполовину – мелом.

Внешняя красота и богатство храма никак не сочетались с этой бедной, простецкой комнатушкой.

Микаэла попрощалась с послушницами и закрыла дверь.

В этот же момент девушку как подменили. С лица словно кто-то сдул равнодушие и невозмутимость, показав тщательно скрываемые эмоции. Микаэла перекинула косы на спину и, взяв изумлённую Лику за руки, шёпотом спросила:

– Что произошло, бесценная? Мы жутко перепугались! Нам сказали, что будет равный суд! Старуха Балла как услышала – схватилась за сердце, а я тут же поняла, что произошло что-то ужасное! Хранители молчат и готовятся к суду. Я сразу вызвалась быть твоей помощницей, чтобы эти старые горгульи тебя не запугали. Что? Почему ты плачешь? О богиня, ну тише, тише!

Лика порывисто обняла Микаэлу и разревелась, выплеснув весь накопившийся страх. Сквозь всхлипы она рассказывала, как всё было, раз за разом повторяя, что ничего не крала. Микаэла гладила Лику по волосам и покачивалась в такт её рыданиям, бормоча что-то утешительное. Выслушав, она вытерла щёки Лики и прошептала:

– Никому до суда не рассказывай об этом, поняла? Никому! Особенно Софур, она та ещё болтушка! Можешь посоветоваться с Баллой, она всё-всё знает, только про пустую шкатулку молчи: не поверит и на суде обвинит тебя во лжи, а её слово много весит!

– Что это значит? – всхлипнула Лика. – Что будет на суде?

Глаза Микаэлы широко открылись.

– Так ты ничего не знаешь? Совсем? Как же ты просила о равном суде? Откуда вообще о нём узнала?

Лика сжала губы, попытавшись не заплакать вновь.

– Мне рассказал один человек. Я не знаю его имени.

– Стражник? Анатом? Заключённый в темнице?

– Откуда ты знаешь, что я там была? – испугалась Лика.

– Все об этом говорят, – отмахнулась Микаэла. – Вот что мы сделаем: ты поспишь, потому что на тебе лица нет, а я сбегаю на кухню и принесу что-нибудь. Ты любишь булочки? Отлично! А то Балла много не унесёт, а Софур половину съест по дороге. Я скоро!

Микаэла уложила Лику на кровать и мышью выскочила из кельи. Щёлкнул замок.

Лика ощупывала шершавые стены. Постепенно темнота рассеивалась, отгоняемая тусклым свечением узоров в камне. Микаэла не сидела на месте: сначала она принесла, как и обещала, немного еды, и они вместе отобедали, хотя сперва у Лики кусок в горло не лез. Потом послушница отлучилась ещё раз, другой, третий. По возвращении она приносила разные мелочи: второе покрывало, кувшин с водой, несколько свечей и искряные камушки.

Поначалу Лика радовалась такому вниманию, а потом стала замечать, что Микаэла больше спрашивает, чем отвечает на вопросы. Послушница в основном отшучивалась и переводила разговор на другую тему. Лика так и не вызнала, что ждёт её на суде.

«Наверно, ей нельзя рассказывать», – решила Лика.

– Как ты открыла шкатулку принца? Наверное, магией бесценных? – понизив голос до заговорщического шёпота, спросила Микаэла.

Лика мялась, не зная, что ответить, как вдруг дверь без стука открылась и в келью вошла Балла. Она явно запыхалась. Руки с трудом удерживали скромный подсвечник.

Микаэла тут же отпрянула от Лики. Улыбка исчезла с лица, а взгляд снова сделался безразличным. Девушка встала, слегка кивнула Балле и, не попрощавшись с Ликой, вышла.

Балла заперла дверь изнутри, поставила свечу на пол и с кряхтеньем села на стул.

– Так, говоришь, ты умеешь читать, дитя?

– Да, на ветвийском и на расколотом диалекте, – сказала Лика.

– Возьми Слово богини. – Старушка вытащила две книги из широкого кармана на юбке и одну передала Лике. Открыла текст по закладке и погрузилась в чтение, только глаза по строчкам забегали.

Света едва хватало для чтения. Лика щурилась и вглядывалась в строчки. К концу страницы она спохватилась, сообразив, что не поняла ни единой фразы. Текст был очень старым, поэтому многие слова оставались непонятными: чернила выцвели, а некоторые знаки даже не использовались в современном письме.

– Скажите, что будет на суде?

Балла бросила на девочку строгий взгляд и вернулась к книге, буркнув:

– Не болтай, дитя. Читай.

Лика обиженно нахмурилась. Глаза у неё слезились, и буквы расплывались. Книга толщиной была страниц на триста, и Лика понимала, что не осилит столько и за неделю. Да и был ли там нужный ответ?

– Микаэла сказала, что вы много знаете о бесценных и учении Двуликой, – попробовала Лика разговорить Баллу. – Можете мне рассказать? Пожалуйста.

Балла лишь перевернула страницу.

Лика вздохнула и откинулась на спинку кровати.

– Равны перед Двуликой принцы и нищие, – прочитала Балла. – И грехи их равны, и деяния, и кровь.

Лика встрепенулась, но старуха замолчала и больше не разомкнула губ.

«Неужели она решила подсказать мне?» – подумала Лика и вновь принялась вчитываться в строки.

Постепенно получилось приноровиться к замысловатому письму. Но вот сгорели уже три свечи, а в книге не нашлось даже упоминания равного суда. Лика узнала про наказания и милосердие, про ярость и смех богини, про её чудесные деяния и деяния страшные. Многие истории перекликались со сказками, которые Лике рассказывали в детстве. Сказка о Луне и Солнце говорила о том, что у тьмы и света детей было не поровну и тогда они поделили последнюю дочь. В книге же описывалось сотворение Двуликой мужчиной и женщиной, но в целом истории заканчивались одинаково: богиня уравновешивала все события в мире. Её деяния и дары были необходимы для чего-то большего. Поэтому существовали жизнь и смерть, день и ночь, а у богини – и светлый, и тёмный лики.

Другие истории рассказывали о сути даров. В этом Лика запуталась настолько, что у неё заболела голова. Мор мог оказаться светлым даром, а золотая монета – тёмным, и наоборот. Наречённым не дано было этого понять, так как они не видели всё мироздание и не плели судеб.

«Просто запомни: оба лика нужны, вот и всё», – говорил Лике отец, когда она спрашивала: почему бы богине не смотреть на людей только светлым ликом? И тогда все в мире были бы счастливы. Мать же отвечала: что представляется счастьем для одного, то окажется горем для другого. И чтобы это уравновесить, и нужна Двуликая.

Вспомнив о родителях, Лика затосковала ещё сильнее.

«Сколько прошло времени? Скоро ли рассвет? Сколько осталось до суда?»

– Вы не устали? Может, хотите прилечь? – спросила Лика старушку.

Балла удивлённо приподняла брови, не оторвавшись, впрочем, от чтения.

– Я уже давно не сплю по ночам, дитя.

– Почему?

– Что ж, половину жизни я работала при свете дня, а ночью спала; теперь половину жизни будет наоборот. Не это ли справедливо? Служила при светлом лике, теперь служу при тёмном.

«Что бы у неё такого спросить, чтобы разговорить?»

– А вы открыли шкатулку? – подумав, спросила Лика.

– Да. – Балла закрыла книгу. – Хоть и не хотела этого.

– Но почему?

– Послушай, дитя, – почти ласково сказала Балла, немного наклонившись к Лике. – Я пришла в храм ещё девочкой. Для меня были слишком тяжелы страдания и искушение, поэтому я долго не призывала шкатулку. Я слаба духом, поэтому и отдала жизнь Двуликой. Мне было не по силам вынести ответственность за то, что лежало внутри шкатулки. К тому же я боялась, что мой разум не справится и закипит от бесконечных попыток.

– Почему же вы передумали?

– Я не передумала. Мою шкатулку выбрали для испытания бесценного. Это было ещё до твоего рождения и до смерти Сорона.

– Но я ведь первая бесценная Илассета, – удивилась Лика.

– А человек испытание и не прошёл. Но я взяла шкатулку, и искушение пересилило меня. И так вышло, что я открыла её сама.

– А что вы почувствовали, когда увидели дар богини?

Балла впервые улыбнулась, из-за чего её морщины будто ожили и пришли в движение, и вытащила из кармана крохотный мешочек. Высыпала на ладонь несколько чёрных зёрен.

– Что это?

– Яблочные косточки. В шкатулке было красивое, спелое яблоко. Довольно вкусное, между прочим, – Балла хохотнула.

– Какой необычный дар, то есть я хотела сказать, что яблоко – необычный дар, – улыбнулась Лика.

– Да, дитя, не для принца уж точно, – Балла улыбнулась.

У Лики же вспотели ладони от этих слов. Она фальшиво хихикнула в ответ и сделала вид, что вернулась к чтению книги. Балла посверлила Лику взглядом. Морщинки на щеках женщины разгладились и почти исчезли.

Севир шёл по коридору, поглядывая на крохотную карту, начерченную на ладони. Масляная лампа едва горела, освещая путь лишь на шаг вперёд. Кому понадобились эти лабиринты? Двуликая любит играть в прятки? Или послушницы прячут здесь ухажёров? Назначенное для встречи место находилось в северной части храма. С каждым поворотом пыли становилось всё больше и всё чаще с потолка свисала паутина. Двери келий были перекошены, некоторые и вовсе отсутствовали. Какой-то забытый богиней кусок здания. Странно, что крыс было не видно и не слышно.

Принц остановился на пересечении двух коридоров и свернул направо. Он злился. Если заблудиться, то весь двор завтра будет обсуждать, как принц Ародана заплутал в женском крыле храма. Впрочем, этот позор хотя бы со временем смоется.

Нужную келью Севир нашёл на удивление быстро: как и было сказано в посланной ему записке, дверь в эту комнатку отличалась от всех остальных железным засовом. Видимо, тут содержали провинившихся послушниц ещё до изобретения замков. Впрочем, могло найтись и другое объяснение, Севиру было всё равно. Он зашёл внутрь, и там его уже ждали.

– Ваша светлость, – маленькая фигурка в плаще с капюшоном вышла из тени.

– Что ты узнала?

– Я старалась, ваша светлость, – забормотала она, – делала всё как вы велели.

– Ближе к делу! И сними эту тряпку. Здесь никого нет.

Микаэла откинула капюшон. Она всё время смотрела в пол, съёжившись от взгляда Севира.

«Глупая девчонка».

– Вы были правы, ваша светлость. Она не знает ничего о равном суде. И никто из послушниц не осмелится ей сказать.

Кому, как не послушницам, бояться гнева богини? О равном суде рассказывают либо до его начала, пока богиня не взвешивает твои слова, либо узнают из Слова. Когда Севир прочитал об этой процедуре в самом старом экземпляре писания в библиотеке, волосы на затылке зашевелились. Знал бы он о существовании равного суда, и близко бы к проклятой бесценной не подошёл. Что ж, его положение хотя бы оказалось более выигрышным, чем у Лики. Надо только заставить её отказаться от этой самоубийственной затеи.

– Тем хуже для неё, – ухмыльнулся Севир. – Что о моём даре?

– Простите, – Микаэла рухнула на колени, будто её ударили, – я не смогла ничего узнать. Бесценная всё твердит, что невиновна.

«Ещё бы», – подумал Севир, пропустив мимо ушей нудные оправдания послушницы. Она боялась его. И толку от неё не было никакого. У девчонки попросту не хватало ума, чтобы втереться к Лике в доверие. Управлять через неё бесценной не получилось бы.

– Я хочу, чтобы бесценная отказалась от равного суда. Ты понимаешь почему?

– Да, ваша светлость. Вы хотите спасти её, несмотря на то что она сделала, – сдавленно проговорила Микаэла.

«Богиня, она плачет?» – Севир едва сдержался, чтобы не встряхнуть послушницу как следует. Он был бы и рад, да только спина горела от боли там, где тела коснулась плеть. Отец бил мягкой, «беззубой» плетью, чтобы шрамов не оставалось.

– Наказание за кражу не такое суровое, если сравнивать его с карой Двуликой, Микаэла.

– Да, ваша светлость, но нельзя заставить отказаться от равного суда. Может быть, нам пойти к отцу Лоралу? Я уверена, он сможет что-то сделать. Одно ваше слово, и я отведу вас к нему.

«Глупая, безнадёжно тупая девчонка! Как бы она не рассказала, о чём мы говорили».

– Не стоит беспокоить хранителя веры. Нам нужен кто-то, кто не побоялся бы говорить с бесценной прямо, потому что терять уже нечего.

– Но кто же это?

Севир улыбнулся своим мыслям, а послушнице сказал другое:

– Тот, кто рассказал Лике о равном суде. Сможешь привести его? Я всё устрою: тебе нужно будет отвести его к ней в келью, а потом незаметно вывести, справишься?

И он изложил Микаэле план. Послушница вначале испугалась, но отказать принцу Ародана не посмела.

«Тем хуже для неё».

Глава 8

В храме пели молитвы. Голоса заполняли каждый уголок, поднимались к тёмным сводам, успокаивали душу и мысли.

Тело рейны ныло от жёстких одежд, в которые ей пришлось обрядиться, а тяжёлый капюшон вынуждал склонять голову. Холод от каменного пола грыз босые стопы. Она выглядела как безымянная, стыдящаяся показывать лицо богине.

Послушницы зажигали свечи, подметали пол, кормили прихожан. Можно было бы выбрать любую, чтобы позвать нужного хранителя, но рейна подозревала, что какая-то из этих девушек могла пригодиться и для других заданий.

«Слишком набожная. Слишком трусливая. Слишком уродливая. Не то, не то, не то», – рейна нахмурилась. Ей нужна была наречённая, которая ради своих целей готова переступить через стыд и страх, а лучше – не иметь ни того ни другого. Кто-то, кто в мелких проступках не увидит греха, кого не заест совесть и не выдаст плохое враньё.

Хор начал другую молитву. Рейна невольно перевела взгляд и улыбнулась. Одна из послушниц только открывала рот, порой пряча в долгих нотах зевки, а один раз, пока никто не видел, быстро засунула за щёку что-то съестное. Рейна подошла поближе. Когда послушница поправила пояс серого балахона так, чтобы подчеркнуть грудь, стало понятно, что нужный человек найден.

После молитвы рейна подошла к послушнице и легонько тронула за рукав.

– Голубушка, приходи к вечерней трапезе, а моей помощи ждёт бесценная, – сдержанно буркнула послушница и тут же зажала рот, стоило рейне приоткрыть лицо.

– Приведи мне отца Лорала. А после у меня будет к тебе разговор.

Послушница коротко кивнула и чуть ли не бегом покинула песенную. Девушка всё прекрасно поняла.

«Отлично, одной проблемой меньше, теперь осталось дождаться хранителя».

Рейна встала за колонной, где на полу был нарисован разделённый надвое круг. С хранителем полагалось разговаривать спиной к спине. Послышались шаги и шорох мантии. Рейна почувствовала движение за спиной и лёгкое касание.

– Отец Лорал, – начала рейна, постаравшись говорить не только тихо, но и без привычных повелительных ноток, – да направит нас Двуликая. Меня беспокоит судьба бесценной. Это тяготит мою душу…

«Потому что она ускользнула, и я потеряла контроль над ситуацией!»

– Поэтому я хотела…

– В глубине души, моя рейна, – раздался низкий, крепкий голос, – вы знаете, что искали встречи с наречённым из другого круга.

У рейны перехватило дыхание.

– Вы… что вы здесь делаете?

– Вы пригласили нас.

– Что вы делаете в храме?

– То же, что и вы: поклоняюсь Двуликой в надежде найти ответы.

Такие слова разозлили Элезарет.

«Все эти двусмысленные намёки… Как он позволяет себе говорить с рейной!»

– С кем я разговариваю?

– Мы бережём имена куда тщательнее, чем хранители веры, – с усмешкой сказал отрицатель.

Рейна сжала кулаки. Она пришла сюда не за этим. Но стоило сделать шаг, как её схватили за руку.

– Что вы себе позволяете? Отпустите!

– Я здесь, чтобы помочь.

Рейна сердито вырвалась из хватки, но с места не тронулась.

– Вы можете помочь мне найти дар сына?

– Могу подсказать способ это выяснить.

– Говорите.

Хор начал новую молитву. Рейне пришлось прижаться к спине незнакомого мужчины и коснуться затылком его головы, чтобы расслышать слова.

– В город по надуманному предлогу прибыл человек. И сразу после его появления произошли события, которые сложно назвать случайными, – заговорил отрицатель. Он чуть повернул голову, коснувшись щекой уха Элезарет. – Он аккуратен. Но кое-что мы знаем наверняка: его интересует некий дар, который находится в Илассете.

– Только скажите его имя, и завтра из него вытрясут правду! – зло прошептала рейна.

– Причинение вреда этому человеку может спугнуть его сообщников. И тогда вы никогда не найдёте дар.

– Глупости. Трусы поспешат избавиться от украденного, а никто не заплатит за дар больше, чем корона.

– Если за кражей стоят люди, о которых мы думаем, они не станут продавать дар. У них иные цели. Они еретики и несут идеи, оскверняющие веру.

– Тогда я не понимаю, чего вы от меня хотите.

– Нужно действовать скрытно, способами, которые недоступны никому. Кроме вас.

– Но как? О богиня, – рейна вздрогнула, догадавшись. – Неужели вы хотите…

– Было бы лучше допросить бесценную, но стоит ей отозвать шкатулку, как случится непоправимое.

Рейну пробила дрожь. Если бы не равный суд, она действительно могла бы применить свой дар и узнать у девчонки всю правду, но сейчас та находилась под защитой богини.

– Кто этот человек?

Отрицатель назвал имя.

– И не беспокойтесь по поводу его дара, моя рейна. Он умрёт вместе с хозяином.

Лика проспала момент, когда пришла Софур. Стоило открыть глаза, как послушница пробурчала:

– Чего тебе стоило проспать до прихода Микаэлы? Я надеялась побыть в тишине! На, ешь, это утренняя трапеза.

Софур поставила блюдо прямо на кровать. На нем лежали пара лепёшек, плошка с кашей и горстка сушёных ягод. Лика заметила на подносе крошки с глазурью. Такие же крошки были на одежде Софур. А ещё говорят, что послушницы усмиряют слабости на служении у богини!

– И с чего я взяла, что бесценной выделят покои? – Софур вытащила из кармана спицы, клубок и незаконченный шарф. Пальцы у неё были ловкими, послушница даже не смотрела, что делала. – Тёмный лик меня дёрнул за тобой присматривать, не иначе. Слово богини прочитала?

Лика пожала плечами. Мысли гудели пчелиным роем: раньше никакие занятия не вызывали у неё такого напряжения. Счёт, письмо, языки и этикет не шли ни в какое сравнение с чтением тяжеловесного, вычурного и запутанного слога этой книжки.

Софур вытянула шею и покачала головой:

– А, копия отца Малькома. Словоблуд тот ещё.

– Копия? – Лика перелистнула страницы книги, будто из неё должна была вывалиться соответствующая записка.

– Конечно копия, – хмыкнула Софур. – Двуликая написала Слово, а первые хранители переписали его. За столько веков от исходного текста, считай, мало что осталось. Каждый от себя что-то добавлял, писал пояснения, заменял устаревшие слова на новые. Поэтому простой люд и перестал Слово читать: столько версий, пойми, где правды больше. Есть, конечно, безумцы, которые ищут первоначальное Слово или хотя бы первые копии. Да только те книги уже, поди, обратились в прах.

– В этой ничего нет о равном суде, – сказала Лика, захлопнув книжку. Столько времени потратила впустую!

– А если бы и было? Чего тебе с этого? Всё равно богиня вынесет приговор. На то это и равный суд.

– Но как он будет проходить? Расскажите, пожалуйста! – взмолилась Лика. Она слезла с кровати и встала перед Софур на колени.

Послушница даже спицы не отложила.

– Пожалуйста! Ни Микаэла, ни Балла ничего не рассказали.

– Конечно не рассказали, – фыркнула Софур, нахмурившись. – Суд начался, как только ты о нём попросила.

У Лики перехватило дыхание.

– Как же это…

– И теперь каждое сказанное тобой слово и каждое слово, сказанное тебе, будет взвешено Двуликой, – продолжила Софур. – Чего ты испугалась? Вся побледнела. Время ещё есть, хранителям нужно подготовить зал суда: там за столько лет всё заросло паутиной. Говорят, что приговор вынесут не только бесценному, но и всякому, кто солжёт за эти дни и на суде. Могут наказать, а могут и наградить. Поэтому ты сидишь здесь, чтобы с тобой разговаривало как можно меньше людей.

– И родителей не пускают тоже поэтому?

– Соображаешь, – похвалила Софур.

– Но почему мне не говорят, что будет на суде? И зачем кому-то вообще сидеть со мной и сторожить?

Звякнули спицы. Софур выругалась под нос и принялась распутывать часть вязания. Потом послушница нехотя сказала:

– Чтобы не сбежала и не сделала чего похуже.

– Но зачем? Богиня защитит меня, ведь я же невиновна! – воскликнула Лика. Она вскочила и стала расхаживать по комнатке туда-сюда.

«Всё это какой-то абсурд!»

Софур задумчиво выдохнула, пробормотав что-то вроде «пуф-пуф-пуф», и отложила спицы.

– Подумай: зачем бесценным особенный суд?

– Я не знаю! Бесценные просто открывают шкатулки! В остальном наши поступки такие же, как у любых других наречённых! – пылко ответила Лика.

«Скажи уже прямо, зачем эти загадки?!»

– А если подумать? Что ещё делают бесценные?

– Не знаю! – поторопившись, сказала Лика, но тут же добавила: – Ещё у бесценных есть право давать имена.

– Молодец. А теперь посмотри на это с другой стороны: хранители веры тоже дают имена, а богиня дарит шкатулки и дары в них. До этого она их туда кладёт, а шкатулку закрывает. Понимаешь, к чему я веду?

Лика долго смотрела на Софур. Наблюдала, как по её рыжим волосам пляшет свет. Когда Лика всё же села на кровать, сердце бешено колотилось.

– Хотите сказать, что бесценные обладают теми же способностями, что и Двуликая? Но это же какая-то ерунда! Имя может дать отец, а в некоторых странах и мать. А шкатулку может открыть каждый, надо только постараться.

– Хочу сказать, что бесценному не нужно становиться родителем или много лет служить для сана хранителя веры. Ему не нужно тратить годы на открывание шкатулок. Все эти привилегии есть у бесценного от рождения. Вспомни. Ты же открыла шкатулку отца до того, как тебе дали имя.

Лика рассеянно кивнула, не поняв, впрочем, к чему клонит послушница.

– Поэтому, когда бесценных обвиняют в чём-то, они могут попросить защиты Двуликой. Слово богини выше законов людей. Надо быть смелым, чтобы отдать судьбу в её руки.

– Да скажите уже прямо, что будет на суде?!

– Маленькая моя, бедная бесценная, – протянула Софур и сжала горячими пальцами ладошку Лики. – Тебя будет судить Двуликая по Слову своему.

Лика рассеянно тронула корешок книги. Она начинала понимать.

– Вы не знаете, что произойдёт, так ведь?

– Тебя будут обвинять в краже, а ты будешь говорить, что не совершала её. А Двуликая вынесет приговор, – ровным голосом сказала Софур, отпустив руку Лики.

– Что-то не складывается всё равно, – покачала головой та. – Чего мне бояться, если я ничего не воровала?

Софур вздохнула и вернулась к вязанию.

Больше Лика не добилась от послушницы ни единого слова.

Микаэла спотыкалась на каждом шагу, дрожа от страха. Лестница в подземелье казалась бесконечной. Немного позади слышались шаги двух стражников. Когда Микаэла оказалась перед массивной железной дверью, то спряталась в тёмном уголке.

Стражники прошли мимо, один из них дал Микаэле знак приготовиться. Они постучали.

– Кто там ещё?

Старик-смотритель неохотно выслушал незваных гостей. Те принесли скверные новости: кто-то напал на конвой и перебил заключённых, а одному даже удалось сбежать. Нужно было опознать трупы, а эти гнусные рожи знал разве что смотритель, который видел узников последним. Да и списки были у него. Ехать предстояло немедленно.

– Сколько займёт дорога? И кто меня заменит? – ворчал смотритель, понимая, что отказаться не получится.

– Да вот он и заменит, – показал один из стражников на другого. – Можете ключ оставить ему. За сутки управимся.

Микаэла сидела тихо, как мышка, и старалась даже не дышать. Ей нужно помочь бесценной! Надо быть смелой! Нельзя, чтобы равный суд состоялся.

Когда смотритель ушёл, оставшийся стражник отдал послушнице ключ. Микаэла, содрогнувшись от страха, вошла и тут же увидела нужную ей клетку, освещённую факелом.

Послушница подбежала к решётке и быстро залепетала:

– Вам нужно пройти со мной! – Ключ был скользким и ржавым и проворачивался с большим трудом. – Бесценной нужна помощь! Эй, вы там?

Микаэла открыла решётку, заглянула и сделала несколько неуверенных шагов.

В этот момент кто-то толкнул её в спину. Микаэла споткнулась и кубарем полетела внутрь, а решётка за спиной захлопнулась.

Почти сразу же погас факел.

Микаэла со стоном встала на колени, подняла взгляд и разглядела во мраке стальной блеск глаз. Заключённый смотрел на неё немигающим, неживым взглядом.

– Я зажгу факел, когда закончишь. Ты понял, Гард? – раздался за её спиной голос стражника.

Микаэла остолбенела. Страх сковал тело. Она и не пискнула, когда огромный мужчина навис над ней, и только вздрогнула, стоило его ладони дотронуться до её щеки.

– Ты тоже боишься темноты? – пробасил Гард, опустив руку послушнице на горло. – Тоненькая шейка.

Глава 9

Стефан никогда не называл её по имени. Он ограничивался простыми, безликими словами вроде «дорогая» или, что ещё хуже, «моя рейна». Рейна, рейна, рейна. Она слышала это повсюду, каждый день. Её имя за годы правления покрылось пылью и ржавчиной. Когда рейна тихонько произносила его, стоя перед зеркалом, то в глубине души что-то отзывалось, только не радостью или болью, не тёплым воспоминанием, ностальгией или горечью, а лишь недоумением: «Это моё имя? Это – я?»

Её имя словно бы ничего не значило. Бессмысленный набор звуков. Элезарет. Третья рейна Ароданская.

На встречу с лордом Ренфелом Элезарет выбрала светлое платье. Зверь лорда наверняка линял. Будь это обычная собака, рейна бы запретила приводить её во дворец, но Вьюга – дар богини.

«Интересно, это из-за неё Ренфел начал изучать шкатулки и бесценных?» – подумалось рейне.

Знания этого человека могли оказаться полезны перед равным судом.

Элезарет дождалась, пока служанки уложат её волосы, и надела серебряную сетку с жемчугом. Теперь тёмные локоны словно бы засверкали от росы. Рейна взглянула на отражение и достала шкатулку. Та помещалась на ладони. Хрустальная крышечка со звоном открылась, и Элезарет достала кольцо с чёрной жемчужиной. Рейна надела украшение и глубоко вздохнула. Всё должно было пройти по плану. Лорд Ренфел наверняка захочет рассмотреть её дар поближе, а большего Элезарет и не нужно.

Она спустилась в трапезную, где уже ждали Стефан и Ренфел. Элезарет выдала очаровательную улыбку, заметив Вьюгу, мирно дремавшую в пятне света на полу.

«Отлично».

– Моя рейна, – Стефан подал ей руку и помог сесть за стол. Элезарет стиснула зубы.

– Это большая честь для меня, – поклонился лорд Ренфел, – благодарю за приглашение.

Он церемонно протянул руку. По этикету ему полагалось поцеловать кольцо рейны, но Элезарет дала лорду другую руку, правую. Ренфел слегка вскинул брови, но покорно пожал протянутую ладонь и, слегка смущённый, сел. Элезарет поймала злой взгляд Стефана, но сделала вид, что не поняла его отношения к этому невинному жесту.

Стефан откашлялся и перешёл к делу:

– Вы подарили этот ключ Лике Пейран? – Он пододвинул к лорду Ренфелу белый платок и развернул.

– Всё верно, – кивнул тот, едва взглянув на украшение, – могу назвать имя ювелира, если необходимо.

– Ничуть, – сказала Элезарет. В глубине души она надеялась, что это и есть дар Севира и жуткая история просто закончится. – Вашего слова вполне достаточно. Как вы знаете, произошёл инцидент, связанный со шкатулкой принца. Мы надеялись, что вы сможете ответить на некоторые вопросы.

Стефан на мгновение закатил глаза.

«Конечно, три фразы для тебя уже много».

– Лорд Ренфел, есть ли способ найти украденный дар?

– Полагаю, как и с любой другой вещью, единственный способ – хорошо искать, – пожал плечами мужчина. – Дар нельзя призвать, как шкатулку.

Облегающий дублет подчёркивал рельефные мышцы. Элезарет осеклась и отвела взгляд.

– Это шкатулка моего сына. – Стефан щёлкнул пальцами, и выскочивший словно из ниоткуда слуга положил перед лордом Ренфелом поднос с обломками шкатулки.

Элезарет фыркнула про себя. Каких усилий стоило уговорить Севира отдать на время этот мусор!

– Я могу посмотреть? – Ренфел наклонился и замер в ожидании дозволения.

– Для этого её и принесли.

Ренфел с энтузиазмом перебирал квадратные брусочки, что-то напевая. Рейна от нетерпения постучала пальцами по столу.

– Любопытная шкатулка, – начал объяснять Ренфел, – механическая, деревянная. Возможно, с секретом.

– Секретом? – Стефан изогнул бровь. В юности это было очаровательно, сейчас же он выглядел стариком после мозгового паралича.

– Иногда шкатулка работает в паре с даром. Например, является подставкой. Я видел шкатулку с чайным носиком, а дар исторгал воду.

– Ясно. Даже если здесь есть секрет, без дара это не имеет значения, – оборвала его Элезарет.

Ренфел кивнул и собрал шкатулку.

– Как-то так, полагаю, она выглядит в закрытом виде. – Он покрутил квадраты вверх и влево, надавил и вытащил один элемент. – С ней всё в порядке, она не сломана, просто её открытие подразумевает разбор шкатулки на части.

«Проклятье!» – Элезарет надеялась, что девчонка испортила шкатулку.

– Вы уверены? – на всякий случай уточнила рейна.

– Абсолютно. Мне доводилось видеть сломанные шкатулки. Кстати, бесценные выручают и в таких случаях. В их руках даже разбитые шкатулки становятся целыми.

Элезарет позволила себе удивлённо приподнять брови. Она о таком не слышала. Стефан, судя по его глупому выражению лица, – тоже.

– И часто такое происходит?

– Любовь моя, это не имеет значения. Лорд Ренфел, есть что-то, что вы можете подсказать в этой щекотливой ситуации?

– Я не встречал пустые шкатулки, если вы об этом. И никто из круга познавателей, полагаю, тоже.

– Значит, нам ничего не остаётся, кроме как ждать равного суда. Благодарим за помощь, лорд Ренфел, – сказал Стефан.

Элезарет сжала подлокотник кресла.

«Проклятье! Куда он торопится?»

Ренфел поклонился и подозвал Вьюгу. Зверь процокал когтями по полу и недружелюбно заворчал, глянув на Элезарет.

«Чуешь, тварь?» – Элезарет нарочито медленно поднималась с места, не зная, как ещё потянуть время, но тут дверь распахнулась и вбежал запыхавшийся гонец.

«Слава богине, наконец-то!»

– Срочное донесение! От первой ветви принцев Ародана!

Стефан тут же изменился в лице и поспешно вышел. Элезарет перевела дух. Она получила письмо вчера и посчитала, что это отличный способ заставить супруга покинуть встречу с лордом Ренфелом. Хоть Элезарет и не ожидала, что гонец, которого она подкупила, запоздает.

«Надо не забыть от него избавиться. А теперь к делу».

– Должно быть, это приглашение на съезд принцев Ародана. Севир в этом году поедет туда в первый раз, – мелодично проговорила она, улыбнувшись, как и положено матери, гордой за сына.

Лорд Ренфел повернулся к ней и изобразил восхищение.

– Ответственное событие! Поздравляю!

– Это стоит отметить. – Элезарет бросила взгляд на кувшин вина, и Ренфелу ничего не оставалось, как наполнить бокалы.

И тут Вьюга толкнула хозяина. Вино пролилось на стол и закапало с его края на пол. Элезарет про себя выругалась: «Надо было запретить впускать эту тварь на встречу!»

– Вьюга, что ты творишь?! – прикрикнул Ренфел, но Элезарет уловила в его голосе фальшь. Он что-то заподозрил. – Простите, ваша светлость, не знаю, что на неё нашло, – разлив остатки вина по бокалам, извинился Ренфел.

– Ничего страшного, это же просто вино. Но впредь следите за вашим зверем.

Элезарет с наслаждением сделала два больших глотка и продолжила:

– Вы же с севера? Из Ликхола?

– Да, это так.

– Наши традиции не кажутся вам странными?

– Какие именно? – Ренфел едва пригубил вино.

– В юности принцы управляют целой ветвью, а становясь старше, оседают в каком-нибудь крупном городе, как когда-то Стефан стал отцом Илассета. А в старости, когда их разум слабеет, они выбирают занятие по душе. Сорон, например, был отличным оружейником.

– Таков порядок вещей в Ародане, – мягко сказал Ренфел. К вину он больше не притрагивался.

«Думает, что яд в вине? Какой наивный».

– Ах, если бы вы могли понять боль матери. Если мы не найдём дар Севира, какой позор его ждёт на съезде!

Она допила вино, отставила бокал и посмотрела на Ренфела.

– Что ж, полагаю, не стоит ждать возвращения отца города. Думаю, Стефан уже забыл об этой встрече.

– Как пожелает моя рейна, – всё ещё с напряжением в голосе сказал Ренфел.

Элезарет улыбнулась и протянула левую руку. Ренфел, не отведя взгляда от рейны, прикоснулся губами к её кольцу.

Она не знала, успевали ли люди что-то понять. А может, чувствовали привкус или запах, головокружение или боль? Наверное, это больно, когда останавливается сердце?

Ренфел побледнел, схватился за грудь и обмяк. Вьюга, как и предупреждал отрицатель, была связана с хозяином и испытывала то же, что и он, поэтому свалилась на пол.

Кольцо обожгло палец Элезарет холодом, и она сжала кулак. В глазах потемнело, комната стала серой, из углов полезли щупальца тумана. Женщина почувствовала подступающее удушье. Тень Ренфела – белёсая и мутная – оторвалась от тела.

Сорок. Тридцать девять. Тридцать восемь.

Элезарет с трудом вдохнула и крикнула, и голос будто продрался сквозь толщу густой смолы:

– Ты знаешь, где дар принца Севира?

– Нет, – губы призрака едва шевельнулись, но это короткое слово прогремело рёвом сотни медных труб.

Туман сгущался. Тридцать два. Тридцать один.

– Ты знаешь, как найти дар принца Севира?

– Искать.

«Проклятье! Глупый вопрос».

Элезарет закашлялась – туман залез ей в горло. Двадцать шесть. Двадцать пять.

– Ты сговорился с Ликой Пейран или с кем-то ещё, чтобы украсть дар принца Севира?

– Нет.

«Тысяча проклятых небес!»

Девятнадцать. Восемнадцать.

– Зачем ты приехал в Илассет?

Ей показалось или призрак на мгновение замешкался? Нет, такого не могло быть.

– Чтобы подарить бесценной ключ.

Одиннадцать. Десять.

– Ты сказал Лике Пейран о равном суде?

– Я не говорил.

И снова как будто задумался! Элезарет сжала кулаки. Он что-то скрывал, но у неё больше не было времени.

– Вернись в тело, встань и забудь о том, что терял сознание, забудь об этом разговоре!

Элезарет задыхалась. Она с трудом стояла на ногах. Туман накрыл её с головой.

Три. Два.

Элезарет разжала кулак.

Свет больно ударил по глазам. Рейна заставила себя дышать ровно и смотреть на стоящего столбом Ренфела невозмутимым взглядом.

Опять она тянула до последнего. Ещё чуть-чуть, и она бы убила лорда.

– Что ж, спасибо за визит, лорд Ренфел, – безмятежно сказала Элезарет.

Лорд Ренфел чуть кивнул и направился к выходу. По его вискам катился пот. Вьюга поднялась на трясущиеся лапы и, заскулив, потрусила вслед за хозяином.

Элезарет подозревала, что тварь всё помнила, ведь жемчужина не позволяла контролировать животных. Но зверь уж точно не мог ничего рассказать.

Когда пробил обеденный колокол, Софур отложила спицы и тяжело встала.

– Где носит эту Микаэлу? – Послушница выглянула в коридор. – Вот поганка! Я за неё здесь торчать не собираюсь!

Лика не успела и слова сказать, как Софур закрыла за собой дверь. Замок дважды провернулся, послышались удаляющиеся шаги послушницы.

Лика осталась одна.

В тишине время текло медленно. Догорела одна свеча, вторая. Пока Софур найдёт Микаэлу, пока приведёт. Поначалу Лика даже обрадовалась, что выпал шанс побыть наедине со своими мыслями, но постепенно тревога нарастала. Если с Микаэлой что-то случилось, то почему вместо неё не прислали другую послушницу?

Или это у Лики ещё какие-то неприятности, о которых ей попросту не сообщили?

Она откинула покрывало и прислонилась ухом к двери. По ту сторону свистел сквозняк и призраком летало отдалённое эхо чьих-то голосов.

– Эй? – робко и тихо позвала Лика. Ответа не поступило, и девочка крикнула погромче: – Эй! Там есть кто-нибудь?

Про неё забыли? Да не могло такого быть, разве забыли бы про бесценную, укравшую дар принца?

Или могли? Или заперли нарочно?

Тревога моментально разбухла до паники, в которой Лика утонула с головой. Стало душно, не хватало воздуха. Тревожные мысли затопили разум.

«Много ли в келье осталось воды? А еды? Свечей всего пять! А если не придёт и Балла? Если никто не придёт?!»

Лика сжала кулаки. В горле поднимался крик, ещё чуть-чуть, и она начала бы в истерике колотить по стенам и звать на помощь, как ребёнок, которого в наказание заперли в чулане. Но этого не произошло. Ведь на неё смотрела Двуликая. Ведь мама говорила, что вести себя нужно достойно, даже когда никого рядом нет. Лика глубоко вдохнула, выдохнула, выпила воды и вернулась к книге.

Последнюю страницу Лика дочитала, когда пробил колокол, позвав прихожан на вечернюю молитву. До заката, а следовательно, и до прихода Баллы оставалось три часа. Если, конечно, она собиралась прийти.

Медленно тающие свечи отмеряли оставшееся Лике время. До суда, до наказания, до смерти? До того как она увидит родителей? Или хотя бы выйдет на солнечный свет? С такими мыслями Лика себе места не находила. Она листала книгу, перечитывала куски, которые были малопонятны, искала намёки на суд или что-то, что могло бы помочь.

Но Софур оказалась права. В конце концов Лика поняла, что большая часть текста – лишь представления отца Малькома о Слове. Если там и были цитаты, то в основном они касались даров богини и шкатулок. Хранитель перескакивал с одного на другое, иногда пропуская целые логические цепочки, до которых Лике приходилось додумываться самой. Как мог наречённый в здравом уме так писать? Это же Слово Двуликой! Единственная, быть может, надежда на оправдание, а какой-то хранитель не посчитал нужным переписать всё как есть!

Лика с раздражением перелистнула очередную страницу – и та вдруг оторвалась. Лика ойкнула и бестолково попыталась вставить лист обратно.

– Что ж такое, мамочки, нет, нет, нет, ну нет, ну пожалуйста!

За это ей тоже придётся отвечать на суде?

Лика всхлипнула и откинулась на подушку. В одной руке лежала книга, в другой – лист. Когда Балла увидит, то будет вне себя от ярости.

Лика приставила страницу к тому месту, где та оторвалась, и замерла.

Срез был ровным. Обычно если надорвать бумагу, то она словно пушилась, на месте отрыва торчали ворсинки, а тут – нет. Будто…

Лика поднесла книгу к свече и разглядела на следующем листе тонкую полоску, тянущуюся вдоль страницы. Девочка перелистнула дальше, нашла место, где текст казался неполным, и увидела такую же полоску, только более глубокую. Без раздумий Лика потянула за страницу. Она легко поддалась, оторвавшись по срезу. Лика отложила бесполезную книгу. От потрясения закружилась голова.

Они вырезали страницы. Почти половину, если судить по следам. В некоторых местах даже нашлись ошмётки бумаги, которые, видимо из-за спешки, не удосужились выдернуть как следует. Тот, кто это сделал, выбрал самую толстую копию Слова, чтобы даже после сокращения она казалась объёмной, и подсунули Лике. А она, как дурочка, убила на чтение столько времени!

Книгу ей дала Балла. Могла ли старушка не знать о вырезанных страницах?

Софур узнала текст, значит, должна была заметить, что книга слишком тонкая.

И Микаэла. Она задавала много вопросов, сама же почти ничего не рассказывала, а теперь с ней и вовсе что-то случилось.

Лика вспомнила всё, что говорила послушницам, и едва не взвыла, поразившись своей неосмотрительности.

«Богиня послала тебе глупую дочь, мама. Бестолковую и наивную. Что же теперь делать? Как там писал Мальком? Молиться светлому лику, задабривать тёмный? Говорить только правду и ничего кроме правды? Или, как тот хитрый вор из сказки, пообещать крысе шкатулку в обмен на отмычку?»

Бесценная вздрогнула. Ещё отец Мальком писал, что шкатулки чаще всего открываются в миг отчаяния.

Лика взяла шкатулку. Шестерёнки всё так же крутились, цифры бегали, не давая себя рассмотреть. Лика сотни раз пыталась открыть шкатулку. Тысячи раз просила богиню помочь. Лика искала закономерности, пыталась останавливать одни шестерёнки и быстрее крутить другие. Поиск шифра в цифрах и количестве зубцов тоже ничего не дал. Лика ставила шкатулку на солнце и даже закапывала в снег, но ничто не влияло на механизм. Не получалось даже рассмотреть все детали. Но, может быть, всё было намного проще?

Лика поставила шкатулку на стол и взялась за крышку.

Она бесценная. И сейчас ей как никогда нужно, чтобы крышка поддалась.

Зажмурившись, Лика ждала и ждала, сама не зная чего. Звука? Движения? Шкатулка едва слышно потрескивала: шестерёнки щёлкали и звенели, как одно большое сердце. Циферки под пальцами менялись, прокручиваясь на невидимой оси.

Свеча на столе охнула, когда огонь утонул в расплавленном воске.

Софур с наслаждением разогнула спину. Последние часы она простояла, склонившись к незаметной щёлке в стене. Эта комната с торца примыкала к комнате Лики, и девочка не могла услышать, как Софур обогнула по коридору часть лабиринта.

Наблюдать за девчонкой было невыносимо скучно, но рейна ясно дала понять, что любая мелочь может пригодиться. Когда бесценная взяла шкатулку, Софур чуть не подпрыгнула. Давай, покажи дар принца, ведь все знают, куда ты его спрятала.

Но Лика так и не открыла крышку. Таращилась на неё, вертела, а потом вовсе перестала что-либо делать. Когда свеча погасла, Софур выругалась. Всё пошло насмарку. Рейна будет недовольна.

Должность посланницы веры при рейне ускользнула от Софур.

Глава 10

Лика закусила губу и потянула крышку шкатулки вверх. Золотые прожилки в стенах как будто вспыхнули ярче.

Пальцы словно давили на мрамор. И наверное, проще было сломать мрамор, чем открыть эту шкатулку. Лика беспомощно опустила голову на стол и услышала щелчок.

За дверью раздались шаги. Лика от испуга не увидела, что одна из цифр на крышке замерла. Кто-то остановился прямо у порога кельи. В замке зашкрябал ключ, с непривычки явно вставленный не так, как нужно, замок отворился, но это пришла не Микаэла.

– Принц Севир? – От удивления Лика вскочила и попятилась.

– Не ожидала? – принц насмешливо хмыкнул.

– Что вы здесь делаете? Мне нельзя ни с кем разговаривать до суда.

– С обвинителем во время примирения – можно. У меня новости, – небрежно бросил принц и сел на кровать. – Твои сообщники сознались.

– Сообщники?

– Ты подкупила охранника, чтобы он не обыскивал тебя как надо. Затем в темнице ты передала мой дар одному из заключённых, которого должны были конвоировать в четвёртую ветвь для отбывания наказания. Там мой дар передали бы контрабандистам, но стражник сознался и повозку остановили. Конец истории.

Севир пристально посмотрел на бесценную. Капля пота скользнула по его виску. Пальцы он переплёл так, что костяшки побелели, а жилка на шее затрепыхалась. Лика заметила это даже при скудном освещении.

– Это неправда. Всё это неправда.

– Перестань, есть свидетель, который подтвердит эту историю.

– Зачем мне красть ваш дар?

– Слушай, девчонка, мне плевать, зачем ты это сделала. План был хорош, не спорю: сделать вид, что не можешь открыть шкатулку, а самой при удобном случае незаметно выкрасть дар – умно. Потом я бы открыл шкатулку сам, обнаружил её пустой, а доказать бы ничего не смог.

Лика потрясла головой, не в силах осмыслить обрушившийся на неё поток лжи.

– И что вы от меня хотите?

– Откажись от равного суда. – Севир отвернулся. – Скажи это вслух сейчас и сотри кровь со шкатулки.

– Вот так просто?

– Именно. Это лучшее, что ты можешь сделать.

– Мне надо подумать.

Севир усмехнулся. Он подошёл к Лике почти вплотную и негромко произнёс:

– Неужели ты готова отдать за суд требуемую плату?

Сердце у Лики забилось часто-часто. Она заставила себя твёрдо смотреть в глаза принца и не подавать вида, что она понятия не имеет, о чём идет речь.

– Плата каждый раз разная, – зашептал Севир ей на ухо. – Богиня может сделать тебя старухой. Отнять зрение, слух, ну или всё сразу. Убить родителей. Всё, что посчитает равноценным своему вмешательству. Не думала же ты, что можешь в любой момент позвать самое могущественное существо в мире на защиту и ничего не отдать взамен?

– Я прошу вас уйти. Или я отзову шкатулку, и суд состоится прямо сейчас.

Севир отпрянул от девушки.

– Подумай хорошенько. Я предложил тебе вариант примирения, советую принять его, – сказал он и вышел, захлопнув за собой дверь.

Лика снова осталась одна. Она плакала навзрыд, уткнувшись в подушку, задыхалась от слёз и отчаяния. Невыносимая боль жгла нутро.

Что она натворила!

Послушалась разбойника, а теперь всё так обернулось! Вообразила себя бесценной, особенной! А теперь могли пострадать или даже умереть люди: мама, и папа тоже, да кто угодно!

Всё тело стало мокрым от пота. Лика перевернулась на спину. Теперь слезы затекали ей на мочки ушей, а лицо пощипывало.

Шкатулка мерцала в полумраке. В тишине слышалось пощёлкивание шестерёнок, размеренное, как в настенных часах. Капелька крови превратилась в запёкшуюся корочку. Если её сковырнуть и протереть тряпочкой, то и следа не останется, как будто ничего и не было.

А ведь тот человек в темнице говорил, что корона захочет решить всё миром. И принц ей предложил вариант, как можно спастись от кары богини. Но что будет, когда окажется, что стражник солгал, и никакого дара в той повозке ни у кого не найдут?

«Тебе помогут бежать из Илассета».

Откуда тот человек мог знать, как всё обернётся?

Лика почувствовала себя в детской игре «Слепой кот». Ей надевали повязку на глаза и звали. Только одни дети играли за злых людей, а другие – за добрых. И каждый пытался заманить в свою сторону.

С ней играли, обманывали на каждом шагу. Послушницы, стражники, тот человек в темнице и Севир. Вместо того чтобы прислушаться к бесценной, задуматься, почему шкатулка оказалась пустой, он тут же обвинил её в воровстве. А может, его тоже обманули? Может, рейна придумала историю, чтобы сберечь репутацию принца?

Лика вытерла слёзы. Что будет, если она прямо сейчас откажется от равного суда? Её просто отпустят домой и они с родителями уедут за Шёлковое море, как она и хотела?

Пробил вечерний колокол. Лика вздрогнула: она не заметила, как прошло время. В животе урчало, от волнения болела голова, и ужасно не хотелось проводить ночь в одиночестве.

Поэтому Лика обрадовалась, когда услышала шаркающие шаги Баллы. У пола мелькнул свечной огонёк, дверь отворилась. Старушка застыла в коридоре. Свет едва очерчивал её бледное лицо.

Вдруг она посторонилась, и в келью вошла Дора.

– Мама?!

Дора рухнула перед дочерью на колени и порывисто обняла. Старая карга осталась стоять в проёме, готовая чуть что вывести Дору из храма, даже если просто что-то послышится. Времени было мало. Дора слишком много заплатила, чтобы попасть сюда.

Она через силу оторвала судорожно сжатые руки дочери от своей шеи, взяла лицо Лики в ладони и сказала:

– Скажи правду.

Лику словно оглушило.

– Что? Я не понимаю, мама.

– Скажи правду, – повторила Дора, твёрдо глядя дочери в глаза.

Лика отпрянула от матери и отошла в угол комнаты.

«Это же просто сон, это не может быть правдой».

В темноте она видела лишь бледные очертания маминого лица. Тёмные глаза казались чужими.

– Я этого не делала, мама, как ты можешь такое говорить, я же… я же не виновата… я же… Да как ты можешь! – Лика сорвалась на крик. Дора тут же подошла к ней и закрыла рот ладонью.

– Тихо! Да тихо ты! Богиня, да выслушай меня!

Мама взяла Лику за плечи, сжав пальцы так сильно, что та вскрикнула от боли.

– Я не верю, что ты украла дар принца Севира. Слышишь меня? Я в это не верю. Успокоилась?

Лика шмыгнула носом, перевела дыхание и через силу кивнула.

– Хорошо, – мать ослабила хватку, – теперь. Что ты знаешь о равном суде? Кроме того, как о нём заявить.

– Если я отзову шкатулку, то он начнётся.

Дора бросила взгляд на шкатулку Лики и кивнула.

– Что ещё?

– Ещё… ещё мне сказали, что берётся плата и… и что я могу пострадать… или вас могут убить.

Дора поджала губы.

– Кто тебе это рассказал?

– Принц Севир.

– Севир уже приходил к тебе? Просил перемирия?

Лика пересказала разговор с принцем, и под конец истории лицо матери исказила злоба.

– Это правда, что плата каждый раз разная. Двуликая посмотрит, как изменились судьбы из-за её вмешательства, и исправит всё за счёт бесценного. Но это необязательно что-то ужасное. Она может потребовать прядь волос или просто перенесёт тебя в другой город, если ты должна была оказаться там изначально, но из-за суда задержалась. Севир пытался напугать тебя, заставить отказаться от равного суда. И пусть отсохнут руки и ноги у того, кто надоумил тебя на это, но одно я знаю точно: они боятся.

– Кто они?

– Все. Отец города, рейна, и больше всех – принц Севир. Потому что богиня не только берёт плату, но и наказывает лжецов. Поэтому я прошу тебя говорить правду. Ты говоришь, что шкатулка была пустой… Ты говоришь, что принц Ародана остался без дара богини…

– Молчи, безумная! – в ужасе воскликнула Балла так громко, что эхо разнесло её голос по всему коридору.

– Это моё дело! Не лезь! Или я заберу то, что отдала! – рявкнула Дора и снова повернулась к дочери. – Милая моя, послушай меня, пожалуйста. Ты уверена, что видела именно то, что видела? И увиденное означает именно то, что ты думаешь?

Лика уже хотела в порыве согласиться, но запнулась.

– Если ты хоть в чём-то засомневаешься, хоть немного исказишь действительность, то наказание может быть самым жестоким. Севир тоже этого боится.

– Откуда ты знаешь? Почему не рассказывала мне?

Дора отвела взгляд и призналась:

– Мы с отцом давно знаем про равный суд. С тех пор как тебя объявили бесценной.

– Но почему вы мне об этом не рассказывали?

– Потому что ты ребёнок, Лика! – воскликнула Дора. – Тебе было восемь лет! Вдруг ты позвала бы богиню, когда тебя дразнили мальчишки? Или когда на тебя напали в том переулке? Представь, что могло случиться? Богиня взяла бы сначала плату за вмешательство, а потом ещё неизвестно, чем обернулась бы её помощь.

– Зачем тогда вообще бесценным звать её?

– Чтобы спасти жизнь, когда уже никто не поможет. И призвать на суд, когда на кону стоит что-то очень важное. Понимаешь? Никто не знает, как рассудит богиня, что для неё важно, а что нет, когда она накажет, а когда простит! Поэтому разговаривать с тобой сейчас опасно.

– Так мне… отказаться?

– Я не буду указывать тебе, как поступить, и не буду принимать решение за тебя. Надеюсь, ты понимаешь, что даже если согласишься на перемирие, то, по сути, признаешь вину. И неизвестно, что потом с тобой будет. Сейчас ты под защитой Двуликой. Я боялась… я боялась, что не успею, что тебя запугают, что тебя…

Дора сморгнула слёзы, не в силах выговорить, что боялась не увидеть Лику живой.

– То есть мне надо выбрать? – Та совсем поникла. – Солгать и понести наказание по законам ветви или сказать правду и надеяться, что плата за суд будет лучше? А если я не решу?

– Тогда ты проведёшь в этой келье остаток жизни, – встряла Балла, потянула Дору за локоть и потащила к выходу. – Уходим! Я и так дала вам больше времени, чем было нужно.

– Она послушает тебя?

Дора пропустила вопрос карги мимо ушей. Старая дура. Кары богини боится, а принять чужой дар – так это пожалуйста. Балла то и дело щупала карман мантии, в котором лежала янтарная флейта. Дору передёрнуло, когда она представила свой дар в беззубом рту Баллы.

И куда всё-таки подевался дар принца? Дора не верила, что Лика украла его. Может, просто уронила, а потом испугалась, что её накажут? Но ей же не пять лет, чтоб выдумывать небылицы.

«Пустая шкатулка! Как ей только в голову пришла такая глупость? Лишь бы у Лики хватило ума сказать правду».

Дора сжала кулаки. Даже она испугалась сказать вслух дочери, своей бесценной дочери, что не стоит больше лгать, побоялась обвинить бесценную во лжи. Кто знает, как Двуликая расценит это потом, когда Дора предстанет перед богиней без плоти и крови?

Лика шагала из угла в угол.

«Надо успокоиться. Выход должен быть»

Если она скажет, что украла дар, то суда богини не будет, но что потом? Лика же не сможет вернуть дар, ведь у неё его нет.

Если она скажет правду, что шкатулка была пустой, то состоится суд. Оскорбит ли она этими словами богиню? Никто этого не знает. Как и того, что после суда предпримут Стефан и Элезарет. Вряд ли они просто забудут об этой истории.

Ведь никто не поверит, что шкатулка принца Севира оказалась пустой. Это было невозможно. Лика до сих пор не понимала, куда пропал дар принца. Богиня подарила ему воздух в шкатулке? Пустоту? Или что-то совсем маленькое: шёлковую нить, алмазную песчинку?

Или там действительно ничего не было?

Лика раз за разом вспоминала, что случилось, когда шкатулка рассыпалась на части. Ничто не блеснуло, не стукнулось о стол, не упало на пол.

«Нет. Как там писал Мальком? Дары богини можно использовать. Взять, увидеть. Шкатулка Севира была пустой, но никто в это не поверит. Не задумается, как это важно. Не задаст вопрос, почему Двуликая не положила дар в шкатулку. Пока кто-то не докажет, что это правда.

Но стоит ли рисковать?»

Лика сжала кулаки. У неё не осталось выбора в том, как поступить. Когда Балла вернулась, Лика сказала:

– Передайте обвинителю, что я готова с ним встретиться на суде.

Глава 11

Серый цвет означал служение обоим ликам богини. Поэтому хранители и послушницы носили неброские, «мышиные» мантии. И всякому, кто входил в зал Двуликой, полагалось одеваться соответственно.

Севир, скрестив руки, смотрел в зеркало. Как легко оттенок одежды способен преобразить наречённого. Серый кафтан, серые штаны, серые перчатки и туфли. Для принца, разумеется, выбрали шёлк и бархат, а пуговицы – тоже серые – украсили жемчугом, но сути это не меняло. Севир был похож на облезлого кота. И в этом ему придётся идти на равный суд?

«Не одежда делает принца принцем», – говорила мать. На суд она надела серебряное платье с вышивкой и атласными лентами. Правда, она не собиралась говорить слово в защиту принца. По её мнению, всё и так было очевидно, поэтому зря рисковать жизнью рейны нет смысла. Севир же был уверен, что мать что-то от него скрывает.

Отец провёл два дня, советуясь с хранителями веры. Несмотря на то что он выместил всю злость на сыне, превратив его спину в сплошной синяк, обвинить Стефана в трусости было нельзя.

– Я отец города, а ты мой сын. Я обязан выступать в защиту интересов короны, – уклончиво сказал он Севиру.

Тот подозревал, что отец выскажется на суде максимально аккуратно, чтобы не вызвать гнев богини. Чего греха таить, он собирался поступить так же. Не зря он провёл много часов, общясь с законописцем. Тот утверждал, что суды устроены одинаково и всё зависит от правильных формулировок. Бумажку с заготовленными фразами Севир спрятал в рукаве.

На рассвете к нему зашёл молодой хранитель. Он поклонился и жестом пригласил следовать за ним.

– Вас больше не учат, как обращаться к принцу ветви? – тут же вспылил Севир.

Хранитель изобразил недовольную мину и открыл рот. Обрубок языка шевельнулся между зубами, заставив принца поёжиться от омерзения.

«Сквернословов берут в храм? У богини определённо имелось чувство юмора».

В коридоре ждал отец. Его серые одежды были ничем не лучше, чем у пастуха или мельника. Лицо тоже изменилось: Севир даже не сразу понял, что опухшие щёки и проплешины на лбу Стефана бросались в глаза из-за отсутствия короны и украшений.

«Верно, все равны перед Двуликой, принцы и нищие».

– Зачем здесь это… Этот немой? – Севир чуть не проронил «чучело», но сдержался.

– Так безопаснее, – ответил отец. – Чем меньше слов будет сказано и нам, и нами до суда, тем лучше.

Севир нахмурился, но признал правоту отца. Весь путь до кареты, а затем и до храма они провели в молчании. Бумажка в рукаве размокла от пота. Севир с трудом боролся с желанием достать её и перечитать ещё несколько раз, но никто не должен был видеть его неуверенность. Хватало и того, что её видела Двуликая.

Утром к Лике зашли Софур и Балла. Они помогли переодеться в серый поношенный балахон, а волосы заплели в две скромные косы.

Никто не проронил ни слова. Послушницы боялись разговаривать с бесценной перед судом. Знали бы они, какие мысли вертелись в голове у Лики. Ей самой от них было страшно. А ведь совсем скоро предстояло сказать их вслух.

Её вывели из кельи. Вереница одинаковых тёмных коридоров мешала сосредоточиться. Всю ночь Лика размышляла над тем, что? скажет, и многое отдала бы за чернила и бумагу. Правое запястье саднило от попыток нацарапать ключевые слова ногтем: в темноте Лика несколько раз сбилась и в итоге добилась лишь красной ссадины.

Девушки остановились перед двумя высокими дверями: чёрной, с золотыми узорами, и белой – с серебряными. За створками слышалось множество голосов. Лике казалось, что эхо долетало откуда-то сверху.

Послушницы встали за её спиной. Внезапно дважды пробил колокол, заставив Лику вздрогнуть, и двери медленно открылись.

Она ожидала увидеть богато украшенный зал, мраморные плиты на полу, статую богини из железного золота и янтаря, но оказалось, что равный суд проходил в куполообразной пещере. Стены из камня были гладкими, почти зеркальными, на полу – истёртая чёрно-белая мозаика, многие куски которой оказались сколоты или выломаны. Под сводами пещеры прятался рассеянный свет. Зал освещали сотни свечей. Лика вдохнула прелый, пыльный воздух и едва сдержалась, чтобы не закашляться. По ногам гулял холодный ветер, в то время как плечи и лицо ощущали на себе жар от огня.

Послушницы подвели Лику к середине зала, к статуе Двуликой. У идола богини было огромное серое лицо, объять которое не хватило бы и десяти мужских ладоней, а её каменные руки удерживали гигантское зеркало.

Если смотреть прямо, лик богини виделся серым, как стены зала, но стоило сделать шаг влево, как лик искажался и под другим углом становился ослепительно белым, будто был вырезан из кости снежного кита. Шаг вправо – и вот лицо богини выглядело чернее обсидиановой пропасти.

– Защитники, пройдите на сторону светлого лика!

Из-за статуи вышло несколько человек. Они не скрывали своих лиц. Это были родители Лики. Мать шла прямо, будто к её спине привязали железный прут, а отец, напротив, – с опущенными плечами и поникшей головой.

– Обвинители, пройдите на сторону тёмного лика!

Сзади Лики послышались шаги. Она обернулась: Софур и Балла, потупив взоры, неспешно перешли на правую сторону зала.

Лика до боли сжала пальцы, посмотрев послушницам вслед.

Ещё на сторону тёмного лика ушли принц Севир и Стефан, четверо хранителей и не менее десятка послушниц.

– Бесценная Лика Пейран, подойди.

Отец Лорал стоял под серым лицом богини. Лика на нетвёрдых ногах шагнула вперёд, оказавшись прямо перед зеркалом. Лорал посмотрел на Лику грустным, блеклым взглядом, затем взял её за руки, крепко сжал ладони и незаметно передал какую-то вещь.

Лика затаила дыхание. Это был ключик с двумя камнями. Тот самый, что подарил лорд Ренфел.

Не придумав ничего лучше, Лика положила ключ в передний карман балахона.

– Ты просила о равном суде. Просила защиты Двуликой. Сегодня я буду тем, кто встанет вместе с тобой между её светлым и тёмным ликом. И прежде чем защитники и обвинители скажут слова и Она будет судить по Слову своему, скажи, бесценная Лика Пейран, согласна ли ты на перемирие?

В горле пересохло. Фразы заметались в голове, а сердце застучало сильно и даже больно. Лика бросила взгляд на мать. Та словно была каменным изваянием. Казалось, что её лицо вот-вот расколет трещина. Отец не сдерживал эмоций. Губы у него дрожали, а по щекам скатывались слёзы.

– Я хотела бы… – голос у Лики осип и прозвучал жалко.

В тишине раздался едва слышный вздох. Лика скосила взгляд и увидела принца Севира. Юноша стоял ближе всех к ней. В пальцах он крепко сжимал что-то, похожее на белый платок.

«Бумажка? Конечно, бумажка!»

Наверняка и принца, и отца города, и каждую послушницу, и хранителя подготовили к этому суду. Каждое их слово тщательно подбирали, чтобы никоим образом не разгневать Двуликую.

Лика выпрямила спину и произнесла:

– Я хочу сказать правду.

По залу прокатилась волна удивлённых вздохов. Лика была уверена, что мать улыбается. Но сама Лика смотрела не на неё, а на принца. Севир не изменился в лице, но костяшки на его пальцах побелели. Он с нетерпением ждал окончания признания.

А Стефан облегчённо вздохнул и расслабил плечи.

– И я скажу её. Двуликой, – произнесла Лика, внутри содрогнувшись от страха.

Губы хранителя сжались, но он не позволил себе открыто удивиться, а лишь покачал головой, словно с сожалением.

Лика глянула на мать.

Дора закрыла рот ладонями. В глазах её был ужас. Отец обнимал её за плечи, что-то шепча на ухо.

«Прости, мама, – думала Лика, глядя на мать. – Ты велела мне сказать правду. И я это сделаю. Потому что ничего, кроме правды, у меня нет. Так пусть же и у этих людей, что так обращались со мной, подослали Микаэлу шпионить и вырвали страницы из Слова Двуликой… Людей, которые обвиняют меня в том, чего я не делала… Так пусть и у них не будет ничего, кроме правды».

Лика приподняла свою шкатулку, набралась смелости и отозвала обратно в пустоту.

Зеркало начало меняться. По чёрной поверхности пошла цветная рябь. Красные, фиолетовые, зелёные круги расходились из центра, отталкивались от рамы, смешивались и переливались. Вместе с этим зеркало начало вибрировать, всё громче и громче. Звук больно отдавался в ушах и груди. Статуя богини покрылась белой изморозью, на железных подсвечниках и каменной мозаике выросли ледяные кристаллы.

Все отступили от зеркала, а Лика, напротив, будто приросла к полу. Она смотрела, как в чёрной глади появлялись звёзды, очертания горных хребтов и тысячи, миллионы шкатулок, выстроенных в пирамиды.

– Окно в Обитель Двуликой открыто, – дрожащим голосом объявил отец Лорал. – О-обвинители, ваше слово. Принц Севир, говорите.

Лика глубоко вдохнула и заставила себя смотреть на принца, хотя от каждого его взгляда подкашивались ноги.

«Что же ты скажешь?»

Севир вышел вперёд, не в силах отвести взгляда от обрамлённого льдом окна. Колени дрожали так, что принц чуть не споткнулся.

– Лика Пейран, – начал Севир звонким, преувеличенно бодрым голосом, – открыла мою шкатулку, несмотря на то что я просил её этого не делать. Таким образом Лика Пейран отняла у меня право самому открыть шкатулку.

«Он не назвал меня бесценной», – подумала Лика.

– Лика Пейран видела, как шкатулка открылась. И утверждала, что внутри дара не было. – Севир облизнул губы и быстро глянул вниз, на бумажку. – И поскольку ещё ни одна шкатулка в мире не оказывалась пустой, я обвиняю Лику Пейран в колдовстве.

«Что?»

Лика вовремя прикусила язык. От негодования у неё перехватило дыхание и затряслись сжатые кулаки. Севир бросил на Лику быстрый взгляд – самодовольный, издевающийся. Люди вокруг шептались, переглядывались и пожимали плечами.

«Какой хитрый трюк, – вскипев от гнева, подумала Лика. – Ты не рискуешь обвинять меня в воровстве, даже боишься назвать бесценной, вдруг это не так, да? Зато как удобно назвать исчезновение шкатулки колдовством, учитывая, что само открытие шкатулки бесценным попадает под это понятие. Если так подумать, в твоих словах не было ни единого лживого словечка».

Отец Лорал кивнул принцу и пригласил следующего обвинителя.

Стефан вышел вперёд и чётким, командным голосом отбарабанил крепко заученную фразу:

– Я обвиняю Лику Пейран в унижении чести и достоинства принца Севира.

Лика ждала продолжения, но его не последовало.

«И это всё?»

Она успела заметить, как принц закатил глаза, и уголок её губ дёрнулся от несмелой улыбки. Если уж отец города не осмеливался настаивать на воровстве, может, всё было не так страшно?

Последней от обвинителей вышла Софур. Женщина поправила волосы, прокашлялась и просто выпалила:

– Я обвиняю бесценную в упрямстве, непослушании и в неуважении к Двуликой.

– Богиня, смилуйся над ней… – громко прошептала Балла.

Софур, не обратив ни на кого внимания, продолжила:

– Бесценная посмела испортить Слово Двуликой и захотела ударить по её изображению. Такие намерения не могут говорить об уважении.

«Они извиваются, как змеи в бочке», – думала Лика. Она надеялась лишь на то, что эти слова ничего не стоят. Для неё уж точно, но что скажет богиня?

Софур поклонилась статуе и, развернувшись, кивнула, посмотрев куда-то в толпу. Лика проследила за этим взглядом и, к своему ужасу, заметила у самой стены рейну.

«Она отправила вместо себя Софур», – догадалась Лика. Стало интересно, что? послушнице пообещали за такой риск.

– Защитники, ваша очередь. Прошу, – Лорал жестом пригласил к светлому лику Дору.

Сердце не стучало так быстро даже во время слова принца. Мать шла с гордо выпрямленной спиной, кисти она прятала в широкие рукава платья, а бледностью мало чем уступала светлому лику богини. Взгляд Доры словно окаменел.

– Я не верю в то, что шкатулка принца была пустой. Принц Севир обвинил мою дочь в колдовстве. Это всё равно как обвинить бесценного в том, что он наделён даром открывать шкатулки. Лику Пейран обвинили в упрямстве и непослушании. Хочу напомнить всем присутствующим, что, несмотря на то что моя дочь бесценная, она ещё ребёнок. И раз она не побоялась попросить Двуликую о защите, значит, уважает её суд и доверяет ему больше, чем суду наречённых. Лика, дочка, я люблю тебя. Вот моё слово.

Лика до боли сжала губы, чтобы не расплакаться. Она опустила голову и постаралась успокоиться. В ушах звенело. Как сквозь подушку, она услышала слова отца:

– Моя дочь – бесценный дар богини. Её предназначение – помогать людям. Лика ни за что бы не пошла против своей природы и против своего дара. Когда она открыла самую первую шкатулку – а ей было восемь лет, – она не притронулась к дару. Моя дочь… моя дочь честна. Ни у кого из вас нет доказательств её вины, но вы продолжаете обвинять её… так пусть же богиня нас рассудит. Лика, мы рядом. Мы тебя любим и гордимся тобой.

Стало тихо.

Лика ждала слов отца Лорала, но отец Баст придержал хранителя и покачал головой.

«Они не будут защищать меня», – поняла Лика с горечью.

Лорал обратился к Лике:

– Теперь твой черёд, дитя.

От страха онемели губы. Её страшно мутило, а мысли путались. Но она нашла в себе силы сказать:

– Я не собиралась открывать шкатулку принца Севира. Это правда, – говорила она, подражая слогу отца Малькома. – Шкатулка открылась от одного прикосновения, я была не властна над этим. Это правда. Когда шкатулка открылась…

«…то она была пустой», – подумала Лика, а сама сказала:

– То я не увидела в ней дара принца. Это правда. Я не прикасалась к дару принца.

«Потому что шкатулка была пустой».

– Я не знаю, подарила ли богиня принцу дар или нет. Мне это неведомо.

«Я только знаю, что шкатулка была пустой».

– И я считаю, что людям не дано понять замысел Двуликой.

«Я не знаю, почему богиня подарила принцу пустую шкатулку. Я не знаю, почему я не такая бесценная, какой должна быть».

– И я знаю совершенно точно, что принцу, как и мне, нужна помощь Двуликой, чтобы в этом разобраться. Я надеюсь на равный суд. Вот моё слово.

«Поганая, мерзкая дрянь!»

«Всё-таки богиня подарила мне бесценную дочь».

«Пощади, пощади её, богиня!»

«Да, ваша светлость, разумеется, хранительница веры расчешет вам волосы… Что? Почему все притихли?»

«Если мы проиграем этот суд, шкуру спущу с гадёныша».

«Я выбрал тебе правильное имя, Лика».

«Почему богиня не отвечает?!»

«Я не сделала ничего дурного, я не украла и не солгала. Я сказала правду, отделила её от незнания. Я не прошу наказать тех, кто обвинил меня несправедливо. Я не прошу наказать тех, кто солгал. Принц не привёл свидетеля, не обвинил меня в воровстве. Ему страшно… И мне страшно, пожалуйста, смилуйся, умоляю! Я не хотела делать то, что неугодно тебе. Прости, если спутала судьбы, прости, если нарушила твой план! Прости, если не смогу отдать достойную плату. Мама, мама, мама!»

Лика стояла ни жива ни мертва, её колотило от холода. Зеркало вибрировало, поднимая в воздух частицы железной пыли. Они оседали вокруг бесценной, ложились на мозаичный пол причудливыми изгибами и спиралями, пока в конце концов не собрались в ровный рисунок.

Ключ в кармане неожиданно нагрелся.

Севир с ужасом наблюдал за медленно опускающимися песчинками. Он рискнул было подойти поближе, но отец удержал его за локоть.

Лика боялась пошевелиться, не зная, что означал это знак. Становилось всё холоднее. Зеркало в каменных пальцах статуи задрожало и вдруг треснуло!

Хруст стекла заставил всех присутствующих вздрогнуть. Разлом разделил чёрное полотно надвое, а в следующий миг окно в обитель Двуликой осыпалось мелким ледяным крошевом.

Лика взвизгнула и отскочила, чтобы острые обломки не поранили ей ноги.

– Что это значит?! – рявкнул на весь зал принц Севир.

Отец Лорал поднял руки, призвав к спокойствию.

– Где же дар? Как это понимать?! – раздался из дальнего конца зала звонкий голос рейны.

«Почему она рискнула говорить? Суд окончен?»

– Дары богини не всегда можно увидеть, – затараторил отец Лорал, постаравшись унять дрожь в голосе. – Бесценная сказала, что не увидела дара принца. Это не значит, что шкатулка была пустой. Возможно, что даром принца было знание или талант, умение или даже желание, которое он пока не загадал.

Севир налился краской, словно его макнули лицом в вино. Лика отчётливо понимала, что никакого знания или желания к принцу в тот злосчастный день не пришло.

– Лика Пейран!

Лика вздрогнула и посмотрела на отца Лорала.

– Кара богини не настигла тебя. Никто не наказан. Богиня очистила тебя от всякой вины. За статуей Двуликой находится выход из храма. Ты выйдешь последней и предстанешь перед наречёнными. Равный суд окончен.

«Окончен, – это слово колоколом звенело у Лики в голове. – Это ошибка, ведь знак сложился из-за ключа».

Люди покидали зал, громко перешёптываясь. Мать и отец плакали и махали ей, звали за собой. Сейчас она должна была выйти из этого ужасного места.

«Беги из Илассета».

«Всё хорошо, всё же хорошо? Никто не пострадал, мне не нужно никуда бежать? Всё закончилось?»

Лике казалось, что она застряла в абсурдном сне. Так не могло быть. Надо ли ей сознаться? И откуда лорд Ренфел знал о том, что? сделает ключ? Может, это получилось случайно?

Хранители поклонились богине и зашли ей за спину.

Лике тоже пришла пора выйти отсюда. Она потерла щёки, и оказалось, что всё это время она плакала, сама того не замечая, слишком ошеломлённая случившимся.

«А если отец Лорал прав? Вдруг Севир просто не осознал дар богини?»

Лика обогнула статую богини и поклонилась её светлому лику, а после – зашла в темноту. Впереди виднелся выход из храма.

В следующий момент что-то тяжёлое обрушилось на голову Лики. Уже падая, угасающим сознанием она думала лишь о том, что это всё-таки богиня вынесла свой приговор…

…Её куда-то тащат – ноги волокутся по полу…

…Ступеньки… факелы… запах стоячей воды и плесени…

…Крысиный писк… чей-то злой голос…

…В лицо вылили ледяную воду. Лика взвизгнула и забрыкалась. В глазах всё двоилось.

Кто-то подошёл к ней и шепнул на ухо:

– Просто чтобы ты была в курсе. Я знал, что моя шкатулка пустая. Джарт, приступай!

Мужчина в белом одеянии вытянул её правую руку и положил на что-то твёрдое.

Лика увидела высверк на лезвии, а потом грянула жгучая боль. Лика закричала, попыталась левой рукой зажать больное место – и пальцы схватили пустоту.

Интерлюдия. Хранитель

Отцвели последние, самые старые деревья, и Илассет накрыли чёрные облака: начался сезон дождей с его бесконечными ливнями, размытыми берегами и дорогами, оползнями и затопленными деревнями. А когда вода спадёт, то за считаные недели всю округу затянет снежным дымом.

Поиски бесценной было решено прекратить.

– Люди будут недовольны, – сказал отец Лорал. Вместе с другими служителями он находился в потайном зале прямо под центральной площадью храма. Корни белолистного дуба оплетали потолок и стены помещения. Отсюда было прекрасно слышно всё, что шептали верующие, обращаясь к богине.

– Люди всегда чем-то недовольны, – отец Баст пожал плечами. – Куда больше меня волнует то, что принцам Илассета нет до этого происшествия никакого дела. Выделенные ими ищейки и крысу бы в подвале не нашли.

– Ты хотел сказать – опозоренному принцу Севиру? Стефан приложил все усилия.

– Лорал, это была твоя идея заявить, что Севир не осознал дара богини. Как тебе такое только в голову пришло? Сначала принц обвинил бесценную в краже, а потом оказалось, что он просто слишком глуп и не понял, что? ему подарили. Не удивлюсь, если Лику выловят где-нибудь в реке портовые грузчики.

– Что мне оставалось делать? – Лорал поджал губы и отвёл взгляд. – Двуликая не пришла на суд. Ты сам это видел.

Всемером хранители потратили бессчётные дни и ночи в попытках найти в библиотечных записях объяснение произошедшему. Они даже не рисковали обратиться за помощью в другие храмы, опасаясь обвинений в ереси.

Воля богини – это не разбитое зеркало. Это порыв ветра, несущийся сквозь стены, это Слово, гремящее, как рёв морских волн. Это пламя, да такое, что золото в стенах храма должно было засиять. Если бы богиня приняла сторону бесценной, то сообщить об этом должна была явно, недвусмысленно. К тому же она не взяла плату за суд.

– Может, мы не поняли её знак?

– Может, в ритуале была совершена ошибка?

– Эти разговоры не имеют смысла, послушайте…

– Бесценная пропала в стенах нашего храма после равного суда. Подумайте об этом…

– Нам нужно выяснить, присутствует ли Двуликая в других городах.

Лорал сказал это тихо, но все разговоры сразу прекратились.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Если представить, что шкатулка принца Севира действительно была пустой, то отсутствие богини можно объяснить только двумя способами. Либо принцы Илассета чем-то прогневали Двуликую и она отвернулась от них, либо Двуликая покинула Ародан.

Воцарилась тяжёлая тишина. Лорал даже услышал, как между корней дуба пробежала, цокая коготками, мышь.

– У меня есть объяснение проще. – Баст сцепил руки за спиной и молвил: – Богиня не пришла на равный суд, потому что и не должна была приходить. Лика Пейран не имела права на суд, потому что она не была бесценной. Людям же скажем, что богиня всё-таки покарала бесценную, заставив исчезнуть в небытие. Как вам такой вариант?

Лорал не поверил своим ушам. Другие хранители молча переглянулись и вдруг один за другим кивнули в знак согласия.

– Но так нельзя, отец Баст! Мы же не можем оставить всё как есть! Мы должны выяснить, что произошло, понять… я…

Баст сочувственно положил руки Лоралу на плечи и покачал головой.

– Я прошу тебя одуматься. То, что ты говоришь, невозможно. Невозможно, понимаешь? Уж не помутнел ли твой разум с годами? Богиня с нами. Она всегда была и будет с нами.

Лорал посмотрел в глаза отца Баста. Его слепое спокойствие, затуманившее голос рассудка, вызвало у Лорала небывалый гнев. Он скинул руки хранителя и твёрдо процедил:

– Ты ошибаешься. И твоя ошибка может дорого стоить.

– Твоя вера пошатнулась? Ты сомневаешься в решении старшего хранителя? Ты разочаровал меня, Лорал.

– Но как же девочка…

– О девочке не волнуйся.

Лорал вздрогнул.

– Ты… ты знаешь, где она! – воскликнул он и обернулся в поисках поддержки у других хранителей, но не нашёл её.

Его тут же схватили и уложили лицом в пол.

Баст присел рядом с Лоралом и печально произнёс:

– Твои речи оскорбляют нашу веру и третью ветвь принцев Ародана. Я забираю твоё имя. Ты больше не наречённый. Ты будешь изгнан из Илассета.

Глава 12

Благословенный город эль-Тун был похож на брошенный в пустыне труп. Каменные дома, словно горстями разбросанные по округе, напоминали высохшие, проеденные червями кости. По́росли шум-травы – сорняка, который служил кормом для иглоносых ящериц, – казались серыми обрывками волос. Посреди города расколотым черепом лежал храм богини. Жители эль-Туна прятались, как насекомые в истлевшей одежде мертвеца, в то время как отрицатели следили не хуже парящих стервятников, чтобы никто не смел отобрать и уж тем более похоронить останки мученика.

В нескольких неделях пути на восток начинались Крапчатые земли. На юге, сразу за Свободными степями отрицателей, были владения работорговцев. Их плавающий остров находился где-то в океане. Ветви принцев остались далеко отсюда – среди зелёных лесов и полей, омываемых полноводными реками.

Крытая повозка остановилась. Лика вздрогнула от толчка и с трудом разлепила веки. В последние дни она почти не вставала. Большую часть пути мучил жар: воспалённый обрубок кисти не давал покоя. К тому же отрицатели постоянно поили сонным отваром, отчего Лика не понимала, сколько прошло времени с момента похищения.

Возница глянул через плечо и рявкнул:

– Вылезай!

Лика не успела даже приподняться, как её схватили и выбросили на дорогу, на нестерпимо горячие камни. Это заставило быстро подняться на ноги. Раскалённый воздух обжёг губы, солнце слепило так, что Лика не могла даже немного приоткрыть глаза.

Один из отрицателей взял её за подбородок, а другой нанёс на лоб что-то жгучее. Лика заскулила, но не произнесла ни слова. За время путешествия она один раз не послушалась, и тогда её заставили съесть ложку соли. Лика и представить не могла, какая это пытка. Ни выплюнуть, ни проглотить не получилось, и ком рассыпающейся массы обжёг глотку, вызвав кашель и рвоту. Лике казалось, что при очередном приступе желудок вывернется наизнанку. Соль въелась в язык и дёсны, и только после нескольких часов мучений отрицатель дал Лике воды.

– Ты в эль-Туне, – сказал отрицатель и отпустил её. – Сюда мы отсылаем воров и еретиков. Принц заверил нас, что ты не бесценная, но учти: попробуешь открывать чьи-то шкатулки – лёгкой смерти не жди.

– Оставь её. Однорукая даже собственную шкатулку не достанет, – оборвал его другой. Они посмеялись. – Вода есть в храме Двуликой. Придёшь, когда настанет время.

Лика наблюдала, как они запрыгнули в повозку. Как весело разговаривали, будто ничего не случилось. Лица скрывали белые капюшоны, имена отрицатели хранили в тайне, но Лика запомнила этих людей. Тот, что держал её, когда некий Джарт отсёк ей кисть, говорил с западным акцентом, волосы у него были рыжими, а на левой руке – шесть пальцев. Другой отрицатель зашил и обработал её рану. Он даже следил, чтобы та не загноилась. Его Лика тоже запомнила: пожилой, с едким характером, без трёх передних зубов и со шрамами на руках. Он же кормил её солью.

Они много говорили об эль-Туне. Им доставляло удовольствие пугать её рассказами о том, какой страшной смертью умирают здесь люди. В эль-Туне существовало только одно место, где можно было утолить жажду, – бьющий из-под земли ледяной источник в центре храма Двуликой. Основатели города понимали простую истину: кто владеет водой, тот владеет городом.

Повозка скрылась за горизонтом. Лика в первый раз осмотрелась. Она стояла посреди пустынной площади. В тенях домов сидели люди: нагие, с почти выгоревшей кожей и тонкими, как у скелетов, ногами и руками. Слепые старики, укутанные с головой в балахоны. Сухие, как щепки, женщины с обвисшими грудями. Лика увидела девочку. У неё были большие глаза и почти чёрная кожа, бескровные губы и лысая голова. Девочка качала во рту коричневый зуб, как косточку граната. Малышка была чуть младше Лики. У людей на лбах светились голубоватые символы. Что они означали, Лика не знала, но понимала: точно ничего хорошего. Судя по всему, ей нарисовали такой же.

Лика решила подойти к одной из женщин и попросить помощи.

– Простите, вы мне не поможете? Я не знаю, куда мне идти, – спросила Лика бесцветным голосом.

Женщина смерила её взглядом, увидела пустой рукав серого платья, презрительно плюнула Лике под ноги и отвернулась.

Лика, как во сне, попрощалась и подошла к следующему человеку. Потом к третьему.

– Помогите, кто-нибудь, пожалуйста!

Она молила. Она плакала. Сидя у горячей каменной стены, Лика выла в голос, пока не кончились слёзы и силы кричать. Отец учил её в моменты отчаяния идти в храм, но сейчас внутрь её не пустили. Стоящий у входа отрицатель сначала несколько раз ткнул Лику в лоб, а когда она, не поняв слов, попыталась войти, то прогнал её палкой.

До ночи Лика бродила по городу, изредка прося помощи. Хотелось найти кого-то, кто хотя бы говорил на её языке. Но люди либо делали вид, что не понимают, либо здесь не было ни одного подданного третьей ветви Ародана. Лика вышла к окраине эль-Туна, когда небо усыпали звёзды.

Постояв немного и поглядев вдаль, Лика пошла по едва заметной колее. Нельзя было оставаться в этом гиблом городе. Севир отправил её сюда умирать. А там, где-то далеко-далеко, остался Илассет и дом. Надо было только идти. Ведь степь не могла тянуться вечно. Где-то есть другие города, поселения, может, даже реки или леса.

«Меня наверняка ищут», – думала Лика. Родители ни за что бы не смирились. Они наверняка выяснили, что случилось. Какой, должно быть, начался переполох, когда она не вышла из храма! Может, за отрицателями отправили погоню, может, Лика шла навстречу помощи. Может, ещё десять шагов – и она увидит всадников. Или через двадцать. Или через сто.

Рассвет застал её, когда город даже не скрылся из виду. Первые же лучи разогрели воздух и землю, а взошедшее палящее солнце и хлёсткий ветер загнали Лику обратно в эль-Тун.

Когда она доползла до спасительной тени, язык прилипал к нёбу, а из высохшего горла не вылетало ни звука. Губы потрескались в кровь, а глаза заболели, словно в них насыпали песка. Лика, шатаясь, бродила по проулкам, прося прохожих дать ей попить, но люди либо отмахивались, либо с гневом прогоняли её. Только одна женщина вынесла Лике чуть влажный платок и промокнула губы, но это прикосновение показалось поцелуем Двуликой.

Ночью Лика лежала на ступенях разрушенного дома, видя полубезумные сны, а когда солнце взошло во второй раз, она едва доползла до храма. Отрицатель откинул волосы с её лба и кивнул. Видимо, знак исчез. Лика вошла в отрезвляющую прохладу храма. Здесь было темно, на стенах переливались голубоватые блики от источника – широкого бездонного колодца, доверху наполненного водой. Она словно светилась изнутри.

Вокруг источника толпились люди. Они зачерпывали воду горстями, набирали в крохотные камушки с выемками, смачивали одежду. Лика видела женщину, на которой не было ничего, кроме исподнего. Она набрала полный рот воды, вышла из храма и поделилась водой с мальчиком, у которого на лбу тоже был знак. Отрицатели избили женщину палками и прогнали.

Лика бросилась к источнику. Жажда была невыносимой. Кое-как, на четвереньках протискиваясь между людьми, Лика дотянулась до спасительной воды. Ей было плевать, что там мыли грязные ноги, что рядом пил мужчина со струпьями на лице. Лика окунула руки по локти в воду. Она хотела зачерпнуть полную горсть, позабыв, что правой кисти больше нет. Культя отозвалась пульсирующей болью, заставив стиснуть зубы. Лика набрала в левую ладонь воды и едва не лишилась сознания, когда влага наполнила рот. Лика пила и пила, жалея, что не может залезть в источник целиком. Она бы долго-долго плавала, чтобы каждую клеточку сухой, потрескавшейся кожи больше не стягивали смертельные пальцы жажды.

Вечером, когда храм закрыл двери, Лика пошла на поиски еды. К счастью, почти на каждом доме рос степной вьюн – сухая, но съедобная трава. Лика видела, как нищие обрывали её и ели. Помимо этого, повсюду ползали ящерицы и песчаные сверчки. Ушлые мальчишки охотились на крысюков, а взрослые по ночам уходили в степь и под утро возвращались с добычей: гигантскими ядохвостами и, если повезёт, каменноголовыми быками. Эти хищные животные растапливали собственные жиры, поэтому не страдали от жажды. Жаль было, что люди не умели так же.

Когда на следующий день Лика снова пришла в храм, отрицатель прогнал её. Она кричала, что знака больше нет и можно пройти, но страж был непреклонен. Он достал изогнутый меч и показал Лике отражение.

Знак снова был на месте.

– Раз дыва дня! Дыва! Пшла!

Отрицатель толкнул Лику, и та скатилась по ступенькам храма. Она разбила колени и локти, только зажившая культя засочилась кровью. Когда Лика поднялась, то увидела, что некоторые люди смотрели на неё с сочувствием.

«Раз в два дня».

До Лики дошёл смысл сказанных слов. Ужас накатил на неё, затмив весь мир. Остался только храм Двуликой и страшные слова: можно пить из источника раз в два дня.

Ей не сбежать из города, не вернуться домой. Всё, что теперь было важно, – это как добыть воду.

Сонная трава отлично снимала боль. Какие бы синяки ни оставляла беззубая плеть, после трёх капель снадобья можно было откинуться на спинку стула или ночью спать на спине. От десяти капель немели ноги, а язык становился вялым. Пятнадцати хватало на то, чтобы усыпить больного и проделать операцию, вроде вправления сломанной кости. От тридцати можно было не проснуться.

Как и у любого лекарства, эффект сонной травы со временем уменьшался.

Севир отсчитал две дюжины капель и, закусив губу, добавил ещё одну. Он лежал на боку. Спина горела. С неё будто бы содрали кожу, а на голое мясо вылили щёлочь. Принц поднёс чашу ко рту, задержал дыхание и выпил одним глотком. Желудок подкатил к горлу, но Севир уже привычно подавил тошноту. Горечь, казалось, сжимала корень языка в тисках. Севир отбросил чашу и стал ждать, прислушиваясь к малейшим ощущениям.

«Уже действует или кажется? Вот, ещё немного, вроде бы боль отступает… Да? Нет. Спать нельзя ни в коем случае. Иначе наутро меня обнаружит служанка в луже из мочи и рвоты. И лучше бы мёртвым», – кисло думал он, сжимая и разжимая пальцы ног. Под кожей поползли знакомые колючки.

Веки отяжелели. Взгляд устремился на горящую свечу. Огонёк больно слепил, но и не давал незаметно заснуть.

«Не спать, не спать, не спать! Как говорится, убежать от правды можно, только умерев. Даже тёмный лик богини не поддерживает лжецов. Наречённые посланы в мир, чтобы в нём не осталось тайн. Какая прекрасная затея! Двуликая, а ты не чувствуешь здесь иронию? Если ты не любишь тайны, то зачем даёшь закрытые шкатулки?»

Севир моргнул и в это краткое мгновение вроде бы увидел себя со стороны. Пришлось как следует тряхнуть головой. Сон накатывал лавиной, как будто весь снежный туман сполз с горных вершин и похоронил Севира под собой.

Конечно же, отец узнал, кто приложил руку к исчезновению бесценной Лики Пейран. Севир дал себе слово выяснить, кто проболтался. Под пытками или нет, но у этого «кого-то» хватило то ли ума, то ли трусости не выдавать подробностей. Отец не обладал достаточным умом, чтобы хотя бы предположить, что? Севир приказал сделать с бесценной. Стефан был в ярости, несомненно, синяк во всю спину служил тому подтверждением, однако ни про отрицателей, ни про маленькую месть Севира отец так и не узнал.

Ворам отрубают руку. Справедливое наказание для той, что оставила Севира без дара. Точнее, лишила возможности этот дар хоть как-то получить.

Он сложил ладони и достал шкатулку. Соединить части вместе не составило труда. Как будто после открытия из неё вылетела загадка, и теперь это была просто детская игрушка. Первое время Севир думал: а не сжечь ли шкатулку светлому лику назло? Люди чаще всего хранили шкатулки открытыми, кто на полке в доме, кто в пустоте, некоторые даже использовали, считая их отличной заменой тайникам. Вот был бы плевок богине: на, посмотри, не больно-то мне и дорога шкатулка.

«Да будь она хоть трижды божественной, что толку, если ты в неё ничего не положила? Думаешь, буду трепетно хранить, пылинки сдувать? Обойдёшься!»

Бум!

Севир вздрогнул и открыл глаза. Шкатулка выпала из рук и покатилась. Проклятье, он всё-таки задремал! Надо было встать и…

Он зашипел сквозь зубы. Боль никуда не делась, а просто притаилась и набросилась на него, стоило шевельнуться. Но нужно хотя бы сесть.

Когда Севир, облившись потом, всё-таки коснулся ногами пола, показалось, что кожа на спине сейчас лопнет и Севир вылезет из неё, как змея во время линьки.

Терпеть.

Мать научила его терпеть. Потому что терпение окупается втройне. Потому что враг расслабляется, теряет бдительность, считая, что ты не представляешь угрозы.

Отец тоже когда-нибудь расслабится. Севир планировал отомстить за каждый удар плети.

Боль разъедала спину.

Севир представил, как однорукая Лика оказывается в полузаброшенном городе отрицателей, куда ссылали отбывать наказание всякий сброд. Как она пытается – и не может призвать шкатулку.

«Богиня уже наградила тебя одним даром, бесценная, обойдёшься без другого».

Он заснул тогда, в комнате, всё от того же снадобья, но как только первый обломок шкатулки ударился о стол, Севир проснулся. Но Лика уже увидела её пустое нутро. Весь план полетел в бездну. Казалось бы, такая удача – неопытная бесценная, чьи способности позволили бы ему открыть шкатулку самостоятельно и незаметно подложить внутрь припрятанный «дар». При полном зале свидетелей Севиру вряд ли хватило бы ловкости. Но шкатулка развалилась на части. Он не предполагал такого исхода. Когда Севир несколько лет назад в отчаянии попытался сломать шкатулку, зажав её в тисках, то смог раздвинуть две части достаточно широко, чтобы увидеть, что внутри ничего нет.

Может, богиня наказала его за жульничество?

Может, за такое по Её слову нужно отвечать уничтоженной гордостью и позором, которые не смоют ни время, ни, как говорил отец, «добрые, достойные принца поступки»? Ему ещё предстояло ехать на съезд: опозоренным и без дара. Как можно было отмыться от этого?

«Нет, нет и нет! Проклятье! Ты не имела права лишать меня дара! Или в твоей паутине судеб я, наследник третьей ветви принцев Ародана, не играю никакой роли?! За что ты наказываешь меня?»

Севир представлял, как говорит это всё богине, как он то плачет, то гневается, то просит прощения, то требует. Спрашивает на разный лад: «За что, скажи, за что? За что ты забрала Сенриха? За что покалечила Сирора? За что мне побои, за что мне равнодушие? Твоё, матери?»

Мать сделала вид, что она на его стороне. Узнав о том, что Лику увезли на край света, рейна не спросила, куда именно, лишь уточнила, считает ли Севир наказание виновной соразмерным его потере. Так мать и не высказала мнения, и вроде бы проявила интерес. Но когда её муж вызвал сына к себе, не вступилась. Она никогда за него не вступалась.

«Дар мог бы всё исправить. Но ты предпочла оставить меня без него. Что ж, говорят, бесценные – твои дары миру. Так что не обижайся, что я отнял у него один. И знаешь, раз уж отец всё равно узнал правду, то надо бы о ней рассказать ещё кое-кому. А то он уже устал хранить эту мерзость».

Севир вздрогнул. Он лежал на полу, а в окно светило солнце, лучи которого сверкали в снежном тумане.

Интерлюдия. Вера

Облетевшие листья никто не убирал. Сад занесло хрустящими ошмётками лета. Брошенные корзины и лестницы гнили под дождём, а в пустой конюшне спала бродячая собака. Почуяв Вьюгу, она забилась в угол.

Дверь в дом была открыта, и лорд Ренфел осторожно вошёл. Пустые полки, разбросанные вещи. Кто-то явно собирался в спешке. На кухонном полу валялись горы разбитой посуды. Вьюга шевельнула ушами и потрусила в гостиную. Ренфелу хватило одного взгляда на голые стены, чтобы понять: хозяин продал всё, что у него было. Он сидел в кресле и вертел шкатулку. Рядом на столике лежал кинжал с чёрным лезвием.

– Матар Пейран? – окликнул Ренфел.

Хозяин вишнёвых садов поднял пустой взгляд.

– Лорд Ренфел, – произнёс сухо. – Вы не нашли мою дочь.

Это был не вопрос.

– Пока нет.

– Знаете, когда вы уехали, я нанял ещё людей. Потом ещё и ещё. В какой-то момент Дора не выдержала: собрала вещи и уехала. Она говорила, что Лику покарала богиня, как и сказали хранители…

– Это неправда, – сказал Ренфел. Вьюга прижалась к его ноге. Зверь дрожал, как будто от холода.

– Знаю, – мёртвым голосом сказал Матар и кивнул на коробку у ног.

Ренфел, чуть помедлив, наклонился и откинул крышку. В темноте он сначала ничего не увидел, но почувствовал запах. Вьюга принюхалась и заскулила.

– Тысяча проклятых небес, – ошеломлённо выдохнул лорд, отстранившись. – Кто это прислал?

Матар Пейран лишь покачал головой. Он поставил на столик шкатулку и взял кинжал.

– Если бы я тогда послушался жену и не дал Лике шкатулку. Если бы она тогда её не открыла…

Голос его сорвался. Матар закачался из стороны в сторону, не в силах ни плакать, ни кричать.

Ренфел сел в другое кресло.

«Проклятье!»

Он надеялся, что отец Лорал помог Лике выбраться из Илассета, а когда пропал и хранитель, Ренфел решил, что они с девочкой скрываются. Конечно, он не исключал версию похищения и отправил людей следить за портом и главными трактами, но ресурсов не хватило. А теперь это. Извращённая месть кого-то из правящей семьи. Вопрос заключался в том, кого они привлекли для исполнения наказания.

– Работорговцы не стали бы калечить бесценную, – пробормотал Ренфел. – Да и никто бы не стал. Это бессмысленно. Ни один наёмник, лорд или рао не лишил бы руки бесценного. На это способны только отрицатели, но они клеймят бесценных и изгоняют со своих земель. Даже если это они, на территории Свободных степей Лики быть не может. Они не потерпели бы такого кощунства над своей верой.

«Или девочку наказали как обычную воровку здесь, в Илассете, а затем увезли. Другими словами, Лика может быть где угодно», – но эти мысли Ренфел озвучивать вслух не стал.

– Хватит. Хватит. Она мертва, мертва, – срывающимся голосом провыл Матар, сжав рукоять кинжала.

– Она жива, – уверенно сказал лорд Ренфел. Вьюга не раз пыталась связаться с девочкой, но та была слишком далеко и связь обрывалась. Иногда контакт не удавалось создать несколько дней подряд, но потом он снова появлялся. В эти промежутки девочка, скорее всего, была в беспамятстве. С учётом отрубленной руки теперь это было чем объяснить.

– Почему это прислали сейчас? Что изменилось?

Но Матар не слушал. Он смотрел на кинжал.

– Матар. Послушай. Я найду твою дочь. Даю слово. – Ренфел встал и положил руку на плечо мужчины.

– Уходите, лорд Ренфел, – тихо сказал мужчина. – Вы уже ничем не сможете помочь.

«Ты прав», – подумал Ренфел. Он видел перед собой сломанную судьбу, которую был не в силах исправить.

– Идём, Вьюга.

Когда они вышли в сад, Вьюга резко оглянулась. Она навострила уши, встревоженно посмотрела на Ренфела, а потом её глаза сверкнули голубым сиянием. Зверь подался вперёд, словно попытался дотянуться до хозяина дома, но вдруг резко отпрянул.

Ренфелу на мгновение почудился запах крови. Но только на мгновение, потому что Вьюга не могла связываться с мёртвыми.

Глава 13

Храм эль-Туна был крепостью. Широкие монолитные стены с башнями постоянно патрулировали отрицатели. На ночь вход перекрывался железной решёткой и массивными дверями. В храме наверняка существовали подземные тоннели, которые выходили где-нибудь далеко в степи. Рискнувший найти их, скорее всего, погибнет от жажды или от клыков хищников, поэтому пробраться в храм тайком было невозможно. Люди были привязаны к источнику воды невидимыми поводками, как собаки, и не могли ни уйти, ни наброситься на хозяев. И в том, и в другом случае их ждала мучительная смерть.

Земля эль-Туна была бедной, сухой, как луковая шелуха. Покрытая трещинами почва сжималась под лучами солнца и превращалась в камнеподобный панцирь. Облака если и проплывали над этим забытым богиней местом, то были не толще сброшенной змеиной кожи.

«Но где-то же в недрах должна быть вода?»

Лика зашла в пустой дом. Все жилища в эль-Туне были одинаковыми: выдолбленными в тёмно-сером камне норами с неровными, грубо обтёсанными стенами, круглыми окошками, в которые с трудом пролез бы кулак, и низкими овальными входами. Внешне жилой дом от пустующего отличался лишь тем, что был меньше заметён песком. Впрочем, некоторые жители рисовали на стенах узоры и высекали из каменных обломков маленьких зверят: тенехвостов или птиц. В том доме, куда зашла Лика, тоже был «охранник» – светлый овальный камень с кривыми отростками, напоминающими уши, и двумя заострёнными зубцами спереди. То ли крыса, то ли прыгун.

Дверь висела на одном гвозде, а стены покрывал вьюн. Это был седьмой покинутый дом, который Лика обыскивала. Она надеялась найти что-то полезное, но все эти места давным-давно облазили до неё. Лика опустилась на колени и разгребла руками песок. Правая была теперь не полезнее палки. На месте швов остались грубые шрамы, культя набухла. Кожа на месте отрезанной кисти отличалась по цвету, как будто её прирастили от другого человека.

Под песком нашлась сплетённая из травы подстилка. Отодвинув её, удалось найти круглую нишу.

Сжав сухие губы и затаив дыхание, Лика начала копать. Песок становился всё прохладнее и твёрже. Углубление уходило вниз, и от волнения она копала всё быстрее, пока больно не царапнула ногтями каменную корку.

– Проклятье! – выругалась Лика и с досадой ударила по дну ямы кулаком.

Корка треснула и тут же провалилась. В лицо дохнуло затхлым смрадом и холодом. Лика отпрянула от отверстия и с трудом подавила рвотные позывы. Нельзя было, чтобы её вырвало. Она зажала нос и несколько раз сглотнула подступившую ко рту горечь. Неужели Лика раскопала чью-то могилу? Но зачем было делать яму в доме?

Лика подкралась к яме, левой рукой зажав нос. Правой обламывать края корки не получалось, поэтому пришлось расширять дыру ногой. Не хотелось порезаться, ведь промыть и обеззаразить рану было нечем.

Свет с улицы очертил края ямы, и в оседающей пыли Лика увидела глубокий колодец, на дне которого лежали человеческие кости.

Один скелет лежал на боку, а другой, совсем крошечный, уютно уместился у первого под животом, как в гнёздышке.

Лика откинулась к стене и посмотрела в потолок. Глаза щипало, но плакать было нельзя. Ещё два дня ей предстояло ждать, прежде чем её пустят в храм, чтобы напиться. Лучше всего коротать время в тенистом, прохладном месте, а не тратить силы на бесполезные поиски.

«Здесь нет ручьёв и не добраться до подземных вод».

Она что-нибудь придумает. Может, получится собрать росу? Или попадётся подходящий камень или ещё что-то, куда можно будет набрать воду?

Лика ударилась головой о низкий проём, остановилась и оглянулась на колодец. Внутри всё сжалось и скрутилось тугим узлом.

То, о чём она подумала, могло сработать. Если там не было трещин, если найти крепкий и острый камень и как следует отшлифовать всё изнутри и снаружи. Тогда, может быть, это и сгодится.

Когда Лика вышла из дома, ноги у неё подгибались. Свою находку пришлось спрятать под одеждой. Серый балахон послушницы хорошо скрывал выпятившийся живот и правую руку, которой Лика прижимала к себе холодный, страшный череп.

Минуло два долгих сухих дня. Несмотря на жажду, Лика вошла в храм не в числе первых. Многие ждали открытия на ступенях и ломились внутрь с обезумевшими взглядами. Люди яростно толкались, дрались за право первыми утолить жажду. Лика боялась, что её затопчут. Чуть позже страсти утихали, и к храму подтягивались женщины и дети. Они были похожи на стариков с тонкой, шелушащейся кожей.

Закон эль-Туна о воде был не до конца ясен. Отрицатели наказывали за попытку напоить человека со светящимся знаком на лбу, но в то же время не досматривали выходящих из храма людей, а многие выносили воду в камнях или другой посуде. Когда Лика окунула в источник отшлифованный череп, на неё бросили несколько удивлённых взглядов, но никто и слова не сказал.

Убежище нашлось на окраине эль-Туна, где бок о бок стояли два дома: один был чуть ниже другого. Валун от другого разрушенного строения перегородил вход, зато в соседнем домике в стене нашлась выбоина, в которую Лика с трудом, но пролезла. Внутри даже в солнцепёк стояла прохлада. Мысль, что сюда не сможет проникнуть взрослый человек, особенно отрицатель, дарила чувство безопасности.

Она выкопала в уголке ямку и поставила туда наполненный водой череп, подперев его со всех сторон камешками. Затем Лика отползла подальше и уставилась на это богатство, как будто стоило выпустить его из поля зрения, так оно тут же могло исчезнуть. Двенадцать, а то и пятнадцать полных глотков. Лика тут же ощутила желание отпить половину и с трудом сдержалась. Впереди оставалось ещё два дня, ведь она только вернулась из храма. Было бы глупо так расходовать воду. Знак на лбу снова светился. Это представлялось Лике каким-то волшебством отрицателей, в котором она и не надеялась разобраться.

Лика захотела заправить мешающие волосы за ухо, но вместо этого неловко ткнула культей в щёку. Положив руку на колено, Лика посмотрела на обрубок, как будто в первый раз его увидела. Всё это время голова была занята лишь мыслями о воде и жажде. И вот в первую же минуту спокойствия накатило горе. Слёзы не шли, и Лика беззвучно кричала до боли в горле. Она прижимала безобразный обрубок к груди, баюкая, как тогда, когда меч отрицателя Джарта отсёк её кисть.

Воспоминания цеплялись одно за другое, словно Лика вытаскивала из памяти рыболовную сеть.

Потеря руки. Последние слова Севира. Равный суд. Мама…

«Мама».

Лика беззвучно шевелила губами, выплёскивая страх и отчаяние в этом простом слове.

«Мама».

Каждым словом она разрывала что-то в себе, глубоко внутри. Каждое движение губ давалось с невероятным трудом, будто рот заклеили вязкой смолой.

Она вспомнила, как мать стояла на светлой стороне богини. Вспомнила отца и его вишнёвые сады. Вспомнила дом.

«Я хочу домой.

Домой, домой, я хочу домой!

Я хочу к маме.

Спасите, кто-нибудь, спасите меня.

Верните мне руку. Верните мне руку.

Я больше не бесценная. Я никогда не была бесценной.

Я хочу домой. Вытащите меня отсюда. Я хочу домой. Я ни в чём не виновата. Шкатулка была пустой. Ведь шкатулка была пустой!

Севир знал это, он сам сказал мне, что знал это.

Шкатулка. Моя шкатулка… Я больше не могу достать свою шкатулку. Не смогу взять в руки, не смогу открыть, не увижу дар богини. А что, если попробовать? А что, если именно сейчас всё получится и с помощью дара я вернусь домой?»

Лика сквозь мысли потянулась к чему-то, попыталась ухватить, и её пронзила внезапная боль. Лика вздрогнула и открыла глаза. В темноте поблёскивала вода в черепе, не было ни шороха, ни звука, только ноющая боль. Только Лика с силой жмурилась, чтобы проснуться и понять, где болит, как осознание поразило её насквозь.

Болели отсутствующие пальцы.

Двое суток Лика провела в убежище, лишь однажды выйдя на улицу ночью – размяться. Сидеть в замкнутом пространстве без дела, постоянно проваливаясь то в сон, то в тяжёлые размышления, было невыносимо. Вода постепенно заканчивалась, но Лика чувствовала себя лучше, да и мысль о том, что скоро можно будет вновь пополнить запас, грела душу.

Лика набралась мужества разузнать об эль-Туне побольше. Местный язык оказался сложным не только для понимания, но и для произношения: каркающие звуки, гнусавое мычание между словами, другие жесты и интонации – всё было каким-то корявым. Насколько Лика могла судить, большинство узников привезли в эль-Тун с востока. Подданных ветвей принцев Ародана Лика так и не встретила.

Ночью в городе было более шумно, чем днём. Из соседних домов слышались разговоры. Где-то горели лучины. В закоулках за игрой в камушки собирались мальчишки: они строили из камней колонну, и от чьего хода она падала, тот и проигрывал. В Илассете была похожая игра, только вместо камней дети использовали монетки, а играли на желание. Здесь же мальчики ставили на кон разные ценности вроде целого гвоздя или куска стекла. Лика стояла поодаль, боясь приблизиться, а как только её замечали, тут же убегала.

В центре города, на большом круглом столе из камня лежали тонкие куски вяленого мяса. Любой мог подойти и взять сколько угодно. Лика опасливо побродила вокруг и рискнула поесть. За последние дни она почти не ощущала голода, однако понимала, что есть нужно.

Мясо оказалось жёстким и безвкусным, но после первого куска Лика тут же взяла второй, а потом набила карманы балахона. В правом рука наткнулась на ключ лорда Ренфела.

Лика с изумлением сжала его, подивившись, как не вспомнила о нём раньше. Отрицатели не стали отнимать его, сказав, что воровать низко и недостойно, но в тот момент Лика валялась в горячке из-за раны. Быть может, теперь Лика смогла бы обменять его на что-нибудь?

«Нет, – подумала она, покинув площадь. – Нужно приберечь его на крайний случай. И спрятать хорошенько. Как я могла столько дней ходить с такой ценностью в кармане?»

Хотя, возможно, в эль-Туне её ключ ничего не стоил.

Лика вернулась к себе под утро, пробралась в комнатку и вытащила ключ. Повертев его, Лика заметила, что он отражает странное свечение. Лика потёрла железное золото и поймала искажённое отражение.

Свечение шло ото лба. Знак не исчез!

Лика покрылась испариной, едва не выронив ключик. Она вскинула голову в надежде, что это просто луч света проник в дом, но не нашла ни единой щели.

– Как же так? – вслух прошептала Лика, ощутив дрожь в груди. Она ошиблась, ещё не пришло время? Но нет же, два дня уже прошло, почему знак всё ещё светился?

Лика решила подождать полудня, но, даже когда тени вновь появились на улицах, сияние не пропало. И хотя она точно знала, что в храм пускают лишь людей без знаков, Лика попыталась войти.

«Это же ошибка!»

– Пшла!

Отрицатель преградил путь, как она и боялась. Лика отступила назад, дав понять, что не собирается ломиться в храм, и попыталась объяснить:

– Два дня уже прошло! Понимаете? – голос у Лики дрожал, а язык заплетался.

Отрицатель жестом велел ей замолчать. Он что-то прокаркал, злобно и устало, как будто объяснял очевидную вещь, но Лика не поняла слов.

Люди проходили мимо неё. Беззубая старуха замедлилась, вытерла мокрый рот и махнула костлявой рукой.

– Не пить, – прошамкала она сердито. – Не пить, не пить!

– Дыва дня! – вставил отрицатель. Белый капюшон скрывал его лицо, но по глазам Лика понимала, что мужчина улыбается.

– Не пить, – повторила старуха и указала девочке на лоб. – Пить – знак, не пить – нет знак! Идти! Или тебя бить!

Она потащила Лику вниз за рукав. Пятясь, она смотрела то на старуху, то на храм. Дыхание перехватило, и Лика толком не могла ничего сказать.

– Как же так, почему? – запинаясь, лепетала она. – Выходит, знак исчезает, если не пить два дня? Зачем же тогда люди берут с собой воду? Зачем? Объясните! Почему?

Старуха косо посмотрела в ответ, пожевала дёснами губы и сказала:

– Надежда. Жить.

Больше она не произнесла ни слова. Её маленькая, чуть сгорбленная фигурка в чёрных одеждах резко контрастировала с выжженной солнцем дорогой. Словно из реальности вырезали человекоподобную дыру, и та потянула Лику за собой.

Лика цеплялась за этот силуэт взглядом. Сквозь ткань балахона она ощущала живое прикосновение другого человека. Быть может, поэтому она смогла уйти с площади, а потом, когда старуха отпустила её и резко качнула головой, велев идти своей дорогой, Лика послушалась, не осознав, что происходит.

И только когда она оказалась в безопасности, ноги вдруг подкосились. Лика сползла по стенке и просидела без движения до ночи.

Отрицатели не запрещали набирать воду, потому что с момента, когда человек выпивал последнюю каплю, должно было пройти два дня, прежде чем человека вновь могли пустить в храм. Рано или поздно запасы закончатся, и вновь придёт жажда.

«Наказание можно отсрочить. Но рано или поздно оно придёт».

Глава 14

Илассет утонул в снежном тумане. Сквозь холодный воздух и густую дымку окна дворца светились красноватым сиянием. Белые крошки оседали на дорогах, таяли и снова замерзали тонким слоем льда, который любили ломать дети. Настоящих холодов никто и не помнил, но влажный ветер словно прилипал к коже и вымораживал нутро при каждом вдохе.

Принц Сирор кашлял целую неделю. Его истошное верещание сообщило половине дворца о том, что второму наследнику трона Илассета снова попытались дать лекарство.

– Сирор, мальчики себя так не ведут! Открывайте рот! – уставшая донельзя няня хоть и пыталась говорить ласково и учтиво, но было видно, что она едва сдерживалась, чтобы не накричать на принца.

Рейна покачивалась в кресле и смотрела, как снежный туман закручивался в злые спирали. Сирор вырвался из рук няни и подполз к матери, взялся за её юбку и стал тянуть. Мальчик кричал, задыхаясь от истеричного рёва.

– Будь хорошим мальчиком, – не глянув на сына, молвила рейна тихим голосом. Она крутила на пальце кольцо с жемчужиной. – Посмотри на брата. Все тяготы надо переносить стойко.

Севир сжал зубы. Анатом уже закончил перевязывать принцу спину и взялся за иссечённые руки. Множество мелких, но болезненных порезов почти не кровоточили, зато воспалились так, что пришлось забинтовать даже кончики пальцев. Обеззараживающий настой щипал и жёг кожу. Севир придумал сотни сравнений для разных типов боли. Сейчас ему казалось, что нервы вытягивают из-под ногтей пинцетом. Завтра боль грозила заползти поглубже и начать переваривать мышцы, а потом выйти наружу в виде гноя.

Няня, поймав момент, засунула ложку с лекарством в рот Сирора и выдохнула. Мальчик инстинктивно сглотнул и разразился громким обиженным воплем, который заглох в приступе кашля. Сопли и слёзы ползли по подбородку принца и капали на юбку рейны.

Увидев, что мать не обращает на него внимания, Сирор, всхлипнув, подошёл к брату.

Севир задумчиво смотрел на младшего: лицо было распухшим, с искривлёнными в обиженной гримасе пухлыми губами, а глаза – красными. Волосы брата спутались, а над поясом выглянуло нижнее бельё.

«И это мой брат. И это второй наследник Илассета».

Севир вскинул бровь и погладил мальчика по голове. Малыш удивлённо всхлипнул от неожиданной ласки и уткнулся головой в грудь брата. Он что-то выл, а может, говорил – слова искажались из-за плача и кашля.

Пальцы скользили по волосам. Чистый бинт слегка потемнел от скопившегося на них сала. Боль взвизгивала в каждом порезе, а Севир лишь нажимал сильнее, будто вычёсывал собаку.

…а что, если обнять его так сильно, что сломаются рёбра? Заглушить надоедливый, бесящий вой. Что будет, если сжимать и сжимать, до скрипа в зубах или пока не сведёт руки? Мать не смотрит, няня собирает игрушки. Поверят ли они, что я просто обнял брата, а у того сломались кости сами по себе, потому что он больной, немощный щенок. Тупой, слабоумный нытик. Рори, ты ведь Рори, ты дитя неба.

Всё просто. Приобнять. Прижать. Постепенно сдавливать хрупкое тельце. Он недовольно пискнет, не поняв, что это не просто сильные объятия…

«Тише, уже поздно вырываться. А, не получается пикнуть? Для этого нужен воздух, малыш, а ты весь его выорал. Твои лёгкие не должны были раскрыться при рождении. Ничего. Сейчас я их закрою».

– Севир! Что ты делаешь?

Окрик матери резанул уши. Севир вздрогнул и очнулся.

Сирор так и стоял перед ним, смущённый и растерянный. Рука Севира по-прежнему лежала на голове брата, и мальчик не знал, как реагировать.

– Ничего, мама, – осипшим голосом сказал Севир. Он убрал руку, встал, поклонился и вышел.

Он чуть ли не бегом преодолел бесконечно длинные коридоры. Захлопнув двери покоев, Севир задвинул засов и бросился к окну.

Холодный воздух хлестнул по лицу, но облегчения не принёс. Севир тяжело дышал. Непонятный жар кипел внутри, лицо пылало, а сердце колотилось от возбуждения.

«Я убил брата», – подумал Севир. Произнести эти слова вслух он не смог.

Нет, он ничего не сделал, он только представил, у себя в голове представил, только и всего!

Это были злые мысли. Так нельзя думать.

С другой стороны, а кто мог узнать? Никто же не узнает, о чем Севир думал. Никто был не в силах залезть к нему в голову и подсмотреть. Даже Двуликая взвешивала только людские слова, сказанные вслух, и не наказывала за мысли.

Севир задрожал. То ли от холода, то ли от потрясения.

Увиденное было настолько реальным, что захватило целиком. Севир не видел ни комнаты, ничего вокруг. Он был там как во сне.

Только во сне редко удавалось управлять ситуацией. Во сне существовали другие законы, и они не подчинялись воле.

Севир обернулся, лишний раз убедившись, что дверь заперта, и представил всё ещё раз.

Потом ещё. И ещё. И по-другому.

Он закрыл окно и лёг на постель. Ему не нужно было закрывать глаза, чтобы представить сцену убийства. Всё происходило как будто наяву, но при этом не было реальностью.

Севир раз за разом окунался в фантазии, одурманенный бесчисленным количеством сценариев, которые можно было отматывать назад и вперёд, менять декорации и участников.

Он знал, что в этот момент лицо сохраняло полную неподвижность. Севир ничем себя не выдавал. Разве что дыханием, но кто бы заметил? Он попытался понять, что именно его так будоражит, и спустя часы вычленил самые приятные чувства. Севир мог делать всё что угодно на глазах у всех, в любой момент времени, сколько угодно раз, оставаться при этом незамеченным и – самое главное – наслаждаться полной безнаказанностью.

И абсолютной свободой.

Центр города был ниже окраин. Чтобы уйти, приходилось постоянно подниматься, а вернуться не составляло труда. Люди стекались к храму, как капли воды. Или как угодившие в ловушку песчаного паука насекомые, которые скатывались по сыпучим краям ямы.

В эль-Туне поодиночке выживали только сильные и умные. Лика замечала, что в городе есть что-то вроде подпольной сети. Некоторые мужчины и женщины выглядели слишком хорошо для этого места. У них появлялись вещи, которые неоткуда было достать. И вода. Лика без труда отличала этих людей от жаждущих по слишком свежему взгляду, слишком плавным голосам и гладкой коже.

Даже отрицатели нуждались в услугах простых людей. Иногда им были нужны женщины, так что порой, перед рассветом, можно было увидеть, как из храма выбегали пять-шесть девушек в чистых одеждах и со счастливыми улыбками. Часто отрицатели звали анатомов, плотников или других талантливых умельцев. У Лики же был только один талант. И она попала в единственное место в Ародане, где он был не нужен. К тому же если бы хоть кто-нибудь о нём узнал, то непременно продал бы бесценную за ту же воду. Или даже за освобождение.

Лика иногда видела, как кто-то пытался открыть шкатулку. Чаще всего это были дети: они собирались вместе и ковырялись в непонятных механизмах, делали отмычки, решали головоломки. Лика стояла рядом и с удивлением понимала, что знает, как открыть ту или иную шкатулку. Выходило так, что лишение кисти не повлияло на способности бесценной. Как бы то ни было, Лика не могла достать свою шкатулку, хотя знала, что та никуда не исчезла. Однако стоило попытаться дотянуться до неё, как руку схватывала страшная боль.

Культя постоянно болела. Уродливые шрамы от швов порозовели. Но рука не была основной проблемой. За столь короткое время Лика похудела так, что стали видны рёбра. Изменился голос: постоянно болело горло. Тело сохло, как вырванное с корнями дерево. Слюна была вязкой, моча – скудной и коричневатой. И Лика не представляла, как пережить следующий девичий расцвет. Как вообще в этом месте выживали женщины, как рожали детей? Это оставалось загадкой.

В любом случае, если так продолжится, она сломается и будет мучительно умирать где-нибудь на задворках, если не найдёт способ в достатке пить каждый день.

Если бы она была умнее. Если бы знала о жизни больше.

«Богиня послала тебе глупую дочь, мама. Но что делать?»

За попытку проникнуть в храм отрицатели могли вообще запретить его посещение. И даже если бы один раз получилось незаметно прошмыгнуть в толпе, что в этом толку? Ведь так нужно было делать хотя бы через день. Когда-нибудь Лику поймают, и всему придёт конец.

Сколько она будет в этом городе? Лика даже не знала, отправили её сюда на какой-то срок или навсегда.

Она видела людей со шрамами на лбу. Видимо, они пытались срезать знак. Лика тоже об этом думала, но понимала, что всё наверняка не так просто. И вряд ли её идеи не были опробованы кем-то из пленников эль-Туна. Не проходило и дня, чтобы кого-то не забили до смерти. Тела относили за город и складывали в кучу. Лика видела гору из костей, полусгнивших тел и тряпок. Почему их не сжигали? Для чего отрицателям был нужен этот памятник смерти посреди степей?

Рано или поздно Лика окажется там же.

Девочка стояла перед ступенями храма. Сейчас она могла войти и утолить жажду, чтобы потом страдать ещё два дня, затем – ещё и ещё. Для этого Севир и отправил её сюда – чтобы она всю оставшуюся жизнь страдала.

Храм открыл двери. Люди покорно собрались в толпу, чтобы биться за место у водопоя.

Лика стояла под жестоким, чужим солнцем.

«Должен же быть способ покончить с жаждой раз и навсегда!»

Шкатулка крутилась в руках, словно живая. Глухие щелчки механизма напоминали хруст суставов.

Севир смотрел в потолок, утопая в сладких образах. Каждый щелчок менял в сознании картинку действия. Так он мог легко проживать десятки моментов в бесконечном круговороте желанных и приятных событий.

У Севира были любимые сюжеты, в которые он погружался перед сном. В них принц выходил к народу третьей ветви, сияющий, венценосный.

Щелчок! Его дар – исцеление. Он спасает Сенриха.

…ты же спас его…

Щелчок! Полёт!

Щелчок – щит из света и силы! Люди рукоплещут. Они обожают принца Севира.

В других видениях Севир карал мечом безумцев, садистов и насильников, тиранов и воров.

Севир справедлив и суров. О нём пишут песни, он занимает место в истории как самый достойный правитель.

Казалось, что в фантазиях он дотрагивался до чего-то важного. Чем желаннее и невероятнее были события, тем сильнее захватывал восторг. Иногда Севир корректировал детали и добавлял в диалоги более удачные слова, менял декорации и времена года. А порой он копался в воспоминаниях, воображая, как можно было поступить иначе, изменить ситуацию.

Не идти на то проклятое озеро или пойти одному, но тогда…

…я ведь умер давным-давно…

…но тогда Севира выбрасывало из видений в холодном поту, будто он касался чего-то запретного. Чтобы успокоиться, приходилось снова окунаться в блаженные фантазии, где Севир спасал брата.

Севир смеялся и плакал от счастья, по его воле болезнь Сенриха отступала, это ведь было так просто: привести анатома из седьмой ветви, изучить строение сердца, найти волшебный дар – столько всего можно было сделать! Севир так много раз проживал этот желанный, переворачивающий душу момент, когда Сенрих оживал, что, возвращаясь к реальности, заново осознавал утрату, но эта боль стоила коротких мгновений счастья.

Были и другие фантазии. После ссор с отцом Севир подолгу сочинял целые монологи. В голове строились ровные, красивые, сильные фразы, где каждое слово было точным, словно стрела, выпущенная убийцей в цель. Отец в этих видениях либо молчал, либо Севир затыкал Стефану рот. Это чувство казалось почти осязаемым: то, как его руки сжимали жирные губы, как хватало сил макнуть отца лицом в грязь и держать, пока тот барахтается.

«Я не виноват, что Сенрих погиб, это не моя вина! Пойми ты уже наконец, мерзкий озлобленный пьяница!»

Что странно, во снах Севир не мог повторить ничего подобного. Рот забивался вязкой землёй, и все слова приходилось выдавливать с трудом. Севир плевался, а комья всё лезли и лезли. Он ненавидел эти сны. В них он не имел власти и всё шло не так, как хотелось.

Сегодня у него нашёлся особенный повод отдалиться от реальности. Севир перевернул шкатулку и щёлкнул верхним квадратом.

Зной. Песок сыплется с каменных домов. На дороге, в прозрачной, невесомой тени сидит девчонка. Её одежда и чёрные волосы покрыты слоем пыли. Ноги стоптаны. Кожа вся в трещинах, как и мёртвая земля вокруг. Севир видит, как жажда съедает девчонку изнутри. Но Лика ещё держится. Терпит. Надеется на что-то. У неё такой же сосредоточенный взгляд, как тогда, когда она колдовала над его шкатулкой.

Севир нахмурился. Это видение ему не понравилось. Он щёлкнул другим квадратом.

Труп Лики лежал на горе из костей. Мутные зрачки застыли. Рядом копошились крысы.

Нет. Это было неинтересно. Ещё щелчок.

Девчонка смотрит на храм богини и не заходит внутрь. Она направляется к окраине города, долго ищет среди шум-травы неприметные чёрные ягоды: сморщенные, сухие и ядовитые.

Севир улыбается.

«Да. Сдайся. Пусть тебя убью не я, не солнце, не богиня. Сделай это сама. Решайся. Выбери смерть».

Ягоды веретинника росли по всему свету. Пожалуй, это первое растение, которое родители показывали детям и учили отличать от ядовитого собрата – морщеглаза. Выглядели ягодки одинаково: чёрные, сухие, с мелкой косточкой. Листья на тонких веточках были колючими, вот только если потереть такой листик, то от морщеглаза слезились глаза, а от веретинника нет.

Проблема в том, что у Лики щипало без всяких листиков. А что, если рискнуть?

Она посмотрела на низкий кустик, на котором росли две горсти ягод, встала с колен и пошла вдоль развалин городской стены. Голова раскалывалась. Жёсткие грязные волосы лезли в рот, но Лика не находила сил, чтобы убрать надоевшие пряди. Она шла и шла, походка была шаткой, а перед глазами всё расплывалось. Чудилось, что где-то рядом журчала вода. Если сверху падала песчинка, казалось, что начинается дождь.

«Интересно, здесь вообще бывают дожди?

Интересно, за сколько дней жажда убьёт меня?»

Лика остановилась. Что она творила? Ведь в храме было столько воды! Лика ни о чём не могла думать, только мечтала о капельке воды.

«Пить, пить, пить», – бухало сердце.

Кончики пальцев покалывало. Лика посмотрела на руку. Ни следов, ни запаха ягод. Они ей привиделись? Или нет? Что она хотела с ними делать? Всё ощущалось как во сне. Вроде бы вчера она подумала, что можно вырастить веретинник, поливая его водой из черепа. Если найти хорошую землю и прохладное место, то и ягоды будут сочными.

Лика вздрогнула. Села на землю.

«Что за глупость! Это ведь глупость! О чём я думала? Это какой-то бред!»

Словно лепетание ребёнка, словно…

Словно отговорка. Словно неумелое оправдание.

Лику охватил страх. Она придумала оправдание. На самом деле она хотела отравиться, чтобы намерение сошло за ошибку, будто бы она спутала ягоды. Всего лишь ошибка… а не самоубийство.

Лика, споткнувшись, поднялась и как можно быстрее пошла прочь, будто на месте, где она только что сидела, притаилась смерть. Будто если уйти подальше, то она не достанет. Лика без разбору сворачивала в переулки и почти каждый раз утыкалась в тупики. Лика возвращалась, теряла дорогу, плутала, как мышь в лабиринте. Перед глазами мелькали одинаковые дома, а солнце слепило и жаром сдавливало голову.

Вдруг небо закружилось, а земля ушла из-под ног. Потеряв равновесие, Лика упала.

Она никак не могла отдышаться. От страха мутило, и чудился горьковатый привкус ягод во рту. Его бы сплюнуть, да только слюны не осталось, и язык прилип к нёбу. Лика забралась в тень и долго просидела там, попытавшись прийти в себя, как после ночного кошмара.

– Воды…

Лика оглянулась на голос. В переулке никого не было. Ей померещилось?

– Воды… пить…

Она зажала уши и зажмурилась.

«Это внутренний голос, это шум мыслей, не слушай! Он будет уговаривать тебя, а ты будешь страдать! Стоит сейчас пойти и утолить жажду, как в следующий раз тебе не хватит духу и весь остаток жизни ты будешь страдать! Лучше умереть: пусть жажда убьёт тебя сейчас, ведь так лучше, правда лучше? Ведь другого выхода нет! Ты же решила! Или это тоже самоубийство? Не пойти, когда есть возможность. Если решила умереть – это самоубийство? Или нет?..»

Лика тонула в перепутанных мыслях, сознание уплывало.

– Пить…

Как же заставить его замолчать? Как? Почему он не затыкается, почему она его слышит?

Его?

Лика резко открыла глаза. Голос определённо был мужским. Она глубоко вдохнула и прислушалась.

«Там! Из-за стены! Мне не мерещится!»

Вход закрывала сплетённая из травы шторка. Она громко зашуршала, когда Лика отодвинула полотно. В доме оказалось прибрано, а все щели – залеплены травой. Здесь явно кто-то жил.

– Воды… умоляю… воды…

Лика на цыпочках прокралась во вторую комнатку.

Заглянув туда, сначала Лика увидела худые ноги с дрожащими мышцами и острыми, обтянутыми кожей коленями. Эта кожа была сухой, синюшной и сморщенной, как злосчастные ягоды.

– Воды… пожалуйста… воды… – сиплый голос вылетал изо рта старика.

Старика? Лика пригляделась и поняла, что это юноша: с обгорелым, но определённо молодым лицом, которое частично скрывала неровно остриженная борода. Она застыла в проходе. Было страшно смотреть на умирающего, но и уйти она не могла.

Он метался в бреду. Глаза под веками вздрагивали, будто парень видел кошмар, а по телу проходили волны судорог. Больной что-то шептал, сминая слова в бессмысленную кашу, и после каждой фразы его грудная клетка часто и судорожно вздымалась.

Лика осторожно подошла к нему и позвала. Юноша не ответил. Может, и вовсе не услышал. Тронув его за плечо, она с ужасом отдёрнула палец: кожа была холодной. Знака на лбу не было. Оглядевшись, Лика увидела несколько самодельных ёмкостей с тесёмками, похожих на стебли тростника.

– Я… ошбся… пить… пть… ааа…

Его стенания перешли в стоны. Глухие, рваные звуки вылетали из стянутого горла.

«Это жажда. Так убивает жажда».

У Лики задрожали руки. Она не знала, что делать. Перед ней умирал человек. Многие умирали в эль-Туне, но она ни разу не видела таких страданий.

Или не хотела видеть?

– Держись! – шепнула она.

Лика вскочила на ноги, подхватила ёмкости и, завязав тесёмки на бёдрах под юбкой, выбежала из дома. Осмотревшись, Лика запомнила место: справа – обшарпанная стена, на которой рос вьюн, слева – обломки, похожие на… на что же они были похожи? На оленье копыто!

Она шла к центру города, постоянно оглядываясь. Так получалось запоминать всё, что оставалось за спиной. Три поворота, всего лишь три поворота!

В храме Лика толкалась, кусалась и локтями проделывала путь к воде. Она напилась вдоволь быстрыми, жадными глотками. Волосы и рукава платья намокли, а с лица будто слетела глиняная маска. Лика отвязала ёмкости и двумя быстрыми движениями наполнила их.

Обратно Лика шла, еле передвигая ноги. Голова кружилась, тошнота подкатывала к горлу. С мокрых волос по спине стекали капли драгоценной воды. Но ещё до того, как Лика вернулась в жилище юноши, солнце успело высушить всю влагу на одежде и теле.

Приходилось постоянно оглядываться: вдруг кто-то за ней следил? Но улицы были тихими и безлюдными.

Дом встретил пугающей тишиной. Юноша лежал без чувств. Лика коснулась его груди и почувствовала удары сердца. Девочка присела и осторожно капнула водой на неподвижные губы. Она боялась, что если дать сразу много, то парень захлебнётся. Сглатывать с сухим горлом было трудно, она это знала по себе.

Юноша вздрогнул. Веки слегка приоткрылись, затрепетали. Положив его голову себе на колени, Лика чуть наклонила сосуд. Тонкая струйка полилась на распухший язык.

Парень закашлялся, согнулся пополам. Он хватал ртом воздух и повторял:

– Воды… воды!

Лика поила парня по чуть-чуть, надеясь, что его желудок выдержит и не исторгнет всё обратно. Иногда юноша замирал, а потом просил ещё воды. Встать он не мог, и, когда Лика делала перерыв, он ругался и шипел что-то на неизвестном языке.

– Тише, – говорила она, а у самой от страха дрожал голос. – Я здесь. Всё будет хорошо.

Хотя откуда ей было знать?

Но почему-то слова успокаивали и её, и его. Юноша затихал, то ли засыпая, то ли проваливаясь в беспамятство. Лика протёрла смоченным рукавом его лицо, убрала длинные спутанные волосы за искалеченные кем-то уши.

Ночью у больного начался жар. По крайней мере, Лике так показалось, ведь до этого кожа всё время была холодной. Стало страшно, что этот юноша уже никогда не поправится, что жажда сгубила его тело, а Лика лишь отсрочила неизбежное.

Но ему, наоборот, становилось лучше. Постепенно, с каждой каплей к нему возвращалась жизнь. На лбу засветился знак. Он был не таким чётким, как у Лики, а словно смазанным по краям, как будто его сделали давно.

Парень, не открыв глаз, сел повыше. Он тяжело дышал и вздрагивал от боли при каждом сглатывании.

Вода закончилась. Лика села в уголке и тихо спросила:

– Как тебя зовут? Наме?

Она не была уверена, что юноша знает ветвийский, поэтому добавила выученное слово, которое часто слышала на улице, – «имя».

Юноша разлепил губы и едва слышно прошелестел:

– Шор…

Интерлюдия. Безымянный

Имя. У него было имя. Он помнил его, мог написать и произнести, но оно больше не принадлежало ему. Он не мог сказать: «Меня зовут Лорал», не мог так даже подумать. Сопротивлялись и разум, и сердце. На шее затягивалась невидимая удавка, как будто безымянный шёл против самого мироздания. Так работали законы Ародана.

Личных вещей не вернули: они принадлежали Лоралу, а того больше не существовало. Изгнаннику дали лишь тонкий плащ и дорожную палку, а потом вытолкали из храма, предупредив, что возвращение будет равно смерти. Сестра милосердия, которая кормила нищих, сжалилась и тайком собрала в дорогу немного еды, полупустую флягу и горсть мелочи. Последняя помощь, которую встретил безымянный.

Как быстро от него отвернулись хранители веры. Как быстро его забыли прихожане. Пока он шёл по улицам, видел много знакомых лиц, но люди нутром чувствовали безымянного и сторонились его, а те сироты, которым он когда-то подарил имена, и вовсе были в ужасе.

Кто дал имя, тот мог его и забрать. Скольких довелось приютить, многих – сделать наречёнными, но ни разу он не отнял ни одного имени. Он считал, что не вправе лишать человека шанса получить дар богини.

Он пробовал достать шкатулку, надеясь на чудо, но она покинула владельца. Множество раз безымянный успел пожалеть, что не достал её из пустоты перед тем, как его лишили имени. Тогда она осталась бы с ним.

Было интересно, узнает ли он когда-нибудь, был ли дар в его шкатулке или нет?

Что ж, получение дара никогда не было высшей целью, а сейчас и вовсе волновала только Двуликая. Безымянный был уверен, что с богиней что-то случилось, но нужны были доказательства.

Шкатулки в Илассете, да и под другими ветвями, открываются слишком редко. К тому же его снова могли обвинить в ереси и, чего доброго, отправить в земли отрицателей.

Но в Ародане было место, где шкатулки открывались ежедневно.

Остров работорговцев. Именно туда безымянный и направился.

Глава 15

Ночи со Стефаном были коротки, тяжелы и серы, как, впрочем, и вся супружеская жизнь. Элезарет чуть ли не каждый день слышала о том, что третьей ветви нужен третий принц. Без новых листьев она сгниёт, и тогда её обрубят и прирастят новую, более крепкую и плодовитую.

– Сенрих умер. Севир надменен и слаб. А Сирор… Ты знаешь, как посмеялся над ним тёмный лик богини, – говорил Стефан, прежде чем взять её.

Элезарет молчала. Она закрывала глаза и думала, что всё это происходит не с ней. Он не делал ей больно, да и сам, кажется, не получал удовольствия. Он никогда не смотрел на Элезарет. Его взор был устремлён куда-то мимо её лица или вообще в стену. Словно он находился не здесь, а за письменным столом и сочинял очередной указ.

На удивление, сегодня от мужа не несло вином. Элезарет могла свободно дышать, за что уже была благодарна. Когда всё закончилось, она привела себя в порядок и стала одеваться в простое платье и плащ с капюшоном.

Стефан набросил халат и сел за стол. Там лежало множество писем с печатями разных ветвей Ародана. В первую поездку наследника именно отцу полагалось запланировать встречи и подготовить документы.

– Моя рейна. Последнее время вы часто молитесь.

«Удивительно, что ты заметил».

– Разве? – Элезарет закончила укладывать волосы: туго сплетённая коса, уложенная спиралью на голове, легко пряталась под капюшоном.

– Я не слепой, – пробормотал Стефан, впрочем, не оторвавшись от бумаг.

– Я молюсь за наших сыновей, если тебе интересно, – бросила Элезарет, сняв украшения.

– Не думаю, что молитвы Двуликой помогут. Особенно Севиру. Я готовлюсь к съезду принцев Ародана усерднее сына.

Элезарет пожала плечами. Севир целыми днями сидел в покоях, почти ничего не ел, редко с кем разговаривал. Был ли тому виной пережитый позор или что-то ещё, она не знала. Да и неважно, ведь он обязан был терпеть тяготы и достойно себя вести, а Севир витал в облаках. Она не так его воспитывала. Сколько ему ещё предстояло оставаться принцем? Чуть меньше одиннадцати лет. Он должен стать гордостью третьей ветви, в этом заключалось его предназначение, иначе жизнь принца не имела смысла.

Про Сирора рейна старалась не думать. Если ему не поможет дар богини, то остаток дней мальчик проведёт на попечении анатомов или, что вероятнее, сестёр сострадания.

Ей давно хотелось сказать Стефану, что он недооценивает Севира, но с каждым годом она всё меньше верила в сына.

– Я буду в храме, – сказала она.

Стефан её не услышал. Да она и не ждала.

Оказалось, что в доме Двуликой много укромных мест. Одним из таких был старый тоннель, ныне заложенный каменной кладкой, раньше он вёл в рейнскую молитвенную. Но лет сто назад хранители веры посчитали, что никто не должен иметь привилегии в храме, и проход перекрыли. Теперь на шесть шагов вглубь была сплошная темнота.

Элезарет вошла в неё, тут же покрывшись мурашками от холода.

– Рейна Элезарет, я рад, что вы нашли время для беседы, – раздался знакомый голос. Отрицатель казался страшной объёмной тенью.

– Мне передали, что это касается Севира. О чём вы хотели поговорить?

Элезарет прислонилась боком к стене. Тень шевельнулась и встала за спиной. Когда чужое тепло обволокло тело, а жаркое дыхание коснулось уха, Элезарет поёжилась.

– Мы поймали беглеца, который общался с бесценной в темнице, – шёпот был едва различим. Рейне пришлось невольно придвинуться поближе.

– И когда вы его поймали? – Элезарет разозлилась. Вечно ей приходилось задавать наводящие вопросы.

– Месяц назад.

– И почему мне говорят об этом только сейчас? – зашипела Элезарет. Ей хотелось посмотреть в глаза изворотливому мужчине, но она понимала, что в темноте не увидит даже лица.

– Потому что расколоть его оказалось непросто. Он твердил одно и то же, снова и снова. До самого конца. Что в него вселился злой дух.

– Он просто безумец. Какое отношение он имеет к Севиру?!

– Дело в описании беглеца. Сошлось всё: шрамы, отметины, количество зубов. Но отличался цвет глаз. Мы не сразу обратили на это внимание. В архиве сказано, что они карие, а у беглеца – голубые. Цвета горного озера, сияющие, яркие. Мы внимательно их рассмотрели, поверьте. И мы знаем человека, дар которого после использования оставляет такой цвет глаз.

Элезарет хмыкнула, не сразу поняв, к чему клонит отрицатель, но тут перед её взором появился почти забытый взгляд.

«Точно. Ярко-голубые, пронзительные, сияющие кристальным светом».

– Ренфел! – выдохнула рейна со злостью.

– Именно, – мягкие пальцы коснулись её плеча. – Он обвёл вас вокруг пальца, рейна Элезарет.

– Сумел обмануть, не солгав! Это невозможно! – Элезарет шагнула в сторону, закусила ноготь большого пальца.

– И тем не менее о равном суде Лике сообщил Ренфел. С помощью дара.

«Проклятая тварь!» – Элезарет еле вернула самообладание. Нельзя было показывать слишком много эмоций, особенно перед отрицателем.

– Найти его непросто. Учитывая факты, мы боимся за жизнь принца Севира, рейна Элезарет.

– Что вы предлагаете? Усилить пограничные патрули? Личную охрану?

– Если Ренфел способен вселиться в любого наречённого, то в этих мерах не будет толку. Мои братья уже ищут лорда. Рано или поздно он объявится. А пока ваша задача – не допустить, чтобы принц покинул Илассет.

– Но съезд принцев! Что подумают другие ветви! – воскликнула Элезарет. Мужская ладонь легла ей на губы. Достаточно сильно, чтобы заставить рейну замолчать, и одновременно мягко, чтобы она не испугалась.

– Вы прежде всего мать. Поговорите со Стефаном.

Ладонь исчезла с её рта, и отрицатель покинул тоннель.

Элезарет осталась одна в темноте.

Ужин во время снежного тумана сложно было назвать щедрым. В Илассет приезжали лишь самые смелые купцы: сквозь непроглядный мельтешащий рой из белых точек мало кто мог пробраться. По дорогам растекалась грязь, звёзды закрашивались густыми тучами. Конечно, в закромах хранилось немало припасов, но отец запрещал пировать, когда простой люд до весны считал последние зёрна.

Севир ковырялся в костлявой речной рыбе, а видел перед собой белоснежное мясо горного вепря. Губы отпивали из кубка разбавленное вино, а на языке ощущался вкус южного «Бродяги» – лучшего хмельного напитка в мире. Отец и мать обсуждали текущие дела, а Севир был в окружении принцев ветвей Ародана, сидел по левую руку от первого принца. Отцы городов стояли в их тени, безмолвные, безропотные. Беспомощные. Севир держал шкатулку, спрятав её под столом. Он научился бесшумно перещёлкивать её двумя пальцами.

Пятая ветвь, конечно же, будет говорить о работорговцах. Сколько людей они забрали в этом году, сколько кораблей потопили. Опять окажется, что все меры были бесполезны, а законы не помогали. Ародан нуждался в мощном флоте и большой армии, которая отправит невольничий остров ко дну.

Шестая ветвь расскажет об изменениях погоды, о новых землях, звёздах и видах животных. Будет упрёк в сторону седьмой ветви, которая смогом отравляет воздух. А та согласится, что всё справедливо, но будет настаивать, что за углём будущее: тепло, энергия, паровые установки. Весь мир, даже секта отрицателей, признаёт торжество науки.

«Что вы будете делать, когда океан замёрзнет? Когда дары богини не спасут Ародан?»

Четвёртая ветвь скажет, что мир умирает. Принц якобы видел, что небо рвётся. Многие называли его безумцем, но Двуликая не давала шкатулки людям без разума. А дар у четвёртого принца был, и ему завидовали многие: богиня даровала принцу посох, что поднимал воду из земли на поверхность.

Второй принц Ародана расскажет о новом грандиозном строении, великом эпосе или опере.

Первый принц будет говорить о политике и казне. И конечно же, обратится к Севиру: узнать о состоянии шахт и рудников.

Севир скажет: «В этом году было найдено новое месторождение железного золота. Я прикажу построить дорогу от Илассета до границ седьмой ветви».

Это вызовет негодование. Седьмая ветвь – высохшая, больная и старая. По ней гибель Южной империи ударила сильнее всех. И если другие принцы лишь потеряли торгового союзника, то седьмая ветвь познала ужасы засухи и мора. К тому же теперь ближайшим соседом ветви были отрицатели. Много лет велись разговоры о том, что её следует обрезать.

Но у Севира была другая идея. Он скажет, что, избавившись от седьмой ветви, Ародан ослабеет. А дорога сможет оживить ветвь. Он напомнит, что история принцев началась где-то на юге, что мудрецы седьмой ветви изучали тайные искусства. Нельзя было потерять своё прошлое.

Сирор, сидящий рядом с Севиром, громко прихлёбывал из кружки. Звон столовых приборов отвлекал, к тому же Севир постоянно возвращался в реальность, чтобы проверить обстановку – вдруг его о чём-то спросят? Поэтому речь, обращённая к принцам, получалась неровной, но Севир не сомневался, что в итоге всё пройдёт идеально.

Пятый принц, разумеется, будет возмущён. Он долго грезил восстановить порт на притоке Оси – реки, соединяющей ветви. Но Севир скажет ему, что приток обмелел. Все об этом знают. Скоро там появится болото, и о строительстве не сможет идти и речи.

«Это решение затронет все ветви. Оно должно быть коллективным, Севир».

«Разумеется. Поэтому хочу добавить: дорога не только поможет седьмой ветви, но также позволит укрепить границы, восстановить иссушённые земли. И вполне возможно, в будущем, благодаря открытиям и знаниям мудрейших из нас, мы избежим судьбы Южной империи. Сейчас путь в седьмую ветвь долог и опасен. Многие преступники пользуются тем, что наше влияние…»

Картинка смазалась, зарябила. Севир вздрогнул, попытался поймать видение, но оно ускользало, подобно утреннему сну.

«…ослабевает и мы не в силах… контролировать…»

Тошнотворный вкус рыбы смешался с запахом вина. У Севира желудок подкатил к горлу.

– Севиру лучше остаться в Илассете, – услышал он голос матери.

«Что?»

Шкатулка выскользнула из пальцев. Севир еле успел отправить её в пустоту, иначе шуму было бы!

– Что за глупость? О чём ты говоришь? – сказал отец, полностью сосредоточенный на рыбе. Жирными пальцами у него не получалось подцепить позвоночник и вытащить все кости разом.

– Это может быть небезопасно, – сказала мать. Она крутила в пальцах чистую вилку и смотрела на мужа с нескрываемым отвращением.

– Ничего хуже того, что с ним уже произошло, случиться не может, – буркнул отец с набитым ртом. – А если он там не объявится, то весь Ародан будет звать Севира трусом и бесхребетным слабаком. Как тебе это вообще в голову пришло? Не поедет он, как же.

– Тот, кто подготовил похищение дара, может повторить попытку!

– Чтобы что? Украсть его невинность? Давно пора. Прекрати нести чушь. К тому же народ уверен, что виновник был наказан. Как там? Двуликая забрала бесценную в бездну, заставила исчезнуть? А, Севир?

Севир сжал зубы.

«Сейчас не время встревать».

Отец был пьян и раздражён. Вино выбивало из него как манеры, так и всякую сдержанность.

– Ты прекрасно знаешь, какие слухи ходят об этой истории! Думаешь, нашему сыну не захотят отомстить?

– Кто? Вот скажи мне, кто? Фанатики, семья Пейран или этот твой Ренфел? – Отец вытер рот от масла салфеткой и не дал матери ответить. – А теперь слушай. Севир поедет на съезд. И ничто и никто этому не помешает. Ни война, ни сама Двуликая! Ты поняла меня?

– Тебя совсем не волнует его безопасность?

Что это было? Севир мог поклясться, что мать едва сдерживает слёзы.

– Меня волнует репутация.

– И чья же? Его? Илассета? Или твоя?

– Всё будет в порядке, – вымолвил Севир, почувствовав странную смесь жалости и злости. Его бесило, что мать так беспокоится из-за какой-то призрачной опасности. И вместе с тем почему-то стало тепло от того, что мама так беспокоилась о нём.

– Тебе слова не давали! – рявкнул отец, поднявшись из-за стола. – Надеюсь, мы больше никогда не вернёмся к этой теме. Так ведь, моя рейна?

Отец вышел из трапезной. Сирор тут же начал вертеться и капризничать, а Севир с изумлением понял, что видение съезда вернулось. Но ему захотелось представить кое-что другое.

Он подойдёт к матери и поговорит с ней, а может, и попробует утешить. Севир скажет, чтобы она не волновалась, ведь у него будет охрана. Вдруг, если он снова потянется к маме, она ответит? Потому что за всей этой мишурой из этикета, правил и законов прячутся просто сын и мать. И тогда он…

– Идите к себе, принц Севир. Вам нужно готовиться к съезду, – холодно сказала рейна, даже не посмотрев на него. Её внимание было приковано к жемчужному кольцу.

Севир моргнул. Видение рассеялось. На короткий миг он будто стал другим человеком. И этот человек Севиру не понравился. Он поклонился рейне и ушёл.

Глава 16

Тело словно кричало от пережитого испытания. В кошмарах Шор видел, как гигантские насекомые протыкали ему руки и ноги полыми трубочками и сосали костный мозг. Просыпаясь, Шор метался по полу, отмахивался от безликих теней и снова погружался в бездну ужасных видений. Сквозь пелену бреда слышались чьи-то голоса, мерещился шум прибоя Шёлкового моря. Шор бежал навстречу волнам, но оказывался в океане песка, который накрывал с головой, наполняя горло и лёгкие колючими песчинками.

Сначала Шор думал, что, может, так даже лучше: умереть в мучительных видениях, а не угасать, пялясь в одну точку. Но постепенно он стал забывать, где находится и что с ним происходит. В какой-то момент Шор не смог вспомнить своё имя, и это испугало сильнее возможной смерти.

А потом спасительная вода заполнила рот. Измученный организм сперва воспротивился долгожданной влаге: горло сжалось, язык словно окаменел. Сделать первый глоток было невыносимо больно, но капля за каплей – и Шор очнулся. Он заставлял себя держать глаза открытыми, но всё равно усталость брала верх, и каждый раз, когда удавалось вновь поднять тяжёлые веки, казалось, что вода ему только приснилось. Ведь кто в эль-Туне мог поделиться с умирающим водой?

Шор открыл глаза. Жажда отступила. На губах ощущалась влага, а в животе – тяжёлая, неприятная сытость, как бывает, если попробовать утолить голод не пищей, а водой.

«Кто-то действительно напоил меня. И ничего не украл».

Рядом валялись пустые «клювы» – ёмкости для воды, придуманные крапчатниками. Их тоже не забрали.

«Странно». Слева Шор заметил движение в темноте.

– Экх! – окликнул он на местном наречии.

Тень не ответила, только сжалась и спряталась за стеной.

«Боишься? Хорошо. Кто же ты такой?» – Шор сделал вид, что потягивается, а сам нащупал край тряпки, которая занавешивала окно, и сдёрнул.

В комнату полился голубоватый свет. Тенью оказалась девчонка: разноглазая, черноволосая, в сером балахоне послушницы.

«Неужто подданная кого-то из принцев Ародана?»

Шор выставил раскрытые ладони вперёд, дав понять, что не собирается её обижать. Проклятье, снова придётся менять убежище и перетаскивать вещи и нычки.

«Как бы прогнать её так, чтобы не подняла крик? Она либо глупая, либо очень смелая, раз поделилась со мной водой. И это одинаково плохо».

– Ты просил пить, – сказала девчонка. Она тяжело дышала, голос был сухим и слабым. Знак на лбу почти перестал светиться, значит, она не была в храме уже минимум сутки.

– Мой тебе совет, – сказал Шор, – в следующий раз пройди мимо.

– Ты сказал, что тебя зовут Шор.

– Правда? Не помню такого.

«Может, просто топнуть как следует? Глядишь, она и убежит! Не хватало ещё этой блохи на хвосте».

– Ты сказал, что ошибся. И просил пить.

«Уж не тронулась ли она умом? Что ж, здесь это не редкость. Жажда многих сводит с ума».

– Слушай. Я не знаю, кто ты и зачем сделала то, что сделала. И знать не хочу. Тебе же будет лучше, если ты прямо сейчас уйдёшь.

Девочка отошла на шаг. Шор заметил, что правой кисти у неё не было. Воровка, значит.

– Если думаешь, что заработаешь прощение за воровство, то ошибаешься. Чего ты ждёшь? Благодарностей?

В другой жизни он валялся бы у этой оборванки в ногах, обещая служить ей до конца дней. Но эль-Тун не прощал милосердия. Если бы кто-то заметил, как она напоила другого человека, им обоим могли запретить вход в храм. Или увеличить силу знака до пяти дней.

– Нет, – девочка покачала головой и пошла к выходу. – Я хотела увидеть, что меня ждёт. Это страшно. Я не могла на это смотреть… Скажи, ты хотел умереть?

Мысли у Шора вскипели. Он поднялся и так быстро, как только мог, направился к девчонке. Та вздрогнула и выбежала на улицу.

Голова у Шора закружилась, перед глазами стало темно, и он привалился к стене.

– Дура! – хрипло крикнул он девчонке вслед. – Если бы хотел покончить с собой, то убил бы тебя за то, что помешала! И не приходи больше!

Лика забралась в свою нору и перевела дух. И как ей хватило смелости разговаривать с этим человеком? Всё время до его пробуждения она почти не спала и вздрагивала от каждого шороха. Она не знала, кого спасла. Зачем она сидела рядом с ним, когда вода закончилась? Всё равно больше бы ничем не помогла. Ведь так?

Нет. Она видела, что он мог выжить и что её помощь – это верный поступок. Лика прикрыла глаза и постаралась успокоиться. Починить шкатулку Севира тоже казалось правильным – и вот к чему это привело. Лика закатала рукав и осторожно потрогала зажившие шрамы. Кожу покалывало, изредка схватывало судорогой, как будто Лика плотно сжимала кулак и никак не могла отпустить.

Вот чего стоила её помощь. В эль-Туне наверняка были люди и похуже Севира. Шор мог оказаться убийцей, или насильником, или кем похуже.

Лика осеклась. Почему-то в мыслях она всегда называла юношу по имени, как хорошего знакомого. Глупость какая. Это из-за того, что он говорил на её языке? Она ни с кем не разговаривала с тех пор, как попала в эль-Тун. Сколько времени прошло? Лика испугалась: она не делала зарубок и вообще не считала дни. В итоге они слились в один сплошной ком. Лика подползла к стене и начала считать на пальцах, а после, взяв острый камушек, высекла на стене несколько полосок. Сколько дней занял весь путь? Сколько раз она посетила храм? А сколько раз это только приснилось? Как долго она проспала от изнеможения?

Казалось, что прошла целая вечность. Лика посчитала зарубки. Выходило не меньше двух месяцев. В Илассете началась зима. Значило ли это, что и в эль-Туне могло стать не так жарко?

«Может, пойдут дожди? Спросить бы у кого-нибудь».

В мыслях опять появился Шор. Кажется, он давно попал в эль-Тун.

Лика отбросила камушек и рассердилась. Этот наречённый ничем ей не обязан. Он такой же пленник отрицателей, как и она. Её помощь ничего не значила.

«Я сделала это по собственной воле и глупости. Шор правильно сделал, что накричал на меня и прогнал. Если бы о моём поступке кто-то узнал, то обоим бы пришлось тяжко».

Видимо, поэтому Шор не захотел с ней связываться.

«Выходит, он пытался мне помочь?»

Накрыв голову капюшоном, Лика легла на песок. Почему-то Шор уже не казался таким опасным.

Она переждала пекло в прохладе и вечером направилась к храму. Время пришло: Лика уже без отражения знала, когда знак пропадал и появлялся. Кожа на лбу становилась чуть твёрдой, словно покрытой невидимой коростой, а стоило напиться, как знак набухал влагой. При желании его можно было нащупать.

Лика спрятала череп под платьем и завязала пояс. Она наловчилась делать это пальцами одной руки. При этом она старалась не смотреть на себя. Выпирающие рёбра и слой грязи вызывали отвращение. Хоть Лика и пыталась поддерживать чистоту с помощью песка, как делали местные, это не могло сравниться с полноценным купанием. При воспоминании о горячей ванне у Лики сжалось сердце. Совсем недавно она подолгу лежала в воде и натиралась вкусно пахнущими маслами и мылом. Волосы скрипели от чистоты, а кожа была розовой и распаренной.

«Нечего мучиться такими воспоминаниями!» – Лика выбралась на улицу и направилась к храму.

По дороге она то и дело оглядывалась. Казалось, что из-за любого поворота может выйти Шор, хотя его убежище осталось в другой части города.

«А что, если он будет в храме?»

Лика отбросила эти мысли. Его не могло там быть, ведь она только что напоила парня водой из источника. Поэтому очередь Шора наступит не раньше, чем через два дня. Лика зашагала увереннее. Даже жажда как будто приутихла.

«А вдруг со временем станет проще пережидать её? Говорят же, что ко всему привыкаешь».

В храме Лика задержалась подольше. Она заметила, что если выпить сразу много воды, то потом жажда приходит быстрее. Сделав несколько глотков, Лика с трудом удержалась, чтобы не напиться сразу до боли в животе, и просто опустила руки в воду, наслаждаясь прохладой. Прошло какое-то время, люди постепенно разошлись, и Лика, выпив ещё немного воды, прислушалась к ощущениям.

Да, это было правильно. Лика почувствовала себя растением, которое вбирало влагу корнями и отдавало всему телу. Как жаль, что эта идея не пришла в голову сразу. Лика чуть распахнула балахон и быстро наполнила череп водой, а потом, затянув пояс, поправила складки и накинула капюшон. Как всегда, никто ничего не сказал. Отрицатели стояли у входа, а рядом с источником было лишь несколько мужчин. Один из них скользнул по Лике взглядом и вернулся к воде.

Внутри появилось странное волнение, которое заставило Лику поскорее выйти из храма. Небо погружалось в ночной мрак, жёлтая полоска заката стремительно гасла. Город накрывала тень. Когда Лика спускалась по ступенькам, её как будто что-то подгоняло. Казалось, что за спиной движется голодная тьма. Ткань балахона на животе намокла – вода расплескалась. Правая рука придерживала череп, а пальцы левой держали за края капюшона, поплотнее натянув его на лицо. На небе зажглись яркие звёзды.

«Скорее, скорее», – Лика спешила как могла. Сердце быстро стучало, будто требуя: успеть, успеть, успеть.

Она свернула на узкую тёмную улочку. Эхо шагов шуршало о каменные стены.

И вдруг отчётливо послышались чужие шаги. Более громкие и тяжёлые.

«Не оглядывайся!» – приказала себе Лика. Её сотрясала дрожь, волнение заставляло втягивать голову в плечи. Шаги приближались.

«Что будет, если побежать? А может, следом просто идёт женщина, которой нужно в ту же сторону?»

Небо окончательно потемнело. До укрытия оставалось всего ничего. Она представила, как забежит внутрь и пролезет в нишу. Сцена раз за разом повторялась в голове, готовя тело к рывку. В мыслях Лика даже бросала воду, только вот в реальности культя ещё сильнее прижимала череп к животу.

Выйдя на широкую улицу, Лика даже позволила себе выдохнуть. Навстречу шли охотники с добычей: мужчины тащили тушу каменноголового быка со вспоротым пустым брюхом, перерезанной шеей и мутными мёртвыми глазами. Два спиленных рога нёс мальчишка, который разве что пополам не ломался от их тяжести. Лика перебежала охотникам дорогу, но вместо того, чтобы пойти дальше, спряталась за огромной тушей и прошла под её прикрытием до перекрёстка, а после – нырнула в переулок.

Лика прижалась к стене и перевела дух. Оставалось надеяться, что преследователь, кем бы он ни был, не заметил манёвра. Можно было переждать или попробовать обойти дом с другой стороны. Лика отступила на несколько шагов вглубь переулка, развернулась, и тут её накрыла чья-то тень.

Из темноты появились трое мужчин и преградили дорогу. Лика остановилась на мгновение и сразу попыталась убежать, но сзади её тут же схватили поперёк туловища и подняли в воздух.

Лика закричала. Череп вывалился из-под платья, а вода выплеснулась на дорогу, но никто не обратил на это внимания.

– Пусти! У меня ничего нет!

Мужская ладонь закрыла рот, но Лика тут же вцепилась в конечность зубами, а потом попыталась ударить ногами, но двое других мужчин схватили Лику за щиколотки. Она визжала, извиваясь ужом. Кто-то схватил её за культю, и Лика взвыла уже от боли.

Раздался треск ткани – кто-то рванул балахон. В темноте Лика не различала лиц, а видела только тёмные силуэты и едва светящиеся голубоватые знаки на лбах напавших.

Её уложили на землю, горячие пальцы до боли сжали грудь. Лика пыталась кричать, но из горла вырывались лишь невнятные хрипы.

Она зажмурилась. Впервые за долгое время по щекам потекли слёзы.

– Айнэ!

Громкий окрик заставил всех замереть. Лика сжалась, не в силах открыть глаза.

– Айнэ! – ещё раз крикнул кто-то, уже злее и настойчивее.

Лику тут же отпустили. Напавшие на неё люди что-то шипели на непонятном языке. Она открыла глаза и отползла к стене. Руки дрожали, Лика едва дышала. Перед ней стояли нападавшие, освещённые слабым огоньком, будто от свечи. Они бросали на Лику недоверчивые взгляды. Она посмотрела направо и увидела знакомого человека, который держал горящую палку.

– Шор? – прошептала Лика.

Парень шагнул в переулок и указал на неё:

– Айнэ!

Мужчины что-то ответили. Лика не поняла вопроса, а Шор поднёс пламя к лицу.

Его губы и подбородок были в крови. Струйка сбегала по горлу на обнажённый торс. В другой руке Шор держал кожаный мешочек.

– Иди сюда, – сказал он уже Лике.

Она недоверчиво привстала.

– Живо!

Лика подскочила как ошпаренная и, споткнувшись пару раз, подошла к парню. Он, не сводя глаз с мужчин, протянул Лике мешочек.

– Развяжи и пей, если хочешь жить.

Трясущимися руками она взяла мешочек, дёрнула за верёвочку и, обхватив губами горловину, отхлебнула.

В горло скользнула вязкая тёплая жидкость. Когда Лика почувствовала вкус, то желудок подкатил к горлу.

– Не сблюй! – сквозь зубы прошипел Шор и повелительно махнул палкой. – Айнэ!

Мужчины шагнули вперед, но Шор оскалился, показав окровавленные зубы. Он задвинул Лику за спину и стал отходить назад.

Лика едва сдержала рвотные позывы. Шор взял её за запястье и потянул за собой. Мужчины вышли из переулка, но остались стоять на дороге, лишь проводили Шора с Ликой взглядами.

– Идти можешь?

Она только кивала – боясь, что стоит открыть рот, как её вырвет.

Шор отбросил палку и потащил Лику за собой. Они поднялись по лестнице на крышу одного из домов, потом пролезли в окно и спустились, кажется, под землю. Лика вообще не соображала, куда идёт, двигаясь словно заводная кукла. В темноте она не разобрала дороги и вряд ли смогла бы выбраться сама.

Кажется, Шор прошёл бы здесь и с закрытыми глазами – настолько уверенно он сворачивал раз за разом. В конце концов они зашли в тупик. Вокруг были только каменные своды, но у одной из стен наверху была широкая ниша. Шор подсадил Лику, а потом залез следом, с заметным трудом подтянувшись.

Она проползла немного на животе и вывалилась в просторный зал. Шор обошёл её, по-прежнему ничего не сказав, и начал чиркать камнем о камень. Одна искра, другая – и перед парнем взметнулся огонь.

– Углевик, – сказал Шор. – Если обмазать его шум-травой со стен, то горит ярко, правда, тепла почти нет. На, – парень протянул Лике кусочек вяленого мяса, – зажуй. Понимаю, что вкус у крови отвратный, но плеваться бессмысленно.

Шор отбросил камешки и плюхнулся на пол. Она лихорадочно прожевала мясо и вытерла губы рукавом. Когда мерзкий привкус исчез, а желудок успокоился, Лика, всё ещё тяжело дыша, осматривала помещение. Повсюду валялись тряпки, мелкая утварь.

Шор привёл её к себе в убежище.

Парень закрыл лицо и невнятно произнёс:

– Богиня, ну и что мне теперь с тобой делать, а? Проклятье.

Она молчала.

– Ладно, что сделано, то сделано. Теперь надо что-то придумать, чтобы из-за тебя нас обоих не прикончили. – Шор резко сел и начал быстро, словно в панике, наставлять: – Ты должна меня слушаться. Ни шагу из пещеры, пока я не разрешу. Поняла?

Лика смотрела перед собой и не могла даже кивнуть. Ей не хватало воздуха. Здесь было слишком тесно и душно. В ушах звенел собственный крик, а стоило моргнуть, как перед глазами вспыхивали картинки пережитого ужаса.

Шор внимательно посмотрел на неё и покачал головой. Он подошёл ближе и тихо спросил:

– …Сильно испугалась?

Лика закусила губы, почувствовав, как наружу рвутся рыдания.

Шор присел на корточки и положил обе руки ей на плечи.

– Нельзя плакать. Слышишь? Слёзы – такой же ресурс, как и вода. Дыши. Спокойно дыши. Я сказал, спокойно! Вот так. Молодец. Всё закончилось. Повтори. Ну?

– Всё… закончилось, – прошептала Лика непослушными, дрожащими губами.

– Всё закончилось. Их здесь нет.

– Всё закончилось. Их здесь нет.

С каждым словом страх будто отпускал её. Всё закончилось, это уже произошло и осталось в прошлом. Сейчас ничего страшного не происходит, плохое осталось там.

«Нет смысла бояться воспоминаний. Всё закончилось».

Она была жива и в безопасности.

– Они тебя не тронут. Я научу, как здесь выживать.

Глава 17

Ось была затянута льдом. Подгоняемые ветром, снежинки скользили по чёрному зеркалу, заметая серые трещины. Солнечная капля стекала к горизонту и словно высыхала от пронизывающего ветра.

Сани, запряжённые оленями, подпрыгивали на неровностях. Распухшее, красное лицо приходилось прятать в меховом воротнике. Несмотря на тёплую одежду и фляги с кипятком, Севир мёрз, как дрозд в снегу. Из носа текло, изо рта поднимался пар, который тут же замерзал на подбородке, а ресницы побелели и слиплись от выступающих слёз. Конечно, стоило только скомандовать, и весь обоз тут же остановился бы, а подданные поставили бы прямо на замёрзшей реке шатёр. Но Севир молчал: отчасти потому, что принцам положено быть сильными и терпеть. А ещё потому, что его слуги выносили тяготы пути на удивление легко, многие умудрялись на таком ветру даже разговаривать, а каюр – угрюмый бородатый мужик – подгонял оленей криками, будто ветер не раздирал горло. К середине путешествия Севир был абсолютно уверен, что северян не иначе как сама Двуликая при рождении обтёрла снегом.

Лёд рокотал под копытами оленей. Блестящие искры разлетались во все стороны.

– А лёд выдержит? – прокричал Севир каюру.

– Отож! Накрепко схватило, мой принц! Можно не волноваться!

Севир шмыгнул носом и поплотнее запахнулся в меха. Из-за снежного тумана не получалось разобрать дороги, только жёлтые точки фонарей, мелькающие на санях.

– Как за Излом выйдем, то попроще станет!

– И далеко?

– И часа не будет!

Хорошо бы. Изломом называли раздвоение Оси. Левое ответвление заканчивалось Грехом – самым высоким водопадом Ародана, а правое вело до Амвера, столицы первой ветви.

Севир натянул шапку на лоб. Пока всё тело мёрзло, голове было жарко, руки сами тянулись снять шапку и остудиться, но так, по словам каюра, можно «все мозги выморозить». Приходилось терпеть. Севир с трудом пошевелил пальцами ног: они совсем одеревенели. И вся еда остыла. Севир прямо в перчатках оторвал кусок какой-то птицы и, не почувствовав вкуса, прожевал. От холода заныли зубы.

Каюр крикнул что-то, и олени забрали вправо. Севир успел заметить поворот и задумался о том, как выглядит замёрзший водопад. Застывает, как пещерный зуб, или крошится льдом? Или холод Греху не страшен и вода срывается в пропасть? Может, приказать остановиться, чтобы поглядеть?

«Глупости. Принц третьей ветви не имеет права приехать на съезд последним».

Туман начал рассеиваться. Каюр не обманул: ветер стих, река будто начала раздаваться вширь, вырываясь из снежной взвеси. Солнце вдруг оказалось не таким уж и тусклым: жёлтая лавина света обрушилась на чёрный лёд и белый снег.

Севир приподнялся, но из-за спины каюра ничего не разглядел. Слева и справа виднелись тёмные берега, а что же было впереди? Покачнувшись, Севир схватился за край саней и привстал.

Искрящаяся река стрелой летела до самого горизонта. Где-то вдали вздымались горные хребты и плыли тёмные облака, а над ними золотое небо разрывалось малиновыми и алыми, словно кровавыми, росчерками.

Олени, будто вдохновившись этим зрелищем, понесли быстрее. Ветер ударил Севиру в лицо, но принц замер, не в силах оторвать взгляда от этой красоты. Кто-то кричал ему, чтобы он сел, что это небезопасно, но Севир не обращал внимания на какие-то там человеческие голоса.

Он поднялся в полный рост и нерешительно, словно застеснявшись, раскинул руки. Полы мехового пальто затрепетали на ветру. Всё тепло моментально выдуло, но Севир лишь улыбался во весь рот и, кажется, кричал, только слова его улетали и разносились по округе.

Севир летел по ледяной пустыне навстречу солнцу.

И пусть сани сейчас наткнутся на ледяную глыбу и перевернутся, а он вылетит из них и размозжит голову, пусть. Севир чувствовал свободу и не хотел её отпускать.

…кровь плеснёт на белый снег, а следующие сани разрежут тело полозьями…

Севир вздрогнул и рухнул навзничь на дно саней.

В тот же миг они подпрыгнули так, что половина вещей вывалилась на лёд. Каюр выругался и дёрнул поводья, олени захрипели, скучились, а сани занесло, они накренились, чуть не перевернувшись, но всё-таки качнулись обратно и с грохотом остановились.

– Принц Севир! Мой принц! Вы целы?

– Ты ополоумел! Смотреть надо, куда едешь!

– Солнце ослепило, пропустил!

– Пропустил?!

Севир тяжело дышал. Десять рук вытащили его из саней. Вокруг суетились люди, принца отряхивали, щупали, расспрашивали, а он стоял как вкопанный, не в силах прийти в себя. Кто-то из слуг подбирал разбросанные вещи, кто-то ругался, причитал. Скрежетали полозья, которые слуги пытались вытащить из глубокой борозды.

Каюра повели куда-то в сторону солдаты. Севир заметил это краем глаза и тут же подорвался с места.

– Сейчас тебе десять плетей всыплют, ублюдок! – услышал он голос отца.

– Стойте! Я приказываю вам остановиться! – крикнул Севир.

Солдаты изумлённо оглянулись и отпустили каюра. Мужчина рухнул на колени и не посмел подняться.

– Севир! Что ещё ты задумал? – спросил отец. Голос у него был сиплым.

«Пил всю дорогу, чтобы согреться», – догадался Севир.

– Ничего. Отпустите его.

– Из-за этого олуха ты мог погибнуть!

– Ничего не случилось, – твёрдо сказал Севир. Его трясло от холода и страха, но он держался. – Встань, приготовь сани, и поедем.

– Слушаюсь, мой принц! Благодарю, мой принц! – Каюр подскочил и на полусогнутых ногах помчался обратно к упряжке. Солдаты переглядывались, но молчали.

«Они удивлены, что я его не убил, – подумал Севир и сжал губы. – Нет, они были уверены, что их принц убьёт человека за глыбу на дороге».

– Севир, как это понимать? – рявкнул отец.

– Я приказал его отпустить, – ровно ответил Севир. Мороз впивался в пятки, будто ноги погружались в ледяную реку. – Все слышали? Принц третьей ветви приказал не трогать этого человека. – Севир приблизился к отцу и добавил: – И слово отца города ничего не значит. Ты можешь командовать только в Илассете и только с моего дозволения. Или ты забыл об этом?

Лицо отца искривилось от гнева. Севир видел, что с губ Стефана готовы сорваться проклятия. Его кулаки сжались.

«Давай, подними на меня руку, и солдаты вспорют твоё жирное брюхо».

Но отец был не настолько глуп. Он отступил, чтобы отыграться позже. Но Севир будет готов.

Он развернулся и пошёл к саням, запрыгнул внутрь и приказал трогаться. Его колотило от холода и возбуждения. И от страха.

Он увидел свою смерть и сумел избежать её. Севир боялся, что если вздумает наказать каюра, то богиня повернётся к нему тёмным ликом.

– Аине.

– Нет, не так. Слушай: «Айнэ». Грубее. Давай.

– Айне.

– Ещё раз. Айнэ.

– Айнэ.

Шор кивнул и заставил повторить это слово с полсотни раз, пока у Лики не стало выходить как следует. Оно значило «моя кровь» в Южной империи.

– Те… люди подумали, что я твоя сестра? – спросила Лика, обхватив колени.

Убежище Шора располагалось под городом, где тянулись катакомбы. Многие пещеры обвалились, какие-то патрулировали отрицатели, но до этих подземелий пока не добрались.

Шор хмыкнул и подкинул в огонь мха.

– Я так до конца и не разобрался. Тот, кто научил меня этому трюку, давно умер. Думаю, они решили, что ты моя кровь. Буквально. Либо же что ты такая же, как я. Кровопийца, – Шор улыбнулся, но шутка вышла плохой. – Их вера запрещает пить кровь.

– Шор… – Лика запнулась. Страшный вопрос застрял в горле.

– Это была кровь быка, – словно прочитав её мысли, сказал Шор. – Мне нужно было где-то раздобыть ещё жидкости. Я присоединился к первой же группе охотников и, пока никто не видел, надрезал тушу и набрал сколько успел.

Лика приосанилась, но Шор тут же добавил:

– Часто так делать нельзя. – Слабые отблески пламени плясали на его лице. – Почки и печень рано или поздно откажут. К тому же есть риск что-нибудь подхватить. Никогда не пей кровь норных животных. Они переносят…

– Чуму, – тихо сказала Лика. – Мне папа рассказывал.

Шор кивнул.

Повисло молчание. Лика сидела как на иголках. В голове крутилась сотня вопросов, но, несмотря на то что Шор спас её, стена недоверия не позволила задать хотя бы один. Сам парень тоже не рвался откровенничать. Пару раз он выходил наверх, так как прекрасно понимал, что сама Лика выбраться не сможет. Первый раз он вернулся с вяленым мясом, а во второй – принёс четыре «клюва» воды.

Лика хотела сама сходить в храм, раз её время подошло, но Шор не пустил, сославшись на то, что это небезопасно. К тому же одна она могла заблудиться, а вместе их не должны были видеть.

– Не пойми меня неправильно. Я уже долго выживаю один. Из-за тебя всё может рухнуть.

После этих слов Лика испугалась, что Шор прогонит её, но вместо этого он стал её учить, начав с урока местного языка и заодно рассказав о крови.

– А ты не из болтливых. Девчонки обычно щебечут с утра до ночи. – Шор заложил руки за голову и откинулся на кучу тряпья.

– А ты ждёшь благодарностей? – фыркнула Лика.

Шор сначала уставился на неё, а потом вдруг засмеялся. Лика втянула голову в плечи.

– Подловила! Ладно. Давай начистоту: ты меня боишься. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь, а мы не в том месте, чтобы просто начать кому-то доверять. В этом городе лгут, убивают, воруют и предают. За лишнюю каплю воды могут горло перегрызть.

Лика отвернулась, насупилась. Добавить было нечего.

– И всё же, – Шор моментально перешёл на серьёзный тон, – ты спасла мне жизнь. А я спас твою. И хотя я не очень понимаю, как теперь быть дальше… Тот факт, что каждый из нас сделал такое, чего в принципе не бывает в эль-Туне, о чём-то да говорит.

– Мог бы с этого начать, а не о бычьей крови рассказывать, – буркнула Лика, расслабив плечи. Ей даже дышать стало легче.

– Я ещё не воспитывал маленьких девочек, – хмыкнул Шор и бросил ей в волосы мелкий камушек.

– Я не маленькая! Мне тринадцать… наверное.

– Выглядишь старше, – удивился Шор. – А что значит «наверное»?

– Не знаю, какой сейчас месяц, – пояснила Лика.

– Я тоже без понятия. Тут время словно застыло. Я сначала считал, а потом бросил. После трёх лет стало как-то совсем тоскливо.

– Ты здесь больше трёх лет? – ахнула Лика. – Но как?!

– Вот про «как» я и хотел рассказать, а ты меня перебила. Ночью вылазку сделаем, покажу кое-что. Постарайся выспаться.

Шор устроился поудобнее и закрыл глаза. Лика улеглась на подстилку и закуталась в капюшон. Огонь потрескивал всё тише, пока постепенно в темноте не остались тлеть маленькие паутинки мха.

– И не зарежь меня во сне, – пробормотал Шор. Потом он помолчал немного и спросил: – А как тебя зовут?

– Не пойми меня неправильно, – повторила Лика его же фразу, – но тебе не стоит знать моё имя.

– А ты быстро учишься, – усмехнулся Шор, и Лика вдруг почему-то почувствовала, что прошла какой-то тест.

Перед рассветом Шор разбудил её, и они вышли в город. Лика невольно жалась к парню, стискивая его ладонь, и разве что не подпрыгивала от каждого неожиданного звука. Шор вёл её закоулками, прячась в тенях.

– Куда мы идём? – шёпотом спросила Лика, оглянувшись, наверно, в тысячный раз.

– Сама всё увидишь, – тихонько ответил Шор, продолжив вертеть головой туда-сюда. Где-то недалеко слышались голоса, но никого не было видно. Они быстро перешли широкую улицу и оказались около большого серого камня.

Шор начал спускаться по крутой песчаной горке, бесшумно и проворно. Лика же не удержалась на ногах и съехала по песку.

– Иди сюда, протяни руки… руку и потрогай. Влажная?

Девочка коснулась камня, ожидая нащупать влагу, но поверхность была сухой.

– Нет, просто холодная.

– Уже поняла, что здесь не так?

– Не совсем, – озадаченно сказала Лика, потерев пальцы друг о друга.

– Сейчас рассвет. Будет перепад температуры. А чего ты ни разу не видела в эль-Туне? – намекнул Шор, уперев руки в бока и поглядев на валун.

– Росы! – смекнула Лика.

Шор кивнул и небрежно указал на камень.

– Он как губка, которая впитывает влагу. Из воздуха, из почвы. Смотри, – Шор снял «клюв» и полил на камень.

Вода даже не стекла на песок. Камень моментально всосал жидкость, на его поверхности не осталось даже пятна.

– Я первое время надеялся, что можно где-то в степи натягивать ткань и собирать росу, потом выжимать влагу, но нет. Ни капли. И это ещё не всё. Иди сюда, помоги-ка.

Шор принялся выкапывать в песке ямку. Лика постеснялась оголять культю, поэтому гребла одной рукой.

– Но ведь даже если это какой-то странный камень, то как же вода под землёй? – рассказывал Шор, выгребая песок горстями. – На глубине должна быть вода? Тот же источник в храме, откуда он? Ну ладно, на второй вопрос я ответа не узнал, зато выяснил кое-что другое.

Шор скребнул в песке по чему-то твёрдому и отколупнул кусочек, а затем подул на находку и поднёс к губам Лики.

– Лизни.

– Зачем?

– Просто лизни. Тебе полезно будет.

Лика высунула кончик языка и едва коснулась непонятного камушка. Рот тут же наполнился слюной. Лика с отвращением сплюнула.

– Соль! Только соли мне во рту не хватает, и так пить хочется!

– Соль задерживает влагу в теле, так что не ной. Да, это соль, – Шор помрачнел. – Если вернее – целый пласт соли. Я ковырял его неделями, но так и не смог пробить.

– Здесь было озеро? – Лика села на песок и недоверчиво ковырнула ещё кусочек соли.

Шор сел рядом и, пожав плечами, просто сказал:

– Здесь было море. Эль-Тун вырос на месте высохшего Южного моря. И кажется, высохло оно из-за этого странного серого камня. Он повсюду. В городе, в катакомбах, в пустыне.

– Ты сказал, что покажешь, как выжил здесь. Не понимаю, при чём тут серый камень и пласт соли, – сказала Лика.

– В эль-Туне нет никакой другой воды. Здесь не бывает дождя, нет росы и подземных вод. Нет хитрого способа обмануть синюю метку на лбу. Пока мы не узнаем, где заканчиваются земли, заражённые этим серым камнем, пока не рассчитаем, сколько до них идти и сколько припасов взять с собой, не мучайся мыслями о побеге. Я выжил, потому что перестал попусту тратить на это силы.

Илассет был непривычно тих и спокоен. Снежный туман спрятал грязь и запахи города. Остался только морозный воздух. Колючий и злой ветер разбивался о стены дворца.

Элезарет смотрела на город с высоты. Холод заползал в комнату через мелкие щели. Стены были влажными, и рейна всерьёз подумывала переселиться в другие покои, пока Стефана не было в столице. Обрушившаяся на Элезарет свобода пугала. Рейна впервые за долгие годы осталась в Илассете одна, и в её руках оказалась вся власть. Сирор до совершеннолетия оставался принцем лишь условно, да и в его несмышлёную головку не могла прийти мысль править городом. Поэтому все срочные вопросы полагалось решать Элезарет, а всё второстепенное откладывалось до возвращения отца города и принца. Сколько раз она представляла, чем займётся. Мечтала, как разберётся с осточертевшим вонючим зверинцем, велев актёрам развлекать публику за пределами городской стены. Планировала, что по её приказу построят дом милости для бездомных, чтобы те не мозолили глаза на храмовой площади. Рейна хотела сменить прислугу, назначить нового хранителя веры и позвать для Сирора анатома из седьмой ветви.

А потом вернётся Стефан и всё сделанное ею уничтожит.

Элезарет хмуро оглядела город. Позади неё на столике стоял поднос с утренней трапезой. Он буквально ломился от еды: медовые пирожные с лимонами, целая тарелка ягод, выращенных в оранжерее, птица с яблоками, несколько видов сыров и, конечно же, бутылка славного вина – Элезарет не съела и четверти, но её душа запела от удовольствия. Стефан зимой запрещал подавать к столу что-то, у чего был хоть какой-то вкус, но в отсутствие мужа рейна первым делом отменила это глупое правило. И буквально через час устыдилась своего поступка: как нужно было опуститься, чтобы радоваться вкусной еде, как голодранка?

Дальше пошло хуже. На совещании она поймала себя на мысли, что каждое решение вызывало сомнения: а что скажет Стефан? Как он отреагирует? Вдруг он бы поступил иначе и её решение вызовет у него гнев? Элезарет злилась на себя как никогда.

Настало время просителей, и оказалось, что на аудиенцию с рейной пришло не более двух десятков человек, и то женщины и дети. Мужчины Илассета не считали, что рейна в состоянии решить их проблемы, и ждали отца города. Уже к полудню у Элезарет не осталось других дел, кроме как безвылазно сидеть в замке.

«Да будь я проклята!» – подумала Элезарет и кликнула слугу.

– Пусть подготовят мою лошадь. Я отправляюсь в город.

Элезарет не любила ездить верхом, но менять закрытую комнату на закрытую карету не имело смысла. Лишь бы старая кляча не сдохла от холода. Другую такую спокойную, предсказуемую и флегматичную кобылу ещё поискать надо было.

Свита и стража следовали за рейной целый день. Элезарет продрогла до костей, но посетила даже отдалённые кварталы, попутно раздав указания: где подлатать крыши при первой возможности, где расчистить переулок от мусора. Вишнёвые сады, занесённые снегом, по закону принадлежали Доре Пейран и её дочери, если, конечно, та была жива. Элезарет оглядела ровные полосы деревьев и велела найти человека, который оценит состояние сада и запечатает дом. Весной кому-то нужно будет ухаживать за этим добром. Обрекать такой прибыльный участок земли на гибель было неразумно.

– И пусть хранитель веры освятит дом, – добавила Элезарет. Ни один наречённый не станет жить в доме самоубийцы. Жаль, что кинжал-дар так и не нашли. Вряд ли Дора или Лика вернутся за ним в Илассет. А бесхозные дары всегда забирала корона. Сокровищница пополнилась бы уникальным клинком, но, видимо, Двуликая рассудила иначе.

Сиротский приют Элезарет захотела объехать, но дети высыпали на дорогу, как зёрна из прохудившегося мешка. Безымянные. Рейна натянула привычную улыбку. И откуда их столько взялось? Вслед за детьми вышла высокая худая женщина. Она поклонилась рейне.

– Вы присматриваете за ними? – спросила Элезарет. – Всего ли хватает?

– Да, моя рейна. Сложно, но они не голодают. Одежды не хватает, они быстро растут, – сказала настоятельница. Двое ребятишек обнимали её за ноги. Они явно мёрзли, но не каждый день к ним приезжала рейна, и малыши терпели. Ребята постарше поглядывали на Элезарет с прищуром, словно оценивали каждое её слово.

А Сирор накануне устроил истерику, что ему не нравится мех и он хочет гулять в бархате.

– Сколько у вас воспитанников?

– Зимой через сотню перевалило.

– И все безымянные?

Вопрос повис в воздухе. Кто-то из подростков сплюнул на землю. Настоятельница не изменилась в лице и ответила:

– Большинство. Наречённых в семьи берут добрые люди. Но зимой своих бы прокормить, а у безымянных одна надежда на хранителей. Но всем известно, как они щепетильны в этом вопросе.

– И всё же почему так много? – Элезарет устала сидеть на лошади и спешилась. Она подошла к настоятельнице в надежде, что та будет смелее, если не смотреть на неё сверху вниз.

– Хранители не дают имена подкидышам или тем, кого поймали на воровстве. Их не волнует, что раз мать отдала ребёнка в приют, потому что дитя нечем кормить, то и увезти его за Шёлковое море и наречь там ей тем более не по силам. А иногда ребёнок вынужден красть, чтобы не умереть от голода.

«Так и скажи, что хранители – сволочи», – подумала Элезарет с горечью. Несправедливо было, что матери не могли давать имена детям под ветвями и женщинам приходилось уповать на волю мужей. Она шептала другое имя для Севира, умоляла богиню принять его. Но ничего не вышло. Имя дал Стефан. Он тянул несколько лет, ждал хорошего дня. Их было множество, но только появление в городе бесценной стало достаточно весомым знаком для Стефана.

– Говорят, – вдруг пискнула одна из сирот, девочка лет семи, – это потому, что на одну часть Ародана смотрит светлый лик, а на другую тёмный. Поэтому у нас имена дают папы, а где-то – мамы.

– Тихо! – шикнула на неё настоятельница. – Простите её, моя рейна.

– Ничего, – сказала Элезарет и бросила через плечо советнику: – Я хочу, чтобы к вечеру все дети были одеты и обуты. И накормлены.

Она приблизилась к настоятельнице и взяла её за руки.

– Я поговорю с хранителями веры, – шепнула она, чтобы дети не услышали. Незачем было давать им надежду. – Возможно, мои слова убедят их стать… более благосклонными.

– Спасибо, моя рейна, – бесцветным голосом отозвалась настоятельница. Она тоже прекрасно понимала, что хранители скорее удавятся, чем начнут раздавать имена всем подряд. По их мнению, имя полагалось заслужить.

Элезарет села в седло и попрощалась с детьми. Сироты бежали за ней до конца улицы, где отстали, когда Элезарет заставила лошадь перейти на рысь. Рейна направилась к храму. На сегодня была запланирована ещё одна встреча.

На этот раз отрицатель ждал у белолистного дуба. У Элезарет каждый раз сжималось сердце, когда она видела дар Сенриха. Дерево жило и крепло, а её сын – нет.

– Говорят, вы сегодня вышли к людям, рейна Элезарет? – произнёс мужчина, чуть улыбнувшись. Облачённый в одежды хранителя, отрицатель ничем не отличался от служителей храма.

– Есть новости? – спросила Элезарет. Она уже привыкла, что этот человек был не в состоянии перейти сразу к делу.

– Мои люди преследуют его. Последний раз его заметили на границе с четвёртой ветвью.

– Он не так далеко ушёл, – с укором сказала Элезарет. Она почему-то была уверена, что Ренфел скрывается если не на краю света, то под другой ветвью.

– Значит, то, что он ищет, находится здесь. Он как лис: ходит кругами, пытаясь нас запутать. Но рано или поздно он попадётся.

– Он нужен живым, вы помните? – строго напомнила Элезарет. Отрицатель поднял руки в примирительном жесте и кивнул. – По крайней мере, пока мы не узнаем всё, что нужно.

Она хотела добавить, что зверя можно убить, но вовремя отмела эту мысль. Отрицатели не посмели бы навредить дару богини. Разве что чужими руками.

– Что с моим сыном?

Ни Севир, ни уж тем более Стефан не посчитали нужным отправить весточку. Где они и как добрались, Элезарет не знала.

– Он под первой ветвью. И мне стало известно, что Стефан намерен позвать в Илассет бесценного.

– Он мне ничего не говорил. – Элезарет нахмурилась. Стефан не стал бы скрывать от неё эту информацию. Какой смысл? Даже будь она против, он бы её не послушал. Хотя, может, поэтому и не сказал, что не посчитал нужным? В любом случае всё выяснится лишь тогда, когда он вернётся. – Что ж, он хочет дать Сирору второй шанс.

– А вы этого хотите? – Отрицатель посмотрел на неё и обворожительно улыбнулся.

«Он, что, заигрывает со мной»?

– Я желаю для сына лучшего, – сухо ответила Элезарет, нервно оглянувшись. Беседовать в укромной нише было куда комфортнее, чем на открытом месте. Не покидало ощущение, что за ними наблюдают все послушницы храма.

– Элезарет, – отрицатель бесцеремонно взял её за руки и поднёс их к своему лицу, – со мной вы можете быть откровенны. Вы меньше всего на свете хотите, чтобы судьбу вашего сына решал бесценный. Вы не хотите, чтобы трагедия повторилась.

– Как ты смеешь ко мне прикасаться! – зашипела Элезарет и попыталась вырваться, но отрицатель подошёл ближе, и не подумав отпустить. Опешив, она задохнулась от возмущения и не нашла слов.

– Вы можете предотвратить это. Поговорите с мужем, и ни один бесценный не приблизится к вашим детям.

– Стефан меня не послушает!

– А вы ему прикажите. У вас есть сила, которая однажды отняла возлюбленного, но эта же сила способна защитить ваших детей.

Элезарет испуганно взглянула на отрицателя. На глазах сами собой выступили злые слёзы.

– Откуда, проклятые небеса, ты знаешь об этом? – жалко прошептала она. Руки задрожали.

– Люди нашего круга верят, что бесценные вмешиваются в естественный порядок вещей. Каждый раз, когда бесценный открывает чью-то шкатулку, мы рано или поздно узнаём об этом. И обо всех последствиях этих чудовищных действий. Я понимаю твою боль, Элезарет. Я всю жизнь посвятил борьбе с властью бесценных.

– Отпусти. Немедленно.

Он послушался и спрятал руки в мантии. Элезарет тяжело дышала и с гневом смотрела на мужчину.

– Я была против. Но я была обещана лорду, и мою шкатулку требовали открыть все: родители, советники. Я считала, что это преждевременно. – Элезарет опустила голову. – Никто не понял, как работает дар. А лорд решил поздравить меня и поцеловал кольцо. Через минуту он умер, потому что я не знала, как остановить… это. У меня дар от тёмного лика богини. И его могло не быть, если бы… если бы…

Отрицатель с сочувствием покачал головой, дав рейне выговориться.

– И вот что интересно, – продолжила Элезарет, – о том, как действует мой дар, знали всего четыре человека. Я, мой покойный жених, который на себе испытал действие дара, хранитель, к которому я пошла на исповедь, и нищий мужчина, на котором я испытала дар во второй раз. И поскольку он не выжил, я спрошу: как давно отрицатели вытесняют служителей из храмов и заменяют своими людьми?

– Что? – он изобразил довольно искреннее удивление. Актёр из отрицателя вышел бы замечательный.

– Ты знал о моём даре, когда мы встретились в храме в первый раз, – пояснила Элезарет. – Мне тогда всё стало ясно, но не осталось времени что-то решать. Потом случилось изгнание отца Лорала и исчезновение бесценной. И вот мы стоим посреди храма, никак не скрываясь, у всех на виду и обсуждаем использование моего дара на правителе Илассета. А ведь для всего мира моя жемчужина бесполезна: я позаботилась о том, чтобы никто не узнал, как она действует. Так что отвечай на вопрос, или прикажу перевернуть тут всё вверх дном, а с тобой мы побеседуем так же, как с лордом Ренфелом. И назови своё имя! Мне надоело обращаться к тебе как к безымянному.

Отрицатель дрогнул. Элезарет увидела это так явно, что возликовала. Но паника в его взгляде быстро сменилась хитрым прищуром. Он сбросил маску доброго священнослужителя и довольно осклабился, словно став другим человеком.

– Моё имя Джарт, рейна Элезарет. И мы не вытесняем хранителей. Мы принимаем их в свои ряды.

Глава 18

Карта Ародана была похожа на молнию, разряд которой тянулся от устья Оси, через семь ветвей к руинам Южной империи и Крапчатым землям. Шор выложил подходящие по размеру камешки, очертив границы ветвей и отметив столицы. В центре карты было пустое место, где парень иронично выложил знак вопроса и сказал:

– Мы где-то здесь. – Шор отряхнулся и лёг рядом с картой, заложив руки за голову.

Лика осмотрела рисунок, поправила камень – столицу третьей ветви и спросила:

– А ты точно уверен в размерах? Вот отсюда, – Лика указала на границу седьмой ветви и провела пальцем до земель отрицателей, – и досюда сколько идти?

– Хочешь пересечь всю Южную империю?

– Нет, хочу понять, где тут могло быть море.

– Южная империя существовала задолго до того, как принцы Ародана поделили Ось. Может, оно было таким, – Шор очертил небольшой кружок на карте, – или вообще занимало всё это пространство. Какая разница?

– Ты не ответил на вопрос, – напомнила Лика.

– Я ехал на горбаче от земель рао до эль-Туна больше двух недель. – Шор положил два пальца на карту. – Это – две недели на горбаче. Сама посчитай.

Лика начала отмерять, но ей ладони не хватило, чтобы закрыть неизвестные земли. Она с раздражением выдохнула и заметила:

– Мне кажется, мы ближе к седьмой ветви, чем к отрицателям. Меня выкрали из Илассета, провезли через третью, шестую и седьмую ветвь, но в пустыне мы пробыли меньше времени.

– Пешком? – с сарказмом уточнил Шор.

– На повозке. Я плохо помню, – Лика замялась и прижала покалеченную руку к животу.

– Тогда эти расчёты бесполезны, – вздохнул Шор. – Пешком такое расстояние не преодолеть. И мы не сможем унести нужное количество воды, а рассчитывать, что она попадётся где-то по пути, неразумно. Да вообще, вынести столько из храма не получится.

– Я думала, что отрицатели за этим не особо следят.

– Им всё равно, пока они не видят воровства. Уж не знаю, лень ли им досматривать или всё специально так устроено. Но вынести много воды никто не даст.

– Почему люди не накапливают воду все вместе? Почему не перебьют отрицателей? Почему…

– Какая же ты ещё маленькая. – Шор закатил глаза и сел. – Во-первых, иногда тут устраивают обыски. Если находят воду – добавляют один день к знаку. Во-вторых, при малейшем подозрении на бунт отрицатели закрывают храм. Если они увидят, что люди массово помогают друг другу, чего я, если честно, вообразить не могу, отрицатели закроют храм. И весь город вымрет от жажды.

– Откуда ты знаешь? Кто тебе рассказал?

– Уже неважно. У него не было имени, – отрезал Шор и устало потёр переносицу. – Ты видела скелеты в домах? Это бунтовщики. Отрицатели полагают, что за бунт тела казнённых навсегда должны остаться в эль-Туне. Местные их не трогают, считают, что на костях проклятие.

У Лики мурашки побежали по спине. Вот почему на неё косились, когда она собирала воду в череп.

– А если ночью незаметно пробраться в храм и перебить всех отрицателей?

– Тогда через месяц здесь будет армия. Забудь. Не мучай ни себя, ни меня. Я понимаю, как сильно ты хочешь сбежать.

– Должен же быть способ!

– Пара горбачей, карта, запас воды и еды на месяц – и можно в путь.

Лика едва удержалась, чтобы не ткнуть Шора в бок.

– А твой дар? Ты открывал свою шкатулку?

– Нет!

– Может, попробуем?

И почему она раньше об этом не подумала?

Но Шор почему-то изменился в лице и отпрянул.

– Ни за что!

– Но почему? Дар мог бы помочь!

– Забудь про дары! И про богиню! И не вздумай доставать свою шкатулку! Даже не пытайся её открыть!

– Я и не могу её достать, – хмуро отозвалась Лика.

Шор осёкся и отвернулся. Лика заметила, каким безумным сделался его взгляд и как будто… виноватым?

– Или могу? Шор? Шор!

– Что?! – рявкнул парень, поднявшись на ноги.

– Я могу достать шкатулку с одной кистью? – Лика тоже встала.

– Нет, не можешь!

– Врёшь!

– Слушай, мелкая, кончай меня злить тупыми вопросами! – Шор пригрозил Лике пальцем. Рука у него дрожала.

«Да он же боится», – догадалась Лика.

– Ты знаешь, как мне достать шкатулку, – начала она, закипев от гнева, – знаешь, но боишься рассказать! Почему? Дар мог бы помочь нам выбраться отсюда! Скажи мне правду!

– Из-за дара я здесь и оказался! – прокричал Шор и схватил Лику за плечи. – Из-за дара, из-за правды! Из-за бесценного! Нельзя открывать шкатулки! Ты поняла меня? Ты поняла?!

Шор с силой встряхнул Лику и отпустил. Она не устояла на ногах и упала на камни, стукнувшись обрубком руки. Лика вскрикнула от боли. Шор дёрнулся было к ней, но она отползла подальше.

– Я не хотел. Но ты понятия не имеешь, о чём говоришь. Вот скажи, ты бы стала снова воровать после того, что с тобой сделали, а?

Лика, превозмогая боль, встала.

– Я́. Не. Воровка. Ясно?! А ты, а ты просто трус!

– Ты просто не видела того, что видел я! Если бы вообще пережила подобное!

– Я много чего пережила! И из эль-Туна выберусь!

– Вперёд! – Шор махнул в сторону выхода. – Давай. Всё равно жажда убьёт тебя либо здесь, либо где-то ещё. Так лучше уж на свободе.

Лика долго смотрела на Шора и спросила:

– Значит, ты мне ничего не расскажешь?

– Для твоего же блага. Слушай, извини, что я на тебя накричал. И за то, что толкнул. Просто… ты не представляешь, сколько бед может принести одна шкатулка.

– Ещё как представляю. Но у нас больше нет надежды. Нам поможет только чудо.

Шор покачал головой.

– Хватит. Я схожу за едой. Жди здесь.

Лика уселась рядом с огнём. Мысль о шкатулке не давала покоя. Казалось, что вот он – выход. Может, именно сейчас у Лики получилось бы открыть свою шкатулку. Что, если дар был нужен как раз для того, чтобы выбраться из этой тюрьмы? Говорят же, что богиня посылает дары не просто так. Лика смотрела на пляску огня и представляла то кувшин, всегда наполненный водой, то посох, сотворяющий оазис, то горбача, который стал бы её другом, как Вьюга – для лорда Ренфела. Или вовсе волшебный корабль, который унёс бы Лику домой. И вообще всех бы спас: и Шора, и каждого пленника города.

«А вдруг моя шкатулка тоже пустая? Как и шкатулка Севира?»

Лика обняла колени и опустила голову.

«Бесполезно. С чего я взяла, что смогу открыть шкатулку, если не могла это сделать годами? А свою Шор не даст. Интересно, что с ним случилось? Что так сильно его напугало? Он сказал, что оказался в эль-Туне из-за дара. И из-за бесценного. А вдруг бесценный открыл шкатулку Шора и дар перенёс его сюда?»

Додумать Лике помешал грохот.

С другой стороны пещеры обвалилась стена. Груда камней с белыми прослойками соли покатилась по полу. Лика одним движением засыпала огонь песком и прокралась к нише.

Послышались голоса: грубые, крикливые. Среди них были мужские и женские. Лика услышала шаги и замерла в тени.

«Двигайся! Нельзя стоять на месте!»

Лика никак не могла заставить себя пролезть в пролом. Кто-то нашёл их с Шором убежище. Кто бы это ни был – отрицатели или местные, – это означало лишь то, что убежища больше не осталось.

«Клювы» Шора лежали в трёх шагах от неё. Лика вытянулась на полу и подхватила ремешок пальцем. «Клюв» предательски зашуршал.

«Проклятье!»

Голоса приближались. Лика увидела, как кто-то просунул голову в дыру в стене, затем осторожно шагнул в пещеру. Раздался лязг стали. Лика много раз слышала, как отец доставал кинжал из ножен. Этот звук ни с чем нельзя было спутать.

Лика отдёрнула руку от «клюва» и медленно просунула ногу в нишу.

«Только бы не столкнуть как-нибудь камень!» – Вторая нога последовала за первой. Необходимо было сползти ниже, а потом ещё ниже.

Люди забирались в пещеру по одному. Три, четыре, пять… шесть человек! Отрицатели? Лика повисла на локтях. Нужно было спрыгнуть, только шуму будет! Будь у неё вторая рука, можно было бы повиснуть пониже, но на одной удержаться вряд ли получится.

И тут её стащили за ноги вниз!

Лика не успела взвизгнуть, как рот зажали ладонью.

– Тс-с! Это я.

«Шор!»

Лика вцепилась в руку парня. От страха перехватило дыхание. Шор потянул её за собой. Они отступали медленно, аккуратно ставя ноги так, чтобы не шуметь. Через десяток поворотов показалась лестница. Шор выглянул первым и махнул Лике, велев подниматься.

– Сколько их было?

– Я-я насчитала шестерых. Это отрицатели? – заикнувшись, сказала Лика.

– Не знаю, – торопливо сказал Шор. – Я был в катакомбах, когда услышал голоса. Там несколько групп. Ты в порядке?

– Да, но, Шор, я не смогла забрать «клювы», – Лика была готова разреветься из-за этого.

– Главное, что не забрали тебя. А «клювы» новые сделаем. Идём, надо найти убежище до восхода.

Лика послушно плелась за Шором. Если уж ей было больно потерять место, в котором она почувствовала себя в безопасности, то Лика представить не могла, каково ему.

– Мне так жаль…

– Это всё равно случилось бы, – сказал Шор, попытавшись утешить то ли Лику, то ли себя.

Они миновали две улицы, когда услышали чей-то крик. Шор вжался в стену, прикрыв Лику. Он посмотрел на неё и прижал палец к губам.

Ещё крики, уже ближе.

Лика тряслась от страха. Она то смотрела вперёд, то оглядывалась, не понимая, откуда ждать опасности.

За углом раздался глухой стон, а за ним чавкающий, захлёбывающийся хрип. Шор жестом велел отходить назад.

Кто-то мешком свалился на землю. Лика увидела, как на песок шлёпнулась женская рука с тёмными полосами на коже. После этого до ушей донёсся мерзкий, хлюпающий звук. От руки поползла лужа крови.

«Бежать, надо бежать, надо бежать в храм».

Лика была готова сорваться в любой момент, но Шор стискивал её руку, одёргивая каждый раз, когда та пыталась пойти быстрее.

Шаг, ещё шаг. Когда они отошли на три дома от страшного места, Шор развернулся, увидел что-то и круто развернул Лику, прикрыв собой.

Щёлк!

На плечо Лики будто плеснули кипятком. Она даже не смогла закричать: в глазах потемнело от боли. Рядом что-то говорил Шор, но Лика не понимала слов. Она только чувствовала, как по коже ползёт горячая кровь. Внезапно кто-то дёрнул Лику за волосы.

Шор что-то кричал, когда их с Ликой оторвали друг от друга, но она больше его не видела.

Перед ней появилось лицо женщины, перемазанное бордовой краской. Она улыбалась, и зубы у неё были тёмными от крови, а глаза – дикими и безумными.

Женщина поднесла сложенный вдвое кнут к горлу Лики и зловеще протянула:

– Айнэ!

Их вели группами куда-то на север. В своей цепочке Шор насчитал одиннадцать пленников. Кажется, хватали всех без разбору: были и старики, и мужчины, и женщины с детьми. Мелкую поставили перед ним. Из рассечённого плеча сочилась кровь. Страшно подумать, что? кнут сделал бы с её спиной. У Шора кожа оказалась покрепче.

Разбойников было много. Женщина, что ударила мелкую, и ещё пара дружков из шайки ехали на горбачах. Остальные шли пешком и тащили на плечах тёмные вонючие мешки. От них сильно пахло мертвечиной. И это был не только запах крови, которую разбойники пили из убитых, но и гнильная вонь.

«Гора трупов!»

Шор оглянулся и увидел, что самое страшное место эль-Туна разворотили и раскопали.

– Шор, кто эти люди? – едва слышно спросила мелкая, не обернувшись.

– Мы ими притворялись в эль-Туне, когда на тебя напали, – шепнул Шор.

– Настоящие айнэ?!

– Можешь так их называть, если хочешь.

Только бы от страха она не совершила глупость. Шор был готов схватить девчонку, если та попробует сбежать. Но мелкая покорно шла вперёд.

Пленников иногда подгоняли кнутом или криками. Солнце поднималось, и отстающих становилось всё больше. Сначала упал старик. Когда он не поднялся после ударов, женщина слезла с горбача и голыми руками задушила пленника, а после привязала его тело к животному. В назидание остальным.

Солнце жгло голову. Оставалось только позавидовать капюшону мелкой. На Шоре же были только безрукавка и короткие штаны. Жажда нарастала, но к ней он давно привык. С одуряющей жарой дела обстояли хуже. Куда же их вели? Эль-Тун давно скрылся из виду. О нём напоминали только гигантские серые валуны, разбросанные по бесплодной пустоши.

У одного из камней пленников и остановили. Мелкая без сил опустилась на землю. Шор сел рядом с ней, внимательно следя за действиями айнэ. Женщина с красным лицом командовала, пока другие крепили что-то к камню. Это была странная желтоватая паста. Шор догадался, что это, только когда в неё воткнули фитиль.

– Взрывчатка, – ошеломлённо выдохнул он, не поверив глазам.

– Пить, как хочется пить, Шор, – жалобно проговорила девочка, привалившись к нему спиной и, кажется, даже его не услышала.

– Они раскопали трупную гору, – пока Шор говорил, картинка складывалась сама собой. В мешках наверняка была земля, пропитанная веществами, необходимыми, чтобы сделать взрывчатку – южный снег. Но для него нужно много воды, а откуда у них…

Взрыв!

Мелкая вздрогнула и прижалась теснее. У Шора заложило уши и зазвенело в голове. Камень рассыпался крошевом: глубокая трещина разломила его пополам. И сквозь звон и шум Шор услышал звук, который снился каждую ночь и чудился в бреду.

Из камня полилась вода.

Айнэ наполняли фляги и поили горбачей. Струя воды становилась всё тоньше. Шор видел, что пленники заворожённо смотрят на льющуюся воду. Он и сам не мог оторвать взгляда от этого божественного зрелища.

А камень, начиная с верхушки, сыпался серым пеплом.

– Можете пить! Ишэ айэ! – с ехидной улыбочкой крикнула женщина на двух языках.

Люди бросились к воде. Шор подхватил мелкую и протиснулся в первый ряд. Пленники лизали камень, пытались засунуть руки поглубже в разлом. Воды становилось всё меньше. Шора били по спине, но он не уступал своего места. Он напоил девочку, смочил её рану на плече и только после этого напился сам. Сзади напирали всё сильнее. Пришлось поскорее уйти, иначе их бы раздавили.

Когда из камня вылилась последняя капля, он рассыпался крошевом. На его месте остался пульсирующий корень, который быстро почернел и скукожился на свету.

– Оно живое, – стонала мелкая, задыхаясь от усталости. – Эти камни… живые.

Женщина с красным лицом велела идти дальше. Шор помог девочке подняться. К вечеру пленников привели в огороженный скалистыми камнями лагерь. На большом костре жарилось мясо на вертеле. Рядом стояли палатки, в которых пировали айнэ. А поодаль, у самых камней, стояли железные клетки. Шора и мелкую вместе с другими пленниками запихнули в эти клетки и заперли.

– Шор… Шор, смотри… – Мелкая зажала рот ладонью и указала покалеченной рукой в сторону других клеток.

Там тоже сидели истощённые пленники. Их кожа была бледно-голубоватой, а на руках и ногах виднелись длинные тонкие порезы. Люди с выступающими рёбрами, остриженными, лысыми головами походили на скелеты. Но…

Некоторым ампутировали ноги. Шор почувствовал, что не может дышать. Он повернул голову к костру и увидел жарящиеся куски мяса. Даже издалека легко узнавались изгибы коленей и скрюченные пальцы.

Мелкая увидела его застывшее лицо и захотела повернуться, но Шор её удержал и закрыл ладонью глаза.

– Не смотри, только не смотри. И не бойся, не бойся, слышишь? Я что-нибудь придумаю, мы выберемся, я сумею с ними договориться, я знаю их язык, слышишь, маленькая?

– Л-лика, – заплакав, пробормотала девочка и убрала его ладонь от лица. – Меня зовут Лика.

– Лика, – повторял Шор, укачивая её на руках, – Лика, Лика…

Лагерь погрузился в ночь. Люди плакали под дикий хохот айнэ. Стонали раненые и умирающие. В степи завывал ветер, а Шор всё шептал её имя, будто молитву.

Глава 19

Белоснежное мясо, истекающее золотистым соком, дымилось на блюде. Кожу зажарили до коричневой, хрустящей корочки. Аромат был таким дурманящим и тяжёлым, что казалось, можно наесться им одним. Прочие запахи не отлетали дальше тарелок, и на вкус рыба, пироги, супы и все остальные угощения немного, но всё же отдавали привкусом вепря.

Принцы семи ветвей Ародана сидели за овальным столом в трапезном зале. На всех были тёплые парадные костюмы. Несмотря на пылающие жаром камины, холод полз под столом голодной мокрой крысой. И ни горячее вино, ни мясо вепря от этого не спасали.

Окна. Определённо, проблема заключалась в них и в неуместно высоких потолках. Наверняка дворец строили архитекторы второй ветви. Они любили вычурные окна: длинные, узкие, как следы от когтей горного медведя, – по три за спиной каждого принца, за исключением седьмого. Он сидел спиной к выходу. Хуже места были только у отца и глав столиц шестой и второй ветви. Они трапезничали за небольшими отдельными столиками у самых окон. И мёрзли ещё больше.

Севир глотнул «Бродягу» и обвёл взглядом принцев. Всё было точно так, как он и представлял. Принц первой ветви оказался любезен и добр. Он воплощал собой звено, которое могло сплотить таких разных правителей. Именно благодаря ему не утихали разговоры и смех. Принца звали Эрон. Говорили, он знал все языки Ародана, прекрасно пел и отлично владел мечом. Последнее вряд ли было заслугой принца, учитывая, что с его даром – мечом Милосердным – нельзя проиграть бой.

Юный принц Зуран сидел по левую руку от Эрона. Принц второй ветви был худым, долговязым, с оттопыренными ушами. Облик Зурана не подходил, однако, его характеру. Горячий в спорах, наглый в решениях: чего стоило хотя бы то, что шкатулку принц открыл в семь лет. Сам. Хорошо, что его дар был сущей нелепицей – шарфом из синего шёлка. Насколько Севир знал, никакими волшебными свойствами тряпка не обладала. Зуран её даже не носил.

Пятый принц тоже не показывал свой дар, но по противоположной причине. Рог Бездны считался слишком опасным, и Доран хранил артефакт в шкатулке. В детстве Севир фантазировал, как сам протрубит в рог у восточной пропасти и эхо разнесёт мощь дара по всему миру, заставив людей падать без чувств. За свои двадцать пять лет Доран использовал Рог лишь однажды – когда получил. Жертв удалось избежать благодаря его предусмотрительности: эксперимент принц поставил в чистом поле, подальше от людей. Когда он пришёл в себя, то увидел мёртвых птиц, которые разбились о землю, потому что звук Рога настиг их в полёте. А что произошло бы в городе? Люди попадали бы с лестниц, а те, кто купался в реке, точно бы утонули. Матросы срывались бы с мачт, солдаты падали на своё же оружие. Сотни, если не тысячи смертей разом. Поэтому, даже когда пятую ветвь атаковала флотилия пиратов, Доран не использовал рог.

Адлар, четвёртый принц, благодарил богиню за каждый кусочек пищи и просил прощения за каждый глоток вина. Пухлый, неразговорчивый, но улыбчивый и добродушный малый. Дружба с ним могла быть полезной. Водотворящий посох мог, например, спасти Илассет от засухи.

Шестой принц – такой же новичок на съезде, как и Севир – не притрагивался к мясу и вину. Приглядевшись, Севир заметил, что вместо меха Виктар предпочёл овечью шерсть. Оправдывал ли он репутацию шестой ветви или дар действительно запрещал проливать кровь, Севир не знал. Правый глаз у принца был искусственным и назывался Сновидцем. Многие гадали, потерял ли Виктар глаз из-за несчастного случая – и тогда его дар можно было бы считать везением, – или принц пожертвовал глазом специально ради дара. Как действовал Сновидец, Севир мог только догадываться.

И наконец, седьмой принц Ародана. Алетар. Севир поначалу принял его за слугу. На вид ему было лет тридцать, хотя на съезд он приехал всего лишь в пятый раз. Просто одетый, загорелый, рано поседевший – судя по внешнему виду, крепкому телосложению и грубым пальцам, принц не был избалован и много работал руками. Алетар улыбался, вёл себя тихо и предпочитал слушать, а не разговаривать. И Севир понятия не имел, какой у принца дар. Да и открывал ли тот свою шкатулку?

Должен был. Учёные седьмой ветви изучали шкатулки и дары столетиями. Раньше люди со всего света приезжали к мудрецам, чтобы те рассказали о предназначении даров. Но ветвь высохла. Древние дома покинули усадьбы, расселившись вдоль Оси или вовсе уплыв за Шёлковое море. Вера в тех краях изучалась, препарировалась и раскладывалась по полочкам, что очень не нравилось отрицателям, да и другим ветвям тоже.

Скоро древние архивы и новые технологии принцы растащат по частям, как лисы прячут добычу в норах.

Севир планировал если не помешать этому, то хотя бы урвать нужный ему кусок.

Когда от вепря остались одни кости, а бокалы попросили больше не пополнять, слуги стали убирать полупустые блюда. Принесли свечи, документы, посередине стола разложили карту Ародана. Принцам вручили разноцветные фигурки, которые следовало расставить по местам. Города, шахты, войска – и всё это напоминало детскую игру.

– Морские крысы в последнее время озверели, – начал Доран, поместив красный кораблик с рисунком кандалов на парусе в трёх пальцах от границы пятой ветви. – Обчистили две деревни, убили всех жителей, не взяв с собой никого, даже детей.

Две чёрные фишки прикрыли названия поселений.

– Странно, – задумчиво произнёс Эрон. – Зачем им убивать товар, за которым они приплыли? И что же дозорные на островах?

– Их вырезали ночью по одному, тихо и быстро. И не думаю, что работорговцам нужны были живые люди. – Доран закрыл пяток островов и бросил это занятие. И так было понятно, что предупредительные меры себя не оправдали. – Это выглядело как месть. Видели бы вы, что они творили с телами.

– И что же? – спросил Севир.

Доран шевельнул желваками.

– Ломали грудные клетки, как половинки граната.

– Смилуйся Двуликая над их душами, – прошептал Адлар.

– Вряд ли это работорговцы, – покачал головой Севир, задумчиво повертев в пальцах фигурку своей столицы. – Подобная жестокость присуща варварам с юга или рао. А кто-нибудь выжил? Описал их корабли?

– Это не месть, – вдруг сказал Алетар, но не поднял взгляд. – Это ритуал.

– Какой ещё ритуал? – спросил Эрон.

– Очищения, – пожал плечами Алетар. – В Южной империи, когда человеку доставался тёмный дар, его рабам таким способом «вскрывали души». Считалось, что в груди сидела скверна, которая отравляла дар хозяина. Жуткая традиция.

– И забытая, – добавил Доран нетерпеливо. – Никогда не встречался с подобным зверством! А тёмные дары получают на рабовладельческом острове чуть ли не ежедневно. С чего бы им обращаться к этому, как ты говоришь, ритуалу сейчас?

У Севира ёкнуло сердце. Вдруг кто-то ещё получил пустую шкатулку?

– Доран, – молвил Эрон, – что ты предлагаешь?

– То же, что сделала принцесса Хасандра: построить такой флот, чтобы эти ублюдки не смели высунуть носа со своего острова. А ещё лучше – найти и затопить его.

– У Хасандры больше тысячи кораблей, – сказал Эрон с ноткой ревности в голосе. – И делиться ими она не желает.

Многие принцы первой ветви пытались браком скрепить отношения с правительницами противоположной части Ародана. Безуспешно. Державы отличались друг от друга, как тёмный и светлый лик богини.

– Мы не найдём остров работорговцев, – уверенно сказал Виктар. – У нас нет даже точной карты Расколотого континента со всеми его островами, которые, слава богине, остаются на местах. А если на юге есть ещё земля и другие моря, по которым работорговцы могут путешествовать с закрытыми глазами? Нас там ждёт гибель. Неизвестный климат, болезни. Буквально в прошлом месяце мои путешественники обнаружили остров, полностью закрытый ядовитым туманом. Корабль, что шёл впереди…

У Севира закружилась голова.

Пятый принц говорил о флоте и работорговцах. Виктар – о новых землях.

– …А смог не менее опасен, между прочим! Ваши печи, принц Алетар, загрязняют и воздух, и землю, и воду!

Упрёк седьмой ветви. Сейчас Алетар скажет…

– Благодаря науке история движется в будущее, брат! Это понимают даже отрицатели! Что вы будете делать, когда океан замёрзнет?

Севир слышал, как щёлкали грани его шкатулки. Всё оказалось в точности так, как он видел.

– Он уже замерзает. Мир рушится, небеса разрывает на части тьма, – начал Адлар.

Севир как будто оглох. Все голоса слились в один неразборчивый шум, который разбивали лишь отчётливые щелчки шкатулки. Событие за событием, вариант за вариантом, всё выстраивалось само собой и в то же время как будто по его воле.

Он слышал, как Эрон спрашивал о шахтах, слышал собственный голос. Севир говорил о месторождении золота, о дороге, о необходимости восстановления седьмой ветви. И все его слушали. Алетар впервые выглядел удивлённым, а Эрон смотрел с одобрением, даже с гордостью.

– Наша власть слабеет на границах шестой ветви. А где слабеет власть, там люди теряют страх. Браконьеры в лесах шестой ветви, убийцы на берегах пятой… Ось соединяет нас, но нам нужна связь и по суше. Ветви нуждаются в свежей крови. Иначе мы высохнем, зачерствеем. Наши люди разобщены. Нужно соединить их. Пусть путешествуют, делятся опытом, помогают друг другу.

Во рту у Севира пересохло. Он чувствовал на себе взгляды, от которых сердце билось как сумасшедшее.

– Это хорошая идея, – сказал Зуран, – старый тракт опасен, многие мосты размыты. Дорог множество, но нет единой. Если принц Севир хочет объединить Ародан, вторая ветвь поможет. Я вижу в этом возможность преодолеть культурные различия.

– Невозможно, – возразил Доран. – Наши земли разбиты реками и непроходимыми лесами, скалами. Даже если найти оптимальный маршрут, то на строительство уйдут десятилетия и огромные ресурсы. Золото лучше потратить на новый флот, на улучшение армии и укрепление границ. Да сотни проблем можно решить вместо этого безумного плана!

– Нас объединяет Ось, – согласился Адлар. – Так было тысячелетиями. Мы всегда путешествовали по реке. Это естественный путь, посланный Двуликой. Зачем создавать ещё один?

– Строительство потребует вырубки леса. Будут уничтожены пути миграции животных. Шестая ветвь против. Мы не позволим пилить нашу землю, чтобы добраться до грязных промышленных городов седьмой ветви.

– Вы не правы, друзья мои, – сказал Эрон. – Новые пути необходимы. Это знали в Южной империи. Это знают за Шёлковым морем и знают даже рао.

Три на три. Севир не выдержал и глотнул из кубка. Идею поддержали первый и второй принц. А это много значит. Если согласится седьмой, то перевес будет в пользу строительства и, скорее всего, остальные принцы примут это решение. Оно должно было стать единогласным.

Севир с благодарностью посмотрел на Эрона, но тот устремил взгляд на Алетара. Первый принц улыбался. У Севира почему-то перехватило дыхание. Он незаметно достал под столом шкатулку.

Щёлк!

Алетар соглашается. Ему необходима помощь. Защита. Ресурсы. Благодаря принцу третьей ветви его город оживёт. Севир получит поддержку, уважение и преданность.

Щёлк!

Алетар против. Вмешательство других ветвей разрушит самобытность его ветви. Прилив безграмотных людей застопорит работу.

Щёлк!

Алетар соглашается…

Севир держал куб двумя руками, пытаясь сохранить его в нужном положении. Секунды тянулись вечность. Севир посмотрел на Эрона. Принц всё улыбался, как будто знал что-то.

Шкатулка вывернулась из пальцев и бесшумно исчезла в пустоте.

У Севира вспотела спина.

– Седьмая ветвь давно откололась. Вы сами хотели её отсечь и возвести на этом месте что-то своё, – встав, медленно проговорил Алетар. Он не отрывал злого взгляда от Эрона. – Когда мы предлагали наши технологии, вы воротили носы. Когда мы объясняли хранителям Слово, они нас проклинали. Теперь вам что-то от нас нужно, только вы прямо не говорите, что именно. Поэтому я говорю нет. Это обсуждение закрыто. Третья ветвь может соединять что хочет, но дальше границ моего брата она не пройдёт.

Виктар с благодарностью кивнул.

Первый день съезда завершился, по сути, ничем. Севир остаток вечера просидел сам не свой. Он не вступал в обсуждения и лишь вяло голосовал за большинство, даже не вслушиваясь в разговоры. В какой-то момент он поймал взгляд отца. Стефан сидел неподвижно, сцепив руки перед собой. Отец был в ярости, но явно собирался приберечь её до возвращения в Илассет.

Уже в покоях, холодных и мрачных, Севир достал шкатулку. По щекам текли слёзы. Мысли сводили с ума. От них он едва мог дышать, едва мог оставаться в сознании.

Он всё это предвидел. Каждую деталь проклятого съезда. Севиру же не почудилось? Это же не было сном? Его мысли, его образы, его фантазии воплотились в жизнь. Тогда, на льду, и сейчас. И до этого он видел столько событий! Видел? Придумал? Создал? Как это понимать? Он видел будущее? Шкатулка показывала ему варианты грядущего?

Да, да, варианты, вероятности. Севир лихорадочно начал вспоминать всё, что он видел. Как одни события сменялись другими, как он прокручивал диалоги на разный лад, словно писал историю.

Он не мог на неё повлиять? Или мог? Да или нет? Или подправить? Или только увидеть?

Севиру казалось, что он падает в бездну. Он посмотрел на шкатулку и тихо, с ужасом и болью от неподъёмной вины спросил:

– Так это и есть твой дар?

«Или я сошёл с ума?»

Интерлюдия. Куб

Отрицатели уже на землях четвёртой ветви. И раз в Илассете нет отца города и принца, то скоро отрицатели прочно укрепятся и там. Стоит им завладеть шахтами, как пятая ветвь, уставшая от набегов варваров и бездействия остальных принцев, поможет в обмен на золото подчинить оставшиеся ветви. Хранители веры падут, бесценных отправят в изгнание, а наша Коллегия перестанет существовать. Помогите найти то, что мы ищем.

Это донесение лорд Ренфел хотел передать друзьям. Но сколько Вьюга ни пыталась найти их звенья, попытки оканчивались неудачей. Либо соратники находились слишком далеко, либо нарушалось одно из условий для связи: чтобы установить связь, человек должен был оставаться наречённым и в сознании. Так пропал отец Лорал, так оказалась вне зоны досягаемости Лика, так погиб помощник Ренфела из Илассета.

Исчезновение звеньев говорило о том, что, скорее всего, отрицатели поняли, как работает его дар. Вьюга меняла цвет глаз наречённого, через которого говорил Ренфел, а значит, связываться с союзниками напрямую тоже становилось опасно. Седьмая ветвь всё ещё хранила тайны Коллегии, да и в лесах принца Виктара до сих пор прятались сотни её последователей. Но надолго ли?

Вьюга тоненько заскулила и спрятала морду под лапы. Устала. Лорд Ренфел и сам едва стоял на ногах. Каждый свободный час тратился на попытки хоть с кем-то связаться, а остальное время Ренфел с Вьюгой проводили в дороге. Они нигде надолго не задерживались, кочевали по землям четвёртого принца, старясь оставаться недалеко от середины Оси. Так Ренфел мог дотянуться как до первой ветви, так и до седьмой. И везде – тишина.

Иногда он всё же получал весточки от своих людей, когда им удавалось найти его. След Лики терялся на юге. А это – сотни деревушек и полупустых городов, варварских племён и лагерей рао. Найти бесценную девочку шансов практически не было.

– Надо связаться с Алетаром, – сказал Ренфел Вьюге. Она недовольно махнула хвостом и взъерошилась, но голову подняла. Опасности для принца седьмой ветви не было – Ренфел так часто беседовал с ним через Вьюгу, что цвет глаз Алетара не менялся уже много лет.

Ренфел окунулся в тёмно-синюю бездну и позвал нужного человека. Сначала он почувствовал имя – тёплый комочек света в груди, а затем проник в разум.

– Ренфел! Живой, слава богине!

– Девочка где-то в южных землях. – Ренфел пошевелил чужими губами и тут же почувствовал, как они сопротивляются, словно его пытаются перебить.

– Для тебя появилось другое задание. За бесценной мы пошлём кого-нибудь из седьмой ветви… да чтоб тебя!

– Её поиски – наша главная задача!

Вьюга зарычала, заставив замолчать обоих. Сеансы и без ругани были тяжёлыми и короткими.

– Ренфел, послушай. Бесценная, возможно, та, кого мы ищем, но только возможно, понимаешь? В тот же день нарекли ещё десятки, если не сотни человек. Бросаться за ней в одиночку неразумно. К тому же ты должен вернуться в Илассет.

Как это, должно быть, забавно смотрелось со стороны: человек разговаривал сам с собой на разные лады, ругался и перебивал, будто богиня лишила его разума.

– Какой смысл мне туда возвращаться?

– Мы поняли, что случилось с Оракулом.

Ренфел едва не разорвал связь. Они потеряли Оракул больше четырёх лет назад, когда и начались все их проблемы. Видения будущего направляли познавателей веками, помогая поддерживать мир в Ародане.

– Из него исчезла одна деталь.

– Вот просто взяла и исчезла? Кто это сделал?

– Исчезла, Ренфел. Не украдена, не сломана… Она испарилась. Нам пришлось разобрать Оракул до самого центра, прежде чем мы обнаружили недостающую деталь. Это шкатулка, Ренфел. Она пропала.

– Это невозможно. Вы уверены?

– Сколько Оракулу веков? Кто помнит его создателя, где записи о нём? Исчезло всё, а когда пропадает память о человеке, то из мира исчезает и его шкатулка. И переходит следующему владельцу.

– Это куб? – перебил Ренфел, чуть не задохнувшись от напряжения. У Вьюги мелко тряслись лапы.

– Откуда ты зна…

Связь оборвалась.

Ренфел ничком повалился на пол. Вьюга заскулила от боли и сунула морду хозяину под бок.

«Проклятье! Тысяча порванных небес!»

Что же делать? Принц Севир находился под первой ветвью, на съезде, и должен был вернуться в Илассет не раньше чем через месяц. Лика пропала где-то в южных землях. Шкатулка принца могла вернуть Оракул. А Лика могла оказаться той, кого они искали столько лет!

Ренфелу предстояло выбрать, поехать ли за принцем или же за Ликой.

В нем крепла уверенность, что в указании богини говорилось именно о Лике Пейран, но Алетар был прав. Окажись это ошибкой, он мог потерять время зря или вовсе погибнуть, разыскивая её. А куб Коллегии нужен наверняка. Именно благодаря Оракулу удавалось сдерживать отрицателей, срывать их планы и замыслы. И сейчас казалось, что ещё не слишком поздно помешать фанатикам проникнуть в Илассет.

Что ж, если Алетар действительно готов отправить людей из седьмой ветви за Ликой, то следовало попытаться дать примерные координаты.

– Вьюга, я знаю, ты устала, – тихо сказал Ренфел. – И я устал. Но надо попробовать связаться с Ликой Пейран.

Ещё ни разу ему не удалось проникнуть в её разум, но Ренфел надеялся хотя бы на слабый контакт. От такого цвет глаз девочки не поменяется, лорд не сможет говорить её устами, но простой взгляд на небо, горы или руины Южной империи мог навести на след. Он мог услышать местную речь, почувствовать вкус пищи или уловить запах океана. Что угодно. Хоть что-нибудь.

Вьюга задрожала. Зрачки сузились. Ренфел чувствовал её боль как свою, крик рвался из горла.

«Далеко, как же далеко!»

Ренфел словно был птицей, которую рвал на части ураганный ветер. Сознание бросало из стороны в сторону, зрение гасло и вспыхивало вновь. И всего на миг, когда сознание уже покидало Ренфела, он ощутил слабое, как сон, прикосновение.

И вкус крови на языке.

Глава 20

Айнэ будили пленников с восходом солнца. Женщина с красным лицом проходила мимо клеток и стучала по прутьям костью. После каждому давали выпить большую кружку воды с привкусом железа. Если кто-то сопротивлялся, то жидкость вливали силой. Пленников кормили мясом быка, ящериц, птиц. Едой со своего стола дикари не делились. По крайней мере, она и Шор на это надеялись.

Сегодня Лика проснулась от кошмара. Такого дикого, что она вскочила в холодном поту. Во сне кто-то звал из темноты, Лика бежала, не оглядываясь, и вдруг её схватили за руку. Прикосновение к отсутствующей кисти было до дурноты реальным, а когда Лика проснулась, то у неё снова болели пальцы.

Шор крепко спал, обнимая её. Последние ночи он наблюдал за дикарями, прислушивался к их речи, но теперь силы оставили его. Лика выползла из-под его руки – парень даже не шевельнулся. Кожа у него была горячей и бледной. Лика заметила, что, несмотря на достаток воды, пленники чувствовали себя плохо. Людей тошнило, многих били судороги, кто-то не мог даже подняться. Неужели их травили? Но Лика с каждым днём чувствовала себя всё лучше. Она окрепла, губы перестали трескаться. Какое чудо могла сотворить вода буквально за считаные дни! Айнэ в ней никому не отказывали. В степи постоянно слышались взрывы, и дикари возвращались с полными бурдюками воды. Но отпаивали пленников лишь для одной цели: чтобы съесть.

Айнэ не убивали сразу. В одних клетках они держали людей, из которых тянули кровь. То ли те были слишком худыми, то ли чем-то не нравились дикарям, но за всё время никого из тех людей не убили.

В других клетках держали скот. Шор услышал, как айнэ назвали так одного из пленников. Им отрезали конечности. Зашивали, прижигали и обрабатывали раны, а после – отправляли обратно за решётку.

– Встать!

Женщина с красным лицом вышла из шатра и стала бить костью по клеткам. Пленники зашевелились. Шор проснулся и сразу задвинул Лику за спину.

– Я же говорил: не показывай, что тебе лучше! – сиплым голосом сказал он. Лика послушно легла на бок.

Слева послышались крики.

– Шор, что они делают?

– Кажется, забирают людей… копать? Рыть? Не могу разобрать, – пожал плечами Шор. Он отчасти понимал речь дикарей, поскольку диалект был похож на язык крапчатников.

Когда женщина с красным лицом подошла к их клетке, Шор остался сидеть у прутьев. Он держал спину прямо, хотя Лика видела, как ему плохо и тяжело.

– Ты́. Пей, – сказала айнэ, протягивая Шору флягу. Он послушно выпил всё до конца. – Чувствуешь жажду? – спросила женщина, внимательно разглядывая Шора.

Шор колебался, думая, что ответить, а потом кивнул.

Женщина криво ухмыльнулась и кивком велела вывести Шора из клетки.

Лика привстала на локте. Она не отрывала взгляда от друга.

– Ты́. Покажи руки.

Тело пробила дрожь. Лика закатала пустой рукав. Женщина с красным лицом брезгливо нахмурилась и молча дала Лике напиться.

Та сделала несколько глотков и поняла, что больше выпить не в силах.

– Ты не чувствуешь жажду, – сказала женщина с красным лицом, улыбнувшись. Больше она не сказала ни слова.

Забрав ещё пять человек из клеток, айнэ увели людей за пределы лагеря. Лика места себе не находила.

«Где Шор? Что с ним там делают? Когда он вернётся?»

Женщина с красным лицом сидела у костра в окружении десяти мужчин. Айнэ смеялись, ели и пили кровь. Лика часто слышала слово «зуен». Она решила, что так зовут предводительницу дикарей, попробовала произнести имя – и оно послушно соскользнуло с губ.

Когда разговоры стихли, Зуе́н прислонилась спиной к скале и достала шкатулку. Лика прильнула к прутьям, чтобы рассмотреть получше. Женщина крутила и вертела шкатулку, невпопад нажимая на выступы. Лицо было сосредоточенным, хоть Зуен и улыбалась. Другие айнэ что-то говорили. По их жестам Лика поняла, что они давали советы, как открыть шкатулку.

Покалеченная рука заныла.

«Это же так просто: весь механизм как на ладони».

Лика отчётливо представляла, как он работает и что нужно делать. Но Зуен и близко не подошла к разгадке. Она даже трясла шкатулку, надеясь, что та откроется сама. В конце концов Зуен с громким возгласом разочарования спрятала шкатулку в пустоту.

Лика до вечера слышала отголоски взрывов, а когда всё стихло, вернулся и Шор. Он выглядел измученным и с ног до головы был в грязи и пыли. Когда его запустили в клетку, Шор просто рухнул на землю. Он едва дышал.

– Шор! – Лика схватила его за руку. Её трясло от переживаний.

– Пещера, – выдохнул он, – мы копали… ход… в пещере… Они взрывали, а мы таскали камни. И… и откалывали… куски… Там столько взрывчатки, Лика! Ход… вниз… О богиня, как же хочется пить… Нам давали столько воды, а я всё равно хочу пить… Чем больше пьёшь, тем хуже…

– Нас травят? – испугалась Лика.

– Нет… не думаю… уф… Они чего-то ждут.

– Ждут?

Шор кивнул и с трудом сел. С него градом катился пот.

– Шор, я почти не чувствую жажды. Зуен даже не спросила меня, а поняла это сама.

– Зуен? Эта краснолицая?

Лика кивнула.

– Не понимаю. – Шор смахнул пот и воскликнул: – Лика!

Он откинул волосы с её лба и потрясённо опустил руки.

– Знака нет. – Он обвёл взглядом пленников. – Ни у кого! Нас поят водой каждый день, а знаков нет! Я пытался от него избавиться столько времени, я…

Шор запнулся.

– Вода.

– Что?

– Вода. Мы пьём не ту воду, понимаешь? Не из источника в храме. Поэтому знак не светится. Я думал, что знак – это что-то живое, что может сиять, как светлячки или океанские огоньки. Я думал, если долго не пить, это убьёт их и я смогу избавиться от знака… ты спасла мне жизнь не зря.

– Потом поблагодаришь, – перебила Лика. – Ты хочешь не просто пить, а именно ту воду?

– Получается, что так.

– Шор… О богиня, Шор! Ты был в эль-Туне несколько лет, а я нет… Шор, поэтому тебя лихорадит… Айнэ, они ждут…

– Пока мы очистимся. – Шор посмотрел на Лику и тут же сообразил. Он порывисто обнял её и прошептал: – Не бойся, я вытащу нас отсюда, я успею! Посмотри, у них ещё много пленников в тех клетках. Не бойся, не плачь, не плачь, проклятье, проклятье!

Шор прижал её к себе ещё крепче.

Вода в эль-Туне была как наркотик. Ещё одна ловушка для беглецов: как бы далеко они ни ушли, жажда голубой воды из источника вернула бы их обратно. Айнэ это знали. Они ждали, пока тела пленников очистятся от скверны, чтобы не заболеть самим.

А Лика уже не хотела пить.

«Принц Севир и отец города Стефан возвратятся в Илассет к празднику Перерождения».

Послание лежало у Элезарет на коленях. Его отправили по негласному закону этикета: нужно было предупредить рейну о возвращении сына и мужа, хотя она и так знала, что они вернутся к перелому зимы. Стефан не останется под первой ветвью, хотя это было бы разумно – переждать самые морозные и опасные дни под защитой замковых стен. Но в тяжёлое время Илассет нуждался в отце города, а третья ветвь – в принце. Но не в Севире. И уж тем более не в Сироре. Поэтому Стефан, поглощённый идеей о новом сыне, не оставит рейну в покое, пока не получит счастливое известие о её положении.

Уже через пару дней после того, как Стефан покинул столицу, Элезарет поняла, что не отправит такое письмо. Удача снова отвернулась от неё. Оставалось только провести время с пользой и вдоволь насытиться правлением.

Снежный туман осыпался белым крошевом, заметая улицы Илассета. В редкие ясные дни снег таял, а затем сковывал дороги, дома и деревья коркой льда. Люди болели, поскальзывались, ломая руки и ноги. У костоправов прибавилось работы. Как и у могильщиков: многие бродяги один за другим замерзали в подворотнях. Храм не справлялся с очередью страждущих, поэтому Элезарет приказала открыть горячие кухни. Беднякам раздавали похлёбку, а тем, кто согласится работать – сбивать сосульки с крыш, скалывать лёд и посыпать дороги песком, – обещали ещё и тёплую ночёвку в старых казармах. Стефан такое не одобрил бы, но теми постройками никто не пользовался, они простаивали и ветшали. Элезарет велела расчистить там всё, навезти дров и выдать каждому работнику тёплое покрывало. Ей надоело видеть вмёрзшие в лёд трупы. Правда, пришлось повысить жалование солдатам, дабы те приглядывали, чтобы работники не отлынивали и честно отрабатывали кров.

Просителей с каждым днём становилось всё больше, что и радовало, и раздражало. К рейне приходили в основном женщины. Их просьбы и жалобы вертелись вокруг мужей и детей. Они просили закрыть пивные, почаще отпускать сыновей со службы, поставить больше охраны у женских бань. И всё в том же духе.

А потом пришла настоятельница детского приюта. Женщина выглядела взволнованной: исчезла гордая осанка, взгляд вместо строгого и уверенного стал мечущимся и робким.

– Моя рейна, простите мою душу, что отнимаю ваше время, – защебетала она.

«Да она же напугана до смерти», – поняла Элезарет.

– Говори и ничего не бойся. Что случилось? Насколько мне известно, вам доставили одежду и припасы.

– Да, м-моя рейна. Проблема не в этом, моя рейна. После нашего разговора, тогда, у приюта, вы обмолвились, что поговорите с хранителями.

Элезарет почувствовала укол совести. С другой стороны, кто эта женщина, чтобы напоминать о словах самой рейне?

– Мы удивились и обрадовались, когда к нам пришли из храма, – продолжила настоятельница, не заметив, как помрачнела Элезарет. – В тот же вечер семи деткам дали имена! Это было сродни чуду, моя рейна.

Какая неслыханная щедрость со стороны хранителей веры.

– А потом они пришли ещё раз. И ещё. И ребят начали уводить в храм. Им предлагали стать послушниками, кому-то просто разрешали помогать на кухне или убирать в храме. И в этом не было ничего плохого. Поначалу. Дети были счастливы! Как и я и все, кто работал в приюте. Наших безымянных воспитанников теперь ждало иное будущее. Но потом, моя рейна, стало происходить что-то странное, – настоятельница затравленно оглянулась, будто в зале приёмов за ней следили, – дети стали замкнутыми. Они отказываются говорить имена, что им дали, бегают с поручениями, о которых ничего не говорят. Они находятся в храме сутками, слушая проповеди хранителей, которых я не знаю в лицо.

Элезарет подняла руку. Настоятельница замолчала.

– Вашим воспитанникам дали имена, работу, они проводят время под взором Двуликой. Что до новых хранителей – не переживайте. После равного суда многие из четвёртой ветви захотели оказаться в священном месте.

– Но моя рейна! Дети изменились! Это так легко не объяснишь. Они скрытничают, всё это выглядит подозрительно и волнует не только меня. В городе ходят слухи, что всё это – влияние скверных восточных учений. Что-то творится прямо у нас под носом и…

Элезарет резко встала. Стража тут же сделала шаг вперёд, выставив копья. Настоятельница в ужасе упала на колени.

– Наша вера чиста, и безымянные должны благодарить Двуликую и хранителей веры за возможность пойти праведным путём. Можешь встать. Я прощаю тебя за дерзость. Вернись в приют и продолжай своё дело. Тебя проводят. На улице скользко.

Когда женщина ушла, Элезарет отправилась в храм.

Джарт не терял времени. В доме богини и днём и ночью проходили службы. Каждый тёмный уголок освещался факелами. В песенной теперь осматривали больных.

Детей действительно было много. Они натирали полы, подсвечники, носились туда-сюда, как крысы. Капюшоны закрывали глаза и нос, всё чаще встречались белые мантии и накидки.

Элезарет проводили наверх. Раньше в этих комнатах молились Двуликой в одиночестве и тишине. Теперь повсюду горели камины, помещения были обставлены мебелью, что придавало храму чуть более жилой вид.

– Элезарет! – Отец Джарт встал из-за стола и поприветствовал её. – Какой приятный сюрприз!

За спиной Элезарет закрылась дверь.

– Перестань, ты прекрасно знал, что я иду, ведь у тебя теперь уши по всему городу, – отмахнулась Элезарет и села на мягкий диванчик. Такой было бы не стыдно поставить и в её покоях. – Дети из приюта – твоя работа?

– Дети? А, те безымянные, – Джарт улыбнулся, – мне показалось, что рейна будет довольна, если бедные сироты обретут имена.

– Я думала, отрицатели ценят имя превыше всего. А вы так легко их раздаёте? Хранители веры такого не допускали.

– Мы хранители другого рода. Вина? – Он налил ей бокал до того, как она успела отказаться. – Имена – великая драгоценность, и мы не показываем её кому попало. Но чтобы беречь имя, его надо получить, не так ли?

– Верно, – согласилась Элезарет, приняв бокал. – Но хранители веры считают иначе. Вы вызываете подозрения, Джарт. По городу ходят слухи. Да только слепой не заметил бы изменений в храме! Вы пользуетесь отсутствием отца города.

– Как и вы, Элезарет. И наши цели такие же благие, как и ваши.

Джарт обвёл руками комнату.

– Смысл веры не в постоянных лишениях и жертвах. Богиня учит смирению, но это не значит, что нужно жить в бедности или всю жизнь мириться с тем, что тебе не досталось имени. Нам предоставлен выбор: открывать шкатулку или нет, принимать судьбу от дара или строить её самим.

– Тебя послушать, так отрицатели невинны, как младенцы, и чисты, как родниковая вода, – фыркнула Элезарет. – И не вы клеймите бесценных и гноите в тюрьмах еретиков.

– А ворам отрубают руки, и убийц вешают. Таков порядок вещей. Наши меры ничем не хуже любого другого наказания, будь то закон принцев семи ветвей или принцесс Расколотого континента, – пожал плечами Джарт и сел напротив Элезарет.

На нём была белая мантия. Капюшон лежал на плечах, рукава – закатаны до локтей, а ворот – слегка расстёгнут. На хранителя Джарт был ни капли не похож. Торговец пряностями из-за Шёлкового моря – возможно. Или восточный наездник. Не хватало только изогнутого меча на поясе. Элезарет заметила, что на поясе под мантией у Джарта висели ножны. Это странным образом взволновало её: никогда прежде рейна не находилась наедине с вооружённым человеком.

– Когда вернётся Стефан, вашим замыслам придёт конец. Вас вышвырнут из Илассета, а может, и убьют, – заметила она, допив вино. Джарт попытался подлить ещё, но Элезарет ловко перевернула бокал и поставила на поднос.

– Если только вы не… поговорите со Стефаном, – недвусмысленно предложил Джарт, скрестив руки на груди.

– Зачем мне это делать?

– Он приведёт с собой бесценного, и вы вряд ли сможете помешать.

– А ты сможешь? И как же? Захватишь замок? Приставишь нож к горлу Стефана? Может, возьмёшь в заложники меня или принца?

– Эти грубые меры оставьте варварам. Наши методы более… деликатные.

– Повторяю ещё раз: я не буду использовать дар на Стефане, – твёрдо сказала Элезарет и поднялась. – Если у вас нет другой идеи, как не допустить бесценных к моим сыновьям, я сейчас же прикажу войскам очистить храм.

– Чего вы боитесь, Элезарет? Пойти против воли мужа? Настоять на своём? У вас есть рычаг власти, которому позавидует любой правитель, – беспрекословное подчинение, честность и верность. – Джарт подошёл чуть ближе. Он смотрел ей в глаза и говорил проникновенным голосом. У Элезарет мурашки побежали по телу. Она пятилась к двери, чувствуя не то страх, не то любопытство. – Вы можете приказать каждому стражнику защищать вас ценой собственной жизни, и он сделает это. Вы можете быстро и надёжно избавляться от врагов и предателей, находить шпионов, переманивать на свою сторону влиятельных людей. Зачем ещё богиня наградила вас таким даром, если не для того, чтобы править? Народ любит тебя, Элезарет.

– Мой дар убивает, – сдавленно произнесла она.

– Ты боишься, что Стефан умрёт?

Отрицатель не спросил прямо, хотела ли она этого, но вопрос прозвучал именно так.

– Да, – сказала Элезарет.

– В твоей власти подчинить его и заставить делать то, что нужно Илассету и твоим детям. То, что нужно тебе.

– Это… это…

– Тебе это не нравится?

– Это неправда. – Элезарет показала кольцо. Джарт скосил на него взгляд, и впервые рейна увидела страх на лице отрицателя. – Самообман. Верность, любовь, преданность – они будут идти не от сердца, а от яда. Это смертельное оружие, и оно не причиняет никому боли только до тех пор, пока я не использую его. Я использовала его ради сына.

– Но не можешь использовать ради себя?

Джарт наклонился к жемчужине. Тело словно пробило молнией. Элезарет попыталась отдёрнуть руку, но отрицатель удержал её.

– Я клянусь тебе в верности, рейна Элезарет. Приказывай что пожелаешь.

И Джарт поцеловал жемчужину.

Сорок.

Туман сгустился, заполнил лёгкие. Тело Джарта упало на ковёр рядом с Элезарет, а дух возник перед её взором.

– Ты… ты будешь выполнять мои приказы. Ты не причинишь вреда мне или моим детям. Ты сделаешь всё, чтобы бесценный не открыл шкатулку Сирора. Ты не причинишь вреда правителю Илассета. И ты…

Двадцать четыре, двадцать три…

– И ты… забудешь о том, что прикасался ко мне.

Элезарет оборвала ритуал раньше, чем когда бы то ни было. Она присела рядом с Джартом в надежде, что действие дара не повредило тому рассудок.

Джарт глубоко вдохнул, закашлялся. Мантия на нём сбилась, оголив грудь. Он с трудом сел на пол и попытался перевести дух. Крупицы страха в его глазах таяли. Мужчина широко улыбнулся.

– Это удивительный дар, Элезарет, тёмный лик благоволит тебе. – Он взял её за подбородок. – Так я должен забыть об этом?

– Отпусти, – прошептала Элезарет, не двинувшись с места.

– Я отпущу – и сразу забуду? Тогда я не хочу отпускать.

Он привлёк её к себе и поцеловал.

От жара перехватило дыхание. Руки Джарта были горячими и сильными, он с нежностью и страстью гладил её по волосам, шее, а Элезарет крепко обнимала мужчину. Она провела ладонями по гладкой мускулистой спине. В корсете стало трудно дышать. Джарт рванул шнуровку платья, одним движением освободив Элезарет от тесных завязок. Он не переставал целовать её. От нежности кружилась голова. Элезарет пыталась не закрывать глаза, но чувства переполняли её, а когда Джарт коснулся губами её груди, рейна застонала. Он сбросил мантию и легко поднял Элезарет на руки, затем спиной открыл дверь в спальню, где тьма поглотила их обоих.

Глава 21

Спящая подо льдом Ось осталась позади. На пути в четвёртую ветвь безымянный хранитель с каждым днём встречал всё больше людей. Среди них были странники, паломники, богатые лорды и леди, которые хотели отправиться за Шёлковое море, и безымянные – такие же, как и он, – оставившие надежды в родных краях. Одни искали утешение в молитвах, другие мечтали получить имя или стать хранителем веры.

Тракт вёл до столицы четвёртой ветви Шентар. Береговая линия была изрезана фьордами, со всех сторон город окружали скалы, с которых срывались водопады. От ветра спасали высокие белоснежные стены, а от неистовства зимы – тёплое течение. Вход в залив разделяла надвое статуя Двуликой. Раскрытыми ладонями она касалась пиков скал.

К входу в город вилась длинная очередь. Хранители веры и стражники говорили с каждым, кто хотел войти в Шентар, и порой людям приходилось ночевать у стен. Но его могли пропустить быстрее. Пусть у него отняли имя, но забрать сан хранителя веры могла только Двуликая.

– Старик, все хотят пройти в Шентар! Обожди, – устало пробасил стражник у ворот. Другой осматривал поклажу какого-то путешественника. Два хранителя стояли чуть поодаль, готовые записать имя вошедшего и цель визита.

– Я прибыл из храма богини в Илассете. У меня важное поручение.

Конечно, никакого поручения не было, но придумать его не составляло труда. В Шентар часто отправляли посланников с донесениями от хранителей веры. Например, чтобы проверить по книгам имя для будущего принца и убедиться, не носил ли его в недавнем времени сквернослов, еретик или убийца. А ещё – дабы переписать Слово или истолковать действие дара богини.

– Безымянный хранитель? – с гримасой недоверия протянул стражник. – Даже не знаю… Хранители! Ваш брат хочет пройти с каким-то донесением. Пускать?

Хранители с улыбками подошли поближе. Он не знал их имён, как и того, на чьей они были стороне. Если в Илассете нашлись предатели, то они могли обосноваться и здесь.

– Безымянный брат. За что тебя лишили имени? – спросил один из этих двоих. Его капюшон был натянут чуть глубже положенного.

«Привычка отрицателя или случайность?»

– Не за греховное дело, брат, – отвечал он, рассматривая второго – коренастого, крепкого мужчину, почти на голову выше первого. Орехового оттенка кожа выдавала в нём иностранца.

– С чего нам верить, что ты хранитель? – спросил тот с едва заметным акцентом.

– Могу дать имя одному из этих бедняг, – безымянный обвёл жестом очередь. – Уверен, кто-то из них достоин имени.

Мужчины переглянулись.

– Господа хранители, – шёпотом сказал стражник. – Эксперименты ставьте подальше от толпы! Здесь же давка начнётся, если путники услышат о хранителе, который готов дать кому-то имя,

Люди за его спиной уже волновались из-за задержки.

– Зачем ты приехал в Шентар? – спросил коренастый.

Имён они не назвали, что тоже показалось подозрительным.

«Что же им ответить? Если они знают о моей истории в Илассете, то солгать им не получится».

– Я разыскиваю пропавшую девочку.

Хранители веры слегка улыбнулись, что могло означать только одно: они прекрасно знали, что «пропавшей девочки» в их городе не было.

– Это благородно. Ты можешь пройти. Мы окажем всяческую помощь.

– Безымянным в Шентаре дают прозвища, чтобы проще отличать их друг от друга. Будешь Искателем. Согласен?

– Благодарю, – ответил он со всем почтением.

«Было имя. Звучало оно Лорал. Я не забуду его, а пока оно ко мне не вернулось, я стану Искателем», – подумал он, войдя в город.

К тому же он действительно искал… Правду. Веру. Двуликую.

В Шентаре до заката звучали песнопения. Перезвон колоколов как будто очищал воздух от тягот и бед. Городские огни освещали каждую улочку и сквер. За порядком следили отряды стражников, а послушники убирали мусор и мыли дороги. Утром Шентар должен был блистать чистотой. Но всё казалось таким благополучным только на первый взгляд.

Пороки города вскрывались, подобно нарывам, стоило только задеть их острым словом или неприятным зрелищем. Безымянного могли поставить коленями на камни и заставить читать Слово. Бедняков прогоняли с улиц на окраины или вовсе за город. Одинокую девушку, если она не принадлежала к знатному роду, могли зажать в углу и выпытывать, от кого и куда она шла. И если ответы звучали неубедительно, несчастную забирали в храм очищаться от греха похоти.

В порту – самом тёмном и опасном месте во всём Шентаре – стояли торговые корабли и прогулочные лодки, причудливые ладьи, на которых иностранцы плавали между островов Расколотого континента, и рыбацкие шхуны. Хранители веры предпочитали не заходить в порт, поэтому здесь за плату можно было достать что угодно.

Денег у Искателя не было, как и нужных связей, однако он знал, как выглядят южане, знал их говор и манеры. И хорошо представлял, чем обычные торговцы отличаются от бывших рабовладельцев. В Илассете он насмотрелся и на тех, и на других.

Ночью статуя Двуликой стала чёрной. На фоне ночного неба она почти исчезла, и только звёзды обрамляли силуэт богини. На кораблях горели фонари, свет которых отражался в воде. Шум волн был едва слышен, иногда раздавались глухие удары корабельных бортов о причалы. В темноте перешёптывались моряки. Где-то то и дело раздавался громкий смех: люди играли в карты, пили на спор. Одинокие матросы провожали Искателя взглядами. Каждый понимал, что чужаку здесь не место. Лиц он не видел, но замечал, как отражались в глазах вспыхивающие огоньки трубок.

Наконец Искатель нашёл южный корабль. Паруса были спущены, и в темноте их красно-жёлтый цвет едва угадывался, но судно отличалось от остальных. Оно было лёгким, быстроходным. Но при этом нос и корма оказались укреплены, словно для тарана. И стоило с любопытством обойти корабль, как появились три крепких парня, которые без лишних объяснений увели Искателя в каюту капитана.

– Он крутился вокруг, вынюхивал, – сказал охранник на южном диалекте, который Искатель понимал лишь наполовину.

– А́ вывести его из порта вы не догадались? На кой вы привели ко мне бродягу?

– Этот бродяга хотеть бы кое-что продать, – с трудом подобрав слова, сказал Искатель.

– Продать? И что же? – хохотнул капитан и махнул охранникам, велев выйти.

Как только дверь в каюту закрылась, Искатель ответил:

– Себя.

Капитан снова усмехнулся, но ничуть не удивился.

– Мои ребята предпочитают женщин. – Капитан подошёл к книжному стеллажу и вытащил толстый журнал. Он открыл том посередине и задумчиво посмотрел на Искателя.

– Я́ представлять иную ценность.

– Говори на своём языке, – перебил капитан, перейдя на ветвийский. Он заговорил безупречно чисто и как будто сам изменился под стать речи. Смешливый взгляд стал серьёзным и настороженным, а плечи распрямились, из-за чего южанин показался выше. Жёлтый кафтан с красным поясом тут же сели по фигуре, сделав хозяина корабля стройным и благородным на вид, словно тот был принцем.

– Моё имя Са́рос. Для тебя – капитан Сарос, – представился мужчина и, словно извинившись, поджал губы и вопросительно взглянул на Искателя.

– Можете называть меня Искателем. Я хранитель веры.

– Что ж, Искатель, – благодушно кивнул Сарос, – чем такой скромный торговец, как я, обязан вниманию со стороны храмовников?

– Вы не похожи на торговца, – сказал Искатель. – Ваше судно редко сильно нагружали. Это видно по состоянию древесины. Зато на палубе есть следы от кандалов. Цепи часто прибивают к полу, а потом заделывают отверстия, чтобы в портах принцев не заподозрили неладное. Только вот во многих местах заглушки выпали.

– Ты прав. Судно принадлежало рабовладельцу, я его выкупил, – продолжив сверлить Искателя непроницаемым взглядом, сказал капитан Сарос.

– И не сменили фигуру под носом? Будь она новой, отличалась бы по цвету.

– И самое подозрительное, я полагаю, то, что мои обормоты притащили тебя сюда. Но ты зря теряешь время. То, что ты предлагаешь, никому не нужно. По двум причинам.

– И по каким же?

– Тебе хватит и одной, – работорговец усмехнулся, – безымянные ничего не стоят.

– Я хранитель.

– Да хоть кто. Сам посуди. Как у нас говорят, ни один господин не возляжет с безымянной женщиной. Безымянные не стоят своего пропитания. К тому же у нас тоже есть порядки: невольник может выкупить себя в счёт дара, но и тут неувязочка – у безымянных даров попросту нет.

– Но если дать безымянному имя, то цена вырастет в разы, – заметил Искатель.

– И кто тебе его даст? Хватит, – Сарос перечеркнул воздух рукой, – торгуют только наречёнными.

– Вы торгуете в первую очередь людьми.

– Безымянные не люди, – ядовито возразил капитан. – Их не существует, а я не торгую воздухом. Только рао покупают безымянных, но не у нас. Цена столь мала, что не окупает затрат на дорогу.

– Я вас понял. В таком случае, может, если вам не нужен я, то вы купите информацию?

– Информацию? – капитан нахмурился.

– Мои знания. Я прошёл через несколько ветвей Ародана. И видел нечто, что, возможно, является второй причиной, по которой вам не нужен новый товар.

Капитан хмыкнул и почесал затылок. Потом перелистнул книгу почти до конца и пробежался пальцем по строчкам.

– И какие же знания могут мне пригодиться? – в голосе звучал не то интерес, не то слабая надежда, как будто работорговец ждал услышать что-то определённое.

Искатель сложил руки на животе. Отступать было некуда.

– Вижу, вам интересно. Скажите, уж не случилось ли чего в последнее время со шкатулками? Чего-то необычного? Чего-то… невозможного?

Капитан встал, оперевшись на стол. Он постучал пальцем по книге, точно раздумывал, а затем широко улыбнулся:

– Завтра отправляемся. На месте будем через три недели. Посмотрим, чего стоят твои знания. И у меня есть отличный способ проверить, правду ты говоришь или нет, – и работорговец прищёлкнул пальцами, как будто подбросил невидимую монетку.

Чистейшая прохладная вода хлестала из разбитого камня, как кровь из раны. Айнэ разрешали копателям пить сколько угодно, но Шору казалось, что всей воды в мире не хватит, чтобы утолить его жажду. Он глотал воду надрывно, до боли в горле, до тошноты, но сухость во рту не исчезала, а неистовая жажда нарастала. Шор пытался убедить себя, что всё в порядке. Что его тело не умирает и организму достаточно влаги, а все симптомы – это просто зависимость от воды из храма. И от тяги можно избавиться, нужно только время. Но как раз времени у Шора и не было: клетки с обречёнными на съедение пленниками пустели. Скоро айнэ понадобятся новые жертвы, и Лика будет в числе первых, кого они выберут.

Каждый день работников отводили к шахте. Шор таскал камни и изучал лабиринты ходов, он укреплял потолок балками и при этом следил за дикарями. Вслушиваясь в их разговоры, Шор запоминал имена и лица, пытался понять замысел, но айнэ попусту не болтали. Взрывчатку, само собой, пленникам не давали. Когда требовалось пробить ход дальше, айнэ сами укладывали жёлтые бруски и поджигали. После взрыва пленники вычерпывали воду. Шор заметил, что часть жидкости просачивалась через пол. То ли серые камни вокруг впитывали её, то ли под ходом были пустоты. Второе казалось более вероятным: из-за обилия влаги тут даже росли растения. Зелёная плёнка мха облепляла стены, в углах пробивались мелкие кусты с чёрными ягодами.

Один из камней-губок айнэ пометили красным крестом. Обхватить такой не удалось бы и трём взрослым мужчинам. Насколько Шор понял, на этом булыжнике держались своды. Если случайно убить его, то всю работу придётся начинать сначала.

«Сколько же в нём воды?»

– Работать!

Кнут щёлкнул над головой Шора. Он пригнулся и стал без разбору собирать осколки породы. Женщина с красным лицом – Зуен – довольно кивнула.

– Мои люди хотят ту молоденькую девчонку, – задумчиво произнесла Зуен. – Но она такая уродливая, неровная. Думаю, сначала надо сделать её симметричной – отрезать вторую руку. Что скажешь?

Шор замешкался всего на мгновение, ошарашенный её словами, но Зуен это заметила.

– Ты понимаешь наш язык? – спросила она на своём диалекте. Шор заставил себя не замирать и работать дальше. Он набрал груду камней и пошёл к выходу из шахты.

Зуен внезапно остановила Шора, стукнув сложенным кнутом по рукам.

– Понимаешь. По глазам вижу, – посмотрела она чересчур пристально.

Шор потупил взгляд.

«Надо бояться, напуганный пленник не кажется опасным».

– У́ тебя сильная жажда, значит, ты пробыл в эль-Туне долго. Но ты выглядишь иначе. Я видела тех, кого город убивал за год. Я пила и сжирала их. А ты слишком живой для того места, – Зуен потрогала мышцы на спине Шора. – Пленники болтали о том, что кто-то из нашего племени охотился в эль-Туне. Это был ты? Кто ты? Подручный отрицателей? Или такой же потомок Южной империи, как и мы?

«Не смотреть на неё, не смотреть». – Шор уставился в одну точку. Он ожидал, что Зуен ещё что-нибудь расскажет. Но она убрала кнут и подтолкнула Шора к выходу.

Лика каждый вечер ждала возвращения Шора. Он велел вести себя тихо, не привлекать внимания и наблюдать как за айнэ, так и за другими пленниками. Люди страдали от нехватки воды из источника и в любой момент могли устроить бунт. Шор был рассудительным, хотя за его планами скрывалась настоящая паника. Лика чувствовала её, даже когда они с Шором спали. Сквозь сон парень постоянно проверял, на месте ли Лика, и тут же просыпался, если не доставал до неё рукой.

А Лика почти не спала. Было страшно закрывать глаза. Шорохи, шаги, стоны, хруст костей и стальной лязг выдёргивали её из сна. Когда какой-нибудь пленник в их клетке шевелился, Лика замирала от страха. Она не различала их лиц, люди не говорили с ней. Им было не до того: многие прожили в эль-Туне десятки лет. Пленники страдали от жажды, а от воды их рвало. В клетках стоял невыносимый запах пота, нечистот и крови. Вонь доводила до изнеможения, а ожидание сводило с ума. Когда у людей сдавали нервы, они начинали безудержно смеяться или выть до потери голоса. А то и кидались на других. И тогда айнэ душили взбесившихся. Поскольку кровь безумцев дикари не пили, видимо, им было важно её не пролить. Что они делали с телами, Лика не знала. Когда кого-то убивали, она будто бы глохла и слепла, проваливалась в безопасное место в душе и выходила, когда всё стихало. Но когда из клетки забирали покалеченного, Лика не могла оторвать взгляд.

Сегодня утром забрали женщину. Она была худой и очень бледной. Накануне её обрили наголо, отчего голубые глаза стали особенно большими и яркими. Женщина слегка улыбалась. Она была похожа на израненное насекомое, которому злые дети оторвали лапки. Она не шевелилась, не плакала, а только смотрела на Лику. Женщина продолжала улыбаться, даже когда её выволокли из клетки и унесли.

– Лика?

Лика очнулась и увидела Шора. С него стекали пот и грязь, руки были исцарапаны камнями. Но он вернулся сюда живым. Лика порывисто обняла друга. Каждое воссоединение было похоже на чудо.

– Они забрали ту женщину, – едва слышно проговорила Лика. – Она улыбалась.

Шор глянул в пустую клетку и сказал:

– Наверно, ей хотелось всё это прекратить.

Он отпустил Лику и сел рядом.

– Ты придумал, как нам отсюда выбраться? – Лика спросила на расколотом наречии, чтобы их случайно не подслушали.

– Пока нет, – неохотно признался Шор. – Их слишком много. А другие пленники поднимут шум, стоит сделать шаг из клетки. На работу тебя не возьмут из-за руки. Но сегодня кое-что произошло: Зуен поговорила со мной. Заметила, что я понимаю их язык. Она сказала, что они потомки имперцев.

– Разве те были дикарями?

Лика помнила рассказы о том, что Южная империя была древнее и богаче, чем ветви принцев сейчас. Не верилось, что эти людоеды могли быть потомками такой великой нации.

– Вряд ли они помнят, кем были их предки. Когда тёмный дар уничтожил их дом, то в живых остались единицы. Много ли надо, чтобы люди одичали. Помнишь, я говорил тебе о человеке, который научил меня трюку с кровью? Я думаю, он был из этого племени или другого. В любом случае Зуен думает, что я тоже могу быть айнэ.

– Думаешь, она теперь с тебя глаз не спустит?

Шор кивнул.

Лика поджала колени к подбородку. Ещё не решив, как выбраться из лагеря, они с Шором уже детально обговорили, что делать после. В первую очередь нужно было уйти достаточно далеко, чтобы айнэ не сумели нагнать беглецов. Для этого им предстояло не только взять горбача, но и отвязать остальных животных. Также требовалось украсть взрывчатку, чтобы добывать воду. Шор надеялся, что сможет припрятать пару брусков.

Но всё это не имело смысла, пока Лика находилась в клетке.

– Шор… Если не получится…

– Получится!

– Если. Не получится. Если меня запрут там… В той клетке…

Она пыталась сказать, что не хотела бы оказаться на месте той женщины, не хотела быть разорванным на части насекомым. Но Лика не смогла договорить: у неё сжалось горло. Словно, если бы она произнесла вслух то, о чём подумала, это непременно бы произошло.

Шор взял её за руку и что-то пересыпал в ладонь.

– У́ меня есть план на любой исход. Спрячь.

Лика незаметно переложила твёрдые катышки в карман с ключом, и вдруг глаза у неё защипало.

– Морщеглаз?

Шор отвернулся.

– Всю горсть. Разом. Если по одной, то можешь заснуть раньше… Я много нарвал, – Шор машинально тронул карман штанов и тут же отдёрнул руку. – Но мы выберемся отсюда.

«Да, это тоже бегство», – подумала Лика.

– Спасибо.

Шор ожидал, что Лика будет плакать и от страха поддастся панике. Но мелкая держалась.

«Я много чего пережила».

«Проклятье. Что может быть страшнее эль-Туна и перспективы быть съеденной по частям?!»

Шор вставил в щель тупой колышек и ударил камнем, отколов большой кусок. «Нужно сломать замок. Или взломать. Раздвинуть прутья? Лика худенькая, может получиться. Нужен переполох. Кинуть взрывчатку в костёр? Подсыпать морщеглаз айнэ в еду? Нет, нет, нет!»

Осколки сыпались под ноги. Шор сбивал пальцы, но продолжал работать. Другие пленники едва волочили ноги, и их подгоняли хлыстом. Вряд ли с кем-то из них получится сговориться. Да и Шор не доверил бы ни свою жизнь, ни уж тем более жизнь Лики этим людям.

«Проклятые небеса! Как незаметно передвигаться по лагерю, а? Как вытащить одного человека из клетки, где сидят ещё пленники? А если её заберут, когда я буду оставаться под замком?»

Колышек утонул в камне и застрял. Выругавшись, Шор принялся раскачивать деревяшку.

«Зараза, вошёл как влитой!»

А ведь пленников, которых собирались съесть, держали отдельно: по двое, а то и вовсе по одному. И после того зверства, что с ними творили айнэ, жертв не волновал остальной мир. Их клетки стояли дальше, ночью вообще нельзя было разглядеть, что происходило внутри. Если Лику переведут туда, то у него будет шанс, чтобы вызволить её и сделать всё остальное. Но если он не успеет, то утром…

Шор выдернул колышек, и целый пласт породы обрушился мелким крошевом. Под ним оказался перламутровый камень, похожий на жемчуг.

«Что это ещё такое?»

Шор ударил – и перламутр вдруг зазвучал пронзительным звоном. Шор выронил колышек и схватился за уши. Пленники в шахте закричали. А звук всё резонировал, пока не угас.

Голова гудела. Шор открывал рот, как рыба, выброшенная на сушу, пытаясь избавиться от давления в ушах. Что же он откопал?

– Наконец-то!

Он вздрогнул: не услышал, как Зуен и другие айнэ оказались рядом. Женщина благоговейно поднесла руки к перламутру, но касаться не стала.

– Мы нашли его! Мы нашли бога Мер!

Айнэ поддержали её громкими возгласами. Мужчины и женщины с дикими улыбками кричали, как стадо зверей.

«Может, это шанс?»

Шор отступил к выходу. Пока дикари были отвлечены, он мог выбежать, схватить взрывчатку и вставить маленький кусочек в замок. Удар камнем – и Лика на свободе. Останется открыть загон с горбачами, сесть верхом и гнать до самого эль-Туна.

«А зачем возвращаться в эль-Тун?» – пронеслось в мыслях. Нужно бежать на запад, под защиту седьмой ветви. Как Шор мог подумать об эль-Туне?

– Откроем ход и устроим пиршество! – кричала Зуен. – Напьёмся молодой крови! Принесём жертву богу Мер! Подготовьте разноглазую девку: сегодня у нас будет особая трапеза!

У Шора земля ушла из-под ног.

«Этого не может быть».

Он беспомощно оглянулся, забыв, что должен делать вид, что не понимает их языка. Зуен смотрела прямо на Шора. Едва они встретились взглядами, как женщина с красным лицом улыбнулась ещё шире и указала на Шора сложенным кнутом.

«Да, – говорил её взгляд, – ты всё верно понял».

Шор никак не мог успокоить сбившееся дыхание: ему не хватало воздуха, будто он тонул. Шаг к выходу – ноги подгибаются, он едва не падает.

Лику убьют. Порежут на части и съедят. Пустят кровь. Искромсают. Она будет кричать, а он ничего не может сделать. Он обещал, что вытащит их отсюда! Он же обещал!

Шор кое-как выбрался наружу, бестолково огляделся. Весь лагерь был залит солнцем. Скалы и песок казались белыми. Ни тени, ни укрытия. На Шора смотрели пленники, копатели, айнэ. Он ничего не мог сделать.

«Ничего, проклятье, совсем ничего!»

Только предупредить.

Шор подорвался с места. Он ещё мог добежать до клеток, крикнуть Лике, что это конец. Он бежал, сдирая ноги о камни. За следующей скалой уже должны были показаться клетки. Обогнуть, добежать, только бы успеть!

Щелчок – удар!

Спину ужалил кнут. Шор упал, в глазах потемнело от боли, но он тут же поднялся и снова побежал.

Щелчок – удар!

Сзади послышались крики Зуен, кто-то из айнэ попытался преградить Шору путь, но тот пронёсся мимо, полуслепой от боли. Впереди показались клетки. В левой стояла, прижимаясь к прутьям, девочка. Испуганная, она тянула к нему руки и звала. Шор что было сил крикнул:

– Лика! Ягоды!

Айнэ повалил его на землю и придавил ногой. Вспышка боли выбила весь дух. Когда сознание вернулось, Шора держали двое, Зуен стояла рядом, а из клетки вытаскивали брыкающуюся Лику. Айнэ ударил её по сжатому кулаку, и чёрные ягоды высыпались на песок.

– Тащи её сюда! – велела Зуен. Она подобрала ягоду и понюхала, а потом скривилась и наотмашь ударила Шора по лицу. – Мразь, хотел испортить кровь!

Лику поставили на колени. Айнэ намотал её волосы на кулак, заставив девочку задрать голову. Лика с плачем схватилась за кулак мужчины, чтобы хоть немного ослабить хватку.

Зуен обошла вокруг Лики и лизнула ей щёку. Краснолицая улыбнулась и достала нож.

– Если хочешь быстрой смерти – забирай кровь! – сказала она.

Айнэ окружили их. Тот, что держал Лику, отступил на шаг и второй рукой направил нож ей в спину.

Шора отпустили, и он упал на колени. Другой айнэ натянул тетиву и направил стрелу прямо на Шора. Зуен бросила перед ним нож.

– Бери.

Шор негнущимися пальцами подобрал оружие.

Зуен зашла с другой стороны. Ласково и строго, как отец на первой охоте сына, сказала:

– Режь.

Лика затаила дыхание и испуганно посмотрела на Шора. Губы у неё задрожали, как будто она хотела что-то сказать.

– Режь! – Зуен схватила его за руку и приставила зазубренное лезвие к горлу Лики.

Можно попробовать ранить Зуен. Но что это даст, если после удара их с Ликой ждёт мучительная смерть.

Шор сжал нож. Рука предательски дрожала.

«Резко провести. Резко и сильно», – Шор сжал зубы и поставил лезвие поудобнее.

Лика вздрогнула, когда капля крови потекла по её шее. В разноцветных глазах стояли слёзы. Большим пальцем он чувствовал пульс девочки. Это крошечное движение как будто отталкивало руку с ножом.

Он перережет ей горло. Лика упадёт, попытается зажать рану, но кровь будет выходить сильными толчками.

– Прости меня, – срывающимся голосом произнёс Шор. Лика сморгнула слёзы, на её губах дрогнула улыбка, и девочка крепко зажмурилась.

Шор чуть отвёл руку, закрыл глаза и резко полоснул.

Лезвие прошло без какого-то сопротивления, словно сквозь воздух. Шор ожидал крика и брызг крови, но их не последовало. И тогда он открыл глаза.

– Ты не один из нас. Мы не просим прощения у крови, – сказала Зуен и сплюнула на песок.

Лика, задыхаясь от страха, смотрела на Шора. Её убрали из-под удара в последний момент.

– Увести, – лениво бросила Зуен. – А этого – обратно в шахту. У нас ещё много работы.

– Нет, нет!!! Шор!

– Лика!

Они рвались друг к другу, но не могли даже обменяться последними взглядами, когда их разлучили.

Глава 22

Чёрные пряди падали под ноги. Лику отмыли и переодели в чистое, а теперь Зуен срезала мокрые спутанные волосы. Лика была уверена, что её обреют наголо, как ту женщину из клетки, но лезвие ножа лишь пару раз прошлось у затылка.

– Зуен! – Подручный предводительницы дикарей нашёл ключ в кармане балахона.

– Что это? – Зуен взяла украшение и с улыбкой стала рассматривать. Голубой и коричневый камни от пыли потеряли блеск, а железное золото покрылось налётом и ржавыми разводами.

«Какая разница?» – подумала Лика. Всё происходящее казалось сном, как тогда, в Илассете. Она невольно ждала, что шатёр, лагерь айнэ и злое небо вот-вот рассыплются пепельными хлопьями и исчезнут.

Хорошо было бы стереть эту жизнь, просто открыв глаза в своей детской, и начать всё заново.

Голова мотнулась в сторону. Жгучая боль пришла позже: Лика даже не заметила, как Зуен ударила, устав ждать ответ на вопрос. Пришлось разлепить губы и безразлично сказать:

– Подарок.

Зуен изменилась в лице. Она сдвинула брови, взяла Лику за подбородок и с почтением надела кулон ей на шею.

– Мы не отнимем дар. – Зуен чуть склонила голову, как будто извиняясь. В этом жесте было не только сожаление, но даже раскаяние. Лика бы поверила в него, если бы после Зуен не махнула рукой и не крикнула: – Она готова!

Лику вывели из шатра. Шор подскочил к прутьям. Куда её хотели отвести? В клетку или в другую часть лагеря, за скалой, откуда ни один узник не возвращался?

– В клетку, – шептал Шор, молясь не то Двуликой, не то мирозданию, – отведите её в клетку, ну пожалуйста, дай ещё время, в клетку, ну же, не забирайте её, не забирайте сейчас…

Айнэ подошли к повороту за скалу.

Остановились, принявшись о чём-то спорить. Шор искал взгляд Лики, но девочка отстранённо опустила лицо и словно провалилась в пустоту.

Айнэ развернулись и пошли в сторону шахты. Шор сжал кулаки.

«Проклятье! Что они там забыли?»

Раньше все пиры племя устраивало вдалеке от шахты, чтобы пыль и песок не скрипели на зубах.

«Они что-то нашли. Тот перламутровый камень почему-то важен для них. Хотят отметить рядом с трофеем?»

Если так, то Лику уже не спасти.

Шор опустился на колени. Он сидел неподвижно в страшном ожидании её крика, но его всё не было. Время тянулось, тени скал росли и блекли, а воздух становился всё холоднее. Когда ночь опустилась на лагерь, по серому камню заплясали силуэты людей, обрамлённые светом костра. Айнэ веселились, как и всегда, их смех казался Шору визгами демонов из красной пропасти Аш.

Утром раздался знакомый хлопок от взрыва, который вывел Шора из оцепенения. Со стороны шахты показалась Зуен в сопровождении, кажется, половины племени. Ругань эхом отражалась от скал, и Шор почти не разбирал слов среди этого гомона. Айнэ спорили, перекрикивая друг друга, кто-то даже достал нож, но стоило Зуен щёлкнуть кнутом, как споры тут же затихли.

Женщина с красным лицом на ходу смотала кнут и пошла прямиком к клетке, где сидел Шор. Подойдя вплотную, айнэ остановилась, присела и заговорила на своём языке:

– Шор. Ты сделаешь кое-что для меня.

Шор презрительно скривился и отвернулся.

– Она может умереть быстро, – вкрадчиво сказала Зуен, – или медленно. Очень медленно. Тебе решать.

Шор болезненно сжал губы и кивнул.

Зуен довольно усмехнулась и велела увести Шора к шахте. Другие рабочие остались в клетках.

«Выходит, в шахте никто больше не работает?»

У шахты горел костёр. На вертеле коптилась человеческая грудная клетка. У Шора желудок подкатил к горлу, но в следующее мгновение он увидел Лику.

Девочка спала в углу маленькой клетки. Словно почувствовав что-то, Лика открыла глаза и подползла поближе, вытянула сквозь прутья руку, но тут же убрала, испугавшись.

От Зуен этот жест не укрылся. Женщина ехидно искривила губы и повела Шора к входу в шахту. Около него стояли другие айнэ: они бросали в тоннель камни и после каждого броска отпрыгивали в сторону. Увидев Зуен, дикари прекратили своё занятие и отошли подальше.

– Что я должен сделать? – спросил Шор. Он то и дело оглядывался на Лику, которая цеплялась за решётку и словно ждала знака или указания, но у Шора пока не было идей.

– В шахте не разорвались два снаряда. Мои ребята не хотят спускаться за ними. Я дам тебе новый фитиль, ты спустишься и заменишь его.

Шор недоверчиво глянул в тоннель. Зуен в самом деле предлагала ему взять смертоносное оружие, которое взрывалось даже от удара?

Но она продолжила:

– Сделаешь глупость, и разноглазая пожалеет, что не умерла в эль-Туне от жажды.

Зуен вложила в его руку моток колючей верёвки и подтолкнула Шора к шахте.

Перламутровый камень светился в темноте. Подойдя ближе, Шор разглядел, что айнэ зря времени не теряли: они обточили находку со всех сторон, и стало видно, что сверху камень сужался и походил на клык. На полу в луже валялись неразорвавшиеся заряды. Их было три, а не два, как сказала Зуен. На месте сработавшей взрывчатки зияла неровная дыра. Шор присел на корточки и заглянул внутрь. Он исхудал и поэтому смог бы пролезть в неё, хотя ещё пять лет назад, скорее всего, застрял бы. Шор ожидал увидеть нишу, но, даже вытянув руку, он не мог дотянуться до противоположной стены. Ход, словно проеденный кротом, вёл вниз. Края были немного рифлёными, как сморщенная кожа.

На макушку Шора капнуло. Он задрал голову и увидел, что с кончика «клыка» сочилась голубоватая жидкость. Она была намного ярче и гуще, чем вода в колодце эль-Туна. Но от одного её вида Шора захлестнула жажда. Желание повалиться на землю и лакать воду прямо с пола вместе с пылью и обломками камней было настолько сильным, что закружилась голова. Шор отошёл на два шага, и его вырвало.

«Нет, нельзя. Нельзя!»

Шор зачерпнул воду и вылил в дыру. Ход на миг осветился. Длинная мокрая полоса уходила всё глубже и заворачивала где-то шагах в двадцати.

«Богиня, да что же это такое? Труба? Жёлоб? Или…»

Шор отступил и принялся осматривать перламутр – белый, твёрдый, острый, с полой трубочкой. Как у ядовитых змей.

«Это же зуб! Какого размера должно быть тогда чудовище?» – Шор представил огромную клыкастую пасть, спрятанную под толщей песка, которая впитывала в себя воду. Год за годом, век за веком.

– Так вот что погубило Южную империю, – прошептал Шор.

Айнэ нашли великий тёмный дар!

Шор посмотрел на провал и на лишний брусок взрывчатки. План созрел в голове сам собой. Оставалось быстро воткнуть фитиль в два заряда, а третий Шор схватил и вытер о штаны как мог.

«Куда его спрятать? Как подорвать в нужный момент? Вынести незаметно не получится, попасть в темноте по заряду камнем – тоже… Камнем».

Он побежал к большому серому валуну, отмеченному крестом. Пошарив рукой, Шор нащупал выбоину и попытался положить брусок.

«Проклятье, как же заставить его упасть в нужный момент? Я не могу быть в двух местах одновременно!»

Сверху донеслись разгневанные крики айнэ: Шору велели поторапливаться.

«Да погодите вы! Как же, как же мне это сделать? Я же не могу просто…»

Шор задержал дыхание, поражённый внезапной догадкой, и призвал шкатулку. Кажется, Лика была права. Им могло помочь только чудо.

Шор выбежал из шахты, как будто за ним гнались. Айнэ сначала шарахнулись от парня, но увидев, что у него в руках ничего нет, обступили. Шор что-то говорил, его голос дрожал. Парня колотило то ли от страха, то ли от усталости.

Лика жадно прислушивалась. Зуен и другие айнэ выглядели довольными. Они отошли от тоннеля и подожгли фитиль.

Огонёк юркнул в тоннель, и через десять вдохов землю сотряс взрыв. Раздался громогласный протяжный вой, от которого у Лики душа похолодела.

Это было не эхо и не стон каменных сводов. Так могло кричать только живое существо. Лика разыскала взглядом Шора и увидела, что тот улыбается.

«Он что-то задумал», – поняла Лика и тоже улыбнулась, почувствовав надежду.

Зуен, отмахнувшись от пыли, отошла от шахты и посмотрела на Лику, затем на Шора. И лицо женщины исказилось от ярости. Лика, не поняв, чего ожидать, забилась в угол.

– Тащи её сюда! Живо!

Она завизжала, когда двое айнэ выволокли её из клетки. Краем глаза Лика увидела, что Шора схватили, когда он рванулся на помощь.

Зуен схватила Лику за волосы и ткнула лицом в песок.

– Это кричал наш бог! Бог Мер! А ты смеешь радоваться его страданиям?! Дрянь! Твоя кровь – дрянь! Неверная! Грязная воровка!

Зуен дёрнула Лику за покалеченную кисть.

– Тебя уже наказывали, да, а?!

– Не тронь её! Я сделал, что ты велела! – крикнул Шор.

– Я сказала, что тебе решать, быстро ли она умрёт. А это будет не смертельно, – прошипела Зуен, достав нож.

Она вытянула левую руку Лики перед собой, как мясник, готовящийся разделать тушу.

У Лики потемнело в глазах.

– Нет! Нельзя! – Она задёргалась, но рука будто оказалась в капкане, а когда Зуен замахнулась, Лика крикнула что есть мочи: – Я бесценная!

Нож порезал кожу, соскользнул и упал на песок – Зуен разжала пальцы.

– Что ты сказала? Повтори! – велела она, схватив Лику за шею.

– Бесценная! Я бесценная! – прохрипела та и залилась слезами. Зуен разжала руки, и Лика повалилась на песок. Она прижала левую руку к животу так крепко, как будто богиня её вернула.

– Врёшь!

– Я бесценная, – уже тише сказала Лика, задыхаясь от слёз, – я могу открыть твою шкатулку, только не режь мне руку, только не руку…

Зуен ещё ничего не сказала, но по алчному взгляду Лика поняла, что её пока не тронут. Она поднялась на ноги, вытерла лицо. Её колотило от страха.

Зуен не стала тянуть. Она хлопнула в ладоши и вытащила шкатулку. Лика много раз видела, как предводительница айнэ пыталась получить свой дар. Снова и снова решение зрело в голове. И сейчас Лика уверенно приняла шкатулку.

– Отрицатели отрезали мне руку, чтобы я перестала быть бесценной. Но этот талант не отнять, – сказала Лика и, прижав шкатулку к груди, нащупала нужный выступ. Шкатулка была простой, деревянной, как будто её сделал человек, а не богиня. И такие игрушки-головоломки дети в Илассете часто получали в подарок.

Лика прокрутила секретную задвижку, и шкатулка внезапно стала тяжелее. Лика чуть не выронила ларец и поставила его на песок. Живот скрутило от дурного предчувствия.

– Зуен, вот твой дар, – сказала Лика и откинула крышку шкатулки.

Чёрный непроглядный дым вырвался наружу. Едкое, вонючее облако моментально окутало всё вокруг. Лика растерялась, но Шор момент не упустил – перебросил её через плечо и побежал к шахте.

– Схватить их! – верещала Зуен. Щёлкнул кнут – сначала в отдалении, потом совсем близко, а третий щелчок стегнул по спине. Не выдержав боли, Лика закричала.

– Мы почти выбрались! – Шор забежал в шахту. Воздух тут был гораздо чище. Лика огляделась и увидела тёмные силуэты, которые гнались за ними с Шором.

– Шор, сзади, Шор!

– Я знаю, знаю! Держись! Зажми уши на счёт три! Раз!

Айнэ неслись следом.

Лика зажмурилась.

– Два! Три!

За секунду до взрыва Лика почувствовала, как Шор отозвал свою шкатулку.

А в следующий миг бушующий поток воды сбил обоих с ног.

– Держись!

Шор схватил Лику за локоть.

– Задержи дыхание и ныряй! Ныряй!

Лика ударилась о камень и едва сдержалась, чтобы не закричать, когда течение подхватило её и унесло вниз по гладкому спуску.

Кап.

Кап.

Кап. Кап.

Лику разбудило эхо. Она открыла глаза, но ничего не увидела. Темнота была густой как смола. Лика не могла понять: это она ослепла или просто оказалось настолько темно. Судя по ощущениям, руки и ноги были в воде, которая по какой-то причине была тёплой.

«Повезло», – думала Лика, не шевелясь. В холодной она бы замёрзла и не проснулась вовсе. Лика лежала на животе, сверху придавленная камнями. По телу волнами разливалась боль. Кажется, Лика ободрала спину, колени и локти. Саднил затылок, и волосы на макушке стягивали кожу: значит, там запеклась кровь.

Надо встать. Хотя бы сесть. Ну, или перевернуться. Попытаться.

У Лики не было сил. В горле першило, подступала тошнота: видимо, Лика наглоталась воды.

«Как странно: столько времени мечтала напиться вдоволь, а теперь меня мутит от воды. Шор бы посмеялся».

Шор!

Лика испуганно задышала, её бросило в жар. Она попыталась крикнуть, но не издала ни звука. Губы онемели. Даже эхо от капающей воды было громче, чем попытки Лики позвать друга. А вдруг он тоже лежал и не мог пошевелиться?

А вдруг…

– Ш-ш-шор-р, – не голос, а лишь тихий хрип. Лика зажмурилась и через боль позвала ещё раз.

«Давай же, эхо, помоги мне, подхвати его имя! Я не хочу здесь умереть».

Кап.

Кап.

«Проклятая вода! Прекрати, остановись, Шор, я здесь, я тут! Отзовись, пожалуйста! Ты не можешь быть мёртвым! Если я выжила, то и ты тоже. Ты здесь, ты рядом, я зову тебя по имени, я зову тебя по имени, пожалуйста, пожалуйста! Никто меня не найдёт в этой темноте, даже Двуликая, только ты».

«Шор».

«Шор?»

«Шор!»

Лика засыпала и просыпалась и, казалось, даже во сне продолжала звать. Порой она не слышала себя и пугалась, что голос ей чудится, что это на самом деле были только её мысли, а она не издавала ни звука. В конце концов сил не осталось даже на мысли. Наверно, вот так люди и умирают – в темноте, без возможности двигаться и молиться.

Вдруг где-то вдалеке Лика услышала шорох. Мокрые камни скрипнули и покатились вниз, плюхнулись в воду. Потом ещё раз. Кто-то шёл по пещере: слишком далеко, слишком недоступно. Лика не знала, был ли то Шор, или какой-то зверь, или игра воображения?

«Лика!»

Её позвали? Разве это возможно, разве это не сон? Звенящий голос в голове принадлежал ей или кому-то другому?

«Лика!»

Это темнота играла с ней в злые шутки. Это был сон. Всего лишь сон.

– Лика! Отзовись, пожалуйста! Лика!

«Нет.

Нет, нет, нет, мне не кажется. А если и кажется, то пусть хотя бы во сне, в сводящей с ума темноте меня кто-то найдёт. И пусть даже это будет смерть».

Лика сжала зубы. Левая рука, онемевшая от неподвижности, отказывалась повиноваться.

«Давай же, давай, надо нащупать что-нибудь, хоть что-нибудь!»

Шаги удалялись, голос рассеивался в пустоте. А потом Лика, почти сорвав ногти, выцарапала камешек и оттолкнула.

Обломок покатился, оставив за собой спасительный шелестящий звук, будто змея проползла в траве.

Шаги прекратились. Лика вслушивалась в болезненную тишину. Показалось, что за эти крошечные мгновения она успела умереть. И воскресла, когда услышала:

– Лика?!

Тяжёлое дыхание раздалось совсем рядом, в каком-то шаге. Мелкие камушки сыпались, будто их разгребали руками. Лика вся потянулась навстречу, и вот наконец Шор нашёл её, схватил, ощупал ладонь, будто не поверив, подхватил под локоть и подтянул выше, сбросив камни со спины.

– Я нашёл тебя, я нашёл тебя, я здесь, Лика, я нашёл.

Он прижимался лбом к её лбу и всё шептал, а Лика плакала, не в силах ответить, и только ловила его тепло.

Шор вытащил её и усадил к себе на колени. Она почувствовала, как его пальцы прижались к её шее и вздрогнули, когда нащупали упрямое, живое биение. Шор с содроганием и облегчением выдохнул. Он баюкал Лику, качаясь вперёд и назад, и всё повторял:

– Я здесь, я нашёл тебя! Ответь мне, пожалуйста, отзовись, Лика! Лика… Лика… Здесь так темно, Лика! Я искал тебя. Искал так долго! Эта пещера… Здесь столько выходов… Я не знал, как далеко нас унесло друг от друга. Но я нашёл, прости, что так долго, прости. Прости, что тебе пришлось пережить всё это. Прости, я не знаю, как отсюда выбраться, я не знаю, куда идти. Очнись, пожалуйста. Пожалуйста. Ты была права насчёт шкатулки, а я трусил! Если бы я использовал её раньше, если бы… Если бы я не запугал тебя, если бы ты не побоялась сказать мне… что ты бесценная… Прости меня.

– Прощаю.

Шор вздрогнул, не поверив, повёл ладонью по щеке Лики, зарылся в её волосы и заплакал.

Она с трудом сжала пальцы на его руке. От неподвижности мышцы сводило колючими судорогами. Боль – такая тягучая и ноющая – не давала потерять сознание.

– Шор, – голос резал горло, как ножом, – мы ведь не выберемся… отсюда… без света… как мне достать мою шкатулку?

Парень кивнул, словно признав что-то, и глухо заговорил:

– Руки не нужны. Понимаешь? Мы учимся доставать шкатулку одним способом с детства, и со временем это становится рефлексом. А если пытаться иначе, то ничего не выходит. Как читать сверху вниз или писать не той рукой. Но шкатулку мы достаём не движением, а желанием, не усилием тела, а мыслью. Верим в то, что она появится, когда мы этого захотим. Я знаю, я долго учился у бесценного, я…

– Я верю тебе. Я попробую.

Лика закрыла глаза. Она до сих пор ощущала присутствие шкатулки, незримое, но реальное. Неотъемлемое. Только смерть отрежет шкатулку от владельца. Только забвение заставит её исчезнуть из мира в пустоту.

Она совсем рядом, где-то под сердцем, глубоко спрятанная от посторонних глаз.

– Просто позови её. Позови из пустоты, как я звал тебя.

Лика мысленно потянулась к шкатулке, дотронулась незримо до чёрно-белой крышки и стеклянных стенок. Снова заболела правая кисть, а отсутствующие пальцы словно свело от холода, но в этот раз Лика прогнала животный ужас, который мешал ей призвать шкатулку. И внезапно мистический холод притупил боль, а пустота, из которой наречённые призывали шкатулки, отпустила свою добычу.

Шкатулка Лики мягко опустилась ей на живот, осветив лицо и пространство вокруг. Ручейки текли по стенам и соединялись на полу пещеры в небольшой поток, которые утекал в глубину по широкому проходу.

Лика придержала шкатулку покалеченной рукой, а другой обняла Шора.

– Я думаю, нам туда.

Шор поцеловал Лику в лоб, поднялся и с ней на руках пошёл по водному потоку вперёд.

А тьма ползла следом и обнимала их за плечи.

– Лика, я должен тебе кое-что сказать, – шепнул Шор, когда подошёл к овальному выходу. Впереди виднелось слабое голубоватое сияние. В воздухе ощущалась странная вибрация, а порывы ветра были похожи на дыхание.

– Что?

– Я понял, что? искали айнэ. – Шор остановился.

Лика с трудом подалась вперёд.

Свет отразился от кристальных стен, преломившись разноцветными бликами, будто пещера была из железного золота и радужного шёлка, а потом спустился, как по ступенькам, по неровному, похожему на волны застывшей морской пены, полу и ударился о грязно-белый, уродливый каменный пузырь.

Красота кристаллов осквернялась страшным, будто оплавленным телом чудовища в центре пещеры. Оно напоминало забальзамированного сморщенного уродца из анатомской, утыканного иглами, по которым поступал ядовитый состав: от стен к чудовищу тянулись жилы, на которых он словно был подвешен. В местах, где жилы входили в туловище, образовались ржавые потёки. Туловище окутывала сосудистая сетка, похожая на паутину или грибницу. Наверху оно вытягивалось в червеобразный прозрачный жёлоб, который разгонял тьму знакомым голубым сиянием.

Шор подошёл к страшной находке. Лика дотронулась до белого камня, и ранки на пальцах защипало.

– Это соль, – сказала она.

Шор ковырнул минерал и отдёрнул руку – тонкий пласт откололся, оголив старый, окаменелый человеческий череп. Лика вздрогнула, едва удержавшись от вскрика. Сквозь толщу соли и камня повсюду проглядывали кости.

– Что это такое, Шор? – дрожащим голосом спросила Лика.

– Если предположить, что айнэ раскопали клык чудовища, – Шор явно пытался держать себя в руках, но Лика чувствовала, как быстро колотилось его сердце, – а вон та голубая штука – это его глотка, то это…

– Брюхо, – прошептала Лика.

Шор сильнее прижал её к себе и кивнул.

– Мы под эль-Туном. Под центром Южной империи. Мы внутри великого тёмного дара.

Интерлюдия. Судьба

Холода гнались за обозом всю обратную дорогу. Сани вязли в снегах. Несколько оленей сломали ноги в ледяных трещинах, и животных пришлось прирезать. С каждым днём погода становилась все холоднее и суровей. Кристально чистое небо с вымораживающими ветрами сменялось тучами и метелями, снежный туман глотал берега и горизонт.

Если бы мать не отправила навстречу подмогу, отряд потерялся бы в зимней ловушке. И хотя Севир постоянно обращался к шкатулке, которая упрямо показывала ему одно и то же – как он вваливается в покои и окунается в горячую ванну, – когда это произошло на самом деле, сперва не получилось в это поверить. Пальцы пронзило жгучей болью, как будто их обдало кипятком.

Севир откинулся, свесил руки за бортики и едва слышно завыл от пережитого в холодной пустыне ужаса. Каждая минута тянулась как день, а каждая ночь казалась вечностью. А теперь можно было прокрутить это в памяти так быстро, будто всё произошедшее оказалось лишь дурным сном. Уже не стоило беспокоиться о тепле, можно было есть горячую вкусную пищу и спать на согретой мягкой кровати. Севир велел служанкам отмыть его как следует, принести ужин и не беспокоить.

Богиня не даст солгать, Севир высек бы любого, кто посмел бы разбудить его.

Стефан пребывал в плохом расположении духа. Элезарет знала, что её самоуправство расценят не лучшим образом, но ей и в голову не приходило, что Стефан назовёт это «мелким бунтарством». Столь уничижительное, несерьёзное отношение вывело рейну из себя. Все её старания в итоге показались Стефану не стоящими ни малейшего внимания.

Торжественный обед, который она велела подготовить на следующий день в честь возвращения сына и мужа, без лишних слов свернули до простой, почти крестьянской трапезы. В нарядном платье и с изысканной причёской рейна выглядела смешно, когда на столе не было даже скатерти. А ведь повод отпраздновать оказался весомым. Элезарет сделала всё, чтобы её старания заметили. Чтобы Стефан даже своим мелким мозгом задумался, к чему приурочены подобные сюрпризы.

Стефан ковырялся руками в крошечной перепёлке, почавкивая и заедая каждый кусок ломтём хлеба.

Севир был мрачнее тучи. Отец не позволил сыну отдохнуть и суток после изнуряющего путешествия.

Сирор играл с едой, и рейна старалась не смотреть на него вообще.

– Дорогой, – едва выговорив ненавистное слово, начала Элезарет, – я хочу сообщить тебе счастливую новость.

– Угу.

– Видишь ли, я не была уверена перед вашим отъездом, поэтому решила подождать.

Стефан запил особенно крупный кусок вином и небрежно махнул рукой, призвав продолжать.

Элезарет сжала губы и с трудом заставила себя улыбнуться. Мельком она заметила, что Севир достал шкатулку и принялся её крутить. Противные щелчки сбили с нужной мысли.

– Стефан, – продолжила Элезарет, поправив юбку, – думаю, этот день можно назвать радостным для всех нас.

– Вот зараза! – прошипел Севир сквозь зубы. Он вскинул изумлённый взгляд на мать, и отчего-то Элезарет поняла, что сын знал, о чём она хотела сказать.

– Избавь меня от этих любезностей. Говори, что случилось? – не взглянув на неё, устало сказал Стефан. Он вытер руки салфеткой и принялся языком вычищать куски мяса из зубов.

Элезарет почувствовала столь сильное отвращение, что ей стало глубоко плевать, искренне прозвучат её слова или нет.

– Стефан, я жду ребёнка.

И вновь он удивил её реакцией. Она ожидала радости, ухмылки или хотя бы того, что он посмотрит на неё. Но Стефан лишь кивнул и сказал:

– Хорошо.

За столом повисло молчание, нарушаемое лишь его причмокиванием да копошением Сирора в тарелке. Элезарет вспыхнула от гнева, но довольно быстро он сменился ледяным презрением.

Когда наконец неподатливый кусочек был вынут и проглочен, Стефан спросил:

– Мне сказали, что Сирор наконец-то научился доставать шкатулку, когда захочется? Это так?

Элезарет сжала пальцы на животе. Там, внутри неё, билось сердечко: сильное, любимое и не имеющее ничего общего с бесчувственным правителем Илассета.

– Рори, покажи отцу, как ты умеешь, – она назвала сына этим прозвищем назло Стефану.

Сирор бросил ложку и с мученическим видом встал. Он глянул на нянечку, которая показала малышу леденец, и с неохотой призвал жёлтую шкатулочку.

– Хорошо, – повторил Стефан. – Я привёз из первой ветви бесценного.

– Что? – Элезарет не притворялась. Рейне действительно показалось, что она ослышалась.

– Он открыл несколько шкатулок принцев, так что можешь не сомневаться в нём.

– Отец, я всё ещё считаю, что это плохая идея, – начал Севир, но Стефан прервал его резким:

– Закрой рот. Это не обсуждается.

– Я его мать! – воскликнула Элезарет. – Ты хочешь решить его судьбу, даже не спросив меня?!

– Я не нуждаюсь в разрешении, дорогая. Я отец города. – Стефан встал, дав понять, что разговор окончен.

– А я твоя жена и мать твоих детей, я рейна Элезарет! И ни один бесценный больше не прикоснётся к шкатулкам моих детей!

Элезарет вскочила, в три быстрых шага догнала мужа и с силой развернула.

Она думала, что он сейчас ударит её на глазах у всех. Но Стефан глянул на её живот и лишь крепко сжал запястье.

– Мама! – звонкий голосок Сирора пронзил её сердце, словно иглой.

– Знай своё место, дорогая, – процедил Стефан сквозь зубы и отбросил руку Элезарет так сильно, что она была вынуждена отступить, чтобы не упасть.

– Мамочка!

– Отец, такой ли пример ты хочешь показать принцам, а? – встрял Севир. Слабая попытка, стыдная и бесполезная. Элезарет скривилась. Она не собиралась сдаваться.

– Мама! Не надо! Смотрите! Не надо бесценаго! Вот!

Стефан бросил взгляд мимо Элезарет. Впервые на её памяти муж выглядел испуганным.

Она собралась высказать ему всё, что хотела, но тут за подол платья потянул Сирор.

– Что тебе? Что?

Мальчик отступил и поднял шкатулку повыше, чтобы все увидели, как он постарался. Жёлтая крышечка была откинута, а внутри на чёрной бархатной подушечке лежала только пыль.

– Я туда чего-нибудь положу, – рассудительно произнёс мальчик, – а то она совсем пустая!

Глава 23

Утроба чудовища была полна звуков. Шум текущей по жилам воды не давал заснуть. Треск камней и шёпот ручейков соли пугали Лику, напоминая поступь хищников. И раз в несколько часов всю пещеру сотрясал грохот. По брюху расходились трещины. Жилы чудовища рвались, и вниз водопадом лилась горячая вода. Следующий за этим рёв оглушал попавших в ловушку беглецов.

У Лики раскалывалась голова. Это место было неправильным. Оно будто воплотилось из кошмарного сна. Гигантский пожиратель империй стонал и ревел посреди безводной пустыни.

– Лика, иди сюда! – позвал откуда-то из темноты Шор.

Лика, держа светящуюся шкатулку, шла на голос. Шор стоял около глубокой впадины, похожей формой на бадью.

– Ну давай же, залезай, она полная! Когда ещё представится шанс!

– Я не буду мыться в его крови! – возмутилась Лика.

– Это обычная вода. Мы её пили в пустыне. И благодаря ей ты очистилась от той заразы.

– Мы очистились, – поправила Лика, поставив шкатулку на землю.

– Да, мы… – пробормотал Шор. – Забирайся. Я отвернусь.

Лика замешкалась, но потом быстро-быстро стянула грязные тряпки и шагнула в горячую воду. Всё тело тут же заныло от боли и удовольствия, Лика не удержалась от сдавленного стона.

– Жжёт? – испуганно спросил Шор.

– Н-нет, просто, мне кажется, я сейчас потеряю сознание. Или заплачу. Не думала, что хоть когда-нибудь приму ванну.

– Дай я посмотрю, что там с твоей спиной.

Шор по краю обошёл импровизированную купель и уселся позади Лики. Он пододвинул её шкатулку поближе и осторожно провёл пальцами по краю раны, оставленной хлыстом. Лика вздрогнула от боли.

– Извини. Её нужно промыть. Будет щипать. Готова?

Лика кивнула и сжала зубы.

Шор набрал полную ладонь воды и полил Лике на спину. Вначале это было не так больно, как думалось, а потом, видимо, кровавая корка смылась, обнажив плоть. Лика зашипела.

– Думаю, заживёт. Порез неглубокий, зашивать не нужно. – Пальцы Шора задержались на её плече. Лике вдруг стало очень горячо от этого прикосновения, но парень резко убрал руку. – Ты отмокай. А я поищу, есть ли здесь что-то съедобное.

Лика погрузилась в воду по плечи. Она потёрла кожу ладонью, сполоснула волосы и позволила себе понежиться и расслабиться.

Шор взял её шкатулку. Этот жест ещё год назад показался бы Лике вопиюще непристойным, а сейчас стал естественным, если не сказать бытовым. Единственный источник света был необходим им обоим, запертым в утробе божественного чудовища, как вода или воздух. В темноте можно было порезать ноги об острые камни или провалиться в трещину.

Жёлтый огонёк неспешно удалялся, то опускаясь к полу, то поднимаясь. Шор надеялся, что тут водятся пещерные моллюски или, на худой конец, растёт съедобный мох. А может, он наткнётся на подземное озеро или реку? Или найдёт выход отсюда?

Короткий возглас заставил Лику вздрогнуть.

– Шор? Ты в порядке?

– Да! – живо откликнулся парень. – Сейчас, ай, стой ты, стой! Ага, попался!

Лика, не выдержав, вылезла из купели и оделась. Шор бежал к ней, двумя пальцами держа за хвостик какое-то насекомое.

– Смотри, это стрекотун! Панцирь отрываешь, – Шор с треском разломил насекомое. – И можно есть.

Лика, зажмурившись, быстро прожевала сопротивляющуюся добычу.

– На сырую каракатицу похоже, – пожаловалась она. Желудок сжался, но принял скудную подачку. – Их там много?

– Надеюсь, – Шор растерянно оглянулся, – там, где один, может быть и колония.

– А чем они питаются?

– Возможно, здесь есть какая-то растительность, но вообще стрекотуны всеядны.

– А большие у них колонии? Вдруг их много? Вдруг они сюда всей стаей придут и съедят нас?

Лика улыбнулась: шутка показалась ей удачной. Но Шор, напротив, напрягся.

– Думаю, колонию мы услышим задолго до того, как наткнёмся на неё. Эхо здесь сильное. Ты готова идти?

Лика с сожалением подумала о горячей купели, но кивнула. Оставаться на месте было нельзя. Если они не найдут выхода, то очень скоро ослабнут и умрут от истощения.

– Куда пойдём?

– Эти тоннели могут тянуться сколько угодно далеко и оканчиваться тупиком. Если пойдём по ним, то окончательно заблудимся. Мы точно знаем, что этот жёлоб – своего рода пищевод, – Шор показал на светящуюся голубым светом глотку чудовища, – и выходит он в храме эль-Туна. В окрестностях города нет никаких пещер и колодцев, всё закрывает толстый пласт соли. Я думаю, у нас только один путь – наверх. Может, мы найдём вход в подземелья эль-Туна.

Пещеру вновь сотряс грохот. С брюха посыпались обломки соли. Пришлось зажать уши, переждав обвал.

Когда всё стихло, Шор задумчиво произнёс:

– Ты не замечала, что эти толчки вроде бы повторяются через один и тот же промежуток времени и длятся всего три счёта?

– Нет, – проворчала Лика. Правое ухо гудело: заткнуть его плечом не получалось.

Шор вздохнул и продолжил мысль:

– Я думаю, так стучит его сердце. Идём?

– Ты когда-нибудь поднимался в горы?

– Хо-хо, конечно! Мы с Дауром покорили самый высокий пик на Эльре и преодолели перевал из второй ветви к Ликхолу. Не знаю, какой высоты было плато в Восточном пределе, но подниматься туда тоже оказалось непросто, даже верхом. А здесь нет трещин под снегом, нет горной болезни и ветра с дождём. Просто… прогулка по очень большой лестнице с огромными перекладинами, которые ещё и закручены в лабиринт.

– И могут обвалиться в любой момент, – добавила Лика.

Шор остановился. Нервная улыбка исчезла с его лица.

– Мы справимся. Я буду крепко держать тебя за руку. И не дам упасть. Пойдём медленно, ступай аккуратно.

– А если случится обвал?

– Значит, упадём вместе.

Шор помог Лике забраться на толстую, уродливую жилу, которая, словно пиявка, вгрызалась в брюхо у самого пола. Её поверхность была немного ребристой и шершавой. Свет от шкатулки преломлялся в кристаллических гранях соли, создавая пугливые тени. Шор повёл Лику вперёд, до того места, где две жилы пересекались, и подсадил на ту, что была выше. По ней они поднялись немного, обошли брюхо по краю и снова вскарабкались на другую жилу.

Восхождение на великий тёмный дар напоминало петляние в лабиринте. Поначалу было не так сложно: жилы были широкими, с удобными уступами и выемками, по которым действительно получалось взобраться, как по лестнице.

Но чем выше становилось, тем тоньше оказывались жилы. Порой они запутывались в такие плотные клубки, что приходилось возвращаться на один, а то и на два перекрёстка назад и искать обходной путь. Лика до боли сжимала зубы, когда очередной тупик вынуждал спускаться на несколько уровней. Шор корябал стрелочки и крестики, помечая места, где они с Ликой уже проходили.

Она смотрела под ноги, боясь соскользнуть в пугающую пропасть, а при взгляде наверх сердце сжималось от отчаяния: вершина была всё так же далека. Несмотря на боль в мышцах, которая появилась от бесконечных блужданий, Лике казалось, что путь не становится короче, а она стоит на месте.

В стенах угадывались отпечатки костей гигантских китов, ещё попадались раковины морских животных и черепа людей. Но больше Лику и Шора поразили окаменевшие остовы кораблей и фундаменты древних храмов, мраморные статуи, мечи и прочие артефакты Южной империи, навеки погребённые вместе с великим тёмным даром, который эту империю и уничтожил.

Страх и темнота были не единственными спутниками. Голод не позволял уснуть, даже когда у Лики от усталости подкашивались ноги, и не давал двигаться, когда Лика просыпалась. Она потеряла счёт дням. Шор, кажется, тоже. В середине пути жилы стали настолько узкими, что приходилось идти не рядом, как раньше, а друг за другом. Спали по очереди, держась за руки. Лика часто вздрагивала во сне, пугая и себя, и Шора, который тут же прижимал её к себе. В свой черёд Лика до рези в глазах вглядывалась в яркое свечение шкатулки, пока Шор ложился отдохнуть.

Когда от стен откалывались куски породы или мелкие камешки вылетали из-под ног в бездну, оба подолгу стояли на месте, слушая эхо от стука падающих камней, пока оно не стихало. Лика не раз представляла, как оступается, как её пальцы выскальзывают из пальцев Шора, она хватается за воздух – и падает в темноту: бьётся спиной о каменные жилы, ломает кости и наконец остаётся лежать на дне бесформенным комком окровавленной плоти. Видение вспыхивало тем ярче, чем выше они поднимались. И когда Лика оступилась по-настоящему, она не сразу поняла, что произошло.

Неверный шаг – стопа подвернулась. Лика, пошатнувшись, нелепо взмахнула свободной рукой, Шор дёрнул Лику на себя, удержав над пропастью. От испуга она отозвала шкатулку и, оказавшись в полной темноте, лишь почувствовала, что падает не вниз, а вперёд…

…Шор обхватил Лику так крепко, что не дал ей вскрикнуть.

– Ну, рано… или поздно… это должно… было… случиться, – тяжело дыша, шептал Шор. Он постарался произнести это так, чтобы голос не задрожал и прозвучал бодро, а вот успокоить рассудок оказалось сложнее. Она чуть не погибла! Лика доверилась ему, пошла за ним – и чуть не погибла, хоть и находилась в каком-то шаге от него, в месте, где нет врага, которого можно убить, где нет жажды и солнца. И как бы Шор ни пытался убедить себя, что иного пути спасения не было, внутренний голос твердил, что они могут погибнуть здесь и это будет только его вина…

…Лика чувствовала, как бешено колотится сердце Шора. Она побоялась признаться, что часть неё всё-таки упала и осталась на дне великого тёмного дара.

Тоннели, в которых Шор с Ликой отдыхали, становились всё ниже и уже. Реже попадались жилы, по которым бежала вода. Большинство оказывались пустыми и хрупкими: они ломались и сыпались вниз от очередного землетрясения.

Шор научился это предугадывать.

– Переждём, – как-то сказал он, когда они с Ликой только собрались преодолеть очередной мостик.

Она и рта не успела открыть, как пещера содрогнулась. Когда всё закончилось, Шор объяснил:

– Цифры на твоей шкатулке меняются не беспорядочно. Так и высчитал примерные промежутки между этими ударами.

– Ты нашёл закономерность? – спросила Лика и стала разглядывать крышку шкатулки. Раньше и самой казалось, что числа меняются не просто так.

– Числа похожи на Расколотое времяисчисление древности: они бегут в обратную сторону. Раз за разом, – Шор покрутил пальцем по кругу и устало уронил руку. Он сильно вымотался, хоть и не подавал виду.

– Потому что мудрецы на Расколотом континенте считали от конца света до начала времён, – кивнула Лика. Глупая легенда в другой момент показалась бы забавной, но на крышке шкатулки происходило что-то не менее легендарное. Слева символы менялись так быстро, что их не удавалось рассмотреть, а две застывшие закорючки справа напоминали нули или восьмёрки. Лика и Шор смотрели на третий справа символ, считая про себя. Когда Лика уже отчаялась, цифра повторилась, и череда значений пошла по новому кругу.

– В следующий раз цифр будет на одну меньше, – сказал Шор.

– Интересно, что будет, когда они все остановятся?

Шор прикусил губу и с сомнением произнёс:

– Не думаю, что ты доживёшь до этого момента. Мне кажется, чем левее, тем больше цифр в ряду. Четвёртый символ за всё это время повторился один раз, если я, конечно, ничего не упустил.

Лика не стала проверять его теорию. У них была задача поважнее.

На высоте и брюхо становилось меньше: оно сужалось, как горловина наполовину набитого мешка. Лика наконец смогла рассмотреть великий тёмный дар.

– Шор, смотри, видишь вон то углубление на стене? Такое, – Лика потрясла ладонью, подбирая слова, – как гнёзда птиц?

Шор нахмурил брови.

– Вижу. Это скорее походит на отметины от пушечных ядер, но откуда бы им здесь взяться? Не думаю, что там может кто-то быть, если ты хищников боишься.

– Да нет же, теперь смотри – напротив, прямо на брюхе, такие же по форме округлости. Я их посчитала, всё сходится. Мне кажется, раньше брюхо было больше и касалось этих стен.

Шор поискал на стенах ещё какую-нибудь отметину и с громким удивлением нашёл – толстую расщелину, которая в точности повторяла обвитый вокруг брюха чудовища сосуд.

– Ну?

– Похоже, ты права. Тогда получается, что это существо уменьшилось. От старости или от воздействия соли.

– Или от недостатка воды. Представь, как он упал на дно Южного моря, как осушил его, как вокруг его огромного тела образовались пласты соли и камня… Он разбухал, рос, а потом вода кончилась, его тело стало сохнуть, скукоживаться. Вот он и отлип от стенок этой пещеры. И поэтому так натянуты его жилы, поэтому они рвутся и крошатся. Наверняка эту тварь не замело песком, потому что чудовище глоткой тянулось к поверхности, поэтому она у него такая длинная.

– Что ж, если это так, нам крупно повезло. Будь он в расцвете сил, наш спуск по его зубу закончился бы…

– Тупиком?

– Да-да, скорее всего, – Шор нервно сглотнул, а Лика запоздало сообразила, что они могли упасть в пещеру, до краёв заполненную водой или ядом.

Когда поднялись ещё выше, на стенах появился и мох, которому Шор обрадовался, как главному блюду на званом ужине. Они ободрали стену тоннеля почти целиком, набив рты безвкусной, водянистой мякотью. Потом оба валялись на полу, мучаясь от колик в животе. Лика звонко и смешно икала, чем довела и себя, и Шора до слёз от смеха.

Попадались стрекотуны, но не так часто, как хотелось бы. Место для ночлега тоже приходилось подолгу выискивать: в некоторые тоннели даже Лика не могла пролезть. Шор запаниковал, решив, что выше оставались только тоннели размером с кротовьи норы и выхода там не было.

– Надо спуститься и попытаться выйти через нормальный тоннель.

– Ты же говорил, мы там заблудимся!

– А здесь только зря время потеряем!

Лике стало дурно от одной мысли о том, что придётся идти назад.

– Нет, я не хочу возвращаться, – упёрлась Лика. Это решение казалось не просто неправильным, а смертельным. – Мы поднимемся по жилам на верхушку брюха, вон туда, где глотка входит в этот соляной мешок.

– А дальше?

– Не знаю, но оттуда мы увидим всё вокруг.

– Лика, это глупо.

– Мы ничего от этого не потеряем, зато проверим. Спуститься и углубиться в пещеры мы всегда успеем, а добраться до потолка – только сейчас.

– Лика!

– Или мы полезем дальше, или я спрячу шкатулку. И хоть пытай, больше её не достану. Мы всё равно туда полезем, ведь других источников света, кроме этой синей воды, у нас не будет.

Шор хмуро посмотрел на неё и вдруг одобрительно хмыкнул.

– Ладно, будь по-твоему.

– Чего ты лыбишься? – возмутилась Лика, хотя была рада прекращению спора.

– Чего-чего… – Почесав затылок, Шор поднялся и бросил: – Растёшь ты, вот что.

Жила, ведущая на вершину великого тёмного дара, была не толще руки Лики. Но в отличие от всех остальных, которые они проверили на прочность, эта была заполнена каменной солью. Снаружи жилу облепили серые наросты, округлые и шершавые. Цепляться за них было удобно даже Лике.

– Я первый, – сказал Шор и, обхватив жилу ногами, перевернулся и, начав перебирать руками, пополз вперёд. Лика села на колени и выставила шкатулку как можно дальше, чтобы осветить другу путь.

– Она немного упругая, – крикнул Шор, – под весом прогибается, но вроде бы не трескается.

– Лучше ползи быстрее, не болтай, – взволнованно крикнула Лика, испугавшись, что переправа сломается и Шор разобьётся.

– Я на месте! – крикнул Шор. – Теперь ты!

Его силуэт, подсвеченный голубоватым сиянием, оказался дальше, чем Лика себе представляла. Она спрятала шкатулку, обхватила жилу руками и ногами. Задетый в темноте камешек ухнул вниз. Падая, он то и дело ударялся о выступы: тюк, тюк, тюк-тюк-тюк – слышалось всё тише и тише, но звук падения долго не стихал.

И тут стало действительно страшно. Сложно было поверить, но всю дорогу наверх и в голову не пришло задуматься о том, насколько высоко они забрались. А теперь, когда достигли вершины, пустота внизу стала какой-то объёмной и пугающей. Лика вцепилась в жилу всеми силами. Ни вперёд, ни назад она двинуться не могла.

– Лика? – окликнул её Шор.

– Я не могу, Шор! Я упаду, я сорвусь!

Мышцы одеревенели, руки налились тяжестью и болью. Жила дрогнула, прогнулась и затрещала. Шор выругался.

– Лика! Ты сможешь! Ты делала это уже сто раз, ты…

Лика завыла сквозь зубы, почувствовав бездну за спиной.

– Лика, просто двигайся на мой голос. Закрой глаза, если страшно, но двигайся, нельзя оставаться на месте. Ничего не бойся! Вот увидишь, стоит начать, и ты будешь уже на этой стороне. Давай… давай я расскажу тебе о своих путешествиях, а? Давай? Я родился на Эльре.

Лика зажмурилась. Голос Шора едва пробивался сквозь шум её дыхания.

– Мою маму зовут Пирра. Она служила при рейне Аре и принцессе Хасандре. В восемь лет меня отдали под покровительство бесценного – моего дяди. Его звали Даур. Ты слышала о нём?

Лика, не разжав губ, промычала что-то отрицательное. Задержав дыхание, она перехватила жилу поудобнее и подтянулась на полшажка вперёд. И ещё немного вперёд, и ещё разок.

– Мы с ним объездили половину островов и все ветви, побывали у Северной реки и даже в Крапчатых землях. Ещё немного! Крапчатники тебе бы не понравились. Их земли далеко отсюда, на востоке. Не хотел бы я ещё раз там оказаться. Как выберемся, пойдём под седьмую ветвь. Мир науки и техники… Вот так, я держу тебя.

Шор одним движением поднял Лику и усадил к себе на колени. Её трясло от страха.

– Ну, чего ты испугалась? Видишь, добрались.

– Не знаю, – сказала Лика, постаравшись унять дрожь. – Как будто пути назад уже не будет. И мы не сделали что-то очень важное.

– Давай ты достанешь шкатулку, и мы оглядимся, как ты и хотела.

Лика кивнула и призвала шкатулку.

Свет показал им верхушку брюха. Отвесные стены, без единой щели, были облеплены серыми наростами. Они свисали гроздьями. Лика, поглядев на эти образования, почему-то вспомнила вишнёвые деревья в семейном саду.

Глотка с отравленной водой была прозрачной и гладкой, как сосулька. Подняться по ней не стоило и пытаться. Зато стало видно то, что раньше скрывала темнота: из тела чудовища выходила широкая забитая солью трубка, которая шла под наклоном к стене пещеры.

Шор опомнился первым.

– Лика, можешь считать меня спятившим, но, кажется, так тварь дышит. Это пищевод, а там, в храме, рот, – он махнул рукой на голубую глотку, – а эта штука похожа на трахею или воронку, как у песчаного моллюска или осьминога. Когда здесь было море, по ней наверняка текла вода к жабрам где-то у него внутри, рядом с сердцем… Кстати, дай посмотреть на крышку шкатулки, – Шор взглянул на цифры и кивнул. – Сейчас опять трясти будет, переждём.

Гул не заставил себя долго ждать.

Сразу за ним голубая глотка задрожала, вода запузырилась и стала водоворотом уходить в желудок монстра.

Несколько громких всплесков заставили Шора и Лику вскинуть головы. Сначала было непонятно, что за странные вещи сбросили сверху. Мусор, ветошь? Они тонули медленно, как намокшие осенние листья, опускались на дно пруда. Шор, кажется, первым понял, что? это: он вздрогнул и попытался закрыть Лике глаза, но она всё равно увидела.

Она увидела, как монстр жрал людей.

Худые обнажённые люди тонули, камнем падая в брюхо чудовища. Но они не рвали, захлёбываясь, кожу на груди, не раскрывали рты от ужаса. Они улыбались. Они были на вершине блаженства и, даже извиваясь в предсмертных судорогах, продолжали глотать божественную, превосходную ядовитую воду.

Всё произошло очень быстро. Как только последняя крупица корма скрылась в брюхе, трахея задрожала, сдавила верхушку желудка, как удав – горло жертвы, и по пещере разнёсся оглушающий рёв.

Всё закончилось.

Голова Лики раскалывалась от боли, в ушах звенело. Показалось, что она оглохла навсегда.

– Они его кормят! – с трудом проговорил Шор. – Проклятые отрицатели его кормят! Надо уходить отсюда.

Лика едва расслышала его. Чудовищная картина вспыхивала перед глазами, стоило только моргнуть, но внутри почему-то крепла уверенность, что именно это Лика должна была увидеть. Ещё один секрет эль-Туна казался частью какой-то головоломки, смысл которой никак не получалось уловить.

– Сейчас… так, мы же отсюда пришли? Или… нет, точно отсюда.

– Шор, где жи́ла? – у Лики мороз пошёл по коже.

– Сейчас! Вот здесь мы стояли. Значит, она должна быть там.

– Шор, она оборвалась. – Лика застыла как вкопанная, посмотрев на обрывок жилы, по которой они сюда добрались.

– Проклятье! Должен быть другой путь. Мы найдём другой.

Шор метался по кругу, выискивая, где бы спуститься. Лика послушно ходила следом, едва переставляя ноги. Она уже точно знала, что другого пути нет.

– Мы здесь застряли, Шор.

– Нет, нет, всегда есть другой выход! Вот, – Шор подбежал к закупоренной трахее и начал бить по ней кулаками, – мы пробьём эту стену и выберемся на поверхность. Вот так! Вот так!

Шор разбивал руки о камень, словно бы не чувствуя боли.

– Шор, остановись, – Лика уткнулась носом ему в спину, – прекрати. Хватит. Мы в ловушке.

Парень со злостью обернулся, захотел что-то сказать, но внезапно опустился на колени и страшно, без слёз, заплакал. Лика обняла Шора за плечи и прижалась щекой к его щеке.

На шкатулке остановилась ещё одна цифра.

Великий тёмный дар был уродлив и стар. Его нутро истлело, осыпалось крошевом. Гроздья серых камней росли на жилах, как опухоли. Измученное сердце билось где-то внутри чудовища, билось в агонии, заставляя бога айнэ кричать от боли.

Лика и Шор лежали на вершине чудовищного брюха, окружённые непреодолимой пустотой. Шкатулка освещала единственный путь к спасению – выходящую на поверхность полую трубку, через которую, как утверждал Шор, чудовище дышало.

– Если она забита каменной солью, то, выходит, это существо задыхается?

– Я не знаю, Лика, – устало проговорил Шор, поглядев вверх, – если даже и так, у такого огромного существа могут уйти годы и даже века, чтобы умереть. Если, конечно, у него один способ дышать. Если это морское существо… ай, неважно это всё. К чему догадки? Если мы не придумаем, как выбраться отсюда.

Лика замолчала. Ей не давала покоя мысль, что это существо – чей-то дар. Живой дар, как Вьюга у лорда Ренфела. Появился ли дар сначала маленьким или сразу выполз из шкатулки огромным чудовищем?

Представилось, как дар разрушает корабль, падает на песчаное дно и засасывает в себя воду. Как водоворот расширяется и вместе с ним растёт это чудовище. От этого постепенно, год за годом, осушается море, а соль укрывает дар толстым слоем, будто одеялом. А после – высыхает Южная империя. Чудовище начинает подманивать путников отравленной водой, и на про́клятом месте вырастает город эль-Тун. Старый, дряхлый, страдающий от боли – великий тёмный дар остаётся посреди пустыни, питаясь крохами влаги. И пусть о нём слагают легенды, а потомки былой империи боготворят его, дар больше не нужен.

– Лика?

Она вздрогнула и открыла глаза. Неужели задремала?

– Что?

– Ты бормотала во сне. – Шор сел повыше.

– Да? И что же? – Она зевнула и прислонилась к плечу юноши. Хотела протереть глаза, но вместо пальцев до лица дотронулась безобразная культя. – Дай мне шкатулку.

– Неразборчиво говорила. – Шор положил шкатулку Лике на колени. Он понаблюдал, как девушка ощупывала крышку, и спросил: – А что ты делаешь?

– Пытаюсь открыть, разве незаметно? – фыркнула Лика в ожидании закономерного вопроса.

Но от удивления у Шора, кажется, отнялся язык. Он наклонился, чтобы заглянуть ей в глаза и понять, пошутила она или нет.

– Ты не можешь её открыть? – наконец проговорил Шор.

– Ну конечно же, я просто притворяюсь и специально не использую единственное, что может нас спасти, – огрызнулась Лика. Точно так же на неё смотрели Стефан и Элезарет, когда услышали признание из её уст. – Не смотри на меня так, пожалуйста. Я правда не могу её открыть.

– Но это невозможно! Для этого не нужно ничего делать: шкатулки в руках бесценных открываются, стоит только дотронуться. Я видел это много раз! Ты либо врёшь…

– Я не вру!

– …Либо чего-то недоговариваешь! И дело не в руке. Бесценный может подуть на шкатулку – и она откроется. Но я же видел, как ты открыла шкатулку Зуен, – одёрнул сам себя Шор. Он собирался что-то сказать, но лишь опустил руки. – Ничего не понимаю.

Лика вздохнула.

– Значит, я неправильная бесценная. Сломанная. Урод.

– Не говори так. О природе бесценных мало что известно…

– Да, да, да. «Много ли мы знаем о бесценных? Всяко может быть. Дар окрепнет с годами», – Лика изобразила интонацию матери. Мысли о доме, до этого словно бы припорошённые песком, начали всплывать в памяти. Лика смахнула выступившие слёзы. – Мне часто это говорили. Но ничего не изменилось. Я открыла шкатулку отца в восемь лет. Потом – шкатулку матери. Но так и не открыла свою. А потом…

Шор взял Лику за руку. Они переплели пальцы, и Лика начала рассказывать, словно пыталась вытащить из души загноившуюся занозу.

– Я должна была открыть шкатулки принцев Илассета. Но всё пошло не так. Был равный суд: Двуликая встала на мою сторону, но принца Севира это не устроило, – от одного имени Лику передёрнуло, – меня похитили, отрубили мне руку и отправили в эль-Тун.

– В его шкатулке был тёмный дар? – спросил Шор, погладив ладонь Лики большим пальцем.

– Нет, – Лика задрожала, ведь с того времени она не произносила эти слова вслух. – Его шкатулка была пустой. Меня обвинили в воровстве дара, но его просто не было! Шор?

Шор в ужасе отпрянул от Лики.

– Шор, послушай, я знаю, как это звучит, – Лика попыталась подобрать слова, но, взглянув на друга, поняла, что он напуган до смерти. Он тяжело дышал, взгляд был безумным, словно Шор увидел если не саму смерть, то жуткий кошмар. Парень закрыл было рот ладонью, но тут же схватил Лику за плечи и хриплым шёпотом спросил:

– Скажи, Двуликая была на равном суде? Ты её видела? Чувствовала? Когда это было?

– Шор, ты меня пугаешь!

– Просто ответь!

– Я не знаю! Она вроде бы меня оправдала… Но, мне кажется, это из-за ключа…

– Какого ещё ключа?

– Вот этого. Пусти меня. – Лика достала из-под ворота ключ и показала Шору. – Во время суда ключ нагрелся, а железная пыль вокруг меня сложилась в символ… А потом зеркало разбилось, и всё закончилось. Хранитель посчитал это знаком.

– Он глупец. Или он не знал, как реагировать на то, что Двуликая не пришла на суд.

– Потому что я не бесценная?

Шор покачал головой. Страх в его глазах никуда не делся, и парень едва смог произнести:

– Потому что её больше нет. – Шор сжал зубы, глубоко вдохнул и выдавил: – Поэтому я здесь. Я рассказал людям об этом, а меня обвинили в ереси и отправили в эль-Тун. Потому что я кричал, что Двуликой больше нет. Я рассказал, как существо, назвавшее себя Мастером, её убило. Поэтому шкатулка принца… Как его там? Севира? Поэтому она была пустой. Никто не положил дар в его шкатулку.

Лика сердцем почувствовала, что он сказал правду. Ужас обрушился на разум песчаной бурей. Шор взял Лику за запястье, посмотрел в глаза и сказал:

– Двуликая мертва.

Глава 24

Шкатулка не могла спасти от неминуемого. Как Севир ни пытался представить иной исход, всё сводилось к одному: отец был в ярости и отчаянии. Все видения оставались похожими друг на друга, события лишь менялись местами.

Отец мог отослать мать неодарённых сыновей, даже несмотря на её положение. Ещё один наследник от «про́клятой» женщины ему был не нужен. Рейне грозило изгнание. Последние годы жизни она могла провести под сенью четвёртой ветви, в храме Двуликой. Севир видел мать старухой в серых одеяниях, без намёка на былую красоту, без жажды жизни. Тусклую, униженную, сдавшуюся.

Была вероятность, что отец просто отправит неугодную жену обратно домой. Но в любом случае он найдёт другую рейну: молодую – чуть старше Севира – дурнушку из старого, но плодовитого рода.

Севир не видел мать в Илассете так же, как не видел там Сирора. Шкатулка однозначно показывала: мальчика отдадут в дом скорби. Годами ребенка будут очищать от скверны с помощью дурманных трав и нечеловеческих наказаний, пока мальчик не превратится в послушного, молчаливого дурака с глазами запуганной собаки. Конец он встретит в чужих стенах, среди безымянных бродяг, старым, дряхлым и одиноким. И до последнего маленький Рори будет показывать окружающим жёлтую шкатулку, которую он сам открыл.

Что будет со старшим принцем Илассета, Севир знал и без шкатулки: его отец не станет отсылать. Пока будет подрастать достойный преемник, третьей ветви потребуется нетронутое личико, которое будут показывать на съездах и приёмах. Но Севир никогда не станет отцом города, нет, нет. Лет через восемь, за время которых принц, конечно же, не проявит себя достойным правителем, его, по решению съезда, отправят командовать задрипанным гарнизоном на границе или на дальних островах Ародана или что-нибудь в этом духе.

Власть принцев была иллюзорной. Они играли в войны и политику, учились на широком поле, пока за их спинами стояли отцы. Севир слишком поздно понял это.

Он стоял у окна. Снег намерзал на стенах замка, да и небо казалось глыбой грязного, спрессованного льда.

Родители ссорились второй день подряд. Кажется, они даже не ложились спать, а всё время спорили до хрипоты. Севир слышал отголоски криков и звон бьющейся посуды. Нетрудно было догадаться: мать злилась из-за того, что отец притащил бесценного. Она считала, что богиня отвернулась от бесценных, поэтому больше не посылала дары в шкатулки, которые они намеревались открыть. Стефан же считал пустые шкатулки сыновей проклятием гадкой крови третьей ароданской рейны.

Севир поставил шкатулку на подоконник. Он сложил её так, чтобы после очередной бури зайти к родителям и показать, что на самом деле его шкатулка и есть дар. Он долго думал, как же доказать её действие и при этом не раскрыть всех возможностей. Севир, хоть и не был до конца уверен в своём влиянии на будущее, чувствовал: он мог подталкивать историю к нужному сюжету. Надо было только до конца разобраться.

«Дайте мне время, и я стану Великим принцем. Предсказателем. Севиром Судьбоносным».

Севир выбрал несколько самых устойчивых вероятностей ближайшего будущего, задумал даже проверить действие шкатулки на практике. Попросить родителей спрятать что-то, загадать…

Шкатулка подпрыгнула на месте, два квадрата поменялись местами. Севир тяжело вздохнул и взял её, чтобы поправить.

Комнату затянуло чернотой. Всё исчезло: небо, шкатулка, да и самого Севира словно не стало.

Нет, не словно.

Он закричал, но из горла не вырвалось ни звука.

Потому что оно было сломано. Гортань раздавлена, осколки хрящей, как горсть стекла, разорвали сосуды и ткани. Желудок, наполненный кровью, сжимался в мучительных попытках вытолкнуть всё наружу. Но Севиру не было больно. Он уже не дышал.

Видение схлопнулось так же неожиданно, как и началось.

Севир рухнул на пол. Холодные капли пота потекли со лба и висков и мигом пропитали рубашку.

– Кто? Что это было? Кто, кто убил меня? Когда? – Севир посмотрел на шкатулку. Она словно потемнела, а может, ему показалось. Севир с опаской дотронулся до её ледяного бока.

Вновь пришло видение! Другое, но не менее страшное.

Мать. Сирор. Тоже задушенные.

Севир не мог ничего изменить. Это должно было случиться. Как бы он ни пытался, шкатулка не показывала ничего иного. Только кровь, только насилие, только смерть.

И в водовороте безумного кровопролития стоял правитель Илассета. Осунувшийся, постаревший отец был в крови жены и ребёнка. С дарёного перстня капала кровь. Отец стоял на коленях. Его рот застыл в беззвучном крике, глаза вылезли из орбит. Севир никогда не видел такого нечеловеческого взгляда.

Севир выпал из видения и прошептал:

– Это сделает он… Когда это произойдёт?

Он пытался вспомнить детали. Мама была худой, как сейчас. Родила ли она к тому страшному моменту или нет?

«Это случится совсем скоро? Или, наоборот, пройдут годы? Сколько лет Сирору?» – Севир подавил приступ тошноты: лицо брата в видении смяло так, что нельзя было понять возраст ребёнка.

Севир взглянул на куб и сжал в руках. Гнев и страх переполняли сознание. Севир начал перестраивать квадраты, щелчки помогли сосредоточиться. Он представлял картинки, как раньше, когда он только начал пользоваться шкатулкой.

Он выпал из реальности в фантазии. Волнение и тревога постепенно угасали, в то время как другие чувства взрывались горячими вспышками: ликование, желание отомстить, жажда справедливости… Всё будет правильно, он всё исправит, ведь это в его власти. Плевать, что? шкатулка показывала ему.

Севир остановит отца. Удержит. Заткнёт. Сломает. Победит.

Убьёт.

Да, Севир убьёт отца.

Убьёт! Убьёт! Убьёт! Войдёт к нему в покои. Отец будет кричать, пытаться ударить, но Севир воткнёт кинжал в жирный живот… Нет, в шею! Он перережет безумцу горло, ведь тот так любит душить! Пусть захлебнётся кровью, пусть…

Севир вскрикнул: он ударился головой о дверь.

Он стоял в покоях отца. В левой руке Севир держал шкатулку, а в правой – нож.

Пальцы разжались одновременно. Нож глухо упал на пол, а шкатулка исчезла в пустоте.

Отблески камина окрашивали белый ковёр на полу красным. Ветер задувал в открытое окно снег и холод.

Севир запер покои, закрыл окно и задёрнул шторы. Дрожащими руками кое-как удалось зажечь свечи. Здесь пахло дымом, железом, мочой и по́том.

И кровью.

Севир смотрел на скрюченное тело отца, как будто это был просто рисунок на ковре. Или сломанная кукла. Или галлюцинация. Что угодно, только не его отец – некогда живой человек. Труп был настолько же неуместен в этой комнате, как пошлая гравюра – в храме Двуликой.

Но всё-таки тело лежало здесь. Холодное, с мёртвыми чёрными губами, с потёками крови на лице и шее. Севир не смог себя заставить рассмотреть перерезанное горло, ведь оно, конечно же, было перерезано, ведь он именно так это и представлял. Кулаки отца сжимали рубашку, будто ему тяжело было дышать, будто у отца болело в груди. Конечно же, ему было больно, ведь он захлебнулся кровью и умер.

Он умер. Севир убил отца: заплутавшись в видениях, зарезал отца во сне или использовал шкатулку и сделал так, что это произошло, потому что Севир этого хотел.

– Проклятье, проклятье, проклятье!

Он заметался по комнате. На Стефана Севир старался больше не смотреть: было достаточно, что взгляд мертвеца прожигал спину.

«Это моя вина, это сделал я, это моя вина».

«Но он же убил бы нас всех».

«Ты в этом уверен?»

«Да!»

«Но он ещё ничего не сделал, а ты убил его».

«Я предотвратил убийство моей семьи!»

«Ты это никому не докажешь. Тебя повесят за убийство отца города».

Повесят. Повесят!

Нет, мать не допустит его казни. Не допустит же? Ведь… нет?

Севир схватился за голову. Нельзя было здесь оставаться.

За окном бушевала пурга. Севир не выходил на улицу с тех пор, как вернулся со съезда, но помнил, какой там царил зверский холод.

Нужна была одежда: тёплая, простая, но не бедная. И деньги. А ещё следовало найти лошадь. И собрать припасы.

«Убежище… Куда, куда бежать? Как скоро прислуга заметит, что отец города мёртв?»

У рабочего стола Стефана лежала дорожная сумка с его личными вещами. Отец был слишком ленив, чтобы разобрать её сразу после путешествия. Севир бухнулся на колени и принялся ворошить содержимое. Первым делом ему попалась фляга. Без раздумий он отхлебнул большой глоток, закупорил ёмкость и быстро перебрал вещи. Севир выгреб всё лишнее и оставил внутри огниво, коробок с солью, дорожную чернильницу и кошель. Лежавшие в сумке рукавицы были меховыми внутри и снаружи, без золотых нитей и герба, да и по размеру явно отцу не подходили. Мельком подумалось, что руки у него наверняка опухли и собственные рукавицы ему стали малы.

«Отобрал у каюра? Без разницы. Так, что там ещё?»

Нашлись внутри и плитка шоколада, баночка мёда, орехи, почти полностью растаявшее масло. У Севира в сумке тоже были припасы. Ему велели ни за что с ней не расставаться на случай, если он потеряется на реке.

«А это что? Коробочка с лекарствами? Прекрасно!»

Он запихнул в сумку несколько свечей, пошарил в столе и нашёл карту. Метнувшись в гардероб, Севир отодвинул секретную задвижку и открыл оружейный шкафчик. Выбор пал на простой клинок – дедовский, без камней и отличительных знаков.

На всё ушло на удивление мало времени. Вещи как будто специально лежали в нужных местах и сразу попадались на глаза.

Севир остановился у камина. На полочке валялся отцовский перстень – дар богини. Быть может, самая бесполезная для покойника вещь. Севир мотнул головой, отогнав злые мысли, и решительно направился на выход, но всё же остановился у дверей и оглянулся через плечо.

Тело отца всё так же лежало на полу. У Севира защипало в носу от подступающих слёз, но он не позволил им пролиться, вспомнив каждый удар, оскорбление, синяк и укус плети.

Севир подбежал к камину, схватил перстень, выскочил в коридор и плотно закрыл за собой дверь.

«Не дождётесь, – подумал он. – Стану я по нему слёзы лить, как же… Отцом он был дерьмовым, вот. И дерьмовым правителем. Никто по нему плакать не будет. Мать ещё порадуется. Да. Я их спас. Хоть и не помню как… А если я ему что-то сказал, мог ведь сказать? А если я убью кого-то ещё?

А богиня простит отцеубийство? А кражу дара?»

…Я украл дар…

…украл дар…

В голове вспыхнуло воспоминание: девочка в радужном платье, с чёрными волосами. Разноглазая. Однорукая. Быть может, мёртвая. Бесценная.

Он закусил губу. Богиня никогда его не простит. Это и есть наказание. Или только его начало.

У охотничьей конюшни Севир переоделся. Конюх крепко спал, похрапывая и бормоча что-то похмельное и неразборчивое. В другое время следовало бы приказать, чтобы бездельника выпороли, но сейчас Севир был благодарен такому совпадению. Он взял охотничий арбалет, не забыл набить чересседельные сумки кормом для лошади и выехал за ворота. Севир накинул капюшон и направился прочь из Илассета.

Глава 25

Корабль стонал и кряхтел, жалуясь на сильный ветер. В трюме пахло специями и ржавчиной, зерном и крысами, духами и человеческим потом.

Морские блохи – в основном мальчишки лет пятнадцати – отсыпались на лежаках после тяжёлой, штормящей ночи. Искатель тихо сидел в своём уголке, молитвами пытаясь унять тошноту. Качка бросала то вверх и вниз, то из стороны в сторону, то вперёд-назад, да ещё эти запахи, а пища! Всё, чем здесь кормили, просилось из желудка обратно. За всю жизнь в храме Искатель ни разу не пожаловался на скудность обеда, но на рабовладельческом судне он едва находил в себе силы проглотить даже маленький комок той серой, вязкой и комковатой жижи, названия которой он не знал.

И даже эту мерзость приходилось отрабатывать. Пусть Искатель и не смыслил ничего в узлах и шлюпках, но тряпка и швабра были одинаковы: что на суше, что на море. Разве что чистить теперь приходилось не пыльные полки и грязные полы. Нет-нет, ему поручали отскребать соль с палубы и налипших моллюсков с досок. Труд отвлекал от грустных мыслей и чем-то напоминал о почти забытом детстве, когда Искателя точно так же гоняли и ругали по поводу и без, такого же безымянного, каким он был и сейчас.

Искатель посмотрел на зудящие от соли руки. Кожа около ногтей шелушилсь, ранки кровоточили, ногти трескались. На ногах дела обстояли ещё хуже: кожа слезала пластами, незаживающие язвы горели огнём. Губы и веки воспалились, поэтому и спать, и бодрствовать, и пить, и есть было больно.

Всему виной соль. Искатель подумал, что вряд ли когда-либо ещё добавит её в пищу.

– Эй! – окрикнул его помощник капитана. – Тебе велено не выходить на палубу два дня, усёк?

– Понятно, – кивнул Искатель. Эта новость и обрадовала, и насторожила. С одной стороны, обязанностей у него поубавилось втрое. Но с другой, запрет означал, что они подплывали к невольничьему острову. Значит, скоро Искателю придётся поделиться своей теорией.

За время путешествия до четвёртой ветви довелось несколько раз услышать о пустых шкатулках. Об этом говорили шёпотом и с оглядкой, в шумных кабаках, где никто не расслышит бормотание пьяного, отчаявшегося человека. Но пугало не только отсутствие даров. Постепенно гасли храмы.

Золотые прожилки в чёрных стенах тускнели, будто из них утекала жизнь. Никто не понимал, что могло вызвать такие изменения.

В любом случае вырисовывалась только часть картины, недостающие детали Искатель надеялся узнать на острове. А пока оставалось строить догадки, и каждая была ужаснее предыдущей.

Морские блохи зашевелились. Худые, но крепкие и жилистые, они лениво потягивались, ругались себе под нос. Ребята постарше смолили масляные палочки. Один за другим мальчишки поднялись на палубу, и вот крышка за ними захлопнулась. Искатель слышал их торопливые шаги и сердитые окрики капитана. Наверху началась суматоха: матросы катали бочки, с грохотом падали мотки верёвок, слышались звонкие щелчки хлыста. Значит, наверх выгнали рабов, а корабль спустил паруса и перешёл на вёсла.

Почему путь до невольничьего острова безбоязненно показывали рабам, а Искателю – нет? Значило ли это, что можно надеяться на освобождение?

Нет, дело явно было не в этом. Если верить легендам, остров не стоял на месте и единственно верного пути не существовало. Что же заставило Сароса держать Искателя отдельно от рабов?

«Имя, – догадался он. – Сарос боится, что я заберу их имена».

Корабль сбавил ход. Искатель подошёл к лестнице и присел на ступень в надежде понять, что происходит.

Разгадка пришла сама собой: в трюм начал просачиваться туман. Он лился подобно ручьям, окутывая всё вокруг белёсой дымкой.

Внезапно раздался крик, и корабль так резко повернул влево, что еле получилось удержаться на лестнице. Прошло несколько мгновений, что-то снаружи процарапало корабль через всю корму, и посудина начала поворачивать уже вправо.

Удар! Корабль почти остановился, будто наткнулся на препятствие.

Послышались множественные всплески и топот: видимо, это рабы с криками бросили вёсла и, кажется, побежали врассыпную. Что же они увидели?!

Крышка трюма вдруг откинулась, и на Искателя налетел полуголый человек. Оба мужчины повалились вниз, и только чудом Искатель ничего себе не сломал. Вслед за рабом в трюм ворвались сразу трое вооружённых человек и потащили брыкающегося бедолагу обратно наверх.

В этот же момент раздался оглушительный скрежет, и новый удар сотряс весь корабль. В трюм плеснуло водой от набежавшей волны, заставив Искателя вскочить.

Левый борт пробил широченный железный шип. Корабль повис на нём, как свинья на крюке, и медленно сполз в воду. В образовавшуюся дыру просочился свет. Искатель ещё мгновение постоял, а потом ноги сами понесли его посмотреть, что происходило снаружи.

Шипы были повсюду. Они росли из воды, пронизывали пространство даже сверху, спускаясь подобно пещерным наростам. Искатель поднимал взгляд всё выше и выше, пытаясь найти верхушку гигантского сооружения, сотканного из тысяч железных игл, но не находил.

Капитан раздавал приказы. Корабль проходил сквозь смертоносную стену: треск и скрип дерева не стихал ни на мгновение.

«Каким нужно быть безумцем, чтобы направить судно через это?»

Постепенно стемнело, будто судно заплыло в грот. Столкновения становились всё реже, пока не пропали совсем, и суматоха на палубе прекратилась. Корабль, будто на поводке, плыл по воле течения, пока, наконец, не преодолел жуткую преграду, открыв взору сердце острова.

Туман внезапно рассеялся, и показался довольно крупный город-на-воде. Его окружала сплошная стена из шипов, выше которой Искатель не видел ни в одной ветви. За внушительной пристанью начинались островки, соединённые мостами. Люди построили здесь дома вокруг широкой площади, в центре которой возвышался столб, окружённый странными постаментами.

– Вылезай, хранитель!

Искатель вздрогнул от окрика, послушно собрал скромные пожитки и поднялся наверх.

Рабы стояли в несколько шеренг, связанные единой цепью, которая крепилась к их ошейникам. Среди пленников были как мужчины, так и женщины и дети – ребята старше четырнадцати лет. Помощники капитана погнали их по трапу на берег, где уже ждала толпа покупателей, которые оценивающе смотрели на новый товар.

– Идём, Искатель, – капитан хлопнул того по плечу. – Не будем откладывать. Я хочу всё узнать до начала торгов.

Пусть руки и не связывали, а на плечи не давил ошейник, но Искатель чувствовал себя пленником.

Искателя повели на площадь. То, что он издалека принял за постаменты, оказалось дыбами. И отнюдь не пустыми. Некоторые тела чайки успели ободрать до костей. Другие только недавно окрасились кровью. Где-то слышались стоны умирающих. Холод сковал хранителю сердце.

– Наши провидцы, – покачав головой, сказал Сарос. – Половину успели казнить, пока не поняли, что проблема не в них. Так-то.

Искатель поёжился. Если так наказывали провидцев, тогда что делали с рабами?

Когда подошли к центральному монументу, удалось наконец рассмотреть его в подробностях. Он был соткан из тонких железных шипов наподобие тех, что укрывали остров снаружи. Эти иглы тоже защищали кое-что ценное. Искатель остановился, не поверив глазам.

Наверху находилась… шкатулка. Она была размером с сундук, украшена железным золотом и янтарём. Из-под откинутой крышки тянулись те самые шипы – будто гигантское дерево росло из недр шкатулки. Искатель проследил взглядом до самого низа и наконец догадался.

Невольничий остров был даром Двуликой.

– Что ж, Искатель, позволь представить тебе моего бесценного друга, – сказал Сарос.

Искатель повернулся и увидел человека в дорогих, но поношенных одеждах, нестарого, но рано поседевшего и с потухшим взглядом. Бесценный перекатывал между пальцев маленькую монетку.

– Познакомься с Дауром.

Остров невольников на первый взгляд казался плавучей тюрьмой. За высокими шипастыми стенами не было пути спасения – только бесконечные солёные воды. Рабов привозили в кандалах и продавали на главной площади. Старики стоили дёшево, здоровые мужчины и красивые женщины – дороже. Порой наречённого оценивали, как породистого скакуна; например, белокурую девчушку с зелёными глазами и смуглой кожей ждала безбедная жизнь при дворе хозяина, который будет ухаживать за диковинной птичкой до тех пор, пока она не постареет.

Искатель слышал с улицы, как проводили торги. Рабовладелец расхваливал товар, не забывая упомянуть и о красоте шкатулки невольника, хотя она и не принадлежала покупателю после совершения сделки.

– Торги теперь с утра до ночи проводят, – хмыкнул Даур, усевшись в кресло напротив. Они находились в доме Сароса, в богато обставленной гостиной. Уж кем-кем, а гостем себя Искатель точно не чувствовал. – Продают людей по дешёвке, чтобы покупатели не разбежались. Это же такой азарт – покупать рабов вслепую! Может, есть у него дар, а может, и нет. А с такой ценой точно не прогадаешь.

Капитан недовольно хмыкнул и встал у окна, заложив руки за спину.

– Бесценные, по всей видимости, сейчас сидят без дела? – ответил Искатель, сев на деревянный табурет. Перед ним располагался стол для игры в брэг, только играть в него сейчас явно не собирались. Не в карты так уж точно.

– Давай вопросы буду задавать я. – Бесценный достал из шкатулки монетку. – Она упадёт, когда ты солжёшь, – пояснил Даур и подбросил дар. Монетка завертелась в воздухе. Бесценный откинулся, сложив руки на животе. – Ты хранитель веры?

– Да, сан у меня не отнимали.

– Верно, – говорил Даур, глядя, как дар вращается. – У тебя нет имени. Почему?

– Забрали.

– Почему?

Искатель задумался.

– Если формально – за ересь. А по сути – за то, что не согласился скрыть преступление и не примкнул к отрицателям.

– Верно.

– Хватит, – сказал Сарос, – пусть продаёт те сведения, что у него есть. Пусть расскажет, что происходит со шкатулками.

– Да будет так, – пожав плечами, сказал Даур.

– А если я сам не знаю и лишь предполагаю?

Даур подхватил монетку и показал поближе.

– Монета Истины уличает человека во лжи, но не является источником правды, – устало сказал он. Видимо, объяснял он это не в первый раз. – Если ты что-то придумаешь, додумаешь, притянешь за уши или домыслишь – она упадёт. Говори. Без метафор и преувеличений.

Бесценный ловко щёлкнул большим пальцем, заставив монету закрутиться вновь.

– Вот как? – Искатель задумался. – Я голоден как волк.

Монетка упала тёмной стороной кверху. Даур закатил глаза и подбросил её снова.

– Да, именно так. Человек определённо не может быть голоден как зверь.

– Придётся тщательно подбирать слова. – Искатель на всякий случай обернулся и увидел на лице капитана снисходительную улыбку. – Что ж. Несколько лет назад я объявил первой бесценной Илассета девочку по имени Лика Пейран. Она должна была открыть шкатулки принцев третьей ветви Ародана. И, по словам бесценной, шкатулка одного из них была пустой. Девочке никто не поверил. Она попросила о равном суде, и на этот суд не пришла Двуликая.

Монетка продолжала вертеться в воздухе. Искатель замолчал, уверенный, что она упадёт и он просто ошибся или что-то не так понял, но этого не произошло.

Даур смотрел на монетку так пристально, будто ожидал того же. Взгляд его сделался испуганным. О чём думал Сарос, Искатель даже представить не мог.

– После изгнания я скитался по Ародану. И всё чаще и чаще встречал людей, чьи шкатулки также оказались пустыми. Я был во многих храмах и видел, как свет в их стенах гаснет. Словно богиня покинула Ародан.

Монетка упала тёмной стороной.

– Это домысел, – констатировал Даур, будто бы с облегчением, и подбросил монетку снова.

– Да, домысел, – согласился Искатель и продолжил: – Я был в столице четвёртой ветви. Там храм ещё горит силой Двуликой, но я уверен, что и его постигнет та же участь. И я отправился сюда – в место, где шкатулки открываются каждый день, чтобы выяснить закономерность и причины этих явлений.

– И это всё, что ты хотел нам сообщить?!

– Разумеется, не всё. Я действительно не знаю, что произошло с богиней или с нами, но могу назвать факты, вам неизвестные. Во-первых, это происходит повсеместно.

– Так уж ли повсеместно? – с сомнением протянул Сарос. Видимо, он подумывал о том, чтобы покупать рабов подальше, на том же Расколотом континенте, но на столь рискованную авантюру пока не решался.

– Дикари, которые покупали у вас рабов, вырезали несколько деревень на побережье пятой ветви. Вы наверняка знаете, что это за ритуал. – Искатель увидел понимание на лице капитана и продолжил: – К тому же вы продаёте и покупаете людей со всего света. Не удивлюсь, если на Расколотом континенте происходит то же самое. Во-вторых, мне совершенно точно известно, что отрицатели проникли как минимум в две ветви и заменили собой хранителей. Зная их неприязнь к бесценным…

– Неприязнь, – фыркнул Даур, – да они нас ненавидят. Сколько раз мне приходилось скрываться от этих фанатиков!

– Неприязнь, – всё же повторил Искатель. – После случая с пустой шкатулкой принца Илассета я более чем уверен, что эти, как вы выразились, фанатики повернут ситуацию себе на пользу, обвинив бесценных в исчезновении даров. Мне кажется, что им известно и о ситуации на острове. Учитывая, что здесь держат большую часть бесценных Ародана…

Монетка упала на стол, но Даур не стал подкидывать её ещё раз.

– Я уверен, что скоро бесценные начнут пропадать и здесь. Если, конечно, пятая ветвь не объявит рабовладельцам войну, и тогда весь остров сожгут дотла.

– Им никогда не найти наш остров, – сказал Сарос. Он был погружен в раздумья. – Не уходи с курса, Искатель! Я пока не услышал из твоих уст ничего, стоящего освобождения. Даур, подкидывай снова.

Искатель мысленно выдохнул: «Выходит, есть шанс, что меня отпустят».

Даур щёлкнул монетой. Но теперь он слушал куда внимательнее и не сводил глаз с Искателя.

– Шкатулки оказывались пустыми и у детей, и у стариков. Значит, возраст наречённого не имеет значения. Бывали ли пустыми шкатулки у бесценных? – спросил Искатель у Даура.

– На острове таких случаев не было.

– Вы уверены? На острове могут быть скрытые бесценные…

– Не могут, – возразил капитан. – Все рабы должны попробовать открыть свою шкатулку и шкатулку будущего хозяина. Свою, понятное дело, чтобы хозяин прикинул цену, ведь раба покупают вместе с даром. Раб с полезным даром стоит дороже, хе-хе.

– Давно вы так проверяете рабов?

– Этой практике много веков. Ты не представляешь, сколько раз бесценные пытались выдать себя за обычных наречённых.

– Зачем? Бесценные на острове явно живут в лучших условиях, чем другие рабы.

– Подумай: раба покупают и увозят с острова. Бесценный же остаётся здесь навсегда.

Искатель кивнул, раздосадованный, что не догадался, и сказал:

– Что ж, как бы то ни было, я продолжу. В Слове Двуликой сказано, что дары посылаются богиней независимо от деяний человека.

Монетка упала. Даур быстро подбросил её снова, а Искатель поправился:

– В переписанном отцом Малькомом Слове Двуликой сказано, что дары посылаются богиней независимо от деяний наречённого. И что нет иного способа забрать посланный дар из шкатулки, кроме как открыть её.

– Двуликой всё подвластно! – возразил Даур. – Она может забрать дар из закрытой шкатулки. Зараза!

Монетка вновь упала.

«Домыслы, домыслы, домыслы».

– Значения не имеют возраст, деяния или происхождение человека. Я вижу только одну закономерность.

– Какую же? Говори, мне надоело ждать, – поторопил Сарос.

– Я видел стариков, наречённых недавно, и их шкатулки были пустыми. Я наблюдал, как радовались в деревне, где шкатулку открыла девушка, наречённая пять лет назад в первый день лета, и дар у неё был. А у принца Севира, наречённого в тот же год, в восьмой день лета, шкатулка оказалась пустой. Я думаю, важно, когда человеку дали имя. Пять лет назад между первым и восьмым днём лета. Что-то произошло с Двуликой в тот промежуток времени – то, из-за чего она не пришла на суд к бесценной. То, что не позволяет богине вкладывать дары в шкатулки, – говорил Искатель, глядя, как монетка падает на стол светлой стороной вверх.

Даур не шевельнулся, не вздрогнул, даже не моргнул, но бледность не вышло скрыть за хорошей актёрской игрой, да и спрятать расширенные от ужаса зрачки тоже не получилось.

– Ты что-то знаешь, – догадался Искатель.

Но бесценный взял монетку, призвал шкатулку и, пока никто не успел опомниться, спрятал дар внутрь. Шкатулка исчезла.

– Что это значит, Даур? – воскликнул капитан, схватив бесценного за рукав.

Бесценный с каменным лицом поправил одежду и сказал:

– Монетка упала, вы сами увидели. Другими словами, Искатель не сообщил ничего стоящего, одни лишь догадки да фантазии. Мы зря потратили время. Прости, хранитель, сдаётся мне, ты останешься здесь надолго.

Даур не ошибся. Сарос уплыл через несколько дней и даже не подумал взять Искателя с собой. Сырой трюм сменился чуть менее сырым полуподвалом. Крысы, впрочем, тут были точно такие же, как и на корабле. Разве что качка почти не чувствовалась. Лишь перед сном Искатель ощущал, как остров плыл по волнам, хотя, может, это и чудилось.

Хранитель всё время проводил в одиночестве и занимался тем, что переписывал учётные книги. Сарос давно искал слугу для такой работы – скопилось её немало. Старые толстые фолианты от времени рассыхались и покрывались плесенью, поэтому кому-то нужно было заботиться об их сохранности. Едва Искатель изучил первый том, он понял, что воли ему не видать. На страницах оказались бесконечные списки купленных и проданных рабов, записи о кораблях, прибывающих на остров, о сражениях с пятой ветвью, столкновениях с варварами и рао, даже имена рабовладельцев и покупателей, а также записи о том, где они живут.

Служанку, которая приносила Искателю еду и забирала ночной горшок, звали Фарида. И, что удивительно, рабыней женщина не была. И может, поэтому она относилась к пленнику с милым добродушием.

– Хорошо поработал сегодня, старик? – Улыбка у неё была щербатой, но весёлой, а нос – в конопушках. Фарида поставила на стол тарелку с ухой и беззастенчиво заглянула Искателю через плечо. – И что можно понять в этих закорючках? А это? Почему эти круглые, а эти – с чёрточками?

– Это расколотый диалект, – пояснил Искатель.

– Вон оно как, – протянула Фарида с долей уважения. – Всё сидишь тут, в темноте, жалко мне тебя. Чем не угодил-то Саросу?

– Не сошлись в цене, – усмехнулся Искатель, подув на лист, чтобы чернила подсохли.

Фарида засмеялась.

– Он тот ещё прохвост, но честный. Платит хорошо, мужа моего не обижает, а тот лентяй, ух, лентяй, будто не для него в Слове богини сказано: всяк, кто не делает, должен думать!

– А тебе почём знать? Может, думает? – лукаво спросил Искатель.

– Мой-то? – Фарида засмеялась ещё громче. – Да чему там думать! В голове ветер гуляет, от одного уха до другого, навылет. Нет, мой своё дело знает, иначе бы не работал у капитана так долго, но постоянно на кнут напрашивается. Уж я его спину лечу-лечу, а всё без толку.

Фарида вытерла лоб предплечьем и упёрла руки в бока.

– Мне бы свечей, – Искатель кивнул на оставшийся огарок.

– Всенепременно, – Фарида проговорила это слово гордо, будто долго тренировалась, – я эту дверь закрою на цепочку, чтобы неплотно: пусть сквозняк гуляет, хоть воздух свежее будет.

Искатель поблагодарил Фариду и вернулся к работе. Пусть труд его и казался монотонным, но всё же это было лучше, чем сидеть без дела. Так Искатель переписал ещё три листа, а потом последняя свеча потухла.

Крысы, сидевшие в щелях, потихоньку зашевелились. При свете они не вылезали, да и сейчас ещё боялись, хотя Искатель подозревал, что скоро перестанут.

«Где же Фарида?»

Но служанка не пришла ни через час, ни после вечернего колокола. Может, вернулся Сарос и загрузил Фариду работой? В конце концов, никто не обещал, что Искателю всё будут приносить вовремя. К тому же его никто не подгонял. Просто, когда заканчивался один том, в подвал приносили новый. Может, со временем ему удастся устроиться получше.

«Лезвие для бритья. Да, а ещё большую кровать и несколько подушек, да шёлковую рубашку и тапочки».

Искатель усмехнулся своим мыслям. Двуликая поощряла фантазии. Думы о мечте были неотъемлемой частью её достижения.

Сверху послышались торопливые шаги и бряцанье ключей.

«Наконец-то!»

Искатель увидел под дверью полоску света, затем створка быстро открылась. Фарида – бледная и серьёзная – взглянула на него и так же быстро исчезла.

Вместо неё в комнату вошёл Даур. В левой руке он держал подсвечник, а правой прижимал к себе книгу и мятые свитки.

– Если вас поймают, – защебетала Фарида, – Сарос будет недоволен.

– Тебе уже некуда набивать цену, Фарида. Ты не на рынке. Ничего с тобой не сделают.

– Как же, не сделают, – проворчала женщина, – рабыней сделают. Кто меня выкупать будет? Муж? Ха! Забудет, как меня звать, и всё тут.

Даур закатил глаза.

– Ты получила больше, чем любой свободный человек твоего положения. Иди. Оставь нас.

Фарида несколько раз вытерла руки о фартук и засеменила по лестнице наверх. Хлопнула дверь, но замок не щёлкнул.

– Вот же суматошная женщина, – вздохнул Даур, огляделся и присел на кровать, поставив подсвечник на стол.

Искатель рассеянно присел на стул. Слов не находилось.

– Чем обязан? – удалось вымолвить хоть что-то.

Даур разложил свитки, устало потёр лоб и, сгорбившись, облокотился на колени. Вздохнул. Наконец он достал из кармана монетку и подбросил.

– Это произошло в землях рао, – начал Даур, – я открыл шкатулку правителя Восточного предела.

– Рао? Того самого? – Искатель подался вперёд. – Ты видел его незадолго до смерти?

– Я видел его непосредственно в момент смерти, – поправил Даур. – Собственно, он погиб сразу, как открыл шкатулку.

– Тёмный дар? – попытался угадать Искатель.

– Если бы. Я скажу так: двуликий дар, – вымолвив это, Даур вдруг хмыкнул.

– Боюсь, я не совсем… понимаю, – осторожно сказал Искатель. Ему вдруг стало неуютно рядом с этим человеком. В голосе бесценного проскользнуло безумие, знакомое хранителю слишком хорошо: часто доводилось беседовать с блаженными, уверявшими, что говорили с богиней.

– Монетка не даст солгать, – Даур ткнул в неё пальцем, заставив крутиться ещё быстрее. – Хотя мне всё равно не поверили. Может, поверишь ты, раз уж к тебе тоже никто не прислушался.

– Позволю себе напомнить, что я стал пленником на этом острове как раз из-за…

– Да, да, каюсь, я нарочно. – Даур поднялся и стал расхаживать по комнате. – Мне пришлось, понимаешь? Ещё пара вопросов, и все бы узнали… Узнали бы…

– Узнали бы что? – Искатель тоже встал, заслонив своей тенью бесценного.

– Хочу сразу сказать: твоё появление изменило всё! Вообще всё, понимаешь? – затараторил Даур. – Я столько лет считал, что это я виноват и – что важнее – ничего нельзя поделать. И по правде, когда шкатулки всё чаще и чаще оказывались пустыми, крепла уверенность, что вот оно, началось. И…

– Даур! Что случилось в землях рао?

Бесценный взялся за голову, с силой потёр лицо и тяжело уронил руки.

– В той шкатулке была Двуликая, – просто сказал он и уставился на Искателя.

Монетка всё ещё вертелась в воздухе.

– Ты сошёл с ума, – так же просто констатировал Искатель и уселся обратно на стул.

Монетка со звоном упала на пол.

Мужчины одновременно посмотрели на неё: Искатель – с ужасом, Даур – с искренним торжеством.

– Я не сошёл с ума и не солгал, – голос бесценного вдруг стал серьёзным. Он подобрал дар и положил на ладонь светлой стороной вверх. – Ты знаешь, что бесценные должны откидывать крышку так, чтобы хозяин увидел свой дар первым? Но рао не дал мне этого сделать.

Даур сжал пальцы в кулаки.

– «И явлюсь я в облике том, что создаёт разум человека, в облике понятном, в облике, который выдержит рассудок». Как и говорилось в Слове её. Я видел женщину. Её кожа источала лунный свет. Но я не мог разглядеть лица, будто к нему было прислонено зеркало, и под разным углом я видел одновременно и тёмный лик, и светлый, и при этом они не сливались воедино. Это сложно описать.

– Это могла быть статуя, – осторожно предположил Искатель, – волшебный дар, почему ты решил, что это богиня?

– Знаешь, а ведь в этом и была проблема. – Даур пригладил волосы и показал монетку. – Видишь ли, этот дар не отвечает на прямые вопросы. Монета… как экзаменатор! Проверяет знания, но не даёт их! Даже если угадать верный ответ, она всё равно посчитает это домыслом. Я спрашивал её с тысячу раз: видел ли я богиню в тот день? Но проблема в том, что в момент, когда рао открыл шкатулку, я потерял сознание! И всё виделось на грани сна и яви, а для монетки это всё равно что домыслы. А ведь она может не только уличить человека во лжи, но ещё и подтвердить или опровергнуть добытые знания. Теорию в данном случае.

Даур подбросил монетку и повторил:

– Я видел Двуликую. Она была в шкатулке. Она сама была даром.

Монетка и не думала падать. У Искателя перехватило дыхание.

– Ты и правда видел её, – прошептал он. – Ты видел Двуликую! Воочию!

– Да, да, а дальше…

– Она говорила с тобой? А в её руках была ивовая ветвь? Или, может, кинжал, которым она создала Пропасть? На ней были серые одежды?!

– Да дай мне договорить!

– Ты прикоснулся к ней?!

– Нет, потому что рао просто взорвался, а из него вылезла какая-то тварь! – прокричал Даур. Искатель замолк и попытался осознать услышанное, а бесценный, тяжело задышав, добавил: – Я все эти годы пытался выяснить, что? видел тогда. А потом пришёл ты с новыми знаниями. Когда ты всё рассказал, сопоставил время появления пустых шкатулок, у меня всё сошлось…

Искатель сполз на пол. Заболело сердце. Как было бы глупо умереть от удара в такой момент! Искатель спрятал лицо в ладонях. Больше всего хотелось очнуться от этого кошмара. Попытавшись успокоиться, Искатель вяло спросил:

– Но монетка упала?

– Да́. Светлой стороной. Верная теория. Ты был прав.

– Но ты говорил, что её падение означает ложь!

– Если ты был внимателен, то заметил, что, когда я говорил это…

– Ты держал её в руке, – опешил Искатель. – А говорил, что монетка не является источником правды, – упрекнул он бесценного.

– Опасно обладать таким даром. – Даур перекатил монетку между пальцев. – Если бы все знали, на что монетка действительно способна, то…

– Я понял.

Они помолчали немного. Даур выдохнул и преувеличенно бодро заявил:

– Теперь мы точно знаем, что шкатулки пустые, потому что богиню пленила та тварь.

– Что за тварь?

– Понятия не имею. У неё нет имени. Но она назвала себя Мастером. Это не имя, а как будто кличка у животного.

Зашуршали бумаги.

– Я собрал всё что мог: легенды рао и варваров, самое старое Слово Двуликой, какое только нашёл. Тут ещё по мелочи записи, – бесценный просматривал свитки один за другим. – Давай попробуем найти что-то. Если не про Мастера, то про этот остров.

– Зачем?

– Как зачем? – искренне удивился Даур. – Чтобы сбежать, разумеется.

Глава 26

Лике показалось, что прошла целая вечность, прежде чем тиски, сковавшие разум, разжались, а сердце вновь забилось ровно.

– Я годами никому об этом не рассказывал, – сказал Шор, отпустив её руки. – Чуть не рехнулся. Такое нелегко осознавать в одиночку. Уже потом стало ясно, что с самого начала нельзя было никому рассказывать. Мне никто не верил, но тогда я почему-то был уверен, что поверят. Я просто не мог молчать после того, что видел, а оказавшись здесь… Я не спал, всё думал: когда же, когда же люди заметят Её отсутствие? Время шло, но ничего не поменялось. С востока не пришли полчища варваров. Небо не разорвалось надвое, как обещали пророки, и Ародан не покрылся слоем костей и пепла. Всё шло как и раньше. Я думал: а может, просто конец света прошёл мимо этой дыры и мы пока не узнали, что остального мира больше нет? Но привозили новых узников, солнце вставало и заходило, люди рождались и умирали, и ничего не менялось. Может, прошло слишком мало времени? Вдруг мир лопнет лет через сто, или двести, или тысячу, и никто не узнает о дне, когда Её не стало. А может, будут ходить легенды о мальчике, которого спасли в пустыне… Я не знаю. Но мы оба здесь, в утробе чудовища, из-за того, что случилось тогда в шатре рао.

– Нет, – сказала Лика. – Всё это с нами сделали люди.

– Ты не понимаешь, что я говорю? Её нет! Мастер убил её у меня на глазах, Лика!

Лика подсела к Шору вплотную и зашептала:

– Ты видел то, что видел. И я тебе верю. Но то, что люди делают из-за богини, не её вина. Отрицатели всё так же будут клеймить бесценных, а айнэ будут проливать кровь. И это уже не замысел богини. И знаешь что?

– Что?

– Мне уже ничего не страшно.

Шор посмотрел на Лику – однорукую бесценную девочку, которая только что узнала о смерти богини. Она действительно больше ничего не боялась. Значит, и ему пора было оставить страхи позади.

Шкатулка появилась в руках: сделанная из белого мрамора и серебра, вытянутая, словно башня замка. Лика взглянула на неё – и охнула.

– У моего отца такая же. Только чёрная.

– Откроешь?

Лика не стала переспрашивать. Она взяла шкатулку. От воспоминаний защемило душу, когда пальцы уверенно нащупали нужную выемку.

Створки распахнулись, крышка откинулась.

Внутри находился кинжал. И лезвие у него было белым, словно солнце над пустыней.

Шор бережно достал оружие.

– А может, всё идёт по её плану, и мы можем выбраться отсюда, – задумчиво произнёс он и наклонился к Лике. Она почувствовала лёгкое, немного болезненное прикосновение – губы у них были обветренными и сухими. Шор провёл по её щеке ладонью, и Лика прижалась к его пальцам, прикоснулась лбом ко лбу. Они помолчали немного, как будто за эти минуты в тишине можно было принять всё, что произошло. И стать теми, кем обоим ещё только предстояло стать.

– Посмотрим, насколько нож острый. Раз это дар, то он не затупится и не сломается, – сказал Шор, спрятав шкатулку в пустоту. – Посвети, пожалуйста.

Они подошли к дыхательной трубке чудовища. Шор нерешительно примерился, замахнулся и всадил лезвие в каменную стену.

Лика не выдержала и зажмурилась. Послышался удивлённый возглас Шора.

– Получилось? – спросила она.

– Вошёл, как в воздух, – усмехнулся Шор, провернул лезвие и провёл по кругу без какого-либо сопротивления, отколов здоровенный кусок. Шор просунул руку в дыру. – Там дальше ещё затор.

– Сможем пробиться на поверхность?

– Должны. Я буду резать, а ты – скидывать обломки. Я постараюсь делать ровный срез, чтобы камни скатывались.

– Только не торопись. Если этот нож такой острый, то вмиг может оставить тебя без пальцев.

– Или без ноги, – хмуро заметил Шор.

Лика поёжилась. Ей стало дурно от мысли, что рука у Шора сорвётся.

– Давай выбираться отсюда, – сказала она.

Шор кивнул и всадил лезвие в камень.

Стопы и руки Лики покрывали порезы и ссадины, и каждую ранку наверняка невыносимо жгло от соли. По правому предплечью стекал ручеёк крови – девушка не заметила острый выступ на стенке, когда отбросила очередной кусок соли. Всё, что Шор высекал из заторов впереди, она сбрасывала назад. Было слышно, как камни, подпрыгивая, падали на дно. И чем дальше удавалось продвинуться, тем тише становились эти звуки и меньше отложений соли встречалось по пути. Сначала была сплошная стена, с которой Шор мучился дольше всего. Потом попался серый камень, и, когда Шор проткнул нарост, хлынула вода.

– С этим ножом мы выживем в пустыне, Лика! Ты понимаешь? Этот нож…

– Наш путь к спасению, – договорила она.

Шор осторожно замахнулся – совладать с ножом было непросто, – и полоснул следующую преграду, и тут же отшатнулся.

– Назад! – крикнул он, попятившись.

Лика от неожиданности споткнулась и съехала вниз на коленях, содрав кожу. Шор едва не упал сверху, а позади раздался треск: глыба соли рухнула и покатилась на них, заставив обоих в ужасе вскрикнуть… Но застряла в узком проходе.

– Лика, ты цела?

– Да, не волнуйся, царапины, – отмахнулась она и поднялась. Шор вытер нос, оставив под ним мокрый след.

«Кровь», – понял Шор.

Пальцы были изрезаны, но не из-за дара, а осколками соли. Нож пока не нанёс хозяину ни одного пореза, и это оказалось чудом, ведь иногда Шор не справлялся со слишком сильными замахами и едва успевал убрать руку из-под лезвия.

– Вовремя заметил, что стена рушится. Видимо, прорезал единственную опору, – сказал Шор и принялся кромсать глыбу на части. Стоило снять верхний кусок, как в глаза больно ударил свет. Лика зажмурилась и отпрянула, а Шор едва не выронил нож. Яркость дня была невыносимой настолько, что до обоих не сразу дошло: они находились у поверхности!

– Мы добрались… Лика, добрались! – Шор замахнулся и отколол ещё кусок, и ещё один, и ещё. Свет бил всё сильнее. Когда щель стала достаточно большой, Шор спрятал нож в шкатулку, подтянулся и пролез на ту сторону. Затем он перегнулся через глыбу и помог Лике преодолеть препятствие. Шор шёл впереди, постоянно оглядываясь на Лику. За пару шагов до выхода он жестом велел ей остановиться.

– Я выгляну, – тихо сказал он, – осмотрюсь. Вдруг там ядохвосты или что похуже. Подожди тут.

– Нож доставать не будешь? – спросила Лика, пригнувшись.

– Нет. Если вдруг там отрицатели, они его отберут… Нет, пусть уж будет в шкатулке.

Шор с горечью подумал, появись у него нож раньше, они бы сбежали в первую же ночь! Внутри крепла уверенность: нож мог разрезать что угодно – камень, железо, глотку Зуен, стены храма в эль-Туне. Страшно подумать, сколько проблем мог решить один чудесный дар. Одна лишь способность добывать воду из серых камней стоила много.

«Назову его Светорез», – решил Шор и, подождав, пока глаза привыкнут к свету, осторожно выглянул.

Ни души. Шор выкарабкался наружу и осмотрел дыхательное отверстие чудовища. У неровного края валялись обломки спрессованной земли и песка. Соляная пробка надёжно закрывала вход от посторонних глаз. Айнэ могли тысячу раз пройти рядом и ничего не заметить. Шор позвал Лику. Даже если за ними кто-то и наблюдал, то он находился достаточно далеко, чтобы ни одна стрела сюда не долетела. Лика, прикрыв глаза правой рукой, вцепилась в ладонь Шора. Её трясло.

– Лика, ты в порядке?

Лика молча указала вперёд. Шор пригляделся и тоже замер.

Это был эль-Тун. Городская стена сливалась со степью, но гора трупов была видна даже отсюда. А ещё над городом клубился чёрный дым.

Лика смотрела на город мучеников и на рваные клочья дыма. Её чудились крики, хотя, конечно же, с такого расстояния она не могла услышать людей. Но Лика всё равно словно их слышала.

Внезапно всё сложилось в голове само собой, как простой механизм, как задачка для детей.

Всё в этом месте было сломанным.

Город был в ловушке великого тёмного дара – чудовища, что медленно, капля за каплей, пожирало мир вокруг, но при этом давало крохотный источник для поддержания жизни. Сотни, тысячи невольников погибли в его стенах, чтобы чудовище продолжало жить.

Бог Мер был в ловушке города. Без него чудовищу нечем будет питаться.

Город и дар продолжали жить благодаря друг другу. Бесцельно. Бессмысленно. В бесконечной петле мучений.

Земля под ногами затряслась. Где-то в глубине билось сердце задыхающегося создания, которое само себя лишало влаги, похоронив под слоем песка и соли. Солнце вдали перекрыла песчаная буря, сделав горизонт грязно-коричневым, оранжевым, мёртвым. Город замер в агонии. Небо над ним разрывалось на части.

«Зачем, Двуликая, зачем миру нужен этот дар?»

Лика осеклась. Ведь Двуликой больше не было.

– Шор, ты тоже это видишь, ведь правда?

Шор взглянул на Лику и достал нож из шкатулки. Сразу сделалось спокойно от того, что друг всё понял. Лика сжала его руку.

– Этого места не должно существовать.

Шор кивнул и направился обратно в пещеру.

– Я спущусь и перережу ему глотку.

От такого простого плана, который граничил с безумством, Лика на мгновение потеряла дар речи. Они собирались избавить мир от бога Мер, от великого тёмного дара Двуликой, который уничтожил Южную империю, от чудовища, которое поедало людей… Одни. С помощью очень острого ножа.

– А если ты сорвёшься? – спросила Лика, на что Шор скептически вскинул бровь, дав понять, что вопрос был глупым. Лика спохватилась и добавила: – Мы даже не уверены, что это его прикончит!

– Живой дар можно убить. Все животные-дары не бессмертны.

– Я не об этом, – перебила Лика, – почему ты думаешь, что, лишившись глотки, он умрёт? У него эта трахея вся была забита, он не дышал столько лет и всё равно жил!

– А если их несколько? Вдруг он дышит как-то ещё? У него могут быть жабры, да всё что угодно! Мы с тобой говорим об анатомии неизвестного существа!

– Если бы у тебя была какая-то страховка, хотя бы верёвка…

– Где мы её найдём?

– В городе…

– Ты думаешь туда вернуться?!

Лика замолчала и опустила взгляд. Ей и самой было дико от мысли о возвращении в эль-Тун!

– Но нам всё равно нужно раздобыть припасы, воду, горбачей – всё как ты тогда говорил.

– С этим, – Шор показал ей нож, – мы можем добыть и пищу, и воду. Возвращаться в город слишком опасно. Ты же видишь, он в огне. Неизвестно, что там случилось. Может, бунт или налёт айнэ. Разберёмся с даром и уйдём.

«Мы что-то забыли сделать в городе», – подумала Лика, но вслух говорить не стала. Как объяснить Шору свои предчувствия? Избавить мир от великого тёмного дара, уничтожить эль-Тун – это казалось самым правильным и, что важнее, необходимым, но план Шора совсем не нравился. Но и другого она предложить не могла. Что-то тянуло обратно в город, она страшилась этих мыслей и упорно гнала их прочь.

Шор тем временем взял её шкатулку и начал спускаться.

– Спрячься, – велел он. – Ни один человек в здравом уме не полезет в такую нору – примет за логово хищника. Если что-то случится, ну, увидишь кого-то или услышишь, отзови шкатулку. Хорошо?

Лика кивнула и порывисто обняла Шора. Парень поцеловал её в макушку, обнял и нехотя отпустил.

– Я скоро вернусь.

Путь вниз показался лёгкой прогулкой. На спуске попадались застрявшие обломки, и Шор не ленился их сбрасывать. При следующем землетрясении они могли сорваться и поранить, а то и вовсе убить. Так Шор расчистил дорогу до самой утробы. Он поставил шкатулку и обошёл глотку.

Самым простым казалось обрезать её в том месте, где она соединялась с желудком. Всадить нож и пройтись по кругу. Но Шор засомневался, что длины ножа хватит, чтобы отсечь глотку от туловища. К тому же он опасался, что брюхо может накрениться, оборвав ещё и трахею, и тогда Шору точно конец.

«Что ж, есть ещё один способ».

Шор примерился, отошёл на три шага, выдохнул и, разбежавшись, подпрыгнул настолько высоко, насколько смог, с криком всадив нож вертикально в глотку!

Лезвие, как он и ожидал, не встретило сопротивления и так же легко сорвалось вниз, разрезав плоть чудовища, будто ветхую ткань, а в следующий миг Шора окатило водопадом ледяной воды.

Всё, что Шор успел сделать, – это провернуть лезвие, поставив его боком, и ухватиться второй рукой за край разреза. Падение резко остановилось. Напор воды не давал вдохнуть, Шор брыкался, дёргая головой, ища положение, в котором у рта могла образоваться прослойка воздуха. Поток бил по голове, изливаясь из открытой раны. Шор держался изо всех сил, пальцы немели от холода. Вода залилась ему в глаза и уши, он оглох и ослеп и, кажется, закричал, потому что влага наполнила рот. В какой-то момент Шор смог сделать вдох – и тут же нахлебался воды, закашлялся, чуть не задохнувшись. Казалось, эта пытка длилась вечно. Только и оставалось, что держаться за нож и искать глоток воздуха, но за каждую попытку он расплачивался очередной порцией ядовитой воды. Вены будто запылали, и Шор сквозь это безумие почувствовал, как знак на лбу вновь загорелся.

Когда поток начал ослабевать, Шор кое-как подтянулся, выдернул лезвие и развалился на вершине утробы чудовища. Он ожидал грохота и тряски, но всё было тихо. Вода лилась и лилась, струя постепенно становилась всё тоньше, пока не исчезла совсем. В звенящей тишине Шор поднялся и посмотрел на сотворённое им зверство. Убийство дара даже после смерти богини казалось грехом. Но Шор понимал, что, окажись у него выбор, он бы поступил так снова. Утешало лишь то, что наказывать теперь было некому.

Края разреза широко разошлись. Пустая глотка сжалась, став раза в полтора меньше. Шор заглянул внутрь.

В нос ударило страшное зловоние, которое трудно было с чем-то сравнить. Помои, дерьмо, желчь, трупный яд, гной – все самые ужасные запахи мира смешались в этой клоаке. Шор отшатнулся и не удержал рвотный позыв. Когда отпустило, Шор зажал нос и всмотрелся в желудок чудовища снова.

Утроба была заполнена водой. Её стенки светились так ярко, что удалось разглядеть всё.

Сверху плавали тела людей, которых сбросили на корм чудовищу недавно. В центре находилось сердце. Его окружали острые зубы, которые ритмично шевелились, перемалывая пищу. Шор взглянул на шкатулку Лики, чтобы прикинуть, когда будет следующий его удар, и подтвердить свою догадку.

Но стоило найти шкатулку взглядом, как она исчезла.

С Ликой что-то случилось.

Глава 27

«Надо строить дорогу».

Севир думал об этом каждый раз, когда лошадь спотыкалась на колдобинах. Путь то и дело преграждали буреломы и опасные овраги. С погодой, на первый взгляд, повезло: внезапная оттепель уняла недавние метели. Но влажный ледяной воздух пронизывал до самых лёгких, а ноги мёрзли от идущего с земли холода. Вроде и ветра не было, даже солнце иногда проглядывало сквозь серые тучи, а всё равно из носа текло без остановки и пальцы коченели. Деревни попадались всё реже, леса становились гуще и непроходимее. Последний крупный город будет на границе, в паре часов езды, дальше – только столица шестой ветви в окружении сотни лесных поселений. В одном из них Севир и планировал затаиться.

Он не решился идти под защиту второй или уж тем более первой ветви. Просить помощи у Ринела опасно, а у дяди Сэтьена – глупо. Четвёртая ветвь не будет прятать убийцу из религиозных соображений, а пятая даже разбираться не станет – казнит изменника Ародана. Оставалась только шестая ветвь – тихая, мирная и, что важнее, через неё Севир мог связаться с исследователями Алетара. Вдруг у них получится разобраться с его даром? Самостоятельно добраться до седьмой ветви Севир даже не надеялся, боясь затеряться в лесах. Тут даже шкатулка не нужна, чтобы это понять.

Впрочем, Севир не доставал её с того злополучного вечера. Хотя соблазн был велик: Севир настолько привык к ней, что боролся с желанием подглядеть будущее на каждом перекрёстке, в таверне и, даже завидев тучу на горизонте, едва сдерживался от вопроса: пойдёт дождь или нет? Но Севир боялся, что снова очнётся с кровью на руках. Или вовсе не очнётся – упадёт с обрыва или набредёт во сне на стаю волков. Почему-то именно их Севир особенно опасался. Стоило лошади забеспокоиться и прижать уши, как страх мгновенно заставлял сердце биться галопом.

Тракт развезло от грязи. Мелкие замёрзшие лужицы трескались под копытами. Лошадь, кажется, обрадовалась понятной дороге и зашагала бодрее. Севир расслабился. Редкие путники не обращали на него внимания, разве что здоровались и желали счастливого пути. Приятная традиция путешественников. Хорошо, что парой фраз она и ограничивалась. По пути Севир так до конца и не продумал свою легенду: кто он и откуда, куда едет и почему. Откуда у юноши его возраста своя лошадь, приличная одежда и деньги на ужин да ещё и на постель в корчме? Кто он? Посыльный у богатого торговца? Юный лорд? Последний вариант Севиру нравился больше всего. Так его не выдадут манеры и говор. Что он забыл в шестой ветви? А он и не забыл, он направлялся дальше: обучаться, скажем, в седьмой ветви у познавателей, ведь там как раз есть для него местечко. Откуда известно? Рассказал об этом лорд Ренфел.

«Лишь бы об имени не спросили. Тут уж либо молчать, либо правду говорить. Это только в сказках хитрые герои назывались чужими именами. Как было бы замечательно! Зовись кем хочешь, делай что хочешь».

Впрочем, люди считали неприличным спрашивать первого встречного об имени, а страже надо было просто на глаза не попадаться. Услышат знатное имя, и на следующий день все ищейки узнают, где скрывается принц третьей ветви.

Въезжая в город на границе – Хелсет, Севир всеми силами старался сохранить невозмутимость, а сам, кажется, зыркал по сторонам, точно напуганный мышонок. Здесь проживало не меньше десяти тысяч человек. Город был старой крепостью, разросшейся со временем и нарастившей ещё одно кольцо стен. Рыночек, вопреки ожиданиям, разнообразием не радовал. Шестая ветвь скупо делилась своими богатствами, даже лесом, которого там запасали больше, чем в любой другой ветви. Виктар, как и его отец, а до него дед с прадедом, строго следил за вырубкой и промысловой охотой.

Углубляясь в город, Севир всё больше волновался и морщился.

«Грязный городишко. Угрюмые, подозрительные люди. А самое поганое, что здесь живёт мой дед Эллар. Даже переночевать не получится».

Пахло помоями и конским навозом. Тем не менее Севир нашёл корчму поприличнее, привязал лошадь, бросил конюшонку монетку, чтобы тот напоил и вычистил кобылу. Видимо, не рассчитал сумму и дал больше положенного, потому что мальчишка аж вприпрыжку бросился выполнять указания.

«Проклятье! Я в городе меньше часа, а уже первый прокол».

Выяснив, чем сегодня кормили, Севир выбрал что попроще и попросил завернуть еду с собой да наполнить флягу. Корчмарь хмыкнул, но ничего спрашивать не стал. Севир вовремя прикусил язык, а то чуть не попросил не разбавлять вино. Дерзить не стоило. Севир отсел подальше и уставился в окошко. Отсюда виднелась площадь с помостом. И не важно, что там обычно происходило: людей вешали или выступали лицедеи, – в городке наверняка всё сошло бы за развлечение.

– Пожалуйте, – пробасила девка-подавальщица и неумело поставила перед Севиром тарелку, свёрток и доверху наполненную кружку. Пролила, но Севир и тут ничего не сказал. Он заглянул под тряпицу – всё как просил: хлеб, сыр, шмат сала, клубни, которые можно было запечь в костре, и фляга. Севир открыл пробку и нюхнул. Вино было дешёвым и кислым, но для того, чтобы согреться, вполне подходило. Да и не только для этого. Порой Севир начинал понимать отца: вино действительно превращало плохие мысли в едва уловимую дымку.

Мясо получилось жёстким, яйца – переваренными, а каша – клейкой и пресной, но Севир сам не заметил, как всё съел. Тело просто требовало пищи, а недовольное, писклявое возмущение «принца» доносилось словно откуда-то из прошлой жизни. Севир теперь был беглецом, даже хуже беглеца – отцеубийцей.

Севир отставил пустую тарелку. Не так уж и сильно его грызло чувство вины. Он ночевал под крышей, а не на земле, ел в корчме, хотя надо бы ловить крыс. Так бы сказал отец, а мать возразила бы: совести не самобичевание нужно, а искупление вины. Чего добьёшься, если схватишь воспаление лёгких или отравишься?

Перед окном пронеслось белое пятно. Севир так задумался, что не понял, кто это, пока всадники не спешились.

«Белые мантии и капюшоны! Быть не может!»

– Отрицатели, глянь-ка, а? Как у себя дома! – более глазастые завсегдатаи уже поднимались с мест. Даже корчмарь вышел из-за стойки с дубиной наперевес. Девчонка, что разносила еду, поскорее поднялась на второй этаж. Было слышно, как она хлопнула дверью и подпёрла створку чем-то тяжёлым.

Севир наскоро собрал еду и вышел на улицу.

«Пора убираться отсюда. Что бы отрицатели здесь ни забыли, ничего хорошего их приезд не сулит».

К коновязи было не протолкнуться, поэтому пришлось издали крикнуть конюшонку:

– Эй! Малец! Седлай её!

– Но я не закончил!

– Кому говорю, седлай! – рявкнул Севир, почувствовав, как толпа сносит его в сторону площади.

«Проклятье!»

Отрицатели приехали не одни. Два отряда стражи – судя по лицам, наёмники – окружили помост, на котором три человека в мантиях начали зачитывать что-то с длинного свитка. Их слова едва пробивались сквозь шум толпы.

Люди не жаловали отрицателей, особенно в шестой и седьмой ветви. Севир ожидал, что на помост полетят гнилые овощи, но, на удивление, жители на рожон не лезли. Севир стал медленно продвигаться прочь из толпы, как вдруг понял, что стало тихо.

Он оглянулся.

– …Убит! Хладнокровно! Третья ветвь осиротела, принцы Ародана объявили траур! Убийцу ищут! Он может быть среди вас! Всякий, кто поможет в поисках и приведёт преступника, будет вознаграждён. Найдите его живым, ибо должен состояться суд! А после – казнь! Тот, кто отнял жизнь у Стефана, заслуживает только смерти!

Толпа взревела.

– Мучительной!

Люди кричали, поддерживая отрицателей.

– Мы очистим его душу, чтобы он предстал перед Двуликой! Без плоти!

– Да!

– Без крови!

– Да!!!

– Слушайте же! Приметы…

Толпа гудела и выла. Севир на ватных ногах пытался выбраться. Он услышал, что у убийцы светлые волосы и зелёные глаза, а дальше его словно оглушило.

«Бежать, снова бежать!»

Севир столкнулся с каким-то мужиком и невольно посмотрел ему в лицо, чтобы извиниться, но слова застряли в горле. Человек удивлённо уставился в ответ, приоткрыл рот и протянул руку, но Севир увернулся и дал дёру. Он помчался к коновязи, но увидел, что там стояли стражники. Полностью готовая лошадь стояла в десяти шагах от него. Но тут сопровождающие отрицателей подняли головы и внимательно посмотрели на Севира. Даже конюшонок застыл с открытым ртом.

Пришлось развернуться и быстрым шагом направиться прочь, по закоулкам города. Шкатулка обожгла нутро, и он не выдержал, достал её. Варианты будущего обрушились на разум. Севир почти не увидел дороги, лишь заметил, что вышел за ворота, а перед глазами проносились картинки.

…Его ловят недалеко от города. Пять оборванцев-пьянчуг. Избивают, обшаривают, крадут всё ценное и оставляют умирать под дождём в луже крови…

…Стражник бросается на него с мечом и перерубает надвое…

«Нет, нет, нет! Этого не может быть!»

Ещё картинка.

Тёмная комната, человек в белой мантии. В руках у него напильник. Он проводит им Севиру по зубам.

Шкатулка вертелась в пальцах, как живая. Все дороги от города вели к смерти. Куда бы Севир ни пошёл.

…Он забирает лошадь – за ним начинается погоня, в спину стреляют, он падает, ломает шею…

…Он теряется в диких лесах. Запасы ещё есть, но его убивает холод. Севир умирает у корней дерева…

…Пустыня. Севир видит мираж – море на горизонте. Кто-то говорит, что худшая смерть – от жажды…

Шкатулка останавливается. Севир судорожно вздыхает, кашляет, а уже потом слышит знакомое потявкивание и чавканье, будто кто-то быстро бежит по влажной земле. Уже по-настоящему.

Севир вскакивает. Треск сломавшей ветки заставляет обернуться, но позади нет никого, даже тени…

Он часто охотился, поэтому мог распознать следы волчьей стаи. Пока волки не решались напасть на человека. Но стоит им понять, что он один и не представляет угрозы, как хищники набросятся. Севир даже не потянулся за ножом. Будь у него время сделать факел, ещё оставался бы шанс отпугнуть хищников, но никакое лезвие не могло спасти от оголодавших за зиму волков.

Внезапно стало тихо.

Впереди из густого лесного мрака показалась большая тень. Она приближалась к Севиру неспешно, будто знала, что он никуда не денется.

«Здоровенный, матёрый зверь! Проклятье! – Севир задрожал от страха, слёзы полились по щекам, и он с криком бросился вперёд. – Пусть так! Пусть задерёт! Давай!»

Волк пригнулся и… толкнул Севира башкой в грудь.

Тот, не ожидав подобного поворота, упал на спину.

– Что за…

Зверь вышел из тени. Он показался огромным из-за массивного хвоста и перьев. Перьев?

– Ты… как же тебя… ты зверь лорда Ренфела! – прошептал Севир и осторожно приподнялся.

Животное навострило уши и уселось рядом.

– Это Вьюга, принц Севир!

Севир не сдержался – вскрикнул. Позади стоял Ренфел. Он был одет не как лорд – в простой чёрный плащ и дорожный костюм для верховой езды. Ренфел давно не брился, отчего стал выглядеть старше и беднее. Но Севир всё равно узнал мужчину с первого взгляда: яркие голубые глаза было не спрятать. Под уздцы Ренфел держал двух лошадей, в одной из которых Севир узнал свою.

– Долго же мы вас искали, мой принц!

Глава 28

Шор долго не возвращался. Лика сидела, обнимая колени, и считала про себя. С тех пор как огонёк шкатулки скрылся во тьме, она досчитала до тысячи. Надо было попросить Шора оставить его шкатулку, чтобы в случае чего он смог дать знать, если понадобится помощь. Лика уже десять раз отругала себя за непредусмотрительность. Теперь ей только и оставалось, что ждать и всеми силами не поддаваться панике.

Пыльная буря, которую они заметили недавно, приближалась. Лика видела вихрь на горизонте. Поднятые ветром клубы песка касались неба и затмевали солнце. Она порадовалась, что у них с Шором есть укрытие, где можно переждать. Если повезёт, то они смогут найти путь до седьмой ветви. Ещё больше везения потребуется, чтобы этот путь преодолеть. Лика по-прежнему считала, что им необходимо вернуться в эль-Тун, набрать с площади припасов, найти ёмкость для воды. Надеяться лишь на волшебный нож было глупо. Но если Лика и Шор попадутся Зуен, страшно представить, что она с ними сделает. Рука заныла, будто по ней снова полоснули клинком.

Лику накрыла тень. Буря завыла и обрушилась на степь. Песчинки колотили по солевым стенкам, как капли дождя. Стихия бушевала снаружи, как разъярённый зверь, а Лика сидела в безопасности, и лишь иногда к её ногам ветром заметало немного песка.

А потом Лика услышала приближающийся рокот и вскочила. Она ожидала увидеть что угодно: животное, демона, толпу айнэ – но противник оказался невидимым. Плотный поток нескончаемого смрада сбил с ног, и Лика рухнула на пол. Из глаз брызнули слёзы, желудок подкатил к горлу, а первый же вдох заставил безудержно закашляться. Стало нечем дышать, потому что горло сковало огненное удушье. Голова отяжелела, в глазах потемнело, и Лика в ужасе поняла, что вот-вот потеряет сознание.

«Если я сейчас же не выберусь, то задохнусь!»

Лика с трудом выползла наружу, в круговерть песка и ветра, накрыла голову балахоном и, наконец, через ткань смогла нормально дышать. Песок колотил по оголённой спине, ветер был такой сильный, что Лику несколько раз перекатило по земле. Она жмурилась, лишь бы не запорошило глаза. Лика прижималась лбом к коленям и молилась лишь о том, чтобы это побыстрее закончилось.

И в это ужасное мгновение она осознала, что от страха призвала шкатулку обратно, оставив Шора в пещере без света.

«Надо вернуться во что бы то ни стало! Где, где вход в пещеру? В какой стороне?» – Лика попыталась понять, куда нужно двигаться.

Она развернулась спиной к ветру. Шуршащий град песка сводил с ума, даже думать было тяжело – мысли словно стирались по воле ветра. Лика сжималась всё сильнее, будто съёживающийся в огне цветок, уходила вглубь себя, в темноту, в пустоту, лишь бы подальше от этого хаоса. И вдруг она услышала отчётливое тиканье часов – биение ещё одного сердца, помимо её собственного.

«Шкатулка!» – осознала Лика. Она чувствовала шкатулку в глубине души, как никогда раньше. Казалось, что можно коснуться светящейся крышки. Чувствовались тяжесть в груди и настойчивое течение времени – требовательное, неумолимое.

Не в силах больше терпеть, Лика призвала шкатулку и прижала к животу.

«Пусть это прекратится, пусть остановится! Остановись, хватит, остановись, хватит, хватит, хватит!»

– Остановись!

Шкатулка обожгла пальцы, но выпустить её Лика не смогла.

Шум прекратился. Ветер стих. Песок больше не клевал спину. Лика открыла глаза.

Яростную стихию будто дёрнули за поводок, как сторожевого пса. Лика встала – песок скатился с неё плавными, неспешными струями – и в ужасе огляделась.

Буря замерла. Крупинки лениво витали вокруг, словно в толще воды: в пустыню будто вернулось Южное море и поглотило её незримыми водами. Лика взглянула на крышку шкатулки, и крик застрял в горле. От пальцев тянулись золотые светящиеся нити, которые утекали под крышку. А цифры ускорили ход настолько, что Лика даже не смогла разобрать их значения.

«Что происходит? Что это?»

Стало тяжело дышать, а затем накатила слабость и ноги подкосились. Но пальцы почему-то остались судорожно сжатыми, будто их вплавили в металл. Лика хотела выпустить шкатулку, но не смогла их разжать. Она закусила губу, вскинула голову, изо всех сил попыталась отнять руку – и тут увидела вход в пещеру. Он был недалеко, в каких-то десяти шагах. Пошатываясь, Лика шла к спасительному входу. Она еле-еле добралась до пещеры и со стоном ввалилась внутрь.

Упав на спину, Лика взвыла. Боль была такой, словно внутри переломало кости и вывернуло суставы. В животе будто свернулись змеи. Лика закричала и сквозь крик услышала щелчок.

Ещё одна цифра замерла на крышке шкатулки. И сразу же получилось разжать пальцы и призвать шкатулку в пустоту.

Буря взревела, с гневом сорвавшись в безумную круговерть. Лика лежала на спине, чувствуя, как боль стихает. Руки, казалось, дрожали каждой мышцей, зубы невозможно было сомкнуть – настолько всё тело колотило. Лика даже не услышала приближающиеся шаги.

– Лика! Лика, что случилось? Лика! Что с тобой?

Руки у Шора были холодными и мокрыми, с волос и одежды ручьём лилась светящаяся вода. Лика кое-как подняла взгляд и увидела, что знак на лбу парня горел ярче, чем когда-либо.

– Шор… вода…

– Ерунда, я в порядке, что с тобой стряслось? Ты… Лика, твои волосы… – Шор посадил её, прислонив спиной к стене, и с удивлением поднял посеребрённую сединой длинную, змеящуюся прядь.

А Зуен ведь совсем недавно отрезала Лике косы до затылка!

– Шор, шкатулка, прости, я призвала её! Из пещеры вырвалось какое-то ядовитое облако! Я выскочила на улицу, в бурю. А потом… потом случилось что-то странное: я не могла отпустить шкатулку! И всё замерло, всё замерло! Буря, ветер, песок! Было так страшно! Я думала, что потерялась, что ты погиб, что… – голос сорвался, и она заплакала.

– Тише, тише, успокойся. – Шор взял её за руки. – Я здесь. Я больше за тебя переживал. Лика, ты как будто стала… старше.

– Что? О чём ты говоришь?

Шор поднял плечи, словно не знал, как выразиться, и сказал как есть:

– Ты выше! Посмотри, и волосы отросли, и лицо изменилось. Ты не видишь разницы? Выглядишь как моя ровесница!

Лика посмотрела на руки. Пальцы на левой как будто стали длиннее. Кожа была гладкой, здоровой.

– Шор! Ссадины! Порезы! Их нет! И на коленях тоже! – Лика вспомнила нити света, которые забрала шкатулка. Забрала. – Шор. Шкатулка остановила не бурю, а время.

– Это её секрет, – пробормотал Шор. – Дай посмотреть!

– Нет! – взвизгнула Лика. – Я не возьму её! Она состарила меня!

– Лет на пять, не больше, – попытался успокоить Шор.

– Я не могла её отпустить! А если… а если в следующий раз она убьёт меня?! Превратит в пепел!

– Ты брала её в руки множество раз, и я тоже держал. Наверное, получилось как-то запустить скрытый механизм. Вспомни, что ты делала, когда это случилось?

– Я не хочу разбираться с секретами! – воскликнула Лика – и не узнала свой голос. Он стал глубже, взрослее и чем-то похож на мамин. Интересно, как бы она отреагировала? Велела бы держать себя в руках.

«Вот Шор совсем не волнуется. Наверно, он и не такие чудеса видел».

– Ладно, – Шор примирительно поднял руки, – я не буду мучить тебя вопросами.

Шор помог Лике подняться. Вместе они вышли наружу. Буря стихла, а эль-Тун, ещё более тусклый и мрачный, перестал дымиться. Зато чуть дальше, на востоке, вихрился клуб чёрного смога. И навстречу ему двигалась армия под белыми флагами.

– Это Зуен, – сказал Шор, – Это её дым. Её дар.

– А там – отрицатели?

– Наверняка.

– Значит, в городе сейчас никого?

– И две армии слишком заняты друг другом, чтобы обратить внимание на нас, – закончил её мысль Шор.

Они переглянулись, взялись за руки и направились в эль-Тун, чтобы после навсегда его покинуть.

«Не твой ли это план, Двуликая? Но если тебя нет, то всё так складывается, потому что… я – бесценная?»

Благословенный город эль-Тун истекал кровью. На дорогах стыли багровые ручьи. Шум-трава тлела, окутывая дома чёрной паутиной. Лестница храма была скользкой от крови – айнэ насадили отрицателей вверх ногами на пики. Лика смотрела на тела с отвращением и крохотной долей торжества. Ей нисколько не было жаль этих людей.

Потому что на пути к храму Шор и Лика переступали через сотни погибших мучеников эль-Туна. Ещё больше мёртвых было у подножия храма: люди ждали, когда отрицатели откроют двери, чтобы утолить жажду. И не дождались.

Шор остановился, присел около одной женщины с ребёнком на руках и покачал головой.

– Умер от жажды. А она была ещё жива, когда пришли айнэ. Её убили ударом в сердце, – Шор повёл пальцем над лужей крови. – Избавили от мучений.

– Люди взбунтовались? – спросила Лика, не в силах оторвать взгляда от лица женщины. Хотелось запомнить её. Чтобы, если они выживут, хоть кто-то о ней помнил.

– Вряд ли. Думаю, после нашего побега айнэ вернулись в город и захватили его, а сейчас прибыли подкрепления отрицателей. И теперь они все воюют за эль-Тун. Нам надо торопиться.

Шор оглянулся. Позади, за чертой города, чёрный дым накрыл значительную часть поля боя. Крики и лязг оружия, взрывы и вопли умирающих были слышны даже отсюда. Шор достал из шкатулки нож, подбросил в руке.

– Я пойду. Спрячься.

– Хорошо.

Шор подошёл к дверям, прорезал проход и проник внутрь храма. Какое-то время Лика сидела неподвижно, вглядываясь в проход. Она уже начала паниковать, но тут Шор вышел и махнул ей рукой.

Лика взбежала по лестнице, оставив в крови отпечатки ступней.

– Здесь никого, – сказал Шор и вытер лезвие о штаны. В ответ на красноречивый взгляд Лики он смутился и поправился: – Больше никого.

Она не стала расспрашивать.

Стены храма были раскрашены кровью. Узоры, символы, знаки – всё вокруг было расписано ими почти до потолка.

– Строки из молитвы Южной империи богу Мер, – перевёл Шор. – Они времени зря не теряли.

Лика подошла к колодцу и ахнула – он оказался пуст.

– Я перерезал чудовищу горло. Пока рана не затянется, колодец не заполнится водой, – тихо проговорил Шор. Голос у него дрожал.

– Ты всё сделал правильно. – Лика провела рукой по краю колодца. Взгляда хватало от силы на длину руки, дальше – сплошная чернота. Из колодца пахло душком разложения. Лика отвернулась. – Ты нашёл что-нибудь?

– Что-нибудь, – передразнил Шор. – Я всё нашёл. Нам туда.

Храм был в несколько раз меньше того, что находился в Илассете. Никаких лабиринтов: сперва песенная, затем – крыло для служителей и внутренний дворик. Шор завёл Лику в комнату, набитую тряпками, бельём и одеждой.

– Нам надо переодеться. И обувь посмотри, а то идти по горячему песку – то ещё удовольствие.

Большинство отрицателей были мужчинами, поэтому Шор без проблем отыскал подходящую одежду: песчаного цвета широкие штаны, безрукавку, сандалии, плащ и что-то наподобие тюрбана на голову. Лика порадовалась, что это было не белое облачение отрицателей, а традиционная одежда пустынников. Так, по крайней мере, сказал Шор.

Перекопав несколько стопок, Лика открыла сундук и обнаружила собранные в кучу тряпки: серые одежды послушниц, охотничьи штаны, военную тунику, детские и женские платья.

– Как думаешь, это они обокрали кого-то? Или держали отдельно, чтобы торговать с местными? – спросила Лика, стянув балахон. Изменения, которые произошли с её телом, теперь были очевидны. Грудь стала больше, а фигура – ещё недавно детская – утончилась, став более женственной.

– Может быть, и то и другое, – ответил Шор. Лика заметила, что он отвернулся, и почувствовала смущение даже более сильное, чем когда он поцеловал её в пещере. Лика наскоро подобрала штаны, дорожную юбку и рубашку с короткими рукавами. Вытащила платок с повязкой от пыли на лицо. Главной находкой стали подходящие по размеру сандалии.

Во внутреннем дворе росли деревья. Лика, когда увидела их, не поверила: подошла и недоверчиво сорвала несколько плодов. Они оказались сочными и сладкими.

– Это анчара. Надо собрать побольше, – сказал Шор и набрал полную горсть.

– А не пропадёт? – с сомнением спросила Лика.

– Положу в свою шкатулку, – пожал плечами Шор. Лика вытаращилась на него, как на блаженного. – Что? В седьмой ветви все так делают. Еда в шкатулках не портится. Самые большие вообще используют в анатомских, чтобы хранить тела…

– Ладно-ладно, я поняла! Потом расскажешь, как познаватели обходятся с дарами богини. Сейчас мне интересно, как эти деревья растут здесь?

– Сама увидишь. Там у служителей что-то вроде столовой и погреба.

Шор и Лика спустились по лестнице куда-то под храм и оказались в прохладном помещении с белыми стенами. Под потолком корни деревьев погружались в странную конструкцию, похожую на гигантское корыто. Шор подсадил Лику на плечи, и она просунула руку внутрь.

– Там вода!

– Логично, что отрицатели отравленную воду не пили, – сказал Шор и кивнул в сторону здоровенных бочек. – Им привозили свежую. Или они добывали её из серого камня. Теперь уже без разницы.

Нашлись и фляги, и сушёные фрукты, и мясо. Удалось набить полные котомки. Лика заметила, что теперь могла поднять и нести бо́льшие тяжести, чем прежде. Она прихватила несколько ножей и прочие мелочи вроде соли, свечей, ложек. Шор нашёл углевик.

В полу обнаружился люк, который вёл глубоко под землю. Там хранились бочки с багровой, почти чёрной жидкостью, которая на воздухе бледнела и становилась голубой. Одна из бочек, наполовину пустая, стояла вплотную к стене, и в неё из соляного разлома стекали бурые капли. Лика положила ладонь на стену и почувствовала тепло и слабую дрожь, похожую на судорогу.

– Что это?

Шор молча срезал верхний слой соли и обнажил серую плоть: мягкую, волокнистую, с желтоватыми нитями нервов и тёмной сеткой сосудов. В один из них была вставлена железная ржавая игла.

– Так вот чем они рисовали знаки пленникам, – сказал Шор и увел Лику из страшного места, – кровью бога Мер.

– Какая мерзость, – страшно захотелось отскрести кожу щёлоком и жёсткой губкой, чтобы смыть внезапно возникшее ощущение липкости.

– Нам надо торопиться, сражение не будет вечным. Сюда в любой момент могут прийти. Идём, там стойла.

Они вышли в другое крыло храма, и Лика увидела с десяток горбачей. Она захотела спросить у Шора, как называется конюшня для этих животных, но тут заметила трупы.

Тело первого айнэ лежало на подстилке. Шор, видимо, зарезал разбойника спящим. Второй лежал с раскинутыми руками, будто он внезапно упал.

«Шор сбил его с ног и проткнул сердце или метнул нож?» – Лика посмотрела на друга. Он был бледен и старался не смотреть на трупы.

Отец не любил вспоминать об убитых им разбойниках, но иногда Лика замечала, как терзали его воспоминания. Она пообещала себе ни о чём не расспрашивать Шора.

Он заполнил седельные сумки кормом для горбачей.

– Всё, уходим! Эй, ты чего?

Лика склонилась над первым убитым. Рядом с ним лежала туго набитая сумка.

«Может быть, там что-то ценное?» – Лика развязала верёвки и заглянула.

– Шор. Кажется, у нас есть ещё одно дело, – негромко сказала она, кивнув на сумку.

– Что там?

Шор подошёл и коротко выругался.

– Взрывчатка.

– И я знаю, что с ней нужно сделать, – сказала Лика, подняв сумку за ремень.

Шор сразу понял, о чём она.

– Ты уверена? Мы можем уехать прямо сейчас!

– Шор, – Лика провела рукой по его щеке, – это нужно сделать. Ты понимаешь? Этого места не должно существовать. Если мы уедем, то рано или поздно отрицатели вернутся и вновь заполнят город мучениками. Или айнэ доберутся до великого тёмного дара и неизвестно как его используют. И не спорь. У нас нет времени спорить.

Шор поцеловал её ладонь и кивнул.

– Ты права. Выведи животных, а я всё сделаю.

– Я не умею с ними обращаться, – покачала головой Лика. – Если они от меня сбегут, мы можем не успеть взять других.

Шор хотел возразить, но оглянулся на горбачей и с сожалением выдохнул, признав её правоту.

– Я дам тебе факел. Нужно будет только поджечь фитиль и сбросить сумку вниз. Чем ближе к центру колодца, тем лучше.

– А он не погаснет там?

– Нет, эти фитили горят даже в воде. Как бросишь – сразу назад. Ты запомнила дорогу?

– Да, из зала с колодцем прямо, через дворик, арку, стойла – и к воротам.

Лика отдала ему сумку с вещами и повесила через плечо взрывчатку. Шор запалил углевиком факел. Они посмотрели друг другу в глаза.

– Всё будет хорошо, – сказал Лика и улыбнулась.

– Да, я знаю.

Шор занялся горбачами, а Лика побежала обратно к колодцу. Она придерживала сумку со взрывчаткой покалеченной рукой, чувствуя мурашки, скользящие по спине: не приходилось ещё держать под мышкой столь опасную вещь.

Оказавшись у колодца, Лика вытянула фитиль, обмотала ремень сумки, чтобы бруски взрывчатки не разбросало при падении. Двумя руками дело пошло бы быстрее, а так пришлось использовать зубы, чтобы затянуть узел покрепче. Лика прислонила факел к краю колодца и посмотрела в открытые двери храма.

«А где чёрный дым Зуен?» – У Лики от плохого предчувствия словно похолодела душа. Дыма не было.

Лика на локте подняла сумку, поднесла фитиль к горящему факелу и тут увидела, как по ступеням храма поднимаются люди. Солнце светило им в спины, превращая людей в чёрные тени со смазанными чертами.

– Замри, девчонка! – рявкнула Зуен. Её лицо блестело от крови.

Лика и не подумала. Она дёрнула рукой – фитиль заискрился.

– Отойдите, или я брошу! – крикнула Лика, для вида тряхнув сумку.

Зуен сделала другим айнэ знак остановиться. Распалённые битвой, мужчины и женщины скалили зубы и потрясали окровавленными клинками.

Фитиль стремительно уменьшался.

– Вытащи его, глупая девчонка! – зарычала Зуен. – Ты же не хочешь умирать!

– Не хочу, – подтвердила Лика и глянула вниз. Где-то там билось тысячелетнее сердце великого тёмного дара. Лика посмотрела на Зуен и сказала: – А вот твой бог – хочет!

И сумка полетела в колодец. Лика успела заметить, как айнэ отпрянули, кто-то упал на пол, закрыв голову руками, а Зуен с криком прыгнула вперёд, но не успела.

Лика побежала по коридору. Над ухом просвистела стрела, но Лика не оглянулась. Дворик, арка, стойла, ворота!

– Шор! – закричала Лика.

Он сидел верхом на горбаче, второго держал под уздцы. Увидел бегущую Лику, он свесился с седла, схватил её за руку и одним движением посадил перед собой.

– Пошёл! Хэй, хэй! – Шор ткнул животное пятками, и горбач помчался вперёд. Лика сидела задом наперёд и смотрела, как уменьшается город. Айнэ выбегали из ворот, стреляли, но было уже слишком далеко.

– Они гонятся за нами? – крикнул Шор.

– Нет!

Шор натянул поводья и пересадил Лику на второго горбача.

– Ты не ранена?

– Всё хорошо, – отмахнулась Лика. Её больше волновал другой вопрос.

– Получилось?

«Я не знаю», – хотела ответить Лика. Она не слышала взрыва, когда убегала, не слышала грохота или рёва чудовища. Она слишком долго тянула? Взрывчатка взорвалась раньше, чем упала на дно? Не взорвалась вообще?

Ответом стала мелкая дрожь, сотрясшая землю. Горбачи остановились. Под их лапами мелко подрагивали камушки. Песок пошёл волнами.

Лика сжала поводья до боли. Шор потянулся к ней и взял за руку. Они смотрели на тёмный диск, которым казался отсюда эль-Тун, и ждали.

Дрожь усиливалась. Вдруг далёкие жёлтые скалы с треском начали опускаться, взрыхляя дюны и ломая камни. Они шевелились, как зубы во рту у пиявки.

– Тысяча проклятых небес!

– Грязевые хляби! Это его клыки! Все эти скалы!

Трещины побежали по земле, где-то от давления поднялись пласты соли, а где-то образовались гигантские провалы. Острые зубы клонились к городу в предсмертной судороге великого тёмного дара в последние мгновения его существования.

И в небо выстрелил гигантский столб воды! Лика смотрела, как он поднимался, задирала голову всё выше, пока не заныла шея. Поток касался облаков, которые сам же и создал: вода испарялась на жаре и превращалась в пар. Струи обрушивались на землю водопадом, ломая стены города, омывая его израненное тело, стирая всю боль и кровь, уничтожая всё на своём пути. Вода заполнила эль-Тун до краёв и ринулась за его пределы, насытив измученную землю.

Степь содрогнулась. Лика едва не выпала из седла от толчка. Показалось, что почва поднялась и опустилась, будто древнее божество сделало последний вздох.

И испустило дух.

Дрожь прекратилась. Зубы разжались. Поток воды выпустил пузырь воздуха и продолжил бить в небо.

Первая волна лизнула лапы горбачей, заставив их брезгливо переступить на месте, и отхлынула. Но вряд ли надолго.

– Едем, Шор, теперь всё правильно, – сказала Лика, чуть улыбнувшись.

Небо над пустыней снова выглядело целым.

Интерлюдия. Эльра

Главным островом Расколотого континента была Эльра, что в переводе означало «женское сердце».

Остров находился под властью могущественного и влиятельного рода Ра́. По традиции всем девочкам здесь давали имена с таким окончанием. Быть может, если привередливая Хасандра так и не выйдет замуж и не оставит наследниц, то власть перейдёт к принцессе другого рода, и тогда все жители станут носителями имён ушедшей эпохи.

Дора терпеть не могла эту традицию. Все разговоры складывались в бесконечный стих. «Вчера Сандра рассказала, как Кара со своей дочерью Марой была в гостях у Хары и Тары». Ещё до замужества Дора придумала десятки имён, которые бы ласкали слух. Она представляла, как будет звать детей и при этом не придётся постоянно рычать, как бродячая собака. Когда же Дору сосватали человеку с именем Матар Пейран, с ней случилась истерика. Но резкое отторжение к иностранцу сменилось внезапной и, что удивительно, взаимной привязанностью. Его невозможно было вывести из себя, нападки и вспышки гнева он переносил стойко, как скала, на которую обрушивались волны. В конце концов Дора успокоилась, расслабилась, окунувшись в беззаботное семейное счастье с сильным и надёжным человеком.

А потом у них родилась дочь, которую муж предложил назвать именем Рара, в честь бабушки.

Быть может, если бы тогда Дора согласилась, их жизни сложились бы по-другому; или если бы не позволила тогда Матару дать шкатулку Лике, то никто бы не узнал о способностях девочки. Или надо было отказать Стефану и уплыть за Шёлковое море. Или быть внимательнее и не отпускать руку Лики в тот злосчастный вечер. Не вмешиваться в равный суд. Может, богиня разгневалась, когда Дора променяла свой дар на встречу в храме? Или она сказала не те слова на суде? И что стоило обернуться, всего лишь посмотреть дочери в глаза перед тем, как выйти из храма. Может быть, Дора успела бы ухватить последний взгляд Лики, прежде чем ту забрала богиня.

Дора заставляла себя думать, что это Двуликая пришла за бесценной. Будто она приняла Лику в объятья и увела из этого жестокого и лживого мира. Но порой, особенно по ночам, Дору охватывал животный, душащий ужас от мыслей, что Лику забрали палачи принца, работорговцы или отрицатели. Дора крепилась сколько могла, глядя на то, как муж бросает все силы и средства на поиски, а потом сила воли подвела её. Стоя перед зеркалом и глядя на клоки волос и исцарапанное ногтями лицо, Дора поняла, что она либо смирится с потерей, либо сойдёт с ума. Матар не давал сделать первого, а терять рассудок Дора не хотела. Поэтому она собрала вещи и уехала на Эльру, к матери.

Лето здесь не заканчивалось, погода лишь иногда капризничала, посылая дожди и сильный ветер, которые сменялись жарой с нашествием морской саранчи. Но большую часть года люди наслаждались морем и солнцем. Благоухающие сады и тенистые рощи не знали снега и морозов.

Дора сидела на веранде. Широкополая шляпа касалась обгоревших плеч. За столько лет в Илассете Дора успела забыть, как безжалостно солнце. В детстве она могла днями носиться по пляжу и щеголять ровным, красивым загаром цвета шоколада с молоком, а теперь приходилось носить просторные белые платья с юбкой в пол и прятаться от света. А ещё прятаться от надоедливых насекомых, от соседей, ухажёров и в особенности от Рары.

Впрочем, не было такого места на острове, о котором не знала старая карга.

– Вот ты где!

Дора закатила глаза и обернулась, даже не попытавшись натянуть улыбку. Рара не оставляла в покое. Мать окружала её заботой и любовью, щедро приправив их язвительностью и сарказмом. Рара не давала раскиснуть или скучать, а порой как следует загружала работой, ссылаясь на то, что у служанки снова (пятый раз за месяц!) был болен ребёнок. Дора работала в саду до полного изнеможения, после чего засыпала быстро и без сновидений. Рара не подпускала Дору к готовке, поэтому та при малейшей возможности рвалась на кухню и стряпала. Поставит пирог – и убежит, будто ни при чём.

Стоило остаться в одиночестве и увязнуть в воспоминаниях, Рара вырастала словно из-под земли и утаскивала Дору то на пляж, то на рынок, то ещё куда. Единственное место, где мать не тревожила, была детская комната Доры. Там она могла выплакаться, если накатывала грусть, и тогда Рара либо тихо прикрывала дверь, либо присаживалась на краешек кровати и молча обнимала за плечи. Наверняка она не стала бы беспокоить Дору ещё и в храме, но та обходила священное место стороной. Она даже спала в гостевой комнате, потому что окна спальни выходили на острый шпиль дома Двуликой.

Рара задумчиво окинула взглядом открывавшийся с веранды вид на сад, будто забыла, зачем пришла, помахала в лицо веером, одёрнула платье с вышитыми ярко-красными цветами и упёрла руки в бока.

– Ты что-то хотела? – спросила Дора, когда пауза затянулась.

– А? Нет, просто так потащилась в гору, дай, думаю, проверю, скрипят ли колени?

– Ну и как? Скрипят?

– Трещат, не то слово, будто камни под лошадиным копытом. Уф, жарко сегодня, – Рара снова помахала веером.

Дора заметила, что мать что-то прячет во второй руке.

– Мама, не тяни. Говори, что там у тебя?

– Где? А, вот это? Да письмо пришло. – Рара с интересом посмотрела на бумажку, словно в первый раз увидела, и снова смяла её в кулаке, прижав его к талии.

– От очередного воздыхателя? – фыркнула Дора, отвернувшись. Шляпа задела плечо, заставив поморщиться.

Хозяйка имения в столице третьей ветви Ародана вызывала немалый интерес среди мужчин даже несмотря на то, что была замужем. На Расколотом континенте иметь двух мужей считалось нормой. Некоторых претендентов вдвое младше Доры – юных бездельников, ищущих наживы, – Рара гоняла палкой.

– Я не читала! Откуда мне знать, от кого оно? – возмутилась Рара. Но Дора слишком хорошо знала мать, чтобы поверить в это. Видимо, поэтому та добавила: – Оно же на ветвийском. Такая наглость!

У Доры кольнуло сердце. Матар написал ей письмо?

– Ветвийцы считают, что Ародан принадлежит только им, – продолжала Рара. – Иногда мне кажется, что существование Расколотого континента их раздражает.

– Мама! – перебила Дора. – Если это письмо для меня, то отдай, будь добра!

– А я вот думаю: надо ли? – пробормотала Рара, наигранно скривив губы. – Что бы там ни было, ты расстроишься. Плохие новости – плохо, хорошие – тоже плохо.

– С каких пор хорошие новости – это плохо?

– Ну, это будет означать, что ты зря уехала, была неправа и сдалась, а я только перестала беспокоиться, что ты утопишься.

– Мама! Дай сюда!

Дора встала с кресла и попыталась выдернуть письмо, но Рара ловко увернулась. Она постояла у крыльца, понаблюдав за движениями Доры, и быстро спустилась.

– Вылавливай тебя потом. А плохие новости – так это что, совсем с тебя глаз не спускать? Может, лучше сжечь это письмо, будто его и не было, и жить как раньше да-альше!

Дора побежала за матерью по тропинке. Рара подобрала юбку и пустилась наутёк.

«Колени у неё хрустят, как же! Скачет, как коза горная!»

Мать ещё и говорить на бегу умудрялась:

– Ведь тут так хорошо, правда? Тепло, делать ничего не надо! Мечта, а не остров! Сказка! Сон! Счастливое забвение!

– Да стой ты! Мама, у тебя же сердце! Остановись, я не буду за тобой бегать! – Дора чуть не споткнулась. Они пробежали через весь сад и засеменили по каменистому склону, ведущему на пляж.

– Конечно, сердце! Большое материнское сердце! У тебя, напомню, тоже такое было, только ты его, кажется, потеряла! Или забыла, как им пользоваться!

– Рара! Что ты несёшь?! Стой! – рассердилась Дора.

На пляже мать стала уставать – ноги увязли в песке. Дора сделала рывок и схватила Рару за запястье.

– Отдай! Дай сюда!

Рара вытягивала руку с письмом подальше от себя, а второй удерживала Дору на расстоянии.

– Зачем оно тебе, а? Скажи, зачем? Может, лучше выбросить его в океан? Что ты там надеешься прочитать?

– Что за глупости, это моё письмо, какая разница, что там написано? – возмутилась Дора.

«Вот же сильная женщина! Держит ведь одной рукой! А ведь весим мы одинаково».

– Так, значит, нет и разницы, прочитаешь ты его или нет, так? Да?

– Ты с ума сошла на старости лет?!

– Это кто старая? Я старая?

– Что за сцену ты устроила?! Всё! Хватит! – Дора бросила попытки заполучить письмо и с размаху села на песок. Сердце колотилось как бешеное, страшно хотелось пить, и солнце припекало. Дора только сейчас заметила, что на бегу потеряла шляпку. – Я не хочу знать, что там написано. Довольна? Если Матар не нашёл Лику, это ничего не изменит. Если он нашёл её тело, я сойду с ума. Если он нашёл её живой, я не смогу вернуться. И не смогу жить.

– Почему? – спросила Рара спокойно.

– Потому что я предала их, понятно? – прокричала Дора и задохнулась от подступивших слёз. Рара вздрогнула, будто эти слова её ударили. Дора надрывно вздохнула, выдохнула и выговорила, будто вытаскивала занозу: – Ты это хотела от меня услышать? Ты всё это время действительно думала, что я не понимаю? Я бросила поиски. Я оставила мужа одного. Я свалила всю вину на богиню, потому что сама не могла её вынести. Они не простят меня. Я себя не прощу. За слабость. За малодушие.

– Проснулась, наконец-то, – сказала Рара с облегчением и уселась рядом. – А всего-то надо было погонять тебя как следует. Должна будешь матери новые колени. Или найми пару слуг, чтобы носили меня в паланкине. Да смотри, чтобы мужчины были знойными и красивыми. Это письмо не от Матара.

Дора вскинула голову.

– Если ты измучила меня из-за какой-то долговой расписки…

– Это не от Матара, но о нём. Держи. – Рара протянула листок с восковой печатью.

– Откуда ты знаешь? Ты прочитала? Оно же на ветвийском! – Дора на всякий случай взглянула на оборот и чуть не выронила: это был расколотый диалект. Матар не знал её родного языка и уж тем более не умел на нём писать.

– Во-первых, даже если бы его написали на ветвийском, это второй язык в Ародане, стыдно к моим годам не знать его. А во-вторых… должна же я была убедиться, что ты выдержишь то, что там написано.

– А я выдержу?

Рара взяла Дору за руку.

– Иначе я бы тебе о нём вообще не сказала. Читай. Я тут постою.

С этими словами Рара поднялась, отряхнула юбку от песка и встала лицом к морю в паре шагов от Доры.

«Рара, вот прохвостка, и где научилась незаметно вскрывать чужие письма?» – Она легко отлепила печать, развернула мятый лист и с трудом стала вчитываться в чужой неразборчивый почерк.

«Достопочтенная Дора Пейран.

С прискорбием сообщаю, что сегодня Матар Пейран скончался. Я мог бы сказать, что смерть эта была от естественных причин, но лгать не в моих правилах. Кое-кто очень постарался, чтобы ваш муж страдал от горя. И к сожалению, он этого горя не выдержал и решил уйти из жизни. В этом нет вашей вины. К тому же вам следует знать, что отъезд спас вам жизнь. Пусть это будет слабым, но всё же утешением.

Дар Матара сыграл для него последнюю службу. Я решил не оставлять кинжал тем, кто виновен во всех несчастьях, обрушившихся на вашу семью, поэтому забрал его с собой. Я намерен передать дар вашей дочери, когда найду её. Мне доподлинно известно, что она жива. Там, откуда я родом, она будет в безопасности.

К сожалению, я не вижу возможности для вас обеих вернуться в Илассет. Однако мне отрадно, что у вашей дочери есть дом, где её ждут. Я сделаю всё возможное, чтобы это ожидание было не слишком долгим.

Ваш друг…»

– …Даритель ключей, – дочитала Дора. Буквы плясали и расплывались. Щёки и глаза жгло от ветра.

– Дора. Дора, милая.

– Матар покончил с собой.

– Дора, посмотри на меня.

– Лика жива, он пишет, что она жива… А Матар покончил с собой, – бормотала Дора, заваливаясь на бок. Рара в мгновение ока оказалась рядом.

– Дыши.

– По… кончил с собой.

– Дора, дыши.

– Н… не могу.

– Скажи, кто этот «Даритель ключей»?

– Я… н… не знаю.

– Знаешь, иначе бы он так не подписался. Дыши. Он знал Лику. Он ищет её. Дыши. Подумай, о каких ключах идёт речь? Дыши.

Дора зажмурилась и через силу набрала полную грудь воздуха. Горло словно в тисках сжали.

«Ключи, ключи, ключи… Ключ!»

– Лорд Ренфел! – воскликнула Дора. Она вскочила и снова вчиталась в письмо. Рара терпеливо ждала. – Лорд Ренфел подарил Лике ключик на именинах принца, а потом помог искать её.

– Ты доверяешь этому человеку?

– Доверяю? Я его едва знаю! – растерянно отозвалась Дора. – Он пишет, что я не могу вернуться в Илассет! Но… как же… Там же… Он не пишет, похоронили ли Матара. А как же его сады? Он ведь так их любил, он так их любил, мама! И Лика может вернуться туда, это ведь наш дом! Она ни разу не была на Эльре, как я могу ждать её здесь, если… если…

– Дора! – Рара тряхнула дочь за плечи. – Ты́. Не о том. Думаешь. Приди в себя! Какой Илассет? Матара больше нет! И ты ничего не сделаешь и не исправишь, если приедешь туда поглазеть на его могилу. Ты видела дату? Это произошло очень давно!

– Дату?

Дора выругалась. Она даже не обратила внимания. Увидев число, она едва сдержала стон: начало зимы! Через две недели после того, как она уехала! Две недели!

– Если бы я осталась, то Матар был бы жив! И я бы узнала, что Лика жива, ещё тогда! Что я натворила, что я наделала?!

– Дора! Этот Ренфел не просто так пишет, что ты спасла себе жизнь, уехав оттуда. Это неспроста, это не случайность.

– Конечно, мама, это судьба, разумеется! – огрызнулась Дора, не в силах думать о чём-то подобном.

– Судьба или нет, но ты здесь. А Лика может быть где угодно. Он мог уже найти её.

– «Откуда я родом». Лорд Ренфел из седьмой ветви, – осенило Дору. – Если он нашёл Лику, то они там.

– Или где угодно ещё, – возразила Рара, – всё могло пойти не по плану, если он искал её, чтобы защитить. От кого, хотела бы я знать.

– От третьей ветви, это же очевидно! Принц Севир не вынес оскорбления и проигранного суда и решил отомстить. Я должна ехать. – Дора лихорадочно запихнула письмо в карман платья и поспешила домой.

– Куда? Куда ты собралась? Дора! Вернись сейчас же! Одумайся!

– Я не могу просто сидеть и ждать её здесь!

– Непутёвая дурёха! Богиня послала мне глупую дочь! – проворчала Рара, направившись следом.

Слугам было велено подготовить всё к отъезду. Рара крутилась рядом и всеми правдами и неправдами пыталась остановить Дору, пока та собирала сумку.

– Ты намереваешься просто приехать в седьмую ветвь и расспрашивать всех вокруг о Лике и лорде Ренфеле?

– Что-нибудь придумаю.

– Одна?!

– Я справлюсь.

– Ты сошла с ума! Нельзя принимать такие решения на эмоциях. Остановись, подумай же наконец!

– Я не могу просто ждать.

– А именно это ты и должна делать. Ждать Лику здесь! Что будет, если она приедет, а тебя не найдет? Если вы разминётесь?

– Значит, её встретишь ты.

– А… а если я умру?

– Предупрежу слуг: встретят Лику и проводят.

Рара всплеснула руками.

– Безумная! Не пущу!

– Мама!

– Ты даже не знаешь, там ли она!

– Вот и узнаю!

– Госпожа! Госпожа!

– Что?! – рявкнули Дора и Рара одновременно.

Вбежавший в спальню запыхавшийся слуга испуганно залепетал:

– Вы не сможете уплыть, госпожа, – от ужаса глаза у юноши вылезли из орбит.

– В каком это смысле не смогу? – разозлилась Дора, бросив полусобранную сумку на пол.

– Вам лучше самой это увидеть, госпожа! Идёмте, идёмте, и возьмите платок, там невозможно дышать.

Выбежав на улицу, Дора сначала почувствовала запах гари, а уже потом увидела в небе чёрный дым. Переглянувшись с матерью, она побежала в сторону порта. Повсюду носились слуги, на острове поднималась паника. Где-то кричали люди, Дора всё чаще видела солдат.

«Что происходит?»

Чем ближе она подходила к пристани, тем труднее становилось дышать. Дора прижала платок ко рту. Люди толпились на берегу, а над морем пылало зарево. Рара ухватила Дору за руку и потащила на возвышенность.

Взобравшись на холм, Дора увидела залив.

– Корабли…

Из-за удобного расположения и отсутствия рифов именно у Эльры стоял флот принцессы Хасандры и проходил крупнейший торговый путь.

– Кажется, никуда ты сегодня не уплывёшь, – не своим голосом сказала Рара. – Никто никуда не уплывёт с Эльры.

Говорят, у Расколотого континента тысяча кораблей. Дора не знала, правда ли это, но даже если и так, то количество больше не имело значения.

Весь флот был охвачен огнём.

Интерлюдия. Первая ветвь

– Ещё раз!

Учитель фехтования терпеливо кивнул и, подождав, пока принц Эрон поднимется, вновь атаковал.

Деревянные мечи громко стукнулись раз, другой, третий. Принц уверенно парировал. Он мог бы пойти в наступление, но цель тренировки была не в победе. Эрон отвёл меч учителя в сторону, отбил несущийся в челюсть кулак и сделал подсечку.

Теперь счёт пошёл на мгновения.

Шкатулка появилась у Эрона слева, у самых ног. Она не рухнула, как раньше, не покатилась, не отдавила пальцы, а возникла бесшумно ровно в том месте, где ему было удобнее дотянуться. Длинный футляр едва доставал до свода стопы, поэтому пришлось присесть. Учитель не успел упасть, как Эрон коснулся защёлки. Ему не нужно было смотреть: он долго тренировался в кромешной темноте, чтобы открывать шкатулку на ощупь. На то, чтобы откинуть крышку, уходило больше всего времени. Учитель поднялся и занёс меч. Эрон выставил свой, невпопад отмахнулся от удара, чуть не выронив оружие, а в следующий миг пальцы сомкнулись на рукояти Милосердного.

Учитель направил клинок Эрону в горло, но промахнулся. Встав в каком-то шаге, старик не рассчитал, и деревянный клинок свистнул перед лицом Эрона.

– Стоп! – велел тот, поднявшись. – Что ты почувствовал?

– Как всегда, мой принц, – ничего. – Учитель опустил тренировочное оружие остриём вниз. – Я был уверен, что попаду, но этого не произошло.

Эрон кивнул и махнул рукой.

На тренировочную площадку вышли пятеро бойцов: один был с копьём, другой – с мечом, третий – с двумя ножами, четвёртый встал поодаль с луком, последний закрылся высоким щитом.

– Начали! – скомандовал учитель, отойдя в сторону. Писарь, скучавший последние несколько часов, сел поудобнее, приготовившись записывать всё, что заметит мастер.

Сначала воины атаковали по одному. Копейщик сразу оступился на ровном месте. Подобное случалось постоянно, и Эрон не воспользовался ошибкой. В следующей атаке копьё он отбил, и оно незамедлительно треснуло. Мечника Эрон обезоружил за три удара, клинки выбил, а лучник попросту не смог попасть в цель. Щитника пока даже не тронули.

Бойцы взяли новое оружие и по команде напали все сразу. Учитель фехтования проговаривал каждую атаку, пристально наблюдая за движениями бойцов и их «ошибками». Писарь едва успевал окунать перо в чернильницу.

Движения Эрона изменились. Он стал быстрее и проворнее, Милосердный заплясал в воздухе, будто живой. Принц мог перебросить его в другую руку или ловко подставить за спину, отражая удар сзади. Любой другой боец обязательно выронил бы собственное оружие, начав выделывать подобные трюки.

А лучшие бойцы его личной охраны совершали глупейшие ошибки. Несмотря на численное превосходство и слаженность действий, вышколенную годами тренировок, воины оступались, сталкивались друг с другом, роняли оружие. Это случалось всякий раз, когда у Эрона не было физической возможности отбить удар или увернуться. Когда лучник попытался выстрелить в упор, у него лопнула тетива.

Щитник же, который никак не атаковал Эрона, всякий раз успешно защищал товарищей, и Милосердный никак этому не препятствовал. Щит не раскалывался от удара и даже ни разу не выскользнул из рук. Стоило же бойцу подобрать оброненное оружие, ситуация тут же менялась, и он внезапно становился противником.

Если человек не нападал на Эрона и был безоружен, то ни ранить врага, ни тем более убить его Милосердным было невозможно.

Но самое интересное происходило, когда Эрон уставал. Под конец, когда от напряжения темнело в глазах, а ноги подкашивались, противники выходили из боя по самому немыслимому стечению обстоятельств. У них ломалось оружие, бойцы ни с того ни с сего спотыкались и ломали кости или просто теряли сознание. Словом, бой заканчивался, и, как правило, без жертв.

Быть может, это происходило потому, что Эрон не хотел никого убивать на тренировках или никто из бойцов не собирался взаправду ранить его. В то время как в настоящем сражении любое прикосновение Милосердного означало для врага мгновенную смерть.

– Достаточно! – скомандовал учитель. – Вы свободны.

Эрон рухнул на колени и едва смог перевести дыхание. Рубашка насквозь промокла от пота. Двое бойцов лежали без чувств, остальные лишились оружия.

– Что нового? – спросил Эрон, убрав меч в ножны. Тут же подбежал слуга с полотенцем и ушатом воды.

– Сегодня вы уклонились от удара, сев в шпагат, мой принц.

– Да, – Эрон кивнул и облился водой. – Дар точно знает, что может моё тело, а что ему навредит. Иначе я мог бы порвать связки. В следующий раз надо будет поставить здесь ящики.

– Ящики?

– Да, ящики разной высоты. Здесь, там, везде. Посмотрим, будет ли меч выжимать из моего тела максимум, – Эрон ухмыльнулся.

– Вы хотите проверить, как высоко он заставит вас прыгнуть?

– Именно! И мне интересно, как поступит Милосердный, если меня, например, будут удерживать под водой. Или накинут на шею петлю. Придумай сценарий, хорошо?

– Как с лошадьми? – учитель фехтования позволил себе улыбнуться.

Эрон со смешком погрозил старику пальцем. Год назад Эрон решил проверить, что будет, если на него двинется конница. В итоге животные просто обходили его по широкой дуге, игнорируя наездников и напрочь отказываясь слушаться поводьев. Однако вспугнутый табун едва не убил Эрона. Первая же кобыла сбила его с ног, а остальные затоптали бы насмерть, если бы не вмешалась стража. С Милосердным нельзя было проиграть бой, но бессмертным он своего обладателя всё-таки не делал.

– Нужно узнать о мече всё. От чего он защитит, а от чего нет. Полезно же было проверить, что его нельзя выбить из рук, но можно передать добровольно? Или украсть?

– Я понял, мой принц, – с этими словами фехтовальщик удалился.

Эрон привёл себя в порядок, переоделся. Хоть тренировка и прошла удачно, он был недоволен. По-прежнему уходило слишком много времени, чтобы достать меч из шкатулки, а ведь лишнее движение или даже мысль могли стоить жизни. И пусть Эрон неплохо владел обычными клинками, считать себя выдающимся бойцом он не мог, как бы ни было противно это признавать. Единственное утешение крылось в том, что с годами Милосердный все больше использовал навыки хозяина, а не только заставлял судьбу играть в поддавки.

В кабинете уже ждали письма и отчёты. При виде стопки бумаг у Эрона скривились губы.

– С отцами городов было проще?

Эрон выхватил Милосердный из ножен и остановил замах только у носа отрицателя.

– Жить надоело? – разозлился Эрон. – Не подкрадывайся ко мне, Жаспер. И сними капюшон, сколько можно говорить: принцу пристало смотреть в глаза.

– Прошу прощения, мой принц. – Мужчина отступил на шаг и поклонился. Капюшон он откинул движением головы, и ткань соскользнула по рыжим волосам, будто шёлковая. Жаспер был ровесником Эрона, хотя выглядел моложе. Тому виной большие глаза с длинными, как у ребёнка, ресницами и общая худощавость, которую не получалось скрыть даже просторными белыми одеждами.

– Отцы городов вообще не нужны Ародану, – запоздало ответил Эрон, с раздражением выдвинув кресло. Он сел за стол и собрал все бумаги в кучу. – Теперь они советники. Соответствующие указы подписали пять принцев Ародана. И чтобы я больше не слышал об этом, понятно?

– Конечно, принц Эрон. Разумеется.

– Зачем ты пришёл? – Эрон кинул на отрицателя беглый взгляд и принялся разгребать бумаги. Указы на рассмотрение перемещались в левую стопку, письма раскладывались перед собой, всё остальное Эрон сваливал в ящик, чтобы разобрать перед сном. Отец всю бумажную работу доверял помощникам. Он был настолько ленив, что даже письма требовал зачитывать вслух. Сложно представить, сколько информации утекло из этого кабинета не в те уши.

– Мои братья убедили хранителей веры четвёртой ветви помочь нашему общему делу.

– Убедили? – Эрон не стал отрываться от бумаг, а лишь вскинул бровь. – Мне сложно представить, чтобы Адлар согласился просто так.

– Перед лицом опасности разногласия внутри ветви могут привести к печальным последствиям. Четвёртый принц это понимает. Мы смогли доказать ему, что сотрудничество пойдёт миру во благо.

– И как же?

– Стоило лишь подыграть его… недугу.

Эрон в первый раз поднял голову.

– Вы смогли использовать его галлюцинации? О порванном небе?

– О, не только. – Жасперу надоело стоять, и он взглядом спросил дозволения сесть. Эрон лишь махнул рукой. – Мы дали имена всем детям Шентара, что, по словам принца, благотворно повлияло на, как он говорит, дороги судеб. А после изгнания бесценных из столицы храм Двуликой вновь наполнился силой, что окончательно убедило принца в наших знаниях и правоте.

– Полагаю, флот пятой ветви, стоящий при входе в залив, тоже повлиял на принца Адлара.

Жаспер хохотнул. Эрон первый раз видел отрицателя таким довольным.

– Вы знаете о флоте?

– Конечно, – Эрон фыркнул, – на меня работают не только твои люди. Если ты пришёл сообщить, что на корабли принцессы Хасандры совершили набег варвары, то ты можешь быть свободен.

– Я пришёл сказать, что? хоть красавица Хасандра использовала дар и вызвала дождь, ущерб, нанесённый обороне Расколотого континента, колоссальный. И принцесса предупреждает об опасности.

– Неужели?

Вместо ответа Жаспер достал из кармана письмо. Эрон недоверчиво принял послание, быстро удостоверившись, что печать не трогали, и спросил:

– И откуда тебе известно, о чём говорится в письме? И каким образом – нет, чудом! – это письмо пересекло океан, если варварские корабли до сих пор держат столицу Расколотого континента в блокаде?

– Принцесса написала его в моём присутствии. И писем было пять – по числу кораблей, которые выплыли с острова. Добрался, к сожалению, только один.

– Твой. Какое совпадение. – Эрон постучал письмом по столу и одним движением вскрыл.

Жаспер не обманывал: принцесса писала о тумане, в котором прятались ладьи варваров, о постоянных набегах и жутких ритуалах, что нападавшие совершали на её островах. Было у захватчиков и около сотни кораблей – тяжёлых и неповоротливых. И она бы с лёгкостью расправилась с ними даже оставшимися силами флота, но у варваров были дары Двуликой.

– Дары – у варваров? Она тронулась умом? Варвары не носят имён, у них нет шкатулок! Двуликая не просто так отсекла их земли! Как это понимать?

– Любой дар можно украсть. Или подарить. Отдать или обменять, – Жаспер пожал плечами.

– Кто в здравом уме станет сотрудничать с этими дикарями! Да ещё отдавать им волшебные дары? Хасандра пишет, что на каждом корабле есть как минимум один дар. Она описывает огненный лук, гигантскую птицу, пушку, что пробивает три корабля подряд. Даже если кораблей только сотня, откуда у варваров столько даров? И как их победить?

– Многие великие династии хранят дары предков в сокровищницах.

– Хватит юлить, Жаспер, ты прекрасно знаешь, что такие места по пальцам сосчитать можно, а волшебных даров в них и того меньше. Большинство обладателей уносили дары с собой в могилу, пряча в шкатулках, чтобы они никому больше не достались. – Эрон не стал добавлять, что с Милосердным он собирался поступить так же.

– А как же седьмая ветвь? У исследователей даров куда больше сотни.

– Алетар не пошёл бы на такое. Они с братом сопротивляются даже отрицателям, не желая признавать вред от бесценных, чего уж говорить о варварах.

– Мой принц, – Жаспер развёл руками, – седьмая ветвь слаба. У них нет даже половины той армии, что есть у вас. Если их атаковали…

– То я узнал бы об этом! – Эрон вскочил. – Одно слово – и у Алетара была бы вся мощь пятой ветви. Доран разнёс бы любую армию. Я уверен, что после тех набегов он бы и Рог использовал!

– Стал бы Алетар просить о помощи, вот в чём вопрос. – Жаспер тоже встал и поклонился. – Я лишь предполагаю.

– Ты говоришь глупости, – Эрон мысленно дал себе подзатыльник за вспышку гнева. – И вопрос не в том, откуда у варваров дары, а в том, как расправиться с захватчиками.

– Вы хотите помочь принцессе Хасандре?

– А как же иначе? Конечно хочу, хоть она и не просит. – Эрон сдвинул брови. Жаспер начинал раздражать.

«Нужно будет избавиться от него при удобном случае».

– Вы рискуете потерять флот, и тогда уже на ваши берега будут совершать набеги.

– Предлагаешь оставить Расколотый континент на разграбление? После него они в любом случае примутся за нас.

– Что вы, конечно нет. Я предлагаю написать Хасандре письмо, где вы чётко пропишете условие, при котором окажете помощь.

– И какое же?

– Ваш с ней брак.

Эрон от души засмеялся.

– А ты смешной, Жаспер! Не думал, что у отрицателей может быть чувство юмора. Хасандра прекрасно понимает, что, будь у меня даже втрое больше кораблей, чем есть сейчас, я не смог бы ей помочь. Поэтому она лишь предупреждает об опасности, чтобы ветви тщательнее охраняли свои границы.

– На ваше счастье, у вас теперь есть то, чего нет у принцессы Хасандры. – Жаспер вытащил из-за пазухи морскую раковину с самодельной заглушкой на узком конце.

– Что это? – Принц взял раковину и осторожно покрутил. Её божественное происхождение было очевидным. Перламутровая поверхность – гладкая, без единой трещинки или царапины – сияла изнутри.

– Нам удалось потопить один из кораблей варваров, поэтому я и смог добраться сюда и передать письмо. Мы сначала не поняли, почему враги не использовали этот дар, пока по возвращении не нашли описание в одном из архивов четвёртой ветви.

– Так что это за дар?

– Это Весенний шторм, мой принц.

Интерлюдия. Вторая ветвь

Столица второй ветви Олна была огранённым драгоценным камнем, брошенным среди топких болот и рваных озёр. Дороги постоянно размывало проливными дождями, и местные предпочитали использовать вместо лошадей и повозок лодки и плоты. На севере начинались Безликие горы, похожие на зубы акулы: такие же белые, острые и одинаковые. Там брала начало Северная река, которая подобно месяцу огибала вторую, третью, шестую и седьмую ветви, краем касалась Южной империи и впадала в Последнее море у самых границ земель рао. Все территории её левого берега принадлежали Владыке – приближённому Двуликой, род которого, если верить легендам, никогда не прерывался. Что же было известно доподлинно, так это то, что первую шкатулку получил родоначальник династии – ла-Тей Ду́. Имя его не умрёт во веки веков, и Светоч Двуликой навсегда останется в хранилище Владыки. Так, по крайней мере, говорили его подданные.

Нынешний Владыка был крепок и силен. Двое его сыновей не пережили отца, поэтому в очереди на правление стояли их дети, которые уже успели порадовать старика правнуками. Существовал и третий сын. Ходили слухи, что он то ли пребывал в изгнании, то ли отрёкся от престола, но это было неважно. Кажется, ла-Тар Ду и не думал покидать этот свет.

Он приехал в Олну, как обычно, на ежегодный праздник искусства. Путь выдался неблизкий, но на лице Владыки не проскальзывало ни намёка на усталость. Он поздоровался с Зураном, они обменялись рукопожатием за предплечья, как было принято на севере. Зуран не подал виду, но, оказавшись в покоях, он первым делом проверил, не оставили ли пальцы Владыки на коже синяков.

В зеркале отразилось недовольное лицо. Зурану едва исполнилось шестнадцать, а под глазами уже поселились тёмные круги. И в плечах ла-Тар в два раза шире. Да будь жива его жёнушка, он бы ещё детей настрогал!

Ну, по крайней мере, у Зурана отбою от девиц не было. Он бросил косой взгляд на кровать: из-под одеяла выглядывали ножки двух прелестниц. Надо было не забыть послать девушкам подарки и отправить к ним анатома на всякий случай. Об отпрысках Зуран пока не задумывался.

До праздника оставались считаные часы. Зуран ещё немного повертелся перед зеркалом и вдруг чуть не задохнулся от испуга: на виске седой волос! Но это, по счастью, оказался лишь отблеск.

Служанки быстренько переодели Зурана. Он отказался от шёлкового наряда и выбрал более мужественный костюм; подумав, достал из шкатулки синий шарф и повязал на шею.

«Не подобает принцу прятать дар богини, пусть и бесполезный!»

Олна сияла торжеством. Едва распахнулись позолоченные ворота дворца и карета выехала, как Зуран окунулся в привычную атмосферу: начищенные улицы с белой мостовой, изящные дома с витиеватыми балкончиками и мраморными статуями, фонтаны и, конечно же, музыка, льющаяся из каждого закоулка. Люди отдыхали, пили и веселились, позабыв о проблемах и работе. Через неделю забот у жителей станет вдвое больше. Но Зуран старался об этом не думать. Только бы не взбунтовались, когда узнают, что отец города теперь лишь советник принца. Впрочем, особой популярности отец у жителей Олны не имел, так что всё обещало пройти тихо.

Куда страшнее было встретиться с Владыкой Северной реки. Если у Зурана не получится склонить того на свою сторону, то отрицатели будут недовольны. А принцев во второй ветви как бродячих собак. Семьи грызлись за Олну так, что, если бы не поддержка и влияние Эрона, от Зурана давно бы остались одни воспоминания. И шарф. Ведь на нём бы принц второй ветви и повесился.

Зуран нервно хихикнул, представив эту картину, и вышел из кареты. Владыка уже подъехал. Он держал руки сцепленными за спиной и смотрел под ноги. Зуран быстро глянул на башенные часы и успокоился: он приехал раньше назначенного времени.

– Владыка ла-Тар, рад приветствовать! – сказал Зуран, встав прямо перед мужчиной.

Ла-Тар вскинул голову и чуть улыбнулся, не показав зубов. Его взгляд был устремлён мимо, отчего сразу стало не по себе.

– Рад, рад, принц Зуран, – сказал ла-Тар и кивнул в сторону нового оперного театра: – Массивное сооружение, похвально. Такое сильное эхо. Зал, должно быть, вмещает триста человек?

– Пятьсот, – поправил Зуран не без гордости. Инженеры, да и он сам, голову сломали, пока готовили чертежи. – Это не считая оркестра.

Ла-Тар благосклонно хохотнул, оценив не слишком удачную шутку. Он стукнул тростью по мраморной лестнице.

– Наш мрамор, вижу, пригодился. Хоть что-нибудь осталось?

– Осталось, да не так много. Ожидаем новую поставку. Пройдём?

Ла-Тар уверенно шёл вверх по лестнице. От сопровождения по дороге в зал он отказался, но просил выделить место для своей протеже, да не позади, а в центре. От этой просьбы свело челюсть, когда Зуран прочитал о ней в письме, но отказать он не посмел. Никакая мелочь не должна была помешать их общению. Для служанки, или кем она себя возомнила, он велел достать платье и украшения, а по приезду организовал ей банный день. На всякий случай, чтобы у сидящих рядом благородных дам и вопроса не возникло, какого происхождения их соседка.

Боковая ложа отличалась от остальных. Красный бархат и железное золото чётко показывали, кому она принадлежала. Зуран пропустил ла-Тара вперёд и закрыл за собой дверь. Владыка сел поудобнее, поставил трость по левую руку. Спина у него была прямой, будто под камзолом продели жердь. Зуран невольно развёл плечи.

Музыканты разогревались, наполняя зал то печальными, то весёлыми нотами. Эхо резонировало, отражалось от овального свода. Из-за сцены доносились голоса актёров: те распевались и повторяли заученные диалоги.

– Опера будет прекрасной, – сказал Зуран и добавил: – Вам понравится.

– Не сомневаюсь, – коротко ответил ла-Тар. Он повёл носом, отчего ноздри у него несколько раз вздрогнули, и шумно выдохнул, будто хотел чихнуть.

Зуран подался вперёд, чтобы увидеть соседнюю ложу. Три человека в белых костюмах уже сидели на местах. Видеть их без капюшонов было непривычно.

Перегородка между двумя ложами была тонкой. Зуран проверил, чтобы любые шепотки, даже шорох одежды прекрасно слышались по ту сторону. К тому же во время оперы ла-Тару придётся говорить громче. Но если отрицатели ничего не расслышат, в крайнем случае можно будет увести Владыку в свой кабинет под предлогом поставки мрамора. Зуран придумал план для любого поворота событий.

– Как там моя девочка? Не скучает?

Зуран нахмурился и посмотрел в зал.

Служанка сидела с краю: разместить её непосредственно в середине Зуран не смог – все места были заранее записаны на господ и их дам. Девушка улыбалась, манерно сложив руки на коленях, и выглядела довольной.

– Мне кажется, она хорошо проводит время.

– Чудно, – кивнул ла-Тар. – С виду и не скажешь, но она незаменимая спутница.

– Не сомневаюсь. Начинается!

Зуран придвинулся поближе. Новая постановка будоражила. Трубы грянули, мелодия накрыла зал подобно лавине, и в пик напряжения безупречный мужской голос пронзил воздух. У Зурана мурашки побежали по коже: ему бы так петь!

Сюжет был прост и изящен. Старый отец потерял единственного сына и просил богиню вернуть его. Старик был готов отдать дар, земли и даже имя, но Двуликая не отвечала. Хранители пытались научить несчастного смирению, но тщетно. Решив, что только чудо вернёт принца, отец нанял бесценного и стал платить ему за открытие шкатулок в надежде, что какой-нибудь дар вернёт сына. Люди приходили к дворцу толпами, ведь каждый желал получить дар. Казна стремительно пустела, несколько тёмных даров обрушили на ветвь зной, болезни и голод, но безутешный отец и не думал останавливаться.

Когда деньги закончились, бесценный уплыл за Шёлковое море, оставив после себя лишь разорение. И тогда к дворцу пришёл мудрец. Он рассказал отчаявшемуся отцу, что тот нарушил естественный ход вещей.

Хозяин шкатулки со зноем должен был открыть её во время путешествия на север, и это спасло бы ему жизнь, а так он замёрз насмерть.

Девушка, в шкатулке которой была заточена болезнь, должна была попасть в плен к варварам, и её дар убил бы врагов.

А мальчик и вовсе не должен был открывать свою шкатулку, но попытки привели бы его в седьмую ветвь, и там бы он стал одним из величайших исследователей.

– Кто ты? – пропел актёр голосом, полным горя и ужаса.

– Предсказуемо, – сказал Владыка. – Мудрец – это Двуликая.

Зуран вздрогнул. Ла-Тар сидел, закрыв глаза. Он только слушал и даже не смотрел на сцену. В этот момент мудрец скинул плащ, и зрители ахнули – под ним скрывалась девушка в серых одеждах.

– Я́ дары приносящая, я судеб творец, – удивительная актриса умела петь как мужским, так и женским голосом. Зуран чуть ли не запищал от восторга, когда её нашли для этой постановки.

– Вам не по душе идея?

– Конечно нет, – бросил ла-Тар и переплёл руки на груди. – Двуликая наделила нас свободой воли, а это означает, что нет ничего предопределённого. Открывать шкатулки или нет – решение каждого наречённого.

– Вы не верите, что у Неё есть план?

– Отчего же? Верю. Знаю, что есть. И в этом плане есть бесценные, которые помогают сохранять баланс.

– Им платят за открытие шкатулок, а они не ведают, что творят, и не несут никакой ответственности за свои поступки.

Владыка Северной реки скривил губы. Он даже не взглянул на Зурана.

– Отрицать божественное происхождение бесценных неразумно. У них – Её сила, и для чего-то она была им дана. Довольно. Эта тема заведёт нас в ненужную полемику. А нам ещё поставки мрамора обсудить надо.

Зуран хоть и не видел, но знал: отрицатели за стеной уже встали. Услышанного им было достаточно.

– Что ж, мне жаль, что опера вас разочаровала, – сказал он, чтобы потянуть время. Приближался эпилог, и всё должно было свершиться до последнего удара барабанов.

– Опера была прекрасна, пели восхитительно. Особенно те двое, что играли за мудреца.

– Двое? – не понял Зуран. – Мудреца играла одна актриса, Владыка. Вы не открывали глаз всю оперу?

– Ха, девушка, значит, да? – Ла-Тар повернулся к Зурану вполоборота. – Всегда восхищался женщинами. На что они способны, одна Двуликая знает. Поглядите на мою красавицу, видите?

Зуран нехотя посмотрел в зал. К его удивлению, место пустовало.

– Владыка, её там нет.

– Вы не туда смотрите, принц Зуран, – голос ла-Тара стал тише и серьёзнее. Он кивнул влево, Зуран выглянул, и ужас сковал тело.

Отрицатели были мертвы.

Зуран похолодел. Тонкое лезвие сквозь шарф коснулось его шеи.

– Как? – выдохнул Зуран, побоявшись пошевелиться.

Владыка Северной реки вздохнул, взял трость и приблизился.

– Видите ли, принц Зуран… – Ла-Тар поочерёдно дотронулся до век и вытащил из глаз какие-то тёмные пластинки. Поморгав, он посмотрел на Зурана, и тот вздрогнул. – Мне повезло. В этом мире я вижу только две вещи: свет и тьму. Зато вижу очень и очень хорошо.

Владыка Северной реки был слеп.

Зуран охнул, увидев полностью белые глаза ла-Тара, и невольно отпрянул. Укол в шею заставил Зурана замереть.

– Вы знаете, если человек очень долго будет употреблять в пищу пахучие специи, то запах въестся в кожу и волосы, и его почти невозможно будет отмыть? Отрицатели очень любят добавлять в еду острый хмель, говорят, даже одежды с ним стирают. Та ещё дрянь.

«Так вот почему он тогда принюхался! Проклятье!»

– Вы собираетесь убить меня?

Ла-Тар улыбнулся и кивнул служанке.

– Мари?

В следующий момент шарф затянулся на шее. Зуран захотел крикнуть, махнуть руками, чтобы привлечь внимание, но его уволокли в тень, а потом сознание померкло.

Когда он очнулся, то опера уже закончилась. Зрители аплодировали. Естественно, когда Зуран созвал стражу, Владыка Северной реки уже покинул Олну.

Единственный путь через Безликие горы, который вёл к его землям, был взорван. Сошедшая следом лавина перечеркнула планы по захвату Северной реки.

Интерлюдия. Третья ветвь

Перед дворцовой площадью собралась толпа. Накрапывал дождь, но простолюдины и не думали расходиться. Ещё бы – новые хранители веры обещали дать имя каждому, кто придёт к дворцу и подложит ветвь к костру, который складывали с утра. Рабочие как раз заканчивали устанавливать между дров железный столб. Безымянные подходили, смачивали палки в бочке со смолой и выстраивались вокруг кострища плотным кольцом.

«Как бы ненароком в толпе кого не задавили».

А вот места для знати были заняты едва ли наполовину. Кто-то ответил на призыв рейны вежливым отказом, сославшись на болезнь или неотложные дела, но большинство как в воду кануло.

Элезарет, облачённая в траурное платье, стояла за помостом и собиралась с духом. Ей предстояло выйти к толпе и сказать самую лживую речь в жизни.

– Рейна Элезарет, вы чем-то опечалены?

Джарт подошёл к ней и слегка поклонился. Рейна смерила его взглядом и быстро проговорила:

– У нас ничего не получится. Люди глупы, но не настолько. – Элезарет заметила залом на платье и попыталась его расправить, смяв ткань ещё больше. Новая служанка совсем от рук отбилась. После смерти Стефана прислугу словно подменили. Элезарет и не представляла, в каком страхе они жили, а теперь расслабились, разленились. Выдохнули. Небо тому свидетель, как же ей не хватало той прислужницы, как её звали? Савур? Софур! Вот уж кто мог и платье отгладить, и сплетни вынюхать, и за умеренную плату сделать что-то, обо что рейна не хотела марать руки. Но девка была достаточно умна, чтобы сбежать из Илассета, едва там начали править отрицатели.

Элезарет закончила мысль:

– Они ни за что не поведутся на столь откровенную ложь.

– Людей волнует только их будущее. Ветвь обезглавлена: отец города убит, принц Севир сбежал…

– Похищен, – с нажимом поправила Элезарет. Джарт коснулся своих губ пальцами, извинившись.

– Принц Севир похищен, а Сирор болен неизвестным недугом. У них есть только вы и… надежда, – Джарт коснулся живота Элезарет, заставив её судорожно вздохнуть.

– Начнётся бунт, меня обезглавят, а вас вышвырнут из третьей ветви, – отрезала Элезарет. Она тут же пожалела, что сказала это вслух. Никто не должен знать, с каким трудом она контролировала чувства. Беременность делала её как никогда уязвимой.

– Мы этого не допустим. Я этого не допущу. – Джарт смахнул слезинку со щеки рейны. – Люди любят тебя. За столь короткое время правления ты сделала для них больше, чем Стефан – за все прошедшие годы. А сегодня ты подаришь им справедливость, которую они жаждут. И мы ещё на один шаг приблизимся к нашей цели.

Элезарет послушно кивнула и даже положила голову на грудь отрицателя. Джарт с нежностью обнял рейну.

Конечно, она была нужна им: с даром, что мог выявлять предателей и подчинять несогласных, носящая во чреве будущего принца ветви и лояльная к их идеям.

И всё-таки кое в чём Джарт оказался прав. Цели у них пока были общими.

Элезарет отстранилась от мужчины и первой взошла по лестнице. Стоило рейне появиться, как на площади стало тихо. Собравшись с духом, Элезарет начала говорить. Заученные слова сорвались с губ быстро и бездумно. Она смотрела в одну точку, и, заставь её кто-нибудь под страхом смерти описать, что происходило вокруг, Элезарет бы не смогла. Лишь когда прозвучало самое страшное, рейна очнулась и в голосе её прозвучала паника.

– Отец города Стефан убит. Коварно отравлен! И кем? Человеком, которого уважал и боготворил не только он, но и все люди в мире. Бесценным! Мы доверили ему судьбу принца, впустили в наш дом, а ответным даром нам стали подлость, обман и смерть.

На слове «смерть» палач вывел заключённого – выволок за руки, потому что ни стоять, ни уж тем более идти на тех огрызках, что остались у бесценного вместо ног, было нельзя.

Толпа зашепталась. В убийцу Стефана не летели плевки и камни. Плохо.

– Бесценным платят за то, чтобы они открывали шкатулки. На востоке им платят, чтобы заново наречь преступников, у которых отняли имена! Платят пираты – за сведения о ценных дарах. Теперь же им платят за их похищения. Дар Стефана украден! Как до этого был украден дар принца Севира бесценной Ликой Пейран! И богиня покарала воровку! Двуликая отвернулась от бесценных! Она не откликнулась на зов убийцы моего мужа и не пришла в храм на суд! Я не назову вам имени бесценного, поскольку он этого недостоин! Никто из них! И бесценные больше не будут вершить судьбы! Они отняли у вас отца города, похитили вашего принца! И сегодня этот убийца, вор и лжец будет казнён как безымянный варвар!

Бесценного привязали к столбу – плотно, чтобы он прикасался к нему и лицом, и животом. Палач заставил пленника обхватить столб руками и связал их. Бесценный замычал от боли – ему предварительно вырвали язык, чтобы он перед смертью не вздумал отнять у кого-нибудь имя. Закончив, палач посмотрел на рейну в ожидании указаний.

Существовало несколько видов этой казни: быстрая, когда преступник терял сознание от дыма и задыхался; медленная, когда он заживо поджаривался на раскалённом столбе. Можно выбрать путь милосердия, подвесив мешочек с взрывчатым порошком на шею несчастного, дабы избавить его от страданий.

«Если смерть окажется слишком мучительной, люди не забудут этого. Если же я проявлю милость, то это посчитают слабостью. Помоги мне, Дву…»

Элезарет вздрогнула от ужаса. Низ живота заныл, спина взмокла от пота.

Двуликая.

Если рейна отдаст приказ убить бесценного, то что сделает с ней богиня?

– Элезарет, люди ждут, – шепнул Джарт.

Да, они ждут, что рейна казнит убийцу мужа, казнит причастного к похищению её сына – принца третьей ветви. Как жена и мать может поступить милосердно в этой ситуации? Только если она точно знает, что бесценный невиновен. Если у народа появится хоть малейшее сомнение, власть рейны Элезарет продержится недолго.

Она подняла руку и сделала указательным пальцем несколько круговых движений, будто вызывала маленький ураган. Палач кивнул и начал раздувать меха, чтобы пламя получилось жарким и взметнулось как можно выше.

– Это слишком быстро, тебе не кажется? – спросил Джарт. Он продолжил улыбаться, хотя глаза сузились от недовольства. Он предвкушал долгую, мучительную экзекуцию.

– Достаточно, – отрезала Элезарет.

Бесценный пытался вырваться. Будь у него возможность, он бы с радостью отгрыз себе руки и ноги, лишь бы оторваться от железного столба. Элезарет не видела его лица, и это немного радовало.

Вдруг на помост вышла группа отрицателей. Джарт ещё раз улыбнулся рейне и присоединился к ним. Они выстроились в линию, и их длинные тени вытянулись по доскам и закрыли Элезарет, будто перед ней выросла стена. Она успела заметить, как другие фигуры в белых плащах несли к костру какие-то серые свёртки, стянутые верёвками. Сначала она подумала, что это какое-то подношение или просто дополнительные поленья, но свёртки явно были слишком велики. И только когда пламя зашипело и стало черным, а в воздухе ещё сильнее запахло горелым мясом, рейна поняла, что отрицатели молились Двуликой, наблюдая за тем, как в огне сгорали тела послушниц и хранителей.

Ребёнок внутри шевельнулся, как будто испуганно. Элезарет, не в силах больше терпеть страх, сжала кольцо с чёрной жемчужиной – и внезапно ушла мыслями в спасительную пустоту тёмного дара.

Балла скрывалась от кары отрицателей дольше всех. Лабиринты храма она знала получше молитв, ведь его перестраивали, когда она была ещё девочкой и с другими послушницами лазила по всем закуткам. Она надёжно хранила в памяти потайные двери, ходы и подземные тоннели, но с каждым днём шансы на побег таяли. Надо было бежать при первой возможности, в обитель священной веры – в четвёртую ветвь. Зря Балла не послушала Софур: уж эта лиса заранее почуяла неладное. Да только Балла надеялась, что Стефан не допустит произвола. Теперь отец города был мёртв, а на его земле правили богохульники и душегубы. Сначала тайно, затем в открытую они заманивали служителей храма в свои ряды. Будь Балла моложе, она бы могла изобразить повиновение, но в старости каждая мысль отражалась в морщинах на лице, а душа противилась одному виду белых капюшонов. Из уважаемой старшей послушницы она превратилась в крысу, мечущуюся в грязных коридорах. Три недели ей удавалось скрываться, без сна и отдыха. Но постепенно тишина подземелий сменилась эхом шагов и разговоров, а на развилках замелькали отблески факелов. Когда припасы закончились, Балла осознала, что её время вышло.

От неё ничего не останется. Балла была всё равно что безымянной: оставь она шкатулку в мире, та исчезла бы сразу после смерти своей хозяйки, и вряд ли кто запомнил бы старую послушницу. Это печалило Баллу больше всего – то, что её имя забудут.

Быть может, это наказание богини за то, что Балла вы́резала страницы из Слова? Быть может, не стоило злиться на маленькую бесценную девочку? Но Балла же потом привела к ней мать! Разве это не искупление…

Янтарная флейта вдруг стала очень тяжёлой в кармане платья. Балла сжала чужой дар сухой ладонью. Всё это наказание. За гордыню, за жадность, за обиду. Конечно, она прогневала Двуликую одним только недовольным взглядом на маленький бесполезный дар. Яблоко!

– Надо было посадить все семена! Разросся бы сад – хоть что-то, – пробормотала Балла. Кругом она оказалась неправа: не так использовала дар, плохо поступила с бесценной, непростительно обошлась с её матерью. Но кое-что она ещё могла попробовать исправить.

Балла прокралась мимо песенной к священному дубу. Когда она взобралась по извилистым, переплетённым корням к нижним веткам, позади послышался окрик. Её заметили! Балла хотела спрятать флейту в кроне, надеясь, что у неё получится залезть так высоко, но старое тело было неповоротливым и медленным. Сил хватило, чтобы просунуть флейту между узловатых тонких веток.

Когда Баллу схватили и потащили вниз, она бросила под ноги оставшиеся семена своего дара, чтобы они не сгорели в огне.

Когда на площади зазвучала молитва отрицателей, лёгкий ветерок пошевелил ветви старого дуба, и из флейты вылетела одна-единственная едва слышимая нота.

В этот же момент на дубе распустились первые листья.

Интерлюдия. Четвёртая ветвь

Воздух Шентара пропитался смогом. Горящие корабли, словно упавшие звёзды, освещали воды Шёлкового моря. Иногда из ниоткуда появлялись тучи, и горизонт застилал дождь. Значит, принцесса Хасандра в очередной раз использовала дар, чтобы потушить бушующее пламя. Новые взрывы раздавались будто далёкий гром. Флот пятой ветви закрывал вход в залив Шентара, но в последний бой вступать не спешил. По слухам, Эрон и Доран придумали, как разделить и разбить варваров. И сейчас шла подготовка к наступлению.

Софур накинула неудобный капюшон и пошла в песенную. Остатки хранителей и послушников уже который день собирались вечерами и молили Двуликую защитить от напасти, поразить варваров, утопить, сжечь, что-то там ещё – Софур никак не могла запомнить бесконечную вереницу слов. Смысла в них она не видела. Не сегодня, так завтра эти обряды могли прекратить или придумать новые. И пусть отрицатели не прошлись по Шентару, как вырезали неверных в Илассете, но белые одежды они носить не стеснялись. Принц Адлар, судя по всему, особо не сопротивлялся идее отречься от бесценных. За стенами столицы расположилась половина армии пятой ветви, а отрицатели привезли с собой не только угрозы, но и железное золото. Софур казалось, что храм Двуликой обзавёлся ещё и дарами, но это была лишь догадка.

Что ж, нельзя сказать, что её побег вышел напрасным. В Илассете её ждали, скорее всего, унизительная работа, голод и насилие, а здесь Софур продолжала нести службу богине, только теперь одежды носила не серые, а белые. Вот и вся разница.

Софур знала, как себя вести, что и кому говорить, а в мысли ей никто залезть не мог. Она знала, что можно просить у богини, а чего не стоит. Всё же ритуалы, молитвы и обряды придумали люди. Какая разница, какие из них соблюдать? А бесценные были из той же плоти и крови, они точно так же лгали, наверняка и убивали и уж точно не являлись ни святыми, ни детьми богини, иначе как бы она допустила такое обращение? Они умели открывать шкатулки, что, разумеется, потрясало и вызывало чувство благоговения и зависти, но почему-то никто не поклонялся, например, ювелирам по железному золоту, акробатам и ныряльщикам за жемчугом, хотя те тоже делали то, чего большинство наречённых не умели. Ещё одно искусство, ещё один талант; может, все эти таланты божественного происхождения, откуда людям знать?

Вот прочитать бы Истинное Слово, Первое Слово, написанное богиней! Тогда можно было бы говорить о правде.

Софур заняла место в песенной, встала на колени. Тут находилось человек пятьдесят: в таком хоре голосов никто и не заметит, что одного не хватает. Главное, не заснуть.

Началась молитва – заунывная, скучная и бессмысленная. Чёрные стены храма блестели, словно стеклянные, а по золотым жилам будто бежала золотая кровь. Софур от нечего делать считала короткие всполохи света.

«Один. Два. Три.

Четыре.

Да, пусть закончится война и варвары сгинут в пучине бездонной, да-да.

Пять.

И всякий, кто осквернит имя Двуликой, будет проклят вовеки – это что-то новенькое.

Шесть.

Как убраться из Шентара? Не очень хочется быть так близко к боевым действиям. Если варвары высадятся на берегу четвёртой ветви, останется только надеяться, что смерть будет быстрой. Раздобыть бы яд, да где его взять в священном городе? Сейчас опасно искать подобные вещи: решат ещё, что отрицателей потравить захотела. Раньше хоть на пристани можно было найти нужного человека и купить что хочешь. Все разбежались, крысы трусливые.

Это сколько уже? Семь?

Не хватало ещё, чтобы отправили отпевать утопленников, фу. С другой стороны, на берег могло вынести что-то полезное. Не одни же военные корабли топят, торговые наверняка тоже. Камешек какой драгоценный, колечко, а свезёт, так и что поценнее выкинет. Рискнуть или нет?

Во… восемь? Где восемь?»

Софур заморгала. Золотая жилка застыла и потускнела. Софур потрогала жилку ногтем и ощутила жуткий холод. Сломалась она, что ли?

Софур оглядела стены храма:

«Быть такого не может, чтобы свет Двуликой угас. А нет, вон, светятся, бьются. Показалось. Задремала, наверно. Надеюсь, что не храпела! Ох, лишь бы никто не заметил».

Интерлюдия. Пятая ветвь

Моря всегда были опасными. Романтические представления о бескрайних просторах, скором богатстве и новых землях размазывались по палубе потом, соплями и рвотой. А в такие неспокойные времена – ещё и кровью.

Капитан Сарос вёл корабль к дому. Война – это всегда кровь. Кровь и дерьмо. Торговцы, кроме тех, что сотрудничали с армией Ародана, собрали вещички и ретировались. Господа закрылись на своих островках или бежали вглубь континента. В море теперь было не встретить и паршивой шхуны. Никто не рисковал даже рыбачить, боясь привлечь внимание варваров. «Плывите мимо, тут никого нет», – говорили пустые берега. И даже не причалишь: знай обольют маслом в ночи и подожгут. Нет, надёжнее рабовладельческого острова места не было. Все подтягивались сейчас туда, чтобы перевести дух, залатать корабли и дать команде отдохнуть, напиться да девок потискать. После увиденного побоища в Шёлковом море на матросах лица не было. Все таращились в темноту до слепоты, боясь увидеть в тумане очертания варварской ладьи или корабля-призрака с выпотрошенными трюмами. Мальчишка в вороньем гнезде чуть не лишился ума, когда над палубой пролетела Птица. Сарос называл её Птицей, чтобы не накликать беду. Команда же называла тварь Крушителем, Морским Душегубом, Бестией – да как только не называла, всё одно: она налетала на корабль, сжимала в когтях, поднимала до облаков и сбрасывала вниз подобно тому, как хищные птицы разбивают черепа убитых зверьков. Тёмный дар, не иначе. Откуда он появился у варваров, почему их слушался?

Остров ей было не поднять и не найти. Попробует налететь – наколется сразу на сто шипов. А может, этот слабак Доран уже использует свой Рог, когда тварь будет высоко, чтобы она разбилась о воду и утонула? В любом случае быть поблизости Саросу не хотелось. У него в трюме находился опасный груз. Если бы отрицатели поймали их в гавани пятой ветви, то сожгли бы заживо всю команду.

Когда глава острова прознал о том, что бесценных собираются истребить, в считаные недели капитаны вроде Сароса провернули сложное и опасное дельце: собрали сколько смогли бесценных и увезли с земель принцев. Некоторые искали моряков сами, других оповещали союзники, коих осталось немного. О судьбе проигнорировавших предложение теперь оставалось только догадываться. Сарос смог забрать девятерых, ещё троих убили на пути к кораблю. Последнего – прямо в порту: Сарос собственными глазами видел, как человек прыгнул в воду в безумной надежде догнать уплывающий корабль и как его тело прошило сразу несколько стрел. Вот где настоящее варварство: предать благословенных Двуликой людей ради помощи в борьбе с нашествием варваров, ради призрачной надежды понять, что происходило с дарами и шкатулками. Откуда отрицателям-то было знать, куда деваются дары?

«Безумцы захватывают мир, а сильнейшие правители им в этом помогают. Надо отдать должное Хасандре, которая плевать хотела на их уловки. Быть может, поэтому её флот и сожгли».

– Люди за бортом! Капитан! – прокричал воронёнок, ткнув пальцем влево. Но Сарос и сам уже увидел разгромленный корабль, останки которого покачивались на волнах с розовой пеной, и горстку выживших на спасательной шлюпке.

«Ишь ты, даже факел зажечь умудрились».

Но не это смутило капитана.

Сарос нахмурился:

«Чтобы варвары оставили кого-то в живых? Странно».

Выжившие махали руками и вопили. Кто-то достал флаг пятой ветви и тряс им, будто мог приманить корабль.

– Они думают, что мы «свои», – сказал Саросу помощник. Капитан кивнул и осклабился.

– Сначала выясним, что с ними случилось, а потом… Сам понимаешь.

Помощник кивнул.

– На помощь! Помогите нам!

– Чего разорались, олухи?! – рявкнул на них Сарос, облокотившись на поручень. – Мало вас потрепало, хотите, чтобы на ваши вопли ещё варвары приплыли?

– Нас Морская Бестия потрепала, капитан! – загалдели мужчины. В темноте они явно не могли разглядеть деталей корабля, а несколько зажжённых фонарей освещали лишь Сароса да основания мачт. – Накинулась на корабль! А мы ткань везли, припасы! Мы ринулись за борт, а она корабль схватила, поднатужилась, да не осилила, вытащить из воды не смогла, тогда когтями, значит, разворотила судно…

«Так вот куда Птичка полетела. Не повезло ребятам».

– Торговцы, значит? – улыбнулся Сарос.

– Ага, ну, кроме этой, – один из мужиков пнул что-то на дне шлюпки. Сарос прищурился и увидел, что там лежала девушка. – Тоже груз. Возьмёте в счёт спасения, может, а? Вы же не… не от пятой ветви, так?

В последнем вопросе не было ни толики надежды. Мужики уже смекнули, что спасать их не собираются, а корабль отнюдь не военный.

– Что с неё проку?

– Так это ж… бесценная, – пояснил мужик, как будто это было само собой разумеющимся. – Мы везли её принцу Дорану. Но отдадим вам, если не тронете.

Сарос задумчиво хмыкнул. В шлюпке не было вёсел и запасов воды. Только четверо мужиков, которым не повезло. До берега они не доплывут: течение снесёт их на юг, а там до ближайшей земли неделя ходу.

«Пристрелить бы их», – подумал Сарос, но решил, что в воде и так уже порядочно крови.

– Заберите девчонку, – буркнул он.

– А с этими что? – вскинул брови помощник.

– Море с ними разберётся.

Девчонку втащили на борт. Ей было лет двадцать, на лице розовели шрамы – видать, попадала не в одну передрягу. На руках и ногах – дорогие браслеты, а на левом плече виднелась татуировка. Такие ставили бесценным на островах. Тоже не доказательство. Но проверить её способности шанс ещё будет. На шее у девочки висел компас. Сарос присвистнул – какой дар! Если окажется полезным в море, то можно будет возить бесценную с собой…

Когда корабль Сароса скрылся в ночи, люди на шлюпке потушили факел и погребли по течению, где мужчин подобрал военный корабль.

– Ну как, парни? – спросил их капитан. За его спиной стоял отрицатель.

– Заглотнул крючок по самые гланды.

– Превосходно, – сказал мужчина в белых одеждах и достал из кармана компас – точную копию того, что взял Сарос.

Стрелка чётко указывала в направлении уплывающего рабовладельческого судна. На корабле пятой ветви зажглись фонари. Спустя мгновение в ночи вспыхнули ещё две сотни огней.

Интерлюдия. Шестая ветвь

Старая усадьба казалась разрушенной: с выбитыми окнами и сломанными дверями, обвалившейся крышей и дырами в стенах, заросших плющом. Дикий, колючий сад высох, окружив дом непроходимым лабиринтом. Стоило задеть хоть одну ветвь, как хруст и треск отдавались оглушительным эхом. Если же шёл дождь, то вся территория превращалась в вязкое болото, как произошло и сейчас.

Ренфел поглядывал назад, проверяя, чтобы принц следовал шаг в шаг. Под водой, помимо колючек, скрывались и ловушки. Если бы Ренфел нашёл Севира раньше, то выбрал бы другое убежище. Но ни одно «звено» не отзывалось, и Ренфел понятия не имел, у кого из друзей в Коллегии теперь безопасно. Это же убежище создали на случай войны. Впрочем, чем не война, когда секта безумцев захватила власть и объявила охоту на принца Ародана? Погоня не прекращалась с тех пор, как Ренфел спас мальчика у границы шестой ветви, и последние трое суток они не спали и не останавливались. Севир больше не задавал вопросов, которые поначалу сыпались из него, как из прохудившегося мешка. Как Ренфел его нашёл, почему помогает, куда они направляются… Повезло ещё, что принц не строил иллюзий насчёт отрицателей и своей участи в том случае, если он к ним попадёт. Ренфел опасался, что мальчик от страха и отчаяния доверится им и захочет вернуться домой, но Севир был не так глуп.

Единственное, чего он не спросил, а это, на взгляд Ренфела, было главным, – можно ли ему доверять. Но ответ пришёл сам собой: Севир не стал спрашивать, потому что попросту не поверил бы словам. Вместо этого он обратился к шкатулке. На первом же привале он достал её и лишь робко попросил Ренфела выбить шкатулку из рук, если Севир вдруг куда-то соберётся пойти. Просьба показалась странной, но стоило мальчику начать перебирать детали, как взгляд его затуманился, и стало понятно, что парень погрузился в какие-то мысли так глубоко, что уже не видел ничего вокруг. Когда Севир вышел из транса, сначала долго смотрел перед собой, а после наконец сказал:

– Я пойду с вами. Иначе мне конец.

Ренфел догадывался, как работает куб, но пока не представилось возможности расспросить принца подробнее. Преследователи шли за ними по пятам. Как только удалось преодолеть самый опасный участок пути и выйти к непроходимым лесам шестой ветви, лошадей пришлось оставить в ближайшей деревне. Принц расстроился, что дальше придётся идти пешком, но уже через несколько часов он признал, что лошади их бы только задержали.

Конечно, Ренфела и Севира давно поймали бы, если бы не Вьюга, которая чуяла ищеек задолго до того, как раздавался лай собак. Пусть Ренфел и неплохо знал эти леса, но с валящимся от усталости подростком было далеко не уйти. В прежние времена Ренфел мог бросить всё и за считаные часы скрыться от любой слежки верхом на Вьюге. Но сейчас понимал: если придётся совсем туго, он готов задержать преследователей, зная, что Вьюга отвезёт мальчика куда нужно. Но пока им с Севиром везло.

Тропа вывела их к потайному ходу. Ренфел обернулся и удостоверился, что следов за собой они не оставили. Севир запалил факел и вопросительно посмотрел на Ренфела.

– Где она?

– Вьюга сделала ложный след, а теперь возвращается по воздуху.

– Она и летать умеет? – удивился Севир.

– Нет, – покачал головой Ренфел, вглядевшись в тёмные кроны, – но отлично планирует. Как белка-летяга. С ветки на ветку.

– Вы, должно быть, шутите? – устало отозвался Севир, а сам по-детски устремил взгляд вверх.

– Шучу, – кивнул Ренфел, с облегчением заметив белое пятно среди деревьев, – она просто отлично прыгает.

Вьюга приземлилась перед ним, обдав брызгами. Её бока тяжело и часто вздымались, из пасти шёл пар. Перья намокли и опустились до земли. Вьюга легонько коснулась бока хозяина и потрусила по тоннелю.

Это убежище давно пустовало. С потолка спускалась тонкая паутина, а следы членов Коллегии, последними побывавших здесь, с трудом угадывались. Отпечатки пальцев едва виднелись в пыли на полках с книгами и крышке сундука с припасами. Давно запёкшаяся и почерневшая от времени кровь на сером кресле давала понять, что кто-то восстанавливался здесь после ранения. Два лежака были сдвинуты вместе, их накрывало общее одеяло, а рядом, на расстоянии вытянутой руки, стоял открытым небольшой ларь с примятой подушкой и детской игрушкой внутри. У Ренфела сжалось сердце: он мог только надеяться, что прятавшаяся здесь семья выжила и, какая бы опасность её ни преследовала, всё было уже позади.

Вьюга стащила зубами одеяло, покрутилась и с усталым ворчанием легла на ковёр. Ренфел зажёг свечи, достал из сундука меховые накидки, две из которых отдал принцу. Севир укутался с головой, уселся на лежанку и поджал ноги.

– Они от меня не отстанут, так ведь? За то, что я сделал? – тихо спросил он.

Ренфел покачал головой.

– Вас ищут не из-за убийства Стефана. Это только предлог, – Ренфел вздохнул. Он надеялся поспать перед этим разговором.

Севир опустил взгляд и дрожащим голосом произнёс:

– Я даже не помню, как сделал это.

Он замолчал. Ренфел не стал давить. Он выждал немного и решил проверить хладник. Сомнительно, что последние гости пополнили запасы, но, к удивлению Ренфела, в погребе нашлись и репа, и несколько банок с соленьями, четвертинка головки сыра и охотничье копчёное мясо. Здесь же были лечебные травы и листья брусники.

– Мы можем отдохнуть здесь какое-то время, мой принц.

– Не называйте меня так, лорд Ренфел. Я уже не принц третьей ветви.

– Как пожелаете. Однако титул у вас ещё не отняли. На данный момент вы похищенный принц Севир.

– Похищенный? Кем?

– Видимо, мной, – хмыкнул Ренфел, усевшись рядом. – Да будет вам известно: убийцей Стефана объявлен бесценный, гостивший у вас в замке. Отрицатели даже имя его не называют вслух, ибо оно, по их мнению, оскверняет память об отце города. А юного принца третьей ветви похитили сообщники бесценного.

– Но… в Хелсете отрицатели зачитали приметы убийцы, и они полностью совпали с моими!

– Вас хотели спугнуть, заставить показаться. Что у них и получилось. Им нужна шкатулка, поэтому вас бы не убили. Наверняка мы о чём-то не знаем. Возможно, если расскажете мне больше…

– Хорошо, – перебил его Севир, – но ответьте на вопрос. Вы действительно познаватель?

– Да.

– Не похожи. Но, я думаю, отрицателям не нравится, чем занимается ваша братия. У познавателей небось тоже какое-то звучное название есть, вроде Всевидящих или Спасителей.

– Коллегия познавателей существует с тех пор, как Двуликая подарила первую шкатулку наречённому. А до отрицателей были и союзы, и общества, и секты, и целые течения среди как наречённых, так и безымянных. Всегда находились те, кто называл бесценных колдунами и завидовал дарам других, кто отстаивал права безымянных, кто верил в иных богов. Но всегда была Двуликая, существовали шкатулки и дары в них. Пока ваша не оказалась пустой.

Севир плотнее закутался в меха и неуверенно сказал:

– Я думал, что шкатулка и есть мой дар.

– Сожалею, Севир. Наречённый может не знать, как использовать дар, но он всегда точно знает, что это и есть дар.

– Да что вы понимаете?! Эта шкатулка может такое, что вам и не снилось! – огрызнулся Севир, вскочив.

– Она показывает вам ближайшие события и их вероятности?

– Откуда вы знаете? – Севир отступил от Ренфела, моментально растеряв весь пыл.

– Я знаю, потому что долгие годы познаватели седьмой ветви работали с даром, частью которого была эта шкатулка. Этот дар мы называем Оракулом. И он перестал действовать за день до того, как вам дали имя.

Севир открыл рот, но вместо вопроса из него вырвался смешок. Принц с силой провёл руками по щекам, поглядев куда-то в сторону, и всё-таки уточнил:

– Как это связано со мной? То есть вы хотите сказать… Но… нет, постойте! Разве одна и та же шкатулка может появиться в мире дважды?

Ренфел вскинул брови и внимательно посмотрел на Севира.

– Или может? – Принц уселся обратно на лежанку.

– Нам известно по меньшей мере о ста пятидесяти шкатулках, которые приходили в мир дважды, и о семи случаях, когда это происходило трижды.

– А дары? Дары возвращались?

– Один задокументированный случай. Вы о нём наверняка знаете. Легендарный дар, доставшийся нищему.

– Камень Жизни? – глаза Севира смешно округлились.

– Да, – просто ответил Ренфел, прислонившись к стене и тут же вздрогнув от холода: камень за спиной был ледяным. – Вторым владельцем камня оказалась принцесса четвёртой ветви. Когда ей рассказали, что это за дар, она закрыла шкатулку и потребовала забрать её имя.

– Я слышал эту историю. Она так и умерла безымянной. Почему отец не дал ей другое?

– Именователь может лишь раз наречь одного и того же человека.

Севир смущённо прикусил губу

– Ну а мать? Пересекли бы Шёлковое море – и всё, – попытался выйти из ситуации Севир, но Ренфел и тут огорошил принца.

– Ей пришла бы та же самая шкатулка с тем же даром. Они закрепляются за человеком, а не за именем. Будь по-другому, люди нанимали бы бесценных, чтобы те давали имена, открывали шкатулки, забирали дары, потом отнимали бы имена. И так – по кругу.

– Отец собрал бы целую сокровищницу даров.

– И неизвестно, к каким последствиям это могло привести. Но Двуликая всё продумала. В общем, Камень Жизни познаватели потеряли. И неизвестно, вернётся ли он когда-нибудь снова.

Севир кивнул. Он посидел немного и, пугливо глянув на Ренфела, достал шкатулку.

– Получается, что мне досталась шкатулка человека, которого забыли незадолго до моих именин? Разве бывают такие совпадения?

– Я не думаю, что это совпадение, – сказал Ренфел, но развивать мысль не стал.

Юный принц пока не был готов узнать всё. Как объяснить ему сейчас, что познаватели не только изучали шкатулки и дары, но ещё и отслеживали их влияние на все события в мире, даже на самые незначительные? Как научить его видеть небо, разрушенное поломанными судьбами людей?

А когда он увидит тьму в глазах варваров и свет бесценных, что станет с сознанием мальчика, выдержит ли оно? Торопиться не стоило. Ренфел точно знал: пройдёт время, и Севир станет лучшим среди познавателей. Раз мальчик смог обуздать силу шкатулки и остаться в своём уме, то вдруг он сможет и управлять Оракулом?

Если они до него доберутся, конечно.

– Вы знаете, шкатулка не только показывает будущее, – вдруг сказал Севир, повертев куб в руках.

– А что ещё?

– Это сложно объяснить. Я ведь сначала представлял… ну, всякое представлял. Придумывал истории. И со временем я понял, что многие из них могли случиться, но не случились. Поначалу было сложно: я путал своё воображение и видения из шкатулки. Я как будто вижу множество отражений одного и того же и выбираю то, что нравится больше. Это и есть ваши эти вероятности? Но иногда, очень редко, вижу, как бы сказать… вглубь. И там – совершенно другие события, которых вообще не могло быть, но они одновременно могли произойти… где-то ещё. Понимаете?

– Не совсем, – честно признался Ренфел.

– Я… как-то раз я представил, что… делаю брату больно.

По тому, как Севир отвёл взгляд, Ренфел догадался, что мальчик представлял кое-что похуже, но не стал его перебивать.

– И я осознавал, что этого не было, да и не могло произойти, но чувствовал, будто где-то это произошло. Словно я подсмотрел. А когда я сделал так в последний раз…

Повисла тишина.

– Вы представили, как убиваете отца?

Севир вспыхнул и схватился за голову. Он заплакал, уже не в силах сдержать эмоций.

– Я злился на него! За то, что он бил меня, за то, как обращался с матерью! Но я не хотел взаправду его убивать. Я потерял контроль, всё смешалось: вероятности и фантазии стали одним целым, а когда я очнулся, то стоял у его покоев. Я зашёл внутрь. И он был мёртв! Ему перерезали горло… Я перерезал ему горло! Представлял это или видел это, не знаю! Я…

– Вы были в крови?

– Что?

Ренфел мягко взял принца за плечи.

– На вас была кровь? Можете вспомнить?

Севир поднял голову. Взгляд его стал потерянным. Он шмыгнул носом и выдавил:

– Нет… кажется, нет. Нет, не было.

– А у тела крови было много?

Севир отклонился, и Ренфелу пришлось убрать руки. Кажется, принц начал понимать.

– Нет. Совсем немного. То есть… я не подумал об этом.

– Когда человеку перерезают горло, то кровь брызжет во все стороны. Довольно сложно остаться с чистыми руками. Даже если получится, то крови будет много. Очень много. Вы очнулись не в покоях, а перед ними? Так?

– Да, так, – Севир шевелил губами, будто проговаривая что-то. – И… о, как это глупо. Я не смог подойти. Я даже раны не видел! Какой же болван! Так испугался, что даже не посмотрел! Это что же получается: это был не я? Я не убивал его? Но тогда кто же?

– Опишите мне тело. Всё, что вспомните.

Севир начал сбивчиво объяснять, но уже после описания лица и позы погибшего Ренфел пришёл к выводу, что Стефана отравили. Существовало великое множество ядов, от которых разрывалось сердце.

Вьюга шевельнула ушами и встревоженно заскулила.

– Что такое, девочка? – Ренфел тут же взялся за оружие. – Погоня? Нас нашли?

Вьюга привстала и положила голову хозяину на колени. Она смотрела ему в глаза, пристально, будто пытаясь сказать что-то. Напомнить.

«Вспомни».

Ренфел провёл пальцами по губам, и на мгновение в сознании шевельнулось слабое воспоминание. Холодное, пугающее прикосновение и властный голос. Стоило сосредоточиться на нём, как голова разразилась такой болью, что Ренфел с трудом сдержал стон.

Севир даже не заметил этой короткой сцены: мальчик напрягся и вслушался в тишину.

– Всё в порядке, – поспешил успокоить его Ренфел, переведя дух. – Вьюга просто тревожится. Как бы то ни было, я очень сомневаюсь, что вы причастны к смерти своего отца. Учитывая, на кого свалили вину, я подозреваю, что это дело рук отрицателей. Но не могу ничего утверждать.

– И всё-таки, мне кажется, это моя вина. Если бы я не пожелал ему смерти, я смог бы увидеть будущее… предотвратить…

– Я понимаю, что? вы чувствуете.

– Откуда вам знать? – огрызнулся Севир, сморгнув слёзы.

– Я чуть не убил своего отца, – пожав плечами, признался Ренфел. Принц вскинул голову и посмотрел с удивлением. – Я не знал, на что Вьюга способна. И так вышло, что я покалечил его. Не вините себя. Вам досталась шкатулка, в секрете которой сложно разобраться одному.

Севир кивнул и перехватил шкатулку поудобнее.

– Я могу посмотреть, как пройдёт ночь. И многое могу посмотреть, чтобы наш путь был безопаснее.

– Это будет весьма полезно, учитывая, в какой мы ситуации.

Севир кивнул и начал медленно, а затем всё быстрее и быстрее крутить грани шкатулки. Ренфел и Вьюга наблюдали за этими ловкими движениями. Ренфел окончательно убедился: из мальчика выйдет прекрасный толкователь Оракула.

– Эта ночь пройдёт спокойно, – не своим голосом начал Севир. – Но потом… потом с нами не будет Вьюги. Я не вижу её. Или… Вьюга выдаёт нас. Много вероятностей. Очень много событий. Мы… Мы поспешно уходим. Мы движемся… странно, мы движемся на север. Сложно… много событий. Я раньше видел другое. Но старый сценарий совершенно не липнет, не могу его привязать. Что это значит?

Ренфел почесал Вьюгу за ухом и вздохнул.

– Это значит, что пора мне воспользоваться своим даром.

Севир наблюдал с неподдельным интересом. Перья Вьюги встопорщились, а шерсть на загривке встала дыбом. И глаза словно стали ярче. Севиру даже показалось, что они светятся.

А потом Ренфел начал говорить.

– Не бойтесь, это я. Сожалею, но у меня нет другого выхода. Да, я понимаю. Эффект пройдёт через несколько месяцев. Да, мальчик со мной. Где вы находитесь? Почему? Проклятье! Да, куб с нами. Недели две. Помощь не помешала бы. Да, я понимаю. Нет, забрать шкатулку нельзя. Рано или поздно он призовёт её обратно, вы же понимаете. Давно? Да, Севир справится, он сможет его заменить. Разобрали? Где их видели в последний раз? Как Алетар допустил это? Я понял. Скажите, я могу после вернуться к поискам? Сейчас спрошу. Севир, где Лика Пейран?

Севир задохнулся от нахлынувших на него чувств. Такого вопроса он не ожидал.

– Севир, быстрее, тяжело поддерживать связь. На лишние слова нет времени.

– Эль-Тун. Её увезли в эль-Тун.

На секунду он подумал, что Ренфел может ударить – настолько сильно изменилось его лицо. Но лорд не стал прерывать разговор и лишь озвучил город.

– Вы этого не знаете! Я, стойте, нет! Проклятье!

Ренфел отпрянул от Вьюги. Зажав переносицу, он опустил голову. На пол капнуло красным. Вьюга запрыгнула на лежанку и приникла к хозяину всем телом.

– Они разобрали Оракул и решили отвезти его к Виктару. Отрицатели пытаются проникнуть в седьмую ветвь, но пока Алетару удаётся их сдерживать.

– Значит, отправляемся на север, как я и сказал, – повторил Севир.

– Эль-Тун. Как ты мог отправить бесценную в эль-Тун?

Севир сжался и не ответил.

– Познаватели считают, что она давно мертва, – сухо сказал Ренфел, открыв глаза. – Что ж, твоё видение показало правду. Вьюга нас выдаст?

– Да. – Севир задумчиво поднял выпавшее из гривы Вьюги белое перо. – Вот.

– Многие птицы сейчас линяют, так что вряд ли кто-то обратит внимание на грязное перо, – возразил Ренфел.

– Это вопрос времени. Вы ведь понимаете, что она слишком заметна. Возможно, стоит спрятать её обратно в шкатулку?

Вьюга вскочила и отпрыгнула от Ренфела. Севир от испуга вжался в стену, пожалев, что не может просочиться сквозь неё.

Разъярённый зверь растерял всю красоту и волшебность, оскалил зубы и вздыбил шерсть. Вьюга выпустила когти, а перья на её спине заострились и вытянулись, будто кинжалы.

Ренфел опустился перед зверем на колени.

– Вьюга, пожалуйста, ш-ш-ш, никто не заставит тебя забираться туда снова. Успокойся, мальчик не знает, что говорит. Ну, тише, тише.

Вьюга опустилась на пол и подползла к хозяину на животе. Она ещё скалилась и скулила, но бросаться вроде больше не собиралась.

Ренфел погладил её по голове и, не взглянув на Севира, объяснил:

– Мы не знаем, куда отправляется шкатулка, когда мы отзываем её. Когда я получил Вьюгу, она была щенком и первые месяцы постоянно скулила и выла, как будто от боли. При виде шкатулки она впадала в бешенство. Что бы там ни происходило, больше она туда не отправится. К тому же, если вдруг со мной что-нибудь случится, возможно, что она останется в шкатулке навсегда.

– Х-хорошо, кхм, никаких шкатулок, понял, – пробормотал Севир, на всякий случай сев подальше от Вьюги.

– Предлагаю лечь спать, принц Севир.

Когда мальчик заснул, Ренфел бесшумно подошёл к Вьюге.

Она посмотрела на него и тут же поняла, что он задумал.

Ренфел ожидал, что его снова будет рвать невидимый ураган, и вообще не был уверен, что сможет дотянуться до Лики. Впрочем, Ренфел был готов и к худшему. Мало кому удавалось выжить в том забытом богиней месте.

И вдруг он нашёл её так легко, будто она была с ним в одной комнате. Сознание Ренфела перенеслось через леса шестой ветви и оказалось под солнечным небом с облаками цвета песка. Он увидел вдалеке город и поднимающиеся столбы чёрного дыма, а прямо перед собой – ружья стражников и принца седьмой ветви, готового отдать приказ.

Ренфел не задумался ни на мгновение. Он знал, что нужно сказать.

Наутро, когда Севир проснулся, Ренфел уже собрал их поклажу.

– Просыпайтесь, мой принц. Завтрак на столе.

Севир с трудом оторвал голову от подушки. Тело ныло от боли и требовало ещё отдыха. Но Севир протёр глаза и, оглядевшись, спросил:

– А где Вьюга? Что случилось?

– Вьюга отправилась на охоту, – подмигнул Ренфел. – Быть может, принц Севир, богиня вам благоволит. И у вас ещё будет шанс загладить вину.

Интерлюдия. Седьмая ветвь

Зубы, что рваным кольцом окружали эль-Тун, остались далеко позади. Им на смену из дрожащего раскалённого воздуха показались трёхконечные клыки, покрытые вековыми наслоениями соли и песка. Грязно-коричневые исполины склонились к земле, прижались в предсмертной судороге, как лапки к брюшку насекомого. И из каждого клыка вырывался водопад ледяной воды.

Она теперь была повсюду и подгоняла путников. На рассвете место ночёвки превращалось в мелководье. Шор и Лика вздохнули с облегчением, когда наконец поднялись по крутому склону между двух клыков и выбрались из гигантской пасти. Пройдут, должно быть, месяцы, и в мир вернётся Южное море.

– Эль-Тун уже полностью затоплен? – спросила Лика, развернув горбача, чтобы посмотреть на разлитую до самого горизонта водную гладь.

– Да́. Туда ему и дорога. Столб воды видно даже отсюда, если присмотреться.

Лика приставила ко лбу ладонь, чтобы лучи рассвета не били в глаза. Вдалеке действительно различалась тонкая полоска, но если бы Лика не увидела этого вблизи, то никогда бы не поверила в бьющий в небеса поток воды.

– Если будем идти всё время на запад, то рано или поздно окажемся в седьмой ветви. Хотя, конечно, я предпочёл бы увезти тебя за Шёлковое море, – сказал Шор, немного смутившись.

– Как только узнаем, что произошло в землях рао. Я надеюсь разыскать лорда Ренфела. Вдруг получится узнать, что стало с моими родителями. Может, они тоже решили уехать. У меня на Эльре есть родня.

– Мы всё узнаем. – Шор взял руку Лики и мягко поцеловал ладонь.

Шор набрал воды про запас, наполнив все бурдюки. Если дальше не встретятся серые камни, то с водой могут возникнуть проблемы. Лика с тревогой оглядывалась. Место, откуда она хотела сбежать, теперь манило её ложной надеждой, что там безопаснее, чем впереди.

«Сколько ещё тянется эта пустыня? Есть ли там реки, есть ли поселения?»

Прошло трое суток. Днём путники старались отдыхать в крохотных палатках, которые они ставили между двух горбачей, а ночью шли, ориентируясь по звёздам. Лика благодарила богиню каждый раз, когда Шор безошибочно находил путь. Сама бы она никогда не выбралась из пустыни.

К концу третьего дня Лика проверила запасы, и её охватила паника: воды осталось слишком мало. Страх заставил сердце биться сильнее.

– Шор, надо вернуться, – затараторила Лика. – Впереди ничего нет, мы должны вернуться, нам надо…

Шор, который ещё не успел потушить костёр, поймал Лику за руки.

– Лика, нам нельзя возвращаться. Успокойся, воды у нас в достатке, посмотри, тут же уже зелень растёт. Ты видела птиц, а вчера испугалась воя хищников. Они же где-то берут воду. Я понимаю твой страх, мне тоже страшно…

– Вот видишь! Ты тоже боишься, что нам не хватит! Я не хочу умереть от жажды, не хочу!

– Я боюсь, что если вернусь, сделаю хоть полсотни шагов назад, то брошусь искать ту голубую воду.

У Лики задрожали губы. Светящийся символ со лба Шора пропал совсем недавно. Она надеялась, что, выбравшись из пасти чудовища, он избавился и от тяги к наркотику, как называл его Шор, но это были наивные надежды.

– Мне снится колодец. Во сне я пью голубую воду, и мне хочется плакать после пробуждения. Я не могу вернуться. Нельзя. Мы должны идти дальше.

– Мне так страшно, – дрожащими губами пролепетала Лика, прижавшись к Шору. Он обнял её и поцеловал в макушку.

– Мы справимся.

Костер зашипел. Шор глянул мельком на тёмное пятнышко на углевике, которое быстро снова стало жёлтым, и подумал, что, наверное, это поджарилась какая-нибудь мошка, но тут шипение раздалось ещё раз. И ещё.

Лика подняла голову, вглядевшись в тёмно-синее небо, где уже начали мерцать первые звезды, и вздрогнула.

– Мне что-то капнуло на нос, – пожаловалась она. – Ты плачешь?

– Лика… – прошептал Шор и встал. Он вытянул руку вперёд, будто хотел, чтобы на неё сел ночной мотылёк. – Это же дождь.

Она задержала дыхание, будто могла спугнуть невероятное, но спустя всего несколько мгновений пустыню заволокло мелкой моросью, которую в былые времена Лика не посчитала бы дождём. Воздух стал холодным и влажным, крошечные капельки, похожие на пух или скорее даже на пыль, закружились, завертелись. Под треск костра и недовольные, пугливые всхрапывания горбачей Шор и Лика бросились танцевать, визжать и скакать, кружиться и бегать, размахивая руками.

Он подхватил её на руки, и оба закружились, принялись кричать в небо и подставлять лица дождю.

Шор и Лика в обнимку повалились на мокрый песок и засмеялись до слёз от счастья, а потом спешно собрались, дрожа от холода, оседлали горбачей – мокрых, недовольных, внезапно дурно пахнущих и упрямых, и погнали их дальше на запад.

Если бы седьмую ветвь изображали на рисунке, то это был бы обломанный сучок, без коры и листьев. Крепкий, старый и очень острый сучок.

Единственный город владений принца Алетара был окружён стеной, выше которой считалась только статуя Двуликой в Шентаре. Так, по крайней мере, сказал Шор. Лику же впечатлило не это, а количество сторожевых башен и клубы дыма. Запах смога пропитал округу. Горбачи ступали по чёрному песку, оставляя в нём красивые светлые следы.

И нигде не было ворот.

– Как нам войти в город? – спросила Лика в надежде, что вход просто находился с другой стороны.

– Это сейчас не самое важное, – мрачно пробормотал Шор, спешившись. – Главное, подойти к нему целыми. А потом – чтобы к нам кто-то спустился и не пришлось ночевать под стеной.

– Так, подожди-подожди. Что значит «целыми»?

– Мы пришли с востока. Будет непросто доказать, что мы сбежавшие узники. Оттуда ещё никто не сбегал. Слезай, – Шор протянул руки, и Лика послушно спрыгнула с горбача.

– Зачем?

– Так в нас сложнее попасть, – на полном серьёзе сказал Шор, но, увидев испуганное лицо подруги, поспешил улыбнуться: – Шучу. Так мы кажемся безобидными.

Лика крепко вцепилась в повод.

Шаг за шагом они приближались к стене. Песок хрустел под ногами и окрашивал сандалии. Лика держала Шора за руку. Она пыталась рассмотреть, что происходило наверху, но солнце било в глаза. Внезапно в песок перед Ликой со свистом влетела стрела.

Горбачи испугались и рванули поводья, но Шор сумел удержать животных. Лика же взвизгнула и отпрыгнула. Стреляли! По ним стреляли, даже не спросив, кто они и откуда!

– Эй! Помогите нам! – закричала Лика. – Пожалуйста!

– Не стреляйте! – Шор быстро задвинул девушку к себе за спину и поднял руки. – Мы просим убежища у принца Алетара!

Ответа не последовало, как, впрочем, и новых выстрелов. Тень медленно ползла прочь – приближался полдень. У Лики начинало припекать макушку, горбачи порывались улечься на песок, но Шор каждый раз дёргал за поводья, вынуждая животных стоять и прикрывать людей от возможных стрел.

Наконец через стену разом перекинули несколько верёвок, и по ним спустилось не менее дюжины человек.

– Руки на землю ладонями вверх!

Лика рухнула на колени, хотя она, казалось, даже не успела осознать команду. Ноги сами подкосились от властного голоса. Последовавший грохот заставил вжаться головой в песок.

– У них ружья! – едва ли не с восхищением прошептал Шор, послушно вытянув руки перед собой.

Стража тем временем подошла вплотную. Лика облизнула губы и осмелилась приподнять голову. Лица людей были спрятаны за тёмными очками пустынников и масками от пыли.

– Седьмая ветвь закрыта для отрицателей!

– Мы не отрицатели! Послушайте, мы были в плену и сбежали! Мы пришли просить помощи у принца Алетара…

– С чего вы взяли, что я поверю вам на слово?

Лика вздрогнула. Быть не могло, что к ним спустился принц! Он ничем не отличался от своих подданных.

– Пожалуйста, выслушайте нас! Меня зовут Шор, а девочку…

– Меня не интересуют ваши имена, – перебил его Алетар, – чем вы можете доказать, что вы не отрицатели и не их шпионы? Отвечайте быстро!

– Мы сбежали из эль-Туна! – выкрикнула Лика. Шор что-то прошипел, но его тут же ткнули лицом в песок. – Мы прошли эту проклятую пустыню, дрались с айнэ и взорвали храм отрицателей! И я не хочу умирать под этими стенами, ай-ай-ай, пусти!

Один из стражников схватил её за волосы и заставил приподняться. Лика заскулила от боли, и тут ей в грудь уткнулось ружьё.

– Не тронь её! Мы говорим правду! Мы всё расскажем, убери от неё руки!

– Ещё одно лживое слово, и я прострелю тебе сердце, девочка. Никто, кроме отрицателей и дикарей, не может перейти пустыню. На дикарку ты не похожа. Кто вы? Перебежчики?

Дыхание перехватило, мысли спутались, перед глазами всё поплыло и почернело. И Лика начала говорить против своей воли:

– Опусти оружие, Алетар. Вот ключ. Мы тоже ищем последний дар.

Лика, как в дурмане, нащупала ключ, который преодолел с ней половину Ародана, и показала принцу. Головная боль схлынула так же быстро, как появилась. Лику вдруг отпустили, но она не удержалась и плюхнулась на бок.

Пока она жадно хватала ртом воздух, принц Алетар сел на песок перед ней и снял маску и очки. Лика увидела его глаза – удивлённые и даже испуганные – и поняла, что самое страшное позади.

– Как твоё имя?

Лика бросила взгляд за спину принца и, увидев, что Шору помогают подняться, твёрдо сказала:

– Меня зовут Лика Пейран. Я бесценная.

Интерлюдия. Восточный предел

Багровый туман поднимался из глубины пропасти подобно лаве. Так же неспешно и грозно. Всякий, кто пытался протянуть мост на ту сторону, знал, как от едкого марева мутнело сознание, как кожа сначала покрывалась испариной, а уже через десять шагов по телу вздувались волдыри. Крапчатники верили, что пересечь пропасть Аш может только божество.

Рао тоже в это верил. Поэтому, когда в его голове зазвучал голос, велевший спуститься в пропасть, правитель не посмел ослушаться. Неизвестно, что он там увидел, но вернулся хозяин Восточного предела уже не тем, кем был раньше. Рао стал безымянным, могущественным, невероятно сильным и устрашающим. Туман не оставил отметин на его теле, но вскоре после его возвращения домой неведомая болезнь изменила повелителя. Он перестал говорить, спать, есть и пить. Никто другой не прожил бы так и недели, но рао продолжал дышать. Он ждал: сначала именователя из Свободных земель, чтобы вернуть имя, а затем бесценного, чтобы тот починил шкатулку рао.

С того дня минуло много лет.

Крапчатые земли изменились. В центре плато, где раньше собирались кланы, теперь строились корабли. Тысячи невольников день и ночь трудились под надзором отрицателей. Коренные народы покинули эти места и ушли на север. По пустыне больше не ходили караваны. У Восточного предела появился новый правитель. И новые союзники…

…Отрицатели склонили колени перед Мастером.

У него не было лица или чёткой формы: только скрученные, переплетённые в узлы, скользкие щупальца с толстой тёмно-багровой кожей. Щупальца были в постоянном движении, как комок змей, и иногда сквозь плотно сжатые отростки показывался яркий голубой свет, будто чудовище сжимало маленькую звезду.

Молчание нарушило звериное клокотание. К Мастеру приблизилась толпа варваров.

Считается, что только у одушевлённого существа может быть имя.

У варваров не было даже кличек. В их примитивном языке не существовало даже такого понятия. Они отличали друг друга по запаху и голосу, но никто не считал себя отдельной личностью. Их можно было бы сравнить с насекомыми – осами или муравьями: смерть одного ничего не значила для остальных. Однако ни рейны, ни вождя в их традиции не существовало. Отпрыски уже через час после появления на свет были способны убивать и питаться самостоятельно. Никакого воспитания или заботы не требовалось. Варвары признавали только силу и с первого вдоха жили только одним правилом: все, кто не похож на тебя, – твои враги.

Лысые черепа заканчивались острыми наростами на затылке. В узких чёрных глазах не было зрачков, а на горбатых спинах вдоль позвоночника росли иглы. На каждой руке было по три крупных когтистых пальца. У варваров не было губ и ушных раковин. Вместо носа виднелись только щели, которые монстры сжимали во время разговора, а широкие, от уха до уха, рты были наполнены тонкими острыми пластинами.

Зачем Двуликая создала этих существ, чтобы потом отрезать их от мира, оставалось тайной, потерянной в веках.

Но путь в Ародан им открыл Мастер. Это было небольшое окно между мирами, парящее в тумане пропасти А́ш. Мастер обхватил дыру в пространстве своим могучим телом, создав безопасный проход, через который прошли несколько тысяч воинов. Остальные орды ждали на той стороне. Варвары слушались Мастера, признавая в нём то ли сильнейшего сородича, то ли бога.

– Принесли? – спросил отрицатель.

Вместо ответа один из варваров бросил Мастеру мешок с подношением. Горловина лопнула, и на землю высыпались шкатулки.

В тот же миг одно из щупалец обвило варвара и смяло, как бумажную куклу. Хрустнули кости, брызнула кровь. Изуродованное тело шлёпнулось прямо у ног отрицателя. Он брезгливо отошёл, чтобы кровь не запачкала его белые одежды, и произнёс:

– Мастер не потерпит такого отношения к его творениям.

Отрицатель бережно поднял одну из шкатулок и, склонив голову, подал повелителю. Мастер взял шкатулку и за пару быстрых движений открыл. Спрятанный внутри дар он отдал в руки стоящему ближе всех варвару.

– Приносите шкатулки Мастеру. Все дары отдадут вам, и когда будет найден последний дар, а Ародан очистится от бесценных, вы получите половину нашего мира. И пусть это новое море не беспокоит вас! Мы построим корабли, и ваш народ сможет переплыть его. Так должно было произойти, все события идут по Её плану, и нас ждёт новый, вечный мир во славу Её.

Сотни щупалец отлепились от туловища, обнажив спрятанную внутри шкатулку, и приняли подношения из рук варваров. Одновременно послышались щелчки и скрежет тысячи крышек, замков и механизмов. Сотни даров, сотни сломанных судеб.

Как только дело было сделано, Мастер поспешил вновь закутать свою шкатулку плотным коконом. Он баюкал её, как ребёнок – куклу, он жаждал, вожделел её, боялся потерять или хоть на миг перестать касаться. Ему было мало её проглотить: он хотел слиться с ней воедино.

«Я РАЗОРВУ НЕБО. Я УКРАДУ ВСЕ ДАРЫ МИРА. Я НАКРОЮ АРОДАН СЛОЕМ КОСТЕЙ И ПЕПЛА. БОЛЬШЕ НИКТО И НИЧТО НЕ СМОЖЕТ НАС РАЗЛУЧИТЬ.

МОЯ БОГИНЯ.

МОЯ ЛЮБИМАЯ.

МОЙ ДАР».

Последний дар. Часть 2. Имя Ознакомительный фрагмент

– Мы нашли только механизм для извлечения куба, всё остальное отсоединили силой, – подтвердил Фин. – Но раньше у нас и не было настоящего владельца куба. Может, это не так сложно, как кажется. Я предлагаю поэкспериментировать вечером.

– Хорошо, – сказал Ренфел. – Севир, попробуй использовать Оракул. Положи руки на основание и посмотри в одно из зеркал.

– Вот, – Анжела протянула Севиру закупоренную склянку, – выпей.

– Что это?

– Отвар сонной травы. Предыдущим провидцам он помогал расслабиться. Ещё он убережёт от, ну знаешь, неприятных ощущений: головной боли, слабости и тошноты.

Севир почувствовал, что заливается краской. Можно было ничего не говорить и просто выпить. Но, если вдруг ему понадобится помощь анатома, тому следует знать правду.

– Не поможет.

– Да не бойся, сонная трава безвредна, – Анжела снисходительно улыбнулась.

Севир бросил взгляд на познавателей, которые наблюдали за всем сверху, и обречённо признался:

– Дело не в этом. В последний раз, когда я её использовал, то для снятия боли едва хватило двадцати семи капель. И не отвара, а чистого сока. Убери. Я и так справлюсь.

Анжела хлопнула ресницами и со смущением убрала склянку в карман. Севир поскорее шагнул к центру Оракула и положил обе ладони на опору.

Всё вокруг исчезло. Севир очутился в пустоте, где единственным источником света был зеркальный куб в руках. Он вращался так быстро, что казался маленьким солнцем. Тишина оглушала, давила на уши. Севир не услышал даже собственного дыхания.

«Как выбраться? Что делать? Как управлять этой штукой? Двуликая, помоги!»

Внезапно, всего на мгновение, перед внутренним взором возник образ. Севир попытался вызвать видение снова, но ничего не вышло.

«Думай! Что ты сделал? Думай! Видения тебе показывала шкатулка, а Оракул – это зеркало. Что, если он только отражает видения? А если попробовать вообразить себе что-то? Только что?»

Мысли путались, как в бреду.

«Да уж, Ренфел, принц прекрасно „справляется со шкатулкой“! Неужели так сложно дать чуть больше инструкций? Кто-то же небось помогал вам научиться пользоваться Вьюгой?

Вьюга. Где она?

Двуликая, помоги…

Седьмая ветвь.

Пустыня.

Эль-Тун.

Водяной столб пронзает небеса.

Двуликая.

Лика.

Лика Пейран.»

Севира толкнуло в грудь. Пустота содрогнулась. Вокруг показались зеркала: теперь они стали гигантскими, каждое – словно отдельное небо с тысячами звёзд. И в каждом отражалось событие. Севир вертел головой, пытаясь увидеть их все.

Одни – далёкие, тёмные, страшные, нечёткие, будто смазанные неловким движением художника. Другие – яркие. Севир смотрел в них, пытаясь разглядеть незнакомые лица, пока не понял, что это всё несущественные вероятности: движения людей сменялись быстро, картинки дёргались.

Вот кто-то – рыжеволосый парень с безумным взглядом – споткнулся, а вот он же всё-таки устоял на ногах.

Или женщина замахивается кнутом… Нет, не кнутом, ножом.

И ещё сотни и сотни незначительных деталей.

«Мне это не нужно. Покажи мне важное, покажи точно, что будет, покажи самую важную вероятность! Двуликая, покажи!»

Зеркала разбились, тысячи осколков пронеслись перед лицом Севира, чтобы сложиться в одну невероятную картину.

Сияющее жёлтое солнце обрамляет светом фигуру женщины с двумя кинжалами в руках. Ветер треплет её чёрные волосы, а лезвия, как клыки свирепого зверя, разрезают небо, оставляя за собой кровавый след.

И издалека громом несётся ревущий, многоголосый крик, который сбивает Севира с ног.

– И издалека громом несётся ревущий, многоголосый крик, который сбивает Севира с ног.

– Севир! Севир! Севир, очнись! Очнись, кому говорю! Бун, держи его голову! Ренфел – ноги! Севир! Открой глаза!

Но он не слушал. Увиденное разрывало разум на части, хотелось выскользнуть из собственной кожи…

…и единственное, что мог сделать принц третьей ветви – это кричать…

Content

Роннат
Последний дар. Книга 1. Вор

Пролог

Глава 1

Глава 2

Интерлюдия. Лорд Ренфел

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Интерлюдия. Хранитель

Глава 12

Интерлюдия. Вера

Глава 13

Глава 14

Интерлюдия. Безымянный

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Интерлюдия. Куб

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Интерлюдия. Судьба

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Интерлюдия. Эльра

Интерлюдия. Первая ветвь

Интерлюдия. Вторая ветвь

Интерлюдия. Третья ветвь

Интерлюдия. Четвёртая ветвь

Интерлюдия. Пятая ветвь

Интерлюдия. Шестая ветвь

Интерлюдия. Седьмая ветвь

Интерлюдия. Восточный предел

Последний дар. Часть 2. Имя Ознакомительный фрагмент