SOULMATE AU

Не просто так в мире есть понятие «родственные души». Это особенная связь, нерушимая, неделимая, не зависящая ни от времени, ни от пространства. Соулмейты узнают друг друга во всех мирах, пройдут любые расстояния, чтобы наконец обрести гармонию и покой.

И будут вместе.

Навсегда.

Верьте в себя и в свои силы, и тогда всё обязательно получится! Пусть о талантливых авторах, которые начинают свой путь с Фикбука, узнает весь мир!

Эллин Ти

Однажды, мне сказали, что Фикбук – это дорога в никуда.

Но каждый автор, попавший на страницы этого сборника, прямое доказательство обратного, сокрушение старых стереотипов об авторах в сети.

Полина Павлова

Кто бы что ни говорил, ваши миры уникальны, делитесь с ними читателями и никогда не опускайте руки.

Женя Ео

Вперед, навстречу приключениям!

К.О.В.Ш.

Разные истории, разные авторы, и все объединены любовью и творческим драйвом, и всё в одном сборнике!

Джек Гельб

Послание молодым авторам: не бойтесь рассказывать истории, которые рождаются в вашем сердце.

Они обязательно найдут своего читателя.

Нелли Хейл

Поздравляю авторов с освоением новых высот! Истории, представленные в сборнике, дарят невероятные эмоции – не только в Сети, но и на бумаге.

Лиза Белоусова

Пусть в вашей жизни всегда будет место для чистой и искренней любви, какая есть в ваших историях.

Энни Дайвер

Юлия Мухина Ольга Платонова

Дженнелин М. М. Юлия Кода • Даня Р.

Лисс Локхарт Кэтрин Болфинч

Нелли С. Анна Романова • Анна Обухова

Gusarova Миника Рюн • Mauregata

Ар Фин Nox_Atra • Виолетта Винокурова

Tate Engine Сьюзи Литтл • Алиса Волкова

Ярослав Зарин

×

© Мухина Ю., текст, 2024

© Платонова О., текст, 2024

© Дженнелин М. М., текст, 2024

© Кода Ю., текст, 2024

© Даня Р., текст, 2024

© Локхарт Л., текст, 2024

© Болфинч К., текст, 2024

© Нелли С., текст, 2024

© Романова А., текст, 2024

© Обухова А., текст, 2024

© Gusarova, текст, 2024

© Рюн М., текст, 2024

© Mauregata, текст, 2024

© Ар Фин, текст, 2024

© Nox_Atra, текст, 2024

© Винокурова В., текст, 2024

© Tate Engine, текст, 2024

© Литтл С., текст, 2024

© Волкова А., текст, 2024

© Зарин Я., текст, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Юлия Мухина

Венок из папоротника

Этот парень словно был частью леса.

Ветрана замерла за деревом, вцепившись пальцами в испещренную морщинами кору и не сводя с него взгляда.

Парень, быть может, старше ее – нет, вряд ли, тут же оборвала она себя, просто выглядит так, – собирал травы, без всякой осторожности ступая в самой чаще, не обращая внимания на ветки, а те в ответ словно не замечали его, ни единым хрустом не выдавая шагов. Как дух незримый, лесной, из тех, что путников в болота уводят.

Она и заметила-то его не иначе как чудом – словно потянуло что-то сюда, настойчиво, как рука подруги в хороводе. Потянуло и отпустило, стоило лунному свету очертить силуэт.

– Не прячься, я не наврежу тебе.

Ветрана вздрогнула, торопливо скрываясь за дубом целиком, хотя парень даже не смотрел в ее сторону – едва ли отвел взгляд от зарослей цветов богатеньки перед собой. Как будто с белкой пугливой разговаривал, неизвестно откуда посреди ночи взявшейся, что даже взглядом спугнуть можно.

На какое-то мгновение она позволила себе в это поверить. Мало ли здесь бродит чудных? Ночь такая, никто в своем разуме не рискнет шагнуть за пределы деревни в одиночку, все больше веселыми, шумными компаниями, с песнями и шутками. Вон, на озере до сих пор от венков в глазах рябит, да сердце тоскливо сжимается, а этот бродит тут один-одинешенек, даром что красивый, пусть и пришлый. Как же его отпустили-то? Гостям в их деревне всегда рады были, вряд ли за последние годы что-то сильно изменилось, а молодой да холостой – его первым на гулянку утащить должны!

Ветрана бы и утащила.

– Меня зовут Лесьяр. Я знахарки деревенской внук, помогаю ей травы собирать. – Ровный, спокойный голос, и в нем словно чувствовалась улыбка. Мягкая, теплая, почему-то ярко вспыхнувшая перед внутренним взором. Словно солнышко яркое, ей давно недоступное.

Белкам такое знать явно ни к чему, даже если и были они знакомы с бабушкой Уладой. Ветрана провела ладонями по рубахе, отряхивая от налипшего лесного сора, и тут же раздосадованно поджала губы: как будто это поможет! Она и так была слишком потрепанной, пара листьев или паутина ничего не изменят.

Да и не в одежде было дело.

– И сам колдун небось? – спросила хмуро наконец, делая шаг из-за дерева и встречая чужой взгляд, в котором словно огоньки желтые плясали. Совсем как зелень травы со светлячками или цветы папоротника в ночь Ивана Купалы.

Так знакомо.

– А если и колдун? – Улыбка его словно стала еще шире, ни капли не дрогнув, и Ветрана замерла, не рискуя делать следующий шаг. Лесьяр помедлил, потом пожал плечами: – Девкам от меня зла нет, не для того я дару учился столько лет.

Колдунам веры не было, как и всякой нечистой силе. Они легко обманывали, если только не брать с них хитрую клятву с кучей условий – это ей еще бабушка Улада говорила. Видимо, внука своего подразумевая, он ведь тогда, должно быть, как раз в мастерство магическое и подался, которое знахарка не признавала, даже носу не показывая, когда в деревне останавливались проезжие колдуны.

Наверное, и с травами помогать отправила не без помощи этих же условий – не очень походил этот парень на травника, скорей уж – на воина. И такие ей тоже встречались, такие либо становились охотниками и находили свою смерть в лесах, либо подавались на заработки в городскую охрану, так что глаз у нее был наметан.

Ветрана подошла к нему, села на корточки рядом с корзиной и оглядела уже собранное. Протянула руку, вытаскивая лист папоротника, покрутила перед лицом и хмыкнула, не сдержав усмешку:

– Что же цветы не ищешь, колдун? Аль не нужны тебе клады и тайны?

– Своих достаточно, – отмахнулся Лесьяр, словно она глупость какую-то говорила, и Ветрану еловыми иголками кольнула обида. Что вообще за отношение такое? Как будто ничего необычного и вовсе не происходит! Или у них в школах магических и не такое видели?

– И власть над духами не нужна? Над землей да водой?

Лесьяр на секунду задержал взгляд на ее лукавой улыбке, прежде чем вернулся к травам.

– Не нужна.

Ветрана помедлила. Заправила локон своих светлых волос за ухо, задумчиво рассматривая Лесьяра. Он выглядел как-то знакомо, и это не давало покоя, царапало, цепляло – быть может, дело в том, что он походил на свою бабушку?..

Хотя, должно быть, бабушкой Улада приходилась его матери.

– И что ж тебе тогда нужно?

– Разрыв-трава, – с готовностью отозвался он, словно только и ждал этого вопроса. – Все уже обошел, никак не могу углядеть! А косу бабушка не дала, сказала, тогда в корзине одни сорняки будут.

Ветрана закатила глаза, фыркнула, поднимаясь и бросая на землю увядший папоротник.

– Свои клады тебе не нужны, а чужие – заинтересовали?

– Это ты у нее спроси, – пожал плечами Лесьяр, поднимая корзину и следуя за Ветраной. Та даже пару раз оборачивалась, встречая его задумчивый взгляд – но нет, не отставал. В своем здравом уме следовал за ней так покорно, как будто она на привязи его вела, вот только даже привычные чары не действовали, она это чувствовала. Еще когда их взгляды в первый раз встретились, обычный человек не смог бы отвернуться. Не смог бы и шагу ступить уже без ее дозволения или отвести взгляда от лица, а он, поди ж ты, обращал не больше внимания, чем на какую-то деревенскую девку.

А то и меньше.

Колдуны. Кто их разберет.

– Вас что, подбирают таких? – не выдержала она, собираясь было пригнуться, чтобы пройти под очередной веткой, но Лесьяр махнул ладонью, заставляя преграду замерцать. Ветрана с любопытством протянула руку – и та прошла насквозь, как будто и вовсе дерева не было.

Лишь занемела слегка.

– Красивых? – усмехнулся он, продолжая путь, и ей ничего не осталось, как последовать его примеру, впрочем, не сдержав смешка от такого самолюбования.

– Блаженных. И дети знают, что нельзя следовать за нами, даже если ночь не такая, как сегодня.

– А ты всегда следовала правилам?

Ветрана замерла. Обхватила свое запястье, большим пальцем потирая внутреннюю сторону – единственное сухое место на влажной коже.

– Твоя разрыв-трава, – резко отозвалась она, кивая на тонкие, словно посеребренные стебли, теряющиеся среди зарослей обычных трав. Так и не скажешь, что любой замок отпереть способны. – Передавай здоровья бабушке.

– Стой!

Но она уже растворилась в лесной чаще.

Как духу нечистому и полагалось.

* * *

И правда – блаженный.

Ветрана думала, что больше его не увидит. Молодому парню точно было чем заняться, кроме как бродить по ночному лесу, даже если он и был колдуном.

– Ты, чай, лешим заделаться удумал? – поинтересовалась она, когда первое удивление прошло. Лесьяр и в этот раз был с корзиной, правда, ей, уютно устроившейся на ветке ивы, спускающейся почти к самой воде, не было видно, что там внутри. – Так у нас здесь скука ужасная, даже болот толковых нет.

– Да вижу, – хмыкнул он, не сводя с нее взгляда. Ветрана невольно выпрямилась, провела гребнем по волосам еще раз – ловя на них лунные блики, зная, что сейчас они были похожи на расплавленное серебро.

Все же рядом с озером красота ее еще волшебней становилась.

– Для русалочьего озера русалок здесь маловато.

– А, так ты за невестой себе пришел! – Смех звоном ручья отозвался в ночной тиши. – Да, в нашем озере всегда лишь одна. Закон такой, непреложный.

… И стоит русалке смениться, как нельзя к ней тринадцать лет с вопросами про родственные души приходить, иначе утянет она тебя с собой, утопит от горечи по собственной любви утерянной.

Не утопит, конечно.

Не сразу.

– Сколько читал про русалок – не слышал такого прежде. В лесу у школы их так много, что иногда смех даже спать мешает, так шумят, – Лесьяр сел на берегу озера, поднял какой-то мелкий камешек, вертя его в руках, не отводя взгляда от Ветраны. – Поэтому я удивился, что здесь лишь ты.

– Так чего ж не отсыпаешься-то, а по лесу гуляешь, колдун? – резче, чем хотелось бы, отозвалась Ветрана, гребень в ее руках замер. Она сама не понимала, почему разозлилась на «лишь ты»? Или на тех неведомых русалок, что смехом своим мешали, видите ли?

– Не дуйся, – вздохнул Лесьяр, камешек в озеро бросил как-то хитро, так, что по поверхности тот пропрыгал, что лягушка, прежде чем утонуть. – Любопытно мне просто было, неужели у вас так редко бегают, судьбу торопят. А бабушка и сказала, что дело все в завете, который никто не нарушает.

Ветрана криво усмехнулась и кивнула, откладывая гребень в сторону, устраивая между тонкими небольшими веточками.

Спрыгнула вниз, в воду, проплыла немного и выбралась на берег, садясь рядом с Лесьяром прямо на траву.

– Нас с детства учат, что все происходит в свое время, – негромко сказала она. – И родственная душа твоя к тебе придет, или ты к ней, когда будет тот самый, верный момент. И отметина появится, надо только подождать, а нетерпеливых утаскивает себе русалка. Что даже если ты поторопишь судьбу, увидишь своего суженого – ваша предначертанная встреча не приблизится.

И если она не произойдет за год, до следующей ночи на Ивана Купалу – заступать тебе на караул озерный, меняя привычную жизнь на существование в воде холодной.

За тринадцать лет все человеческое должно размыть ледяной водой. Смыть остатки воспоминаний, остатки привязанностей – но пока у Ветраны до этого еще было время.

– Страшно было наперекор идти? – Лесьяр не сводил с нее взгляда, как будто наконец русалочьи чары и на него подействовали. А быть может, так и было? Помогло озеро щиты колдовские пробить? И стоило ли оно того?

– Страшно, – хмыкнула Ветрана, ложась на спину. Мокрая рубаха уже привычно облепляла тело, но она давно позабыла о стеснении. Должно быть, это чувство смывается озерной водой первым. – Тогда казалось, что стоило. Сейчас… Сейчас я даже не помню, что тогда видела. Но если хочешь знать свою суженую, колдун, то к своим столичным обращайся. У меня еще пять Иван Купал без предсказаний.

– Лесьяр я, – поморщился он, сорвал осоку и пощекотал ею щеку Ветраны, заставляя фыркнуть смешливо.

– Не бросай вызов русалке, победителем не выйдешь.

– Еще ни один колдун не умер из-за щекотки.

Травинка никуда не делась. Ветрана на секунду зажмурилась, потом перехватила его запястье и подалась вперед, поваливая Лесьяра на спину и усаживаясь сверху.

– А многие из них щекотали русалок?

– Да почитай каждую сед… – Он умолк на полуслове, когда Ветрана склонилась к нему, прядь мокрых волос мазнула по щеке.

– Подумай хорошенько о том, что хочешь сказать, колдун.

Лесьяр молчал. Молчала и Ветрана, впервые разглядывая его настолько близко – а у него ведь и веснушки были, едва заметные под загаром, и волосы каштановые казались такими мягкими, что так и тянуло прикоснуться. И пахло от него вовсе не полынью, как от каждого уважающего себя колдуна, а чем-то свежим, приятным…

Она вздрогнула, когда он прикоснулся к ее щеке. Провел горячими пальцами, удерживая ее взгляд, вверх, к затылку, чуть надавил…

Ветрана выпрямилась, обрывая касание, и перехватила его руку, нахмурившись. На запястье был широкий кожаный браслет, от которого знакомо кололо пальцы заговором чародейским.

– Зачем он тебе?

– Колдовские секреты, – Лесьяр дернул руку, высвобождая, и она разжала пальцы, поворачиваясь в сторону почти позабытой корзины.

– А там тоже они?

– Нет, там можешь посмотреть.

Медлить после такого щедрого предложения она не стала – в мгновение ока слезла с него, оказавшись у корзины, и сразу же выхватила оттуда первое, за что уцепился взгляд.

Красивый деревянный гребень, украшенный изящной резьбой – такой не каждый торговец привезет, да и не все смогут себе позволить.

Вот только… Она раздосадованно поджала губы.

– Он заговорен, – Лесьяр сел. – От сырости. И потерять его тоже невозможно.

– Как будто для русалки подарок, – Ветрана искоса глянула на него, сжимая гребень крепче.

Он лишь улыбнулся, кивая на корзину.

Еще там оказалась…

– Есть у меня подозрение… – Она задумчиво повертела длинную рубаху под смеющимся взглядом колдуна. – Что кто-то думает, что я страшилище лесное.

– Не могу представить, кто бы осмелился на такие мысли.

Ветрана смерила его подозрительным взглядом, но рубаху на место возвращать не стала. Ее и правда уже износилась, несмотря на всю русалочью магию, да и у нее так давно уже не было обновок… А здесь даже в вышивке обережной, что по подолу и вороту пущена была, ничего пальцы не кусало.

Ее-то собственная давно порвана была, стерта, так, чтобы жизнь не портить. Не от чего русалкам беречься, и так уже что могло – случилось.

– Влюблюсь ведь, – полушутя пригрозила она.

Лесьяр едва улыбнулся.

– Угрозы нужно уметь исполнять.

Ветрана дернула уголком губ, бросила взгляд на заросли камыша, пару секунд колебалась, прежде чем положила рубаху на землю и, подцепив подол, потянула его вверх, обнажаясь.

Приглушенный резкий вдох и последующий кашель она проигнорировала, надевая обновку и поводя плечами. Впору пришлась, пусть и ощущалась непривычно сухой. Но это ненадолго, вода с волос быстро промочит насквозь.

– Ну, как тебе? – Она прокрутилась на месте, сама очень довольная. Конечно, не было поверх яркого сарафана, но чего уж горевать по несбыточному? Еще бы по лентам в косы тосковать.

У Лесьяра, кажется, горели щеки, а он сам с неохотой отвел взгляд от кувшинок в стороне – видимо, поторопилась она с силой своих чар, – и посмотрел на нее.

– Хороша, – хрипло выдавил он, мотнул головой. – Боялся, что не подойдут тебе такие дары.

– Отчего ж? – недоуменно нахмурилась она, снова садясь и новым гребнем по волосам проводя. – Как будто по книжке какой умной подбирал. Или, – Ветрана улыбнулась, когда Лесьяр смущенно сжал губы, – так и было?

– Просто ты не похожа на тех русалок, что я видел прежде. Они… Больше нечисть, чем люди. Это чувствуется, выглядят почти как девки обычные, красивые, но… – Он помедлил, взгляд на руки свои опустив. Ветрана молчала, склонив голову к плечу. – Жуть от них. Холод. Как от озера зимнего. Сразу ясно, что не из мира живых они.

– А от меня не холод?

– Прохлада, как от росы утренней, – Лесьяр слабо улыбнулся ей, протянул руку, но она уклонилась от прикосновения, и настаивать он не стал.

– Старше они, должно быть, – плечами пожала, гребень подаренный в руках сжимая. – Не сразу озеро все человеческое забирает, время на то нужно.

Метку тоже смывает не сразу.

У суженого навроде седмицу-две после Ивана Купалы еще держится, постепенно светлея, как всегда, со смертью пары. Появляется неожиданно после обряда и исчезает, если не встречаются за время данное, словно и не было ничего.

О глупости души родственной донося.

У русалок же до самого конца обращения никуда не уходит, о счастье упущенном напоминая.

Молчал Лесьяр, не сводя с нее взгляда задумчивого, да браслет свой на запястье прокручивал.

– Должно быть, – наконец кивнул он согласно, да и не было ведь причин спорить с этим. Из корзины оставшийся там букет из васильков да ромашек достал и Ветране протянул, как будто само собой разумеющееся. – Хочешь, про город расскажу? Ты же там не бывала?

Ветрана букет приняла, улыбнулась, на цветы любуясь.

– А расскажи.

Вряд ли в книжках, какими бы умными они ни были, учат русалок цветами задабривать.

* * *

Гости к ней заглядывали не так часто. Первые годы прибегали подружки, рассказывали сплетни, делились проблемами сердечными, зная, что теперь-то она уж точно никого не уведет и никому не разболтает, но с каждым месяцем это было все реже. Подружки вырастали, заводили свои семьи, а новые девки слишком опасались заговаривать с нечистью, да и верно делали.

Бабушка Улада прежде и вовсе не приходила, пусть и забредала в лес за травами. До озера добираться и молодым было непросто, поэтому обычно до речки бегали купаться, а не ноги в чаще ломали, чего уж говорить о той, кто был старше всех в этой деревне.

– Не придет он сегодня, травки сонной я ему дала, чтобы с тобой, нечисть, поговорить. Не морочь Лесю голову, – мрачно сказала она, опираясь на свой посох, и Ветрана пожала плечами, бросив на нее быстрый взгляд и возвращаясь к расчесыванию волос. Кто еще кого морочил, так-то. Лесьяр сам все ходил к ней, о школе своей рассказывал, о друзьях, о чудищах всяких, которым она была не ровня… Так сладкоголосо баял, как и Ветрана не смогла б, хоть когда-то и любили сказки ее слушать, да чарами своими развлекал, существ красивых да цветы нездешние показывая. – Они там в школах своих нормальных девок-то толком за книжками не видят, пальцем поманить достаточно!

– Зато русалок встречают, – фыркнула она. Слабо ей верилось в то, не замуровывали же их за стенами высокими, даже лес вон был, шумный не в меру. – Лесь уже не мальчишка, сам решит, хочет девок по сеновалам зажимать аль с русалкою беседы вести.

Не было в словах тех уважения к старшим, но и стыда за это не находилось.

– Да какие там беседы! О тебе же, дуреха, беспокоюсь! – в сердцах сплюнула Улада, и Ветрана сжала губы. – Отпустишь его к суженой-то?

– Как я его не отпущу, коль в город уедет, – негромко сказала она, гребень словно запнулся о колтун, неизвестно откуда взявшийся. – Да он меня и слушать-то не будет.

Не было еще такого, чтоб русалки колдунам указывали. Наоборот – о таком что-то слышала, если тот еще амулетами какими обвешается да травами нужными намажется. Иль цветок папоротниковый вон найдет, там и не только русалки подчиняться будут, хозяином называючи.

– В деревне у него суженая, – Улада покачала головой. – В нашей. Чего, думаешь, примчался сюда, по бабке старой да ворчливой соскучился? Да только как тебя увидел, так на других и не смотрит, все в лес ночами бегает. Шепотки уже пошли, что душу его забрала. Думаешь, рискнет кто к русалочьей добыче подойти?

Не рискнет, если только не совсем смелая и отчаянная. Да, быть может, колдуну такая и нужна? Жизнь-то у них неспокойная, особенно с таким огнем внутренним, как у Леся. Тот точно на месте долго не усидит, вон как глаза горели, когда про драконов да сражения с нечистью злой сказывал, взгляд отвести нельзя было. Нет, не будет он знахарем деревенским или даже колдуном, к селу какому привязанным.

Не выдержит-то девка нерешительная переживаний таких. Ссора с русалкой мелочью незначимой покажется.

– Если она его суженая, то что я сделать-то смогу? – Удивительно, как гребень в руке все еще не треснул. Неужели и от этого заговорен был? С Лесьяра сталось бы.

– Утопишь? – Бабушка Улада смотрела на нее цепким, зорким взглядом. Ведьминским, из тех, что душу вынимают.

Вот только души у нее уже не было.

Утопит ли она Лесьяра, найди он свою суженую? Что-то внутри сладко сжалось при мысли, что тогда он так и останется лишь ее, в озере, с ней навсегда. Вот только… Только не улыбнется ей больше так тепло, не посмотрит своими зелеными, как папоротник, глазами.

А вот если утопить его суженую…

– Ты мертва, – жестко отрезала Улада, вырывая ее из картинки представленной. Углядела все же что-то, стало быть. – Пара-тройка весен – и прогниешь окончательно, трухой рассыплется твоя любовь, да водой озерной ее смоет. Прогони его, Ветрана. Если люб он тебе – прогони. Ты же добрая девочка, я знаю.

Добрая ли?.. Раньше, быть может, да. Подружек всегда выручала, за больными в деревне приглядывала, без сожалений отдавала все ягоды младшим да старой знахарке помогала травы собирать, чтобы та лишний раз в лес не ходила.

Но это было так давно, что даже воспоминания казались мутными, льдом закрытыми.

Бабушка Улада постояла немного, не сводя с нее пытливого взгляда, после чего развернулась и тяжело поковыляла обратно, в сторону деревни. Темно уже было, опасно, стоило приглядеть, чтоб дошла целой – но Ветрана не пошевелилась, узоры на гребне пальцем большим обводя.

Не умели плакать русалки, какие бы сказки про слезы их горючие да целебные ни придумывали, с них и так воды лилось в достатке.

Но слова чужие запоминали хорошо.

* * *

Лесьяр, конечно, появился снова.

Какой-то раздраженный, заметила она, наблюдая за ним из-за ивы. Замер у берега, взъерошил волосы, оглядываясь, наколдовал даже шар, светящийся, словно небольшая луна. Не рассчитывал, видать, в этот раз на зелья, в ночи видеть помогающие.

– Ты здесь? – позвал он. – Ветрана?

Собственное имя отозвалось приятным теплом в груди. Он впервые так ее назвал – неужто разузнал у деревенских? Или Улада рассказала? Сам-то он не спрашивал, да и она не говорила, имя-то истинное забыть стоило, еще когда она первый шаг из озера сделала.

– Ветрана! Нам надо поговорить! Не прячься, прошу.

Ее губы дрогнули, и она зажмурилась, затылком прижимаясь к стволу. Пытаясь сосредоточиться на шорохе листьев, на уханье совы или стрекоте сверчков.

Несколько лет.

Несколько лет – и тоска пройдет.

Несколько лет – и ей не будет больше так больно. Права ведь знахарка, не знакомы муки сердечные русалкам, что живут долго да судьбы своей не имеют. Коротать ей свой век на озере, за счастьем чужим наблюдая, и искупление за торопливость и попытку предначертанное обойти зарабатывая.

– Я вернусь на следующий Ивана Купала, – негромко сказал Лесьяр. – И на тот, что будет после него. И на тот, что после. Ты не сможешь прятаться от меня вечно.

Попробуй, найди русалку в ее озере, если она того не хочет. Быть может, только слово колдовское какое для этого было – но Лесьяр то ли не знал его, то ли использовать не пожелал. Походил по берегу, шаром своим подсвечивая, разнес им же на рассвете одно из деревьев неподалеку в щепья да ушел.

А там и осень подобралась, деревья желтыми да красными мазками расцвечивая и студентов школ всех обратно в города призывая.

* * *

За год легче не стало.

Она не нашла в себе силы выкинуть гребень или подаренную рубаху, а они не давали ей забыть о Лесьяре. О том, какими теплыми были его прикосновения, какими зелеными – глаза, веснушки эти дурацкие, неизвестно откуда взявшиеся, ведь не был же он рыжим.

Не смыла озерная вода ничего из этого, не заточила в ледяную обертку, как всегда за зиму случалось. Словно и не было еще одного года минувшего, словно не должно было проклятье русалочье сильнее стать.

И знак ее на запястье не светлел, лишь темнее стал на фоне белоснежной кожи, как будто издеваясь.

Она надеялась, что Лесьяр обманул. Что встретил свою суженую, что чары русалочьи – если это были они – развеялись в его школе, да мало ли! Много ли веры словам, что даны нечисти, да еще и колдуном, который таких, как она, ненавидеть должен.

Погулял с дружками, на девок столичных посмотрел – да и позабыл, что там в этой деревне далекой летом случилось.

Но он пришел.

Ветрана почувствовала его появление, но не прекратила плести венок. В озере, на берегу которого она сидела, как обычно, плавало много ярких, красивых и пышных – из всевозможных полевых цветов, расстарались девки, желания да послания своим суженым наговаривая.

Ее, из папоротника, будет там чуждым.

Таким же, как она сама.

Лесьяр остановился за ее спиной, не проронив ни слова.

Ветрана подняла венок, рассматривая, потом снова опустила, вплетая еще один лист. Это было бесполезно, на самом деле, вряд ли выйдет его даже на воду положить.

– Ночь опасная нынче, – она помедлила, первой нарушив тишину, – русалки да прочая сила нечистая свободно бродят, жертв выискивают. Поберечься бы тебе, колдун. Заморочат.

Лесьяр выдохнул, садясь рядом с ней.

– У тебя волосы стали светлее, – заметил он, и Ветрана дернула плечом, не отвлекаясь от своего занятия.

Конечно, стали.

У нее прежде они и вовсе были к меду вересковому ближе по цвету, чем к серебру, как сейчас.

– Что же суженую не ищешь со всеми вместе? Аль опять за травами отправили? – Но корзинки у него не было, да и вряд ли Улада пустила бы внука в лес в такую ночь.

Да и в любую другую наверняка сама пойдет или из девок кого кликнет. Мало кто из них, правда, травы все знал, но простенькие уж наберут.

Ветрана, быть может, и сама подсобила б, да холодела еще обида в груди за слова про гниль, пусть и правдой они были.

– Ты из-за нее мне не показывалась? – Лесьяр звучал немного устало, и Ветрана бросила на него быстрый взгляд. Тот и выглядел так же – словно не спал не только ночами, но и днем. Может, так оно и было, откуда ей знать, какие там дела у него магические в деревне были?..

Суженая, опять же.

Не сразу же по приезде он сюда пришел, может, уже не первый день из школы своей вернулся, но даже на запястье не подсмотреть – закрыто, как и прежде, браслетом, даже если и есть знак, то не углядишь.

– Колдуны и без русалок умеют понимать, где их суженые, до первой встречи?

– О чем… – он нахмурился растерянно, и Ветрана взяла очередной лист папоротника, надеясь, что голос звучит ровно и так, как будто ее это все не тревожит ни капельки.

– Бабка твоя сказала, что ты приехал, потому что узнал, что суженая твоя у нас живет, вот и стало интересно.

– Да, есть такие чары, но условий много, редко сходятся, – медленно ответил Лесьяр, взъерошил волосы и цокнул языком: – Вот ведь, так и знал, что дело в этом. Зачем только обмолвился ей…

– Дело не в этом, – ложь далась легко. – Зачем ты вообще тут время теряешь? Жалеешь одинокую русалку? Так я столько лет прожила и не усохла без рассказов, как видишь! Соскучусь – заманю кого-нибудь из деревенских, и…

– По тебе соскучился, Ветрана, – и этих слов хватило, чтобы вспыхнувшее было раздражение и злость растворились без следа. – Год места себе найти не мог и сбежать не выходило – только в свитках и терялся, – он протянул руку, осторожно забирая у нее пожелтевший венок. – Даром что колдун, а чар твоих победить не смог.

– Неужто русалочья магия сильней твоего колдовства? – шепотом поинтересовалась она. Сейчас, когда его слова заставляли все внутри замирать, казалось, что такое просто невозможно.

– Твои чары сильней любых оберегов, – поправил Лесьяр, оказавшись как-то совсем близко. Так, что дыхание касалось губ.

Она моргнула, резко подалась назад, вставая. Нет, не отпустит его, если поцеловать сможет. Даже не в природе ее дело, просто не сможет, не так много в ней осталось человеческого, чтобы настолько своим желаниям перечить.

– Иди к суженой своей, колдун. Домов не так много, метка твоя скоро появится, даже если стучаться в каждый – не больше седмицы уйдет.

– Ветрана…

Она задержала взгляд на осыпающемся трухой венке в его руках и с горечью улыбнулась:

– Уходи.

И первая же шагнула в воду, не давая Лесьяру и шанса остановить ее.

* * *

Не хватило надолго ее решимости.

Это прошлым летом она на горечи смогла высидеть, а за год истосковалась, воспоминаниями упрямство свое подточила – и стоило в следующую ночь Лесьяру позвать, как появилась.

На венок в руках его старательно не смотря.

– Сколько домов успел обойти? – спросила, за плечо ему куда-то глядя, как будто там и не лес, уже до каждого подосиновика знакомый. – В старостином дому, слышала, Белава подросла, помню, красивой была девчонкой, правда, озорной не в меру, зато скучать не будешь.

– Ни одного, – Лесьяр коснулся ее подбородка, заставляя все же взглянуть на себя. Серьезный такой и все еще уставший, так и не скажешь, что не обегал всю деревню. – И Белаву твою видел, но не по душе мне она, уж извини.

– Так есть и другие, Лесь. – В глазах его вспыхнуло что-то, на радость похожее, стоило ей ласково его назвать. – Те, кого друзьям показать не стыдно и к кому ночами бегать не надо. Права твоя бабка, – он хотел было что-то сказать, но Ветрана мотнула головой. – Человеку, пусть и колдуну, нет жизни с русалкой. Никому нет. Тоска сердечная да смерть скорая заместо счастья и души родной рядом.

– Позволь мне решать, – он помедлил, потом усмехнулся. – Или реши сама.

Она моргнула растерянно, не сразу понимая, о чем тот говорил, но потом осознание сжало все внутри. Нет, это же просто глупо! Не станет он вот так…

Не станет так – с ней.

– Суженую свою увидеть хочешь? – горько улыбнулась Ветрана, коснулась пальцами его щеки – оставляя мокрый, холодный след на загорелой коже. – Думаешь, спасут тебя твои чары через год? Отпущу тебя?

Не становились русалками парни, рискнувшие пару свою в озерах искать раньше срока, да до следующего Ивана Купалы не нашедшие.

Погибали, какими бы сильными колдунами ни были, слишком древняя сила вмешивалась в обряд.

Но знал он ведь, что она здесь, в деревне, верно?

Всплыл в голове вопрос давний от бабки Улады.

Утопит ли?..

– Хочу, – Лесьяр смотрел серьезно, даже не пытался отступить. Никогда не пытался, осознала Ветрана, когда он накрыл своими пальцами ее, удерживая прикосновение. Никогда не отшатывался от нее, всегда как будто тянулся. – Покажи мне суженую мою, дух озерный, да знак встречи нашей подари.

Она не могла отказать, даже если бы захотела: связали слова ритуальные, огнем под кожей пробежались.

Замерла, смотря ему в глаза. Зная, что ее собственные сейчас – совсем синие, целиком, прозрачные, словно вода, шаг – и утонешь, один шаг и…

…Звонко смеющаяся девушка бегает по полю, ловя бегающих от нее детишек. Родители в стороне переговариваются, наблюдая за ними с мягкой улыбкой. Один-два-три-четыре младших брата, одна сестренка с такого же цвета волосами.

…Венок из ярких полевых цветов идет ко дну, девушка хмурится, сведя брови. Второй год подряд шепот подружек за спиной режет уши. «Несчастливая», «Так и будет в девках ходить, зря Даньку-то отвадила, даже без знака был бы хорошим мужем, теперь пойди найди, кто на ведьмину любимицу-то позарится».

…– Не слушай их, милая, – знахарка перебирает принесенные травы. – Явится твой суженый, никуда не денется, не бывает так, чтобы люди без половины души по земле ходили. Не так много тебе годков еще, успеешь в женах побывать да деток родить.

Девушка улыбается невесело, но вслух не возражает, травы в пучки сплетая.

…Прозрачные, синие глаза перед ней утягивают в омут; русалка – другая – сжимает ее запястье, оставляя под своими пальцами знак папоротника.

…Венок в ее руках вянет, сама она – словно тень себя, той, что была в первом воспоминании. Никаких подружек за спиной, лишь ночная лесная тишина и вода озера, смыкающаяся над головой.

Ветрана сделала глубокий вдох, словно вырываясь из плена. Лесьяр же перед ней все еще смотрел на нее, не моргая, сжав губы.

Словно все еще видел.

– Нетерпеливая, – наконец со вздохом пробормотал он, моргнув. Перехватил ее вторую руку, повернул запястьем вверх – под тусклым лунным светом папоротник на коже казался совсем черным. – Какая же ты нетерпеливая, Ветрана.

Нетерпеливая.

Видела тогда же и веснушки его, и глаза папоротниковые, и как он сам колдовал да над свитками в свете свечей сидел, буквы незнакомые выводя.

Но много было школ колдовских, за год все не объедешь, да брат младший приболел сильно, а там и зима настала, дороги все замело, и весной очередная сестренка появилась, за которой тоже пригляд нужен был.

Вот только…

– Но я же… – нахмурилась она растерянно, не понимая, что происходит. Не бывает родственных душ у русалок, все равно что мертвы они для мира, так как такое возможно? Не должен ли Лесьяр пустоту увидеть был заместо воспоминаний ее?

– Разве отпущу я суженую свою так просто? – улыбнулся Лесьяр, к губам поднес ее запястье, целуя знак. – Чарами знак свой заморозил, стоило ему начать светлеть, да заклинание на поиск сотворил. Не врал я, когда про условия говорил: метка уже проявившаяся требуется, встреча случившаяся. Или, – Ветрана под взглядом насмешливым, но теплым, замерла, – невеста, излишне нетерпеливая.

Отпустил ее, взял венок принесенный в обе руки. Не купальская ночь ныне была, но все еще чувствовалась ее магия вокруг – та, что завсегда связь суженых укрепляла да перед судьбой помогала показать, что нашли друг друга.

Венок, из папоротника сплетенный, немного неуклюжий, не совсем аккуратный, возможно, держался лишь на слове колдовском, и Ветрана невольно улыбнулась, представляя, как же долго мучился Лесьяр с ним. Это не одуванчики аль ромашки соединять, посложнее будет.

Лесьяр задержал венок над ее головой, не опуская.

– Можно?

Ветрана улыбнулась шире, кивнула – и ощутила вес венка на волосах.

Папоротник на запястье вспыхнул зеленым, браслет Лесьяра и вовсе зачадил, и он, ругнувшись, сорвал его, обнажая такой же знак, как у нее.

– Не обжегся? – встревожилась она, перехватывая его руку и разглядывая.

– До свадьбы заживет, – широко улыбнулся он, захватывая в плен ее локон медового цвета и поднося к губам. – Станешь же ты моей женой, Ветрана?

Ветрана фыркнула смешливо да обхватила его лицо ладонями, вставая на цыпочки и в губы целуя.

Впервые за многие годы чувствуя, какой прохладой тянет в лесу.

– Не очень ваше озеро теперь и русалочье.

Ветрана бросила взгляд через плечо на поверхность ровную, бликами лунными переливающуюся, потянула суженого своего в сторону деревни.

Не стала говорить, что недолго озеро пустовать будет.

Колдуны и сами это знают.

Ольга Платонова

Вопреки законам логики

Мия

Наш мир подчиняется законам логики и строгим алгоритмам. Только структурированность, закономерность и точность – ничего лишнего. Все, от атомов до сложных химических реакций, поддается научному объяснению. Именно возможность получить четкие и обоснованные ответы на множество вопросов так сильно привлекала Мию Эмберс в науке. Она отвергала все, что не соответствовало эмпирическим данным и противоречило научным доказательствам.

Понятия судьбы, предназначения и родственных душ казались ей не более чем вымыслами, а гороскопы и натальные карты она считала шарлатанством, отвлекающим от истинной сути вещей и реальности. Возможно, поэтому отношения с родственниками у Мии складывались довольно напряженно. Ее мама и бабушка были глубоко суеверными людьми. Они верили во все сверхъестественное и мистическое, увлекались астрологией и оправдывали неудачи влиянием ретроградного Меркурия. Мия не винила их за такое глупое поведение, поскольку многие люди склонны перекладывать ответственность за свои действия на физические и природные явления. Она из последних сил старалась сохранять спокойствие в моменты, когда мама и бабушка в очередной раз предавались предрассудкам. Мия считала, что каждый человек имеет право на собственную точку зрения, даже если она ошибочна. Однако члены ее семьи были иного мнения. С самого детства Мии внушали, что каждый человек связан с другим незримой и прочной нитью. По легенде, когда пути родственных душ пересекутся, судьба подаст знак, и если правильно расшифровать эти подсказки, то можно обрести свое истинное счастье. Красивая сказка, не имеющая ничего общего с реальностью.

Мия была твердо убеждена, что каждый сам творец своего счастья. Она мечтала стать выдающимся ученым, чтобы внести вклад в науку и совершить открытия, способные изменить мир к лучшему. Вот почему Мия выбрала факультет биохимии в Бостонском университете. В студенческой лаборатории, окруженная колбами, реактивами и микроскопами, она ощущала себя по-настоящему счастливой и умиротворенной.

Казалось, ничто не может нарушить гармонию и идеальный порядок, наступившие в ее жизни. Однако иногда даже незначительное событие способно внести хаос в самые упорядоченные системы.

Все началось на втором курсе, когда в комнату к Мии заехала новая соседка по имени Рейчел. Отношения с ней изначально не сложились. Рейчел оказалась очень шумной и общительной, что совершенно не вписывалось в размеренную жизнь Мии. У нее никак не получалось привыкнуть к живому темпераменту новой соседки и к ее хаотичному распорядку дня. Рейчел могла бесконечно болтать по телефону, громко слушать музыку и танцевать, а также устраивать спонтанные вечеринки с одногруппниками прямо в их комнате. В таких условиях совершенно не получалось сконцентрироваться на учебе. Поэтому Мия задалась целью найти уютный и тихий уголок, где она смогла бы спокойно почитать книгу или выполнить домашнее задание.

Вскоре ей удалось отыскать подходящее место. Это была студенческая кофейня, расположившаяся неподалеку от учебного корпуса. Прежде Мия не замечала неприметную вывеску на светло-сером здании, но внезапная непогода заставила ее войти внутрь. Ароматный кофе и разнообразие выпечки сразу же пришлись ей по вкусу, а главное – здесь было спокойно и немноголюдно. Со временем Мия стала постоянным посетителем кофейни. Ей нравилось сидеть с чашечкой макиато возле широкого окна и задумчиво наблюдать за осенним вальсом листопада.

Однажды после вечерней прогулки Мия зашла в кофейню за стаканчиком горячего кофе. За прилавком стоял молодой бариста в темно-зеленом фартуке, с особой осторожностью засыпавший в кофемашину ароматные зерна. Он медленно повернулся, услышав, как звякнул колокольчик над входной дверью. Его узкие губы расплылись в очаровательной улыбке, а в уставших глазах мелькнула искорка интереса, когда он встретился взглядом с Мией. Казалось, бариста напрочь забыл о своей работе, пока кофейные зерна не начали пересыпаться через край. Он слегка покраснел и поспешно смахнул ладонью просыпанный кофе со стола.

– Добро пожаловать в Encanto, – бариста взволнованно поприветствовал Мию, нервно вытирая руки о форменный фартук. – Чем могу помочь?

– Макиато с собой, пожалуйста.

Бариста кивнул и принялся выполнять заказ. Пока он был занят кофе, Мия смогла получше его рассмотреть. У него были кудрявые волосы пшеничного цвета, ореховые глаза и темные широкие брови, сошедшиеся на переносице от напряжения. На вид ему было столько же лет, сколько и ей. Вероятно, он подрабатывал в кофейне после учебы в университете.

В отличие от своих сверстниц, Мия не теряла голову от красивых парней, считая внешность второстепенным критерием. Тем не менее она не отрицала, что видит перед собой весьма привлекательного молодого человека. Вероятно, он пользовался популярностью среди девушек, что подтверждалось содержимым банки для чаевых, где кроме денег лежало несколько записок с номерами телефонов. Мия усмехнулась и снова перевела взгляд на бариста, наблюдая за его неуверенными движениями. На столе лежала раскрытая тетрадь с рецептами, к которой он время от времени обращался.

– Ты новенький? – спросила Мия, озвучив свою догадку. Ее взгляд невольно упал на бейдж с именем, прикрепленный к его фартуку.

– Да, сегодня мой первый рабочий день, – ответил бариста, слегка расслабившись. – Меня зовут Алекс.

– Знаю, у тебя на бейдже написано.

Алекс слегка смутился и засмеялся, неловко проводя пальцами по своим кудрявым волосам.

– Я Мия, – представилась она, пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение.

– Приятно познакомиться, – мягко произнес Алекс, закрывая стаканчик пластиковой крышкой. – Надеюсь, тебе понравится мой кофе, Мия.

Когда он передал ей стаканчик, их руки слегка соприкоснулись. Мия почувствовала неожиданно приятное тепло, исходящее от кончиков его пальцев. Это невинное прикосновение заставило Мию непроизвольно вздрогнуть, как будто сквозь ее кожу проскочил легкий электрический импульс. Алекс лучезарно улыбнулся, и на его щеках появились очаровательные ямочки.

– Осторожно, горячо, – заботливо предупредил он, заглядывая ей в глаза.

Мия смутилась, уловив двусмысленность в его словах. Она быстро забрала стаканчик с кофе и поспешила к выходу, ощущая на себе взгляд Алекса.

Прохладный вечерний воздух немного привел Мию в чувство. Она поежилась и застегнула молнию на кожаной куртке, пытаясь согреться. По пути в общежитие Мия размышляла о том, почему невинное прикосновение вызвало в ней такую непонятную волну чувств. Все это было нетипично для нее. Она всегда старалась держать эмоции под контролем. Так почему же ее щеки запылали от смущения?

Пальцы жгло от стаканчика с макиато, который она держала в руке. Кофе, похоже, уже остыл, но по непонятной причине ее кожа все еще горела от соприкосновения со стаканом. Мия остановилась, делая глоток уже почти остывшего напитка.

«Неплохая работа для новичка», – подумала она, оценивая навыки Алекса.

В ту же ночь Мии приснился странный сон. Она лежала на лугу, подложив под голову руку, и вдыхала ароматы лета и полевых цветов. Это место было ей знакомо с детства. Дедушкина ферма находилась всего в миле отсюда, и Мия часто приходила на луг, будучи маленькой. Она ложилась на траву и любовалась причудливыми облаками, медленно плывущими по лазурному небу. Только во сне Мия была не одна. Рядом с ней лежал таинственный незнакомец, также устремивший взгляд на небо. Его лицо скрывалось за плотной светлой дымкой, а имя оставалось неизвестным. Мия могла догадаться лишь по очертаниям силуэта, что перед ней был мужчина. Странно, но его присутствие нисколько ее не беспокоило. Напротив, она чувствовала невероятное умиротворение, находясь рядом с ним. Все заботы и тревоги отступили на второй план, когда теплые пальцы незнакомца ласково перебирали пряди ее длинных волос.

Мия проснулась с удивительной легкостью в теле, чувствуя себя немного озадаченной. Такие реалистичные и осязаемые сны были для нее новым явлением.

Повседневные заботы и учеба быстро отвлекли Мию, и вскоре воспоминания о странном сновидении начали блекнуть. Вероятно, она бы и вовсе забыла о нем, если бы через три дня ей снова не приснился тот же таинственный незнакомец. Мия вновь видела лишь очертания его силуэта и ощущала приятные электрические импульсы, когда он к ней прикасался.

Мия обожала разгадывать загадки и находить закономерности, поэтому она решила вести дневник. В него она записывала все ощущения и события, происходившие с ней во снах. В течение двух недель ей удалось узнать о таинственном незнакомце немного больше: у него были теплые большие ладони, приятный смех, и от него пахло мускусом и бергамотом. Мия готова была поклясться, что ранее уже чувствовала этот запах, но никак не могла вспомнить, где именно.

* * *

Мии срочно требовался кофеин. Она полночи просидела за учебниками и ноутбуком, составляя доклад для выступления на научной конференции. В университет приехали студенты из Калифорнии, и ей предстояло рассказать им об исследованиях, проводимых в их учебных лабораториях. С трудом сдерживая зевоту, Мия вошла в кофейню и удивилась, увидев там необычайно длинную очередь, столпившуюся у кассы. Сотрудники едва справлялись с наплывом посетителей, быстро принимая и обрабатывая заказы. Возле кофемашины Мия увидела Алекса, полностью сосредоточенного на работе. Он ловко приготавливал напитки, но на его лице отчетливо читалась усталость. Мия почувствовала волну сочувствия, заметив измученный вид Алекса.

Поразмыслив, она решила отказаться от свежесваренного кофе, намереваясь приготовить растворимый после возвращения в общежитие. Мии не хотелось нагружать замученных сотрудников кофейни еще и своим заказом. Когда она уже собиралась уйти, ее взгляд встретился с ореховыми глазами Алекса. Он, заметив Мию в толпе, устало улыбнулся и кивнул ей, предлагая подойти ближе.

Она медленно протиснулась к прилавку, делая вид, что внимательно рассматривает пирожные на витрине. Алекс облокотился на стойку и наклонился к Мии как можно ближе.

– Займи свободный столик, – тихо сказал он, убедившись, что их не слышат другие посетители. – Тебе как обычно?

Мия кивнула, отвечая ему легкой улыбкой. Алекс всегда был очень доброжелательным, делая каждый ее визит в кофейню особенным. Она нашла уединенное место у стены и устроилась там с дневником сновидений. Перелистывая страницы с записями, Мия вспомнила последний сон, где таинственный незнакомец пытался с ней заговорить. Пока ей удалось услышать лишь несвязные отрывки фраз, произнесенные проникновенным шепотом. По наблюдениям Мии, каждый новый сон казался реалистичнее и ярче предыдущего. Судя по всему, скоро незнакомец обретет голос и покажет свое лицо.

Мия задумчиво потерла виски. Казалось невероятным, что она, всегда полагавшаяся на логику и науку, теперь погружена в размышления о снах и даже ведет дневник. Она усердно искала научное объяснение своим странным снам, изучая все общедоступные материалы в библиотеке и исследуя интернет-ресурсы. Было очевидно, что тактильные ощущения во снах – необычное явление. Поиски привели Мию к изучению учебников по онейрологии. Она пыталась понять, как работают мозг и нервная система во время сновидений и действительно ли нейронные связи способны создавать столь реалистичные образы, что отличить сон от действительности становится практически невозможно. Ее внимание также привлек раздел учебника, посвященный психическим расстройствам. В конце концов, если она не найдет объяснения своим необычным снам, останется только предположить начало развития шизофрении.

Погруженная в свои размышления, Мия не сразу заметила, как Алекс подошел к ее столику. Он осторожно поставил перед ней чашку горячего ароматного кофе и устало опустился на соседний стул.

– Большое спасибо, – благодарно улыбнулась Мия и, сделав маленький глоток, добавила: – Никогда не видела здесь столько посетителей.

– В соседнем корпусе проходит научный форум. Похоже, участники нашли идеальное место для кофейной паузы, – пояснил Алекс с легкой улыбкой, внимательно глядя на Мию. – Все в порядке? Ты выглядишь уставшей.

– Не выспалась. Всю ночь готовилась к научной конференции.

– Значит, ты тоже участвуешь? – заинтересованно спросил Алекс. Мия кивнула, снова отпивая кофе. – Тогда желаю тебе удачи. Расскажешь, как все пройдет?

– Можешь прийти и увидеть сам. Конференция состоится в среду, сразу после второй пары.

– Спасибо за приглашение. Я сделаю все возможное, чтобы прийти, – улыбнулся Алекс. В этот момент его окликнула коллега, недовольно указывая пальцем на свои наручные часы. Алекс поднялся из-за стола. – Прости, мне нужно работать.

– Алекс, подожди, – Мия стала копаться в своей темно-коричневой сумке в поиске кошелька. – Я еще не расплатилась за кофе.

Алекс склонился над ней и прошептал прямо на ухо, обжигая ее кожу горячим дыханием:

– Не волнуйся об этом. Небольшая привилегия для постоянного посетителя.

У Мии невольно запылали щеки от близости Алекса, лицо которого находилось всего в нескольких сантиметрах от ее. Его теплое дыхание ласкало кожу, вызывая волнующие мурашки по всему телу. Сердце Мии забилось быстрее, когда Алекс случайно, но так нежно прикоснулся кончиком носа к мочке ее уха. Она медленно повернула голову и, затаив дыхание, стала разглядывать его лицо с непривычно близкого ракурса. Мия впервые заметила созвездие родинок на правой щеке Алекса и неприметный побелевший шрам над бровью, скорее всего, служивший напоминанием о веселом детстве. Но все это меркло рядом с его неповторимыми глазами светло-орехового оттенка. Вблизи они оказались еще более красивыми и манящими. Особую глубину и тепло радужкам глаз придавали темно-зеленые, медовые и коричневые, словно молочный шоколад, вкрапления и прожилки.

Мия поймала мимолетный взгляд Алекса на своих приоткрытых губах, накрашенных персиковым блеском. Во рту стало сухо от волнующей близости и от странных желаний, возникших в ее голове. Алекс загадочно улыбнулся, будто прочитал мысли Мии, и посмотрел в ее широко распахнутые глаза. Он медленно отстранился, словно стремясь продлить волшебный момент их близости, и вернулся обратно к прилавку, оставив в воздухе тонкий аромат мускуса и бергамота.

Мия озадаченно смотрела ему вслед, пытаясь вспомнить, откуда ей так знаком этот запах. Она сделала глоток кофе, пытаясь утолить сухость во рту. Ее карие глаза округлились от неожиданной догадки. Мия закашлялась, подавившись кофе. Мускус и бергамот. Так пах таинственный незнакомец из ее сновидений. Мог ли им быть Алекс?

Открыв первую страницу своего дневника, Мия сопоставила даты. Сомнений больше не оставалось: странные сны стали преследовать ее со дня, когда она познакомилась с Алексом.

* * *

Мия продолжила изучать учебники по онейрологии, пытаясь отыскать ответы на свои вопросы, однако ей не удалось найти ничего, что бы хоть как-то могло объяснить природу ее странных сновидений. В конце концов она сдалась и разобрала завал книг со стола, вернув большинство из них обратно в библиотеку.

Загадка со странными сновидениями сводила ее с ума, не давая покоя ни днем, ни ночью. Хотя Мия всегда скептически относилась к мистическим объяснениям, постепенно у нее закончились логические аргументы.

И все же одна тайна была разгадана – незнакомцем из сна действительно оказался Алекс. Он приснился Мии сразу после ее последнего визита в кофейню. Теперь его лицо не скрывалось за загадочной плотной дымкой.

Дневник сновидений продолжил пополняться новыми записями. Мия часто перечитывала свои заметки, стараясь докопаться до истины. В один из вечеров ей пришла мысль вдруг эти сны имеют двустороннюю связь? Иначе как еще объяснить странное поведение Алекса? Он постоянно бросал на нее подозрительно долгие взгляды, работая за прилавком. Скорее всего, ему тоже снились сны с ее участием, но спросить напрямую Алекс не осмеливался, предпочитая наблюдать издалека. Заметив эту нерешительность, Мия взяла все в свои руки.

– Мне нравится гулять по вечерам в парке возле искусственного пруда, – сказала она Алексу в одном из снов. – В районе девяти часов.

Он широко улыбнулся, безмолвно принимая приглашение.

Следующим вечером Мия пришла к назначенному времени и села на деревянную лавочку возле пруда. Она раскрыла учебник по онейрологии, но не смогла сконцентрироваться на тексте. Поэтому, положив книгу на колени, Мия стала наблюдать за утками, плавно скользящими по водной глади. Ее мысли были далеко отсюда. С каждым днем учеба требовала все больше внимания и концентрации. Мия понимала, ей не следовало отвлекаться на глупости. Однако она посвятила столько времени изучению онейрологии не для того, чтобы сдаться на полпути. Мия знала, что не сможет жить с чувством незавершенности, если ей не удастся разгадать тайну своих сновидений.

Она посмотрела на наручные часы: Алекс опаздывал на десять минут. Мия криво усмехнулась. Какой же нужно быть наивной, чтобы ждать его в парке, назначив встречу через сон? Решив подождать еще пять минут, она погрузилась в раздумья.

Внезапно кто-то сел рядом с ней на лавку. Мия слегка дернулась от неожиданности, обернулась и увидела в теплом свете фонарей улыбающееся лицо Алекса.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она, едва скрывая удивление в голосе.

– Я люблю прогуливаться здесь после работы.

– Но кофейня работает до десяти вечера, а сейчас всего лишь девять, – с упрямством подчеркнула Мия. – И я никогда не видела тебя в этом парке.

– Признаюсь, ты права, – Алекс смущенно улыбнулся, проводя рукой по своим кудрявым волосам. – Я пришел сюда по приглашению.

Он внимательно посмотрел на нее, пытаясь прочесть эмоции на ее лице, но Мия сохраняла невозмутимый вид. Она вспомнила об учебнике, лежащем у нее на коленях, и отгородилась им от любопытного взгляда Алекса. Ей нужно было время, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Присутствие Алекса сильно нервировало и напрягало, тем более что его неожиданное появление подтверждало связь их сновидений.

– Ты удивительная девушка, Мия, – с ухмылкой произнес Алекс, бросая взгляд на обложку учебника. – Чтобы читать книги вверх ногами, надо иметь врожденный талант.

Мия продолжила смотреть в учебник, словно происходящее было в порядке вещей.

– Онейрология, – медленно прочитал Алекс название книги, словно вспоминая значение этого слова.

– Наука о снах, – подсказала ему Мия, переворачивая страницу.

– Получается, ты эксперт по сновидениям? – спросил он с улыбкой и, не дождавшись ответа, продолжил: – Знаешь, в последние несколько месяцев мне снятся очень реалистичные сны. В них я общаюсь с девушкой, которая мне очень симпатична. Как думаешь, что это может означать?

– Все просто: твой мозг выдает желаемое за действительность, – отстраненно произнесла Мия, все еще не отрывая взгляда от пожелтевших страниц. – Такое часто случается с мечтателями.

– А с реалистами разве нет? Если я не ошибаюсь, ты ведь тоже видишь такие сны, Мия?

Она посмотрела на Алекса поверх книги, чувствуя, как ее сердце забилось сильнее.

– Да, я видела эти сны, – призналась она, громко захлопывая учебник. – Но я не придаю им значения. Это всего лишь сны.

– Но почему ты не веришь, что сны могут быть чем-то большим?

Мия отвела взгляд, смотря на темную водную гладь искусственного озера.

– Потому что это нелогично. Мы не можем жить иллюзиями. Я, как будущий ученый, доверяю только проверенным фактам.

– То, что нам снятся одинаковые сны – уже факт, – Алекс медленно коснулся ее руки, привлекая внимание. – Ты сказала мне во сне время и место нашей встречи, и именно поэтому я здесь. Не отрицай очевидное.

Мия замерла, задумываясь над его словами. Глубоко внутри она знала, что Алекс прав. Отрицать явную связь между их сновидениями было бы глупо, и это осознание заставляло ее сердце биться в ускоренном ритме от волнения. Мия рассчитывала, что встреча с Алексом поможет разгадать тайну необычных снов, но в результате она столкнулась с еще большим количеством вопросов. Необычная связь между ними вызывала страх, поскольку ее невозможно было объяснить с научной точки зрения.

– Что, если у этого всего есть скрытый смысл? – неожиданно спросил Алекс, прерывая затянувшееся молчание. – Может быть, наша встреча предначертана судьбой, а сны – тонкая нить, соединяющая нас.

– Люди не могут быть предназначены друг для друга. Ты же понимаешь, что это ненаучно?

– Мия, не все в этом мире можно объяснить, – Алекс ласково коснулся ее щеки. – Любовь и чувства не поддаются законам логики. Ты – моя родственная душа, я это чувствую.

Ореховые глаза Алекса излучали нежность и тепло, заставляя сердце Мии болезненно биться в грудной клетке. Его признание в чувствах стало для нее неожиданностью, вызвавшей волну смешанных эмоций. Мия, привыкшая за долгие годы к одиночеству и независимости, внезапно ощутила нарастающее беспокойство. В ее мире не было места для глубоких эмоциональных привязанностей, она слишком ценила свою свободу.

Сны, признание Алекса в чувствах, его касания – все это заставляло Мию чувствовать себя беззащитной и потерянной. Она не понимала, что делать со связью, которая образовалась между ними.

Алекс, видя замешательство Мии, ошибочно принял его за стеснение. Он осторожно приблизился к ней, собираясь поцеловать.

– Я не хочу, чтобы эти сны продолжались, – выпалила она, когда его губы оказались слишком близко к ее лицу. – Они мешают мне спокойно жить.

Между ними на мгновение повисла тяжелая тишина, наполненная невысказанными словами и чувствами. С невыносимой болью в глазах Алекс отступил назад. Мия вскочила с лавочки и, не оглядываясь, поспешно покинула парк.

С того вечера она больше не видела снов с Алексом. Тонкая нить, которая связывала их, безвозвратно оборвалась.

Алекс

В последнее время Алекс чувствовал невероятную опустошенность. Вполне предсказуемо, ведь его сердце было разбито на мелкие осколки. Единственная девушка, которая могла его спасти, была равнодушна к нему. Она любила только науку, жила по законам логики и слушала лишь свой разум, забывая про зов сердца. Алекс очень злился на нее за непроходимое упрямство, за боязнь выйти из своей зоны комфорта и за слепое следование предрассудкам. Несмотря на гнев и обиду, он не переставал ее любить.

Алекс никогда не верил в любовь с первого взгляда, пока сам не угодил в ловушку. В первый рабочий день, когда Мия вошла в кофейню, он словно потерял способность говорить и мыслить. Его мозг совершенно отказывался функционировать, а тело казалось пластилиновым и непослушным. Мия стала воплощением всех его заветных грез, он никогда не встречал девушки прекраснее и очаровательнее.

Алекс – убежденный атеист, но в тот вечер он молился, чтобы она снова пришла в кофейню. И его молитвы были услышаны: Мия стала постоянным посетителем. Она всегда приходила одна, наслаждалась горячим макиато и читала книги. Алекс невольно наблюдал за ней, не в силах отвести взгляд. Ее красота поражала его даже в моменты, когда она сосредоточенно записывала свои мысли в кожаный блокнот.

Алекс старался незаметно наблюдать за Мией издалека. Его выводило из себя, что их разделяли всего несколько метров, но он не мог без причины подойти к ее столику. Видимо, у Алекса отсутствовали даже базовые навыки слежки, поскольку он тут же был застукан на месте преступления своим напарником.

– Пялишься на Эмберс? – спросил Паркер с легкой ухмылкой, протирая стакан. – Смирись, тебе точно ничего не светит.

– С чего ты решил?

– Если ты не владелец мини-лаборатории, то шансов у тебя нет.

– Откуда ты знаешь Мию? – поинтересовался Алекс, пытаясь скрыть внезапно вспыхнувшее чувство ревности.

– Она моя одногруппница.

Паркер рассказал Алексу, что Мия усердно учится на биохимика и отличается замкнутостью и необщительностью. Она никогда ни с кем не встречалась и, по всей видимости, не проявляла интереса к романтическим отношениям. Ее неприступность еще сильнее притягивала Алекса. Он решил действовать осмотрительно, опасаясь напугать Мию своей настойчивостью. Ему приходилось бороться с собственным нетерпением и неуверенностью, постоянно напоминать себе, что спешка может все испортить. Алекс искал способы завязать разговор с Мией, пока готовил ей кофе. Он старался быть остроумным и тактичным, пытаясь расположить ее к себе.

Его усилия увенчались успехом: Мия стала с ним более открытой и разговорчивой. Она часто задавала Алексу вопросы о его работе в кофейне, об учебе и даже о личных интересах. Эти моменты были для него бесценными. Он использовал каждую возможность, чтобы узнать о Мии больше и проявить себя с лучшей стороны. Алекс надеялся, что со временем ему удастся преодолеть барьер, который она выстроила между ними, и их отношения перерастут из случайных встреч в кофейне в нечто значимое.

Его чувства к ней становились сильнее день ото дня, превращаясь в глубокую привязанность и влюбленность, далекую от обычной симпатии. Он стал одержимым, ведь даже во сне он мечтал о встрече с Мией. С недавних пор Алексу стала сниться неизвестная девушка, лицо которой скрывалось за плотным туманом. Его воображение смело дорисовало темные большие глаза, широкие брови, строгий взгляд и пухлые чувственные губы, которые он хотел поцеловать. Так незнакомка из сна превратилась в точную копию Мии. Ему нравилось держать в своей руке ее маленькую прохладную ладонь, вдыхать пряный аромат шампуня, притрагиваться к длинным черным волосам, обладающим магнетической силой. Реальность и сновидения так тесно переплелись, что Алекс часто терял ощущение границы между ними. Каждое утро он с разочарованием просыпался от звука будильника, прерывающего его очередное ночное свидание с Мией. Оставалось только надеяться на скорую встречу с ней в кофейне.

Алекс сильно удивился, когда во сне Мия пригласила его на прогулку в парке. Поначалу он принял это за жестокую игру своего воображения, но все же решил проверить и отпросился с работы на час раньше, чтобы успеть на встречу. Его недоумению не было предела: Мия сидела на лавочке возле пруда, рассеянно наблюдая за утками.

Ладони Алекса мгновенно вспотели от волнения, а сердце заколотилось в бешеном ритме, отдающемся громким стуком в ушах. Почему Мия была здесь? Не могли ли их сны быть параллельной реальностью, где они на самом деле общались все это время? Был только один способ все выяснить.

Собравшись с духом, Алекс сел на лавочку рядом с Мией, дожидаясь подходящего момента, чтобы заговорить с ней о необычных сновидениях. Она облегчила ему задачу, открыв учебник по онейрологии и скрыв за ним свое слегка покрасневшее от смущения лицо. Догадки Алекса по поводу связи их сновидений подтвердились. Воодушевленный этим открытием, он по глупости признался Мии в своих чувствах и был сразу же отвергнут. Она разбила его сердце, сказав, что их общие сны мешают ей спокойно жить.

Все кончено. В тот вечер, когда Мия ушла, оставив его одного в парке, Алекс понял, что никогда не сможет стать счастливым. Прошло почти две недели, и с каждым днем его состояние только ухудшалось. Он сильно скучал по Мии, а она, казалось, старательно избегала любых встреч с ним, даже перестала появляться в кофейне.

Алекс больше не видел ее во снах, ему в принципе ничего не снилось. Ночи теперь были полны беспокойства и бессонницы.

Алекс взял дополнительные смены в кофейне, чтобы заполнить работой все свободное от учебы время. Лишь бы не думать о Мии. К сожалению, от разбитого сердца не существовало волшебных микстур и таблеток. Исцелить Алекса могло только время, но оно было плохим доктором.

Каждый раз, когда кто-то открывал входную дверь кофейни, его сердце замирало в ожидании, но тут же наступало разочарование, когда он понимал, что это не Мия.

Сегодняшняя вечерняя смена была особенно изнурительной. Алекс устал не столько физически, сколько эмоционально. Каждая улыбка и вежливый разговор с клиентами требовали от него все больше усилий.

После закрытия кофейни Алекс сел за любимый столик Мии, ощущая, как его поглощает чувство пустоты. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь тихим шумом кофемашины, которую он забыл выключить. В его голове все еще вертелись мысли о Мии, смешанные с усталостью и разочарованием.

Он знал, что завтра вернется сюда снова, в эту кофейню, где каждый угол напоминал ему о ней. И каждый день будет похож на предыдущий – полный надежд и разочарований, в ожидании того, что, возможно, уже никогда не произойдет. Он все чаще задумывался, стоит ли продолжать держаться за воспоминания о Мии или лучше попробовать забыть ее?

По иронии судьбы, в кофейню в последнее время стали заходить новые посетители, и среди них были девушки, пытавшиеся завязать с ним разговор. Но ни одна из них не могла заменить Мию в его разбитом сердце.

Когда входной колокольчик в кофейне зазвенел, оповещая об опоздавшем посетителе, Алекс, погруженный в свои грустные мысли, едва обратил на это внимание.

– Простите, мы закрыты, – ответил он с легкой ноткой раздражения, даже не оборачиваясь на звук.

К его удивлению, посетитель не ушел, продолжая стоять за его спиной. Алекс, ощущая растущее раздражение, повернулся, чтобы столкнуться лицом к лицу с незваным гостем. Перед ним стояла Мия, одетая в пальто цвета хаки, и нервно вертела в руках ремешок своей сумки. Алекс смотрел на нее в немом удивлении, не веря своим глазам.

– Я потратила много времени на изучение научных исследований о сновидениях, – начала Мия, наконец собравшись с духом. – Но ни в одной статье или книге я не нашла ответа на вопрос, почему нам с тобой снились одни и те же сны.

Мия остановилась у столика, глядя на Алекса с пронзительной искренностью в глазах.

– Ты прав, наука не всегда дает ответы на все вопросы. То, что происходит между нами, может быть действительно чем-то особенным. Я боялась это признать, потому что это выходило за рамки моих убеждений.

Алекс внимательно слушал Мию, не в силах поверить в реальность происходящего. Сердце билось настолько быстро и громко, что казалось, его стук можно услышать в тишине кофейни.

– Я знаю, что оттолкнула тебя, – продолжала Мия слегка дрожащим голосом. – Мне нужно было время, чтобы понять и принять то, что я чувствую. То, что мы оба чувствуем.

В груди Алекса вновь зажглась искорка тепла и надежды. Все сомнения и обиды, накопившиеся за последние недели, рассеялись, оставив только чистую радость от того, что Мия была здесь, рядом с ним. Алекс осторожно взял ее за руку, ощущая приятное покалывание на своей коже и осознавая, что это был именно тот момент, который он так долго ждал.

– Мия, я скучал по тебе. Каждую минуту, каждый час, – признался Алекс, застенчиво улыбаясь. – Я безумно рад, что ты пришла.

Они держались за руки, утопая взглядами друг в друге. В комнате, где только их учащенное дыхание нарушало тишину, Алекс медленно приблизился к Мии. Его глаза с искренним теплом смотрели на нее, безмолвно спрашивая разрешения. Она ответила смущенной улыбкой и опустила веки, ее длинные ресницы слегка трепетали в предвкушении.

Он нежно прикоснулся к щеке Мии и мягко провел пальцем по ее приоткрытым губам, с которых тут же сорвался тихий вздох. Алекс чувствовал, как она дрожала от его ласковых прикосновений, крепко вцепившись пальцами в ворот его форменной футболки. Он аккуратно поцеловал Мию в уголок губ, игриво дразня и распаляя ее интерес, а затем страстно слился с ней в поцелуе. Волна чувств поглотила Алекса с головой, словно внутри него разом взорвались сотни разноцветных фейерверков, озаряя его быстро бьющееся сердце светом надежды и всепоглощающей любви. Долгожданный поцелуй превзошел все его ожидания, реальность оказалась ярче и насыщеннее любых фантазий.

– На одну загадку в моей жизни стало меньше, – прошептала Мия, нежно отстранившись после поцелуя. Ее большие карие глаза светились ослепительным блеском в полумраке. – Ты мне очень нравишься, Алекс, вопреки законам логики.

Дженнелин М. М

О вечном и земном

…И каждому атому счастья

отмерен свой срок заранее [1].

Маргарите снится сон. Она стоит, окутанная невидимым, но ощутимым чувством едкой смерти, напротив постели больного. Писк аппарата жизнеобеспечения раздается одновременно и в палате, и внутри ее головы. Воздух стылый, будто зимний, и он обжигает легкие. Маргарита стоит неподвижно и видит, как отчетливо рисуется прямоугольное лицо мужчины, которого она прежде никогда не встречала. Она может разглядеть редкие, едва заметные веснушки на чуть заостренном носу. На тонких губах – легкая, почти мечтательная полуулыбка. Кажется, будто он дремлет, но Маргарита уверена – он вот-вот умрет.

Она касается подушечками пальцев его щеки и чувствует приятное тепло, и как мокрая капля огибает ее палец. Маргарита смотрит в его изумрудные счастливые глаза, устремленные на нее.

– Не плачь, – говорит девушка сдержанным голосом.

Но незнакомец плачет, безмолвно и недвижимо, а уголки губ его подрагивают.

Маргарита проснулась вся в слезах. Сердце бешено колотилось аж в висках и болело так, словно она… видела смерть любимого человека.

Она попыталась восстановить дыхание и избавиться от остатков горького сна. Она сжала щеки ледяными ладонями и чуть тряхнула головой, выбираясь из постели. На экране телефона часы показывали пять утра – целый час до подъема. По обыкновению, Маргарита стремилась поскорее доспать это несчастное время, но сейчас она перепугалась, что снова придется возвращаться в сновидение и по новой переживать смерть соулмейта.

Пока она бродила по квартире туда-сюда, выполняя утренние процедуры, кошмар этот не выходил из ее головы. Маргарита тешила себя словами тех, что уже видели вещие сны: ей говорили, что как только она наконец встретит соулмейта, то все – тревога и страхи развеются. Смерть раз и навсегда перестанет пугать и станет чем-то само собой разумеющимся, и никак не помешает дальнейшему переплетению двух душ в нескончаемом полотне человеческих жизней. Маргарита верила, и верила охотно, но не могла отделаться от эфирного запаха больничной палаты.

Она закончила утреннюю рутину и повторила учебный материал по конспектам – сегодня первый день летней производственной практики, и она не хотела бы ударить в грязь лицом перед заведующим отделением.

* * *

Маргарита болтала с одногруппником в широком холле первого этажа: им посчастливилось проходить практику в одной больнице. Они обсуждали, что было бы славно, попади они в одно отделение – с другом веселей и не так боязно. Однако куратор больницы распорядился иначе, предательски разъединяя друзей.

Маргариту отправили в неврологическое отделение, чем она не просто разочарована – мир для нее рухнул в одночасье. Она не была сильна в неврологии всю дорогу обучения в университете и старательно избегала этой страшной дисциплины. Не тушуясь, она попросила куратора пересмотреть решение о распределении. Маргарита была готова даже в кардиологическое отделение попасть – второе по ее личному рейтингу сложности – лишь бы не неврология.

– Вынужден отказать, – с легким раздражением ответил мужчина. – Я распределил вас ровными тройками. И что это такое будет, если каждый застонет, что хочет в другое? К тому же у всех вас уже есть необходимая база знаний по представленным узким специальностям. Все, все, шагай давай, некогда мне с тобой тут церемониться…

Маргарита нахмурила светлые брови и мысленно послала его куда подальше. Надежда на интересную и полезную практику разбилась о скалы несправедливого распределения.

Она отыскала в толпе студентов двух парней, которым предстояло практиковаться в том же злосчастном отделении: с одним из них она была немного знакома – учились они на одном потоке, а звали его до смешного смешно – Иванов Иван, из тех самых клинических задач с каждой пары, второго же каторжника Маргарита видела впервые. Долго знакомиться не пришлось, звали его Максим Мальцев. Только после непринужденной бессмысленной беседы, лишь бы время потянуть, троица с одинаково обреченными лицами отправилась на поиски отделения и знакомство с заведующим.

В копилку невезений добавился факт, что отделение располагалось на седьмом этаже десятиэтажной больницы, а лифтом пользоваться разрешалось только персоналу и пациентам. Студенты встали на перепутье между лестничной клеткой и грузовым лифтом.

– В теории мы можем подняться и на лифте. Только вот найдутся какие-нибудь злющие медсестры, что сдадут нас с потрохами куратору. Еще и нагоняй получим… – раздраженно буркнул Ваня.

– Да прям уж. Больница огромная, кому мы тут нужны? Погнали на лифт, – Макс кивнул головой в сторону лифтовой площадки.

– Ладно, разок, думаю, ничего страшного. Всегда можно прикинуться дурачками, – посмеялась Маргарита.

На первый взгляд парни показались ей неплохими ребятами, и она была благодарна судьбе, что хотя бы с нудилами и заучками не придется выживать двадцать один день. А после новости оказались еще приятнее: заведующая отделением, Мария Алексеевна, женщина лет сорока пяти, показала себя как очень жизнерадостный врач, действительно обожающий свою работу. Она тепло и с охотой встретила студентов, что немало удивило их: частенько практикующие врачи или игнорировали и отмахивались от студентов, или беспричинно сердились.

– Свежая кровь! – пошутила она, внимательно в них всматриваясь. – Ну, чего встали в проходе, садитесь пока, куда хочется. Вы медицинский колледж? А, будущие врачи, превосходно! Четвертый курс окончили? Еще лучше, так вы уже и меня заменять сможете, – Мария Алексеевна мило похихикала. – Неврологами быть хотите?

Все трое отрицательно повертели головами и объяснили, почему они, не фанаты специальности, здесь оказались. Заведующая отделением терпеливо выслушала и расплылась в улыбке:

– Так, понятно. Я вас не принуждаю – можете не ходить, дневники я подпишу. Мне за ваше пребывание тут никто не платит, – опять посмеялась она, – так что с меня взятки гладки.

– Нет, что вы, Мария Алексеевна. Будем ходить, конечно, – энергично выпалил Ваня, и остальные с ним согласились со скрытой неохотой.

– Хорошо, хорошо. Давайте тогда я быстро расскажу вам, где и что находится. Фонендоскопы есть свои? Отлично, а молоточки? Нет? Тогда возьмете в ординаторской [2].

Зав показала им палаты и основные кабинеты, познакомила с дежурной постовой сестрой и двумя ординаторами, а также с парой других врачей. Она полистала их дневники, удивилась некоторым абсурдным требованиям к навыкам студентов и упорхнула из отделения по каким-то своим делам, дав добро на ознакомление с любой необходимой для них документацией – пусть только в известность кого-либо из старших поставят.

Троица стояла в коридоре с молоточками в руках, и для комичности ситуации не хватало почесать затылки всем одновременно.

– Быстрее начнем – быстрее закончим. Давайте соберем анамнез [3], осмотрим да дневники заполним. Дома ничего делать не надо будет, – инициатором выступила Маргарита, не желающая все шесть часов присутствовать на практике.

– А ты что, методику неврологического осмотра помнишь? – поинтересовался Макс.

– Ну, что-то помню. У меня методичка есть на телефоне, могу скинуть. Давайте беседу создадим.

Так и сделали. Маргарита любезно поделилась материалами. Парни отправились освежать память на пост медсестры – там удобный диван стоял. Маргарита времени решила не терять и, заглянув в список пациентов на стене, наткнулась на некого Виктора Марисова из палаты номер двенадцать – его и решила помучить кучей вопросов.

Она вошла в палату, постучав, и громко уточнила:

– Марисов Виктор здесь? – Она окинула взглядом четырех мужчин в попытке догадаться, кто из них нужный больной.

– Да, это я, – раздался голос у окна. – Ко мне врач пришел, позже созвонимся.

Мужчина сбросил звонок и обернулся на студентку. Маргарита встретила того, кому суждено умереть от болезни в пятьдесят лет.

* * *

Виктору снится сон. Он видит молодую девушку, но понимает, что на самом деле ей уже около восьмидесяти – это сон, и здесь все вверх тормашками. Она выбирает яблоки на местном рынке и совсем не замечает его. Виктор подходит ближе, чтобы взглянуть на незнакомку: круглолицая, с тремя родинками на виске, которые выстроились в ровную линию, а глаза ее темные-темные – он даже не видит зрачка. Он влюбляется в образ из сновидения раз и навсегда и тянет ладонь, чтобы коснуться ее мягких щек.

Неожиданно яблоко с глухим стуком падает на землю, а сама девушка хватается за сердце. Лицо ее корчится от боли, она падает навзничь, с силой сжимая одежду на груди. Виктор ничего не может сделать: руки и ноги больше ему не подвластны. Он только смотрит, как она умирает от остановки сердца, и слезы катятся по его щекам.

Мужчина проснулся в паническом страхе и холодном поту.

– Сон. Это просто сон… и я встречу ее сегодня.

Время пять утра, и Виктор не мог понять, радоваться ему или плакать приснившемуся соулмейту. Сновидение оставило после себя душащее чувство, которое он даже попытался неосознанно откашлять.

Виктор почистил зубы и поискал направление на плановую госпитализацию – забыл, во сколько нужно явиться в приемное отделение. Надпись на листке гласила: «Явка с 7:00 до 14:00». Виктор вздохнул и понял, что будет первым в очереди на госпитализацию, раз от кошмара пробудился аж в пять часов.

На кухне он разбил любимую кружку – вторую за месяц. Левая рука давно перестала слушаться, и при попытке перенести кружку со столешницы на обеденный стол ее поразила неожиданная слабость в кисти. Виктор пялился на мелко дрожащую ладонь. Смотрел долго, будто пытался силой мысли остановить тремор. И ничего не вышло.

Он давно свыкся с неврологической болезнью и расстраивался только в подобные моменты – когда что-то ломалось из-за неуклюжести его неконтролируемых рук. Виктор со вздохом начал собирать осколки, и, стоило ему попытаться поднять какой-то мелкий, тремор перерастал в крупноразмашистый. И к этому мужчина давненько привык, неторопливо собирая кружку по частям и отправляя ее в мусорное ведро. От чая все же он не отказался, догадавшись попить его у столешницы, чтобы вдруг не пришлось ползать по полу еще раз.

Виктор выпил утреннюю порцию горьких таблеток и перепроверил заранее собранную сумку с вещами – вроде ничего не забыл. Он вызвал такси до больницы, и с трудом у него вышло рассмотреть номер ожидающей машины из-за невозможности быстро сфокусировать взгляд.

Виктор уселся в салон, и пока таксист рассказывал о природе и погоде, мужчина снял очки и взглянул в потухший экран телефона. В отражении он заметил дрожь глазных яблок и понял, почему не смог различить номера авто.

– Смотрю, вы с вещами, – таксист кивнул на сумку, покоящуюся на заднем сиденье. – В стационар ложитесь, что ли?

– Верно, – медленно произнес Виктор и поочередно поднял обе ладони, показывая на тремор. – На плановое.

– Эге, всякое бывает! Не переживай, ты мужик молодой, а медицина нынче шагает километровыми шагами. Вылечат тебя, – таксист уверенно кивнул собственному умозаключению, отбросив вежливое обращение.

– Хотелось бы верить, – Виктор тоскливо ухмыльнулся.

Ожидая своей очереди в приемном, Виктор оставил в приложении чаевые таксисту – давно ему не попадались такие простодушные и приятные собеседники, такому и оставить немного не жалко. Хотя с нынешними ценами на такси можно было подумать дважды.

Виктор наконец обратил внимание на толпу докторов, кучкующихся на другом конце этажа. Не докторов – ошибся – студентов. Все они стояли группками, в белоснежных халатах и громко переговаривались, а стоило отвлечься, как появлялись новые – будто почкованием множились. Он хотел рассмотреть будущее медицины получше, но загорелся номер его талона со звуковым оповещением – подошла очередь.

Регистратор резво оформила всю необходимую документацию, получила его добровольное согласие на госпитализацию и объяснила, как попасть в отделение.

– Да, знаю. Уже не в первый раз, спасибо, – он улыбнулся ей, прощаясь.

Пока он добирался до отделения неврологии, стойка регистрации уже оповестила пост о прибытии пациента. Там его встретила заведующая Мария Алексеевна, по совместительству являющаяся его лечащим врачом, и проводила в палату. Она быстренько проверила все документы, переговорила о деталях госпитализации и обещала зайти позже.

– Студентов прислали на практику. А, видели? Ну вот, Виктор Романович, бежать надо – встречать молодое поколение.

Он не смел ее задерживать. Только она переступила порог, как соседи по палате решили устроить знакомство. Двое из них оказались вполне себе адекватными мужиками, а вот третий был страшным брюзгой и через каждое слово жаловался на бесполезных медиков и такую же бесполезную медицину в стране. Один из мужчин вступил с ним в спор, а другой тем временем пояснил новоприбывшему, что такие концерты сопалатника тут не редкость – пусть привыкает. Виктор только усмехнулся и покивал.

Заполнив прикроватную тумбу, он решил позвонить отцу. Выслушивая долгие гудки, мужчина разглядывал виды из окна: прямо напротив возвышалось противоположное крыло здания, а справа тянулись ровные ряды сосен далеко за горизонт. Июльский денек выдался пасмурным, отчего сосновые верхушки казались почти черными. Где-то далеко тянулись грозовые облака. Виктор поставил на то, что дождь эту часть города не коснется.

– Да, сын? – послышалось в трубке.

– Привет, пап. Звоню, чтобы сказать – я успешно госпитализировался. В целом все.

– Отлично. Как там палата, мужики ничего?

– Марисов Виктор здесь? – раздался девичий голос за спиной.

– Да, это я, – отозвался Виктор, оглянувшись вполоборота, и неразборчиво бросил отцу: – Ко мне врач пришел, позже созвонимся.

Виктор обернулся и встретил ту, которой суждено умереть от остановки сердца в восемьдесят лет.

У обоих по сосудам разлилось тягучее, как мед, тепло, такое приятное и расслабляющее. Душащая тревога покинула их мысли, они на миг позабыли смерти друг друга, просто наслаждаясь долгожданной судьбоносной встречей. Мир для каждого заиграл новыми красками, и казалось, что они живут бок о бок всю жизнь.

«Так вот что испытывают те, кто встречает своего соулмейта», – подумали оба.

Первой взяла себя в руки Маргарита. В конце концов, она – студентка, и сейчас ее главная задача – прохождение практики. Да, в злосчастном неврологическом отделении. Да, надо опросить пациента, оказавшегося соулмейтом. Да, ей хочется вопить от радости и рассказать все о себе, и столько же узнать от него. Однако Маргарита одернула себя, напоминая, что она сейчас на своеобразной неоплачиваемой работе, где у нее есть круг обязанностей. Сначала это, потом остальное.

Она быстрым шагом подошла к Виктору, сжимая тонкими пальцами в розовых перчатках клипборд, и официально отчеканила:

– Меня зовут Маргарита Юрьевна, я студентка четвертого курса медицинского университета и хотела бы немного расспросить вас. Вы не против?

Виктор улыбнулся. Да уж, будешь тут против, когда тебе задают вопрос тоном, не терпящим возражений – волей-неволей согласишься. Мужчина подумал, что, будь это даже не его соулмейт, он не сумел бы противиться такой уверенности. Потому он кивнул:

– Конечно, нет. Спрашивайте все что угодно.

Его речь была медленной, некоторые слова он произносил по слогам с разной громкостью, но старался контролировать это. Маргарита мысленно похвалила саму себя за остаточные знания с ненавистной кафедры, моментально вспомнив название такой формы речи. Ничем не выдавая своего ликования, она кротко кивнула, попросила присесть на постель, а сама притащила стул и уселась напротив.

Спина вытянута в струну, макушка кверху, ноги не перекрещены – врач гиппократовского образца, не хватает медицинского колпака, как на первых курсах. Виктор не мог налюбоваться ею, и хотя Маргарита была самой обыкновенной девушкой – не дурнушкой, но и не писаной красавицей, мужчина даже позабыл на короткий миг, что сейчас у них разные ролевые модели: он – пациент, она – почти врач. И к тому же прослушал ее вопрос, а она всем видом показывала, что ожидает ответа.

– Что, еще раз? Извините, задумался, – виновато улыбнулся он.

– Назовите полное ФИО и дату рождения, пожалуйста, – она тоже улыбнулась.

– Марисов Виктор Романович, четырнадцатое февраля ХХХХ года.

Путем несложных математических вычислений Маргарита поняла, что ему тридцать лет.

– Есть жалобы на данный момент? – продолжала она, готовая торопливо писать за ним.

– Тремор беспокоит, руки меня не слушаются. Со зрением проблемы – сегодня глаза дергаются. И речь – сами слышите, – чуть склонил голову он.

Маргарита заметила все это, едва только узнала, что он – Марисов Виктор. При попытке попасть по кнопке сброса вызова тремор усилился, руки двигались несколько асинхронно, и как будто больному требовалось приложить усилия, чтобы заставить мышцы работать. А когда она взглянула ему в глаза, то заметила горизонтальный нистагм [4].

Перед глазами снова возник образ из сновидения, но он уже не пугал. Скорее, Маргарита почувствовала сопереживание и смирение. Она продолжила опрашивать его, и на все вопросы Виктор охотно отвечал, стараясь говорить как можно ровнее и быстрее, чтобы не задерживать ее. После этого Маргарита повертела его так, как вертят все врачи-неврологи на осмотре, и даже чуточку дольше. Мужчина пытался не отрывать глаз от соулмейта, а Маргарита, пересекаясь с ним взглядами, еле заметно улыбалась и мыслями возвращалась к осмотру.

– Пожалуй, все. Я зайду к вам немного позже, хорошо?

– Я буду ждать с нетерпением.

– А я как же, доктор? – издевательски вопросил брюзга на противоположной койке. – Меня не осмотрите?

– Быть может, позже, – сдержанно ответила она и покинула палату.

На посту девушка присела на стул и постаралась утихомирить долбящееся в груди сердце, которое, кажется, хотело выпрыгнуть наружу. Повезло, что парни тоже ушли к больным – сейчас Маргарите надо было побыть наедине с собой и привести чувства в порядок. Мысли звучали так громко и спутанно, что лишь расшифровка собственных заметок немного отрезвила ее, и теперь она жаждала узнать, чем же болен Виктор. Она сумела выделить наиболее значимые симптомы, но не имела ни малейшего понятия, что за недуг поразил ее вторую половинку.

В ординаторской она попросила историю болезни Марисова, на что получила ответ:

– Стоило осмотреть кого полегче. По нему сложно будет заполнять дневник ваш, к тому же все данные хранятся в медицинской базе, истории болезни пока нет. Он поступил буквально сегодня, заполнять-то нечего. Ладно, иди сюда, покажу, – ординатор поманила студентку к себе, а после с лукавой улыбкой свернула окно приложения на мониторе. – Ну-ка, есть предположения? Ваша диагностическая гипотеза, коллега.

– Нозологическую единицу [5] не смогу назвать. Предполагаю, что у него что-то с мозжечком. По крайней мере, атаксия именно этой этиологии, если память с курса неврологии мне не изменяет, – пожала плечами девушка.

– Хм, неплохо. У него атаксия Фридрейха [6], – ординатор открыла окошко на компьютере и быстренько пробила его.

– К сожалению, впервые слышу. Не припоминаю, чтобы на парах разбирали что-то подобное, – честно отозвалась Маргарита, вглядываясь в огромный перечень обследований.

– А он сам тебе не рассказал? – вскинула брови ординатор. – Тогда дома сама почитаешь, что это за болезнь такая. Важно, что прогноз летальный в ста процентах случаев.

Маргарита ощутила, как сердце в пятки не просто ушло – оно туда бухнулось. Она тихо спросила:

– То есть лечения нет?

– Нет. Вроде как разработали препарат, и клинические исследования его почти закончены, к началу следующего года должны пустить в оборот. Якобы есть положительная динамика в лечении. Но стоить он будет… неприятно. Если у больного будут средства, то и шансы свои он увеличит, не на полное выздоровление, конечно, но хотя бы на продление жизни на два-три года.

Маргарита ничего не ответила. Она поблагодарила за содействие и уселась на кушетку, погружаясь в заполнение дневника практики. Немного позже пришли парни – хитрецы взяли одного пациента на двоих. Они втроем бросились в обсуждения, а ординатор тактично попросила найти другое место для разбора клинических ситуаций – работать мешают.

Извинившись, студенты вышли из кабинета и наткнулись на Виктора. Маргарита залилась краской и вопросила:

– Кого-то ищете? – Парни, как истуканы, стояли рядом.

– Вообще-то вас. Хотел кое-что спросить, если вы не заняты.

«Дома дневник заполню», – молниеносно пронеслось в голове, и девушка кивнула, соглашаясь на разговор.

* * *

Каждое утро Виктора начиналось с прихода Маргариты в палату. Она стучала в одно и то же место по дверному косяку, громко здоровалась и интересовалась самочувствием у всех по отдельности и в самом конце – у него. Маргарита приходила ровно в восемь утра и уходила не раньше шести вечера, вопреки тому, что на практику отводилось только шесть часов. Она заканчивала добросовестную работу в отделении и остаток проводила с Виктором, бродя по коридору этажа или сидя в столовой.

Виктору она нравилась вся, от макушки до кончиков пальцев: придет она с тугой косой на плече или с высоким хвостом, с макияжем, скрывающим проблемную кожу, или вовсе без него, в черной рубашке или в ярко-зеленой футболке – не имеет значения. Он полюбил ее, незнакомку из сна, выбирающую яблоки, предназначенную самой судьбой.

– Слушай, Мар…

– Как-как? – с прищуром переспрашивала она. – Как ты меня назвал?

– Мар. Не нравится?

– Наоборот, ко мне никто никогда так не обращался. Ритка или Марго, и все.

Мар улыбалась, сияя ровным рядом зубов, переполненная счастьем. Это походило на сказку о любви с первого взгляда, где оба героя – нравственные и чувственные люди, и все у них наверняка будет хорошо, а в конце они останутся счастливы.

Мар никогда не спрашивала у Виктора, что он увидел во сне, как и он не спрашивал ее. Узнав друг друга, они даже не касались этой темы. Вместо этого каждый рассказывал о себе все подряд. Например, Виктор знал, что любимый цвет его соулмейта – зеленый, она обожает музыкальный коллектив Flеur и видеоигры, но с последним у нее проблемы.

– Времени нет. Боюсь, что не смогу остановиться, – она прыснула в кулак. – Да и ноутбук мой древний, как мир. Ничего не тянет.

Немного позже Виктор соберет для нее компьютер и подарит игры, о которых когда-то вскользь упоминала Мар.

Она знала, что Виктор не любит желтые яблоки и не верит в гороскопы, один из его любимых писателей – Достоевский, а горам он предпочитает море. Соулмейт ее болен уже как восемь лет, и все не так плохо, ведь некоторые выглядят гораздо хуже к этому времени.

– Я не собирался умирать, пока не встречу свою судьбу, – говорил он, мешая сахар в кружке чуть подрагивающей рукой. – Теперь-то можно.

Он поднял глаза на умолкшую девушку и прикусил себе язык за необдуманную шутку. Ее темные глаза поблескивали в свете люминесцентных больничных ламп, а острый носик кривился. Виктор молил о прощении остаток встречи и больше никогда не смел заикнуться о подобных вещах.

В стационаре он пробыл десять дней: все необходимые обследования были готовы, а заключения к ним составлены, заведующая отделением дала подробные рекомендации и разъяснения, заверив, что в запасе у Виктора еще годы и годы.

– К тому же у вас есть поддержка, не так ли? Лучшее лекарство – это любовь, Виктор Романович, – она мечтательно коснулась пальцами своей щеки, кивая головой в сторону ведущей опрос Мар.

Виктор чуть смутился и энергично покивал.

Мария Алексеевна замечала, что Маргарита стала задерживаться в отделении. Эта студентка, не горящая желанием становиться неврологом, день за днем сидела рядом с ординаторами, наблюдая их работу в медицинской базе. Она участвовала в каждой утренней планерке персонала с последующим обходом пациентов, сосредоточенно внимая отчетам старших. Она наблюдала за тем, как опытные врачи осматривают и расспрашивают больных, и не смела глазом моргнуть, страшась проглядеть нечто важное. Она задавала вопросы и иногда делилась мнением, без страха быть осужденной. Очень скоро она полюбилась всем работникам отделения.

Заведующая замечала и то, как часто Маргарита общается с Виктором. Как наливаются ее щеки, а легкая улыбка не сходит с лица, пока пациент не спускает с нее внимательного, влюбленного взора. И Мария Алексеевна опечаленно думала о том, что жизнь – это несправедливое явление в существовании человека. Что жизнь и смерть – это не разные понятия, а две стороны одной медали. И она незаметно вздыхала, решив для себя, что поможет Виктору всем, на что хватит ее влияния и сил.

Несмотря на то что соулмейт Мар выписался, она не бросила посещать отделение. Если коллеги ее – Ваня и Максим – появлялись три-четыре раза в неделю, то Мар стабильно приходила все шесть, во‑первых, как положено правилами прохождения практики, во‑вторых, потому, что лишь здесь она имела доступ к медицинской базе данных, где могла впитывать в себя опыт и знания своих старших коллег.

Они встречались с Виктором почти каждый день. Он заимел привычку поджидать ее в холле больницы с пышными букетами. Мар краснела и распиналась в благодарностях, однако очень скоро заявила:

– Честно говоря, я чувствую себя неловко. Ну, то есть мне приятно твое внимание, но… это дорого. И они быстро вянут… деньги на ветер. Давай ты мне не будешь дарить букеты.

– Вообще?

– Конечно, нет! В какие-нибудь особые дни, и достаточно.

– Ну так у меня каждый день особый. Я же с тобой вижусь.

Мар радостно поджимала губы и отворачивалась, а мужчина тихо посмеивался.

Однажды она не выдержала и поинтересовалась, кем он работает. Виктор сразу просек, что дело в нескончаемых букетах, которые стоят немалых денег, и прояснил:

– Мой отец – владелец гостиницы Gold H. Раньше владел рестораном Gold R., пока не передал бразды правления мне. Вот и все.

– Так ты нереальный богач? Туда-сюда миллионер? – заливисто смеялась она.

Виктор был слишком стар для современных шуточных трендов и абсолютно серьезно отнекивался, чем еще больше веселил ее.

Мар совсем перестала обращать внимание на его болезнь. Тремор его ладоней, когда они держались за руки, ничуть не мешал. Неторопливая речь по слогам, порой чересчур тихая и неразборчивая или, напротив, резкая и громкая, не казалась чем-то надоедающим. Девушка все раздумывала: причина в том, что Виктор – ее соулмейт, или в том, что человек способен адаптироваться ко всему? Тогда решила для себя, что причина куда проще: в его любви и ее принятии.

Одним днем, еще на втором году отношений, когда оба пока жили порознь, Виктор гостил у Маргариты. Он читал роман, пока Мар потела над врачебными науками. Периодически мужчина бросал на нее взгляд: она имела привычку щипать брови во время обучения. Верный признак нервозности и не совсем хорошего расположения духа.

– Мар, не щипай, пожалуйста.

– Ладно, – зло бурчала она.

И позже ни с того ни с сего выпалила:

– Я найду лекарство.

Виктор сначала не понял, о чем это она. Он выглянул из-за книги, безмолвно вопрошая. Свет настольной лампы так падал на нее, что темные круги под глазами казались еще глубже и чернее. На рабочем месте будто рота солдат прошлась, хотя Мар была по сути своей аккуратисткой. Еще один признак ее нервозности. Она на верном пути выгореть от нескончаемой учебы.

– Я вылечу твою болезнь, – непривычно тихим голосом пробормотала она, шмыгая носом. – Я найду способ. Обещаю. Только дождись, договорились?

И Маргарита разревелась навзрыд, зарываясь в острые коленки. Она рыдала от всего: от обиды, что нет спасительной таблетки, от бессилия, что опыта, знаний и часов в сутках не хватает ей на поиск лекарства, и, в конце концов, от отвращения и злости к самой себе – она давала слабину и плакала тогда, когда этого не позволял себе смертельно больной. Виктор был для нее самым мужественным человеком из всех, кого она встретила на своем коротком жизненном пути. Он никогда не сетовал на судьбу-злодейку, не позволял выражать жалость к себе, не позволял себе лить напрасные слезы из-за того, чего никто изменить не в силах.

Зато плакал он тогда, когда видел Маргариту в таком состоянии. Когда его сокровище в поте лица втягивалось в специальность, два года назад казавшуюся ей непостижимой наукой, лишь ради того, чтобы разработать чудо-лекарство. Его Мар оставила мечту о работе лучевого диагноста, где не пришлось бы вечность торчать в стационарах среди несчастных мучающихся пациентов. И именно в такие моменты внутри Виктора бурлила гадкая ярость и беспомощность за то, что именно на его долю выпало несчастье быть больным; и не потому, что он испытывал к себе ненавистную жалость, а потому, что болезнь эта отравляла его соулмейта. Он требовал, просил и умолял ее оставить эту затею, не возносить на хрупкий пьедестал неизвестности будущую карьеру и дальнейшую жизнь без него, подумать дважды, трижды, сотню раз. Но упрямица даже слушать не хотела, грозясь наказывать его молчанием за такие «ужасные, низкие слова».

Днями и ночами она готовилась к государственным экзаменам, которые должны были начаться уже через два месяца, параллельно посещая научный кружок неврологии, изучая английский язык с нуля для того, чтобы беспрепятственно штудировать, кроме отечественных, еще и иностранные статьи об атаксии Фридрейха. Маргарита еще изъявила желание устроиться на работу, но здесь Виктор выбил из нее обещание, что пока она не окончит университет, она работать не будет.

– Но мы ведь съедемся рано или поздно. Разве это будет честно, что ты будешь тянуть финансово еще и меня, пока я не устроюсь в какую-нибудь больницу?

– Это уже не твоя проблема, Мар, и решать ее не тебе.

Виктор давным-давно познакомился с родителями Маргариты, и чуть позже, когда Мар твердо заявила, что будет поступать в ординатуру по неврологии, он заверил их, что самостоятельно оплатит ее обучение, если вдруг произойдет так, что ей не удастся поступить на бюджет. Серьезность его намерений просачивалась даже сквозь разорванную речь, потому родители даже слова против не подумали сказать.

Его отец был горд собственным сыном и его поступками по отношению к соулмейту и всячески намекал на узаконивание их отношений. Виктор всегда обрывал его речи на этой ноте, хмуро говоря, что Маргарите сейчас не до этого – она и так вымотана выпускным годом.

К тому же Виктор приступил к лечению новым препаратом, успешно прошедшим клинические испытания. Фармкомпания заявляла, что, к огромному сожалению, вылечить он не в силах, но повлиять на продолжительность жизни, продлив ее минимум на пять лет, препарат способен. Траты на один курс обошлись ему в копеечку – пришлось просить некоторые суммы у отца.

– Возьми мои стипендиальные, – упрашивала Мар. – Копейка рубль бережет.

Виктор наотрез отказывался.

Лекарство оказалось не из приятных: постоянная тошнота, вплоть до рвоты, усиление симптомов на первом месяце приема и тупая боль в правом подреберье. Вместе с Марией Алексеевной они подбирали более подходящие дозировки, и весьма успешно – побочные эффекты понемногу сходили на нет.

Последний год выдался для них особо тяжелым, но после продолжительной грозы, как известно, солнце светит ярче.

Маргарита успешно сдала экзамены на высокие баллы и получила синий диплом, однако на бесплатную ординатуру этого не хватило. Эту дыру, как Виктор и обещал, он закрыл самостоятельно, вопреки недовольству Мар. Их родители сделали им сюрприз, подарив путевку в южные страны к бирюзовому морю. Мар растрогалась от восторга – никогда раньше ей не приходилось путешествовать за границу.

Виктор стоял на берегу и глядел, как любовь всей его жизни неуверенно шагает по краю моря, подол ее зеленого хлопкового платья намокал от соленой воды, и она пищала от удовольствия и дышала полной грудью влажным воздухом, вскидывая руки к вечернему небу. Мар возвратилась к нему, ступая по еще не остывшему песку босыми ногами, и требовательно потянула любимого за собой, держа его за дрожащие руки, заверяя, что вода – парное молоко и ему непременно надо хотя бы помочить ноги.

Виктор старался шагать уверенной и легкой походкой, но непослушные ноги не успевали за темпом возлюбленной, и со стороны казалось, что он изрядно пьян. В конце концов они оба стояли в прозрачной воде, лицезрея пылающий закат за морским горизонтом. Точнее, это Маргарита восхищенно охала, тыча пальцем в сторону заходящей звезды, а потом пробовала море на вкус, морщилась от соли и пробовала снова. Она смеялась, она улыбалась. Она счастлива, а для Виктора ее счастье – его счастье, и ему не интересно ни это огромное озеро, ни пылающие закаты. Самое красивое творение природы стояло подле него.

В попытках встать на колено координация его подвела, и он едва не плюхнулся на бок, но каким-то чудом этого не произошло. Однако вода все равно немного попала ему на бедра, обдавая приятным теплом.

Руки его дрожали еще сильнее, и он уже корил себя за несдержанность, что решился делать предложение в море, а не на берегу, но пути назад нет; Мар потрясенно хлопала глазами, замерев в ступоре. Виктор собрал всю волю в кулак, чтобы не уронить коробочку с кольцом в море, и произнес:

– Любовь моя, ты выйдешь за меня?

Он знал, что она не откажет, но сердце все равно глухо долбилось в висках, а тремор начинал нарастать. И Мар взволнованно сказала:

– Да… да. Да, я выйду. Я согласна.

Из глаз ее потекли соленые, как море, слезы, она помогла жениху надеть помолвочное кольцо на свой тонкий палец и утонула в родных объятиях. У Виктора не было сил и чувства равновесия поднять невесту и закружить на фоне алеющего заката. Вместо этого он с жаром поцеловал ее, рассыпаясь в благодарностях.

* * *

Время беспощадно торопилось, и годы пролетали практически незаметно. Сначала пара сыграла громкую свадьбу, наладила семейный быт бок о бок в одной квартире, и Маргарита не верила, что в жизни все бывает настолько гладко. Они уступали друг другу во всем безвозмездно, а если ссорились, то по глупым мелочам, мирясь в тот же день. Любящий муж понимающе относился к ее отсутствию по несколько суток в исследовательском институте и стационаре; Маргарита продолжала искать способ искоренить болезнь супруга навсегда.

Через четыре года совместной жизни у них родилась абсолютно здоровая дочка Аврора, и как раз на свет появилась она перед первыми лучами солнца – на заре. И родители заново открыли для себя прелести мира с появлением этой долгожданной крохи.

– Какое счастье, – шептал Виктор, подрагивающими губами целуя спящего младенца в лоб. – Я самый счастливый человек в мире.

А время все бежало и бежало, не щадя Маргариту, которая силилась обвести судьбу вокруг пальца. Поиски лекарства ни к чему не приводили, она и исследовательская группа снова и снова возвращались к отправной точке, но Маргарита не смела опустить руки. Она обещала, а обещания свои она сдерживает с малых лет.

Но, не ровен час, смерть отберет жизнь дорогого отца и мужа. Виктору последняя разработка больше не помогала: он не мог самостоятельно ходить, речь его с каждым днем становилась все неразборчивее, а зрение стремительно ухудшалось, даже лазерная коррекция не дала ожидаемых результатов. Работать он был не в силах, и ресторан возвратился в руки его отца – Маргарита не потянула бы бизнес, в котором она ничего не понимает. Все, что она могла, – это исследовать и выделять молекулы, что каким-то образом повернут время вспять, вырвут атаксию Фридрейха из ее соулмейта, которого она не желала отпускать в иной мир.

И час икс настал, раньше, чем предполагала Маргарита. Аврора была еще в школе и ни о чем не знала, а женщине позвонили из той самой больницы, где они встретились впервые, и говорят, что Виктор на пороге гибели.

Маргарита бросила работу, и никто ей слова не сказал – все знали, что это должно было вот-вот произойти. Она судорожно вызвала такси, не рискуя в таком состоянии садиться за руль, и слезно попросила ехать как можно скорее.

Маргарита забежала в палату, где лежал ее муж, ее соулмейт, ее мир. Он исхудал, он обессилен, он все так же прекрасен, как в день, когда она увидела его у окна палаты.

– Милый, я тут. Слышишь? – Мар упала на колени рядом с постелью, поглаживая его исхудавшую руку.

Виктор с усилием приоткрыл глаза и едва разборчиво произнес:

– Мар… любовь моя.

Она кивнула, кусая губы, усилием воли сдерживая слезы. Маргарита знала, что Виктор не хотел бы видеть ее несчастной. Не сейчас, не в его последние минуты в этом мире.

Маргарита сидела на прохладной плитке, пока медсестра не подала ей стул. Она поблагодарила ее кивком и ни на миг не отпустила руку супруга. Аппарат коротко пищал, и Маргарита волевым усилием заставляла себя не следить за мониторами. Боялась, что едва она взглянет туда, как на экране вместо ломаной сердечного ритма явит себя изолиния [7].

И в насмешку ей аппарат начал недобро пищать все чаще. Маргарита нервно дернулась и взглянула на супруга. Больше сдерживаться она не могла.

Из уголков его потускневших зеленых глаз потекли блестящие дорожки слез, а на губах заиграла нежная полуулыбка. Он чуть приоткрыл рот, но сил говорить не осталось. А Маргарита все без слов поняла – он благодарен судьбе за то, что именно Мар оказалась его соулмейтом.

– Не плачь, – прошептала она, касаясь пальцами его еще теплых щек.

Виктор умер, аппарат резанул слух монотонным писком, а ЭКГ выдала сплошную линию. Маргарита жалобно всхлипнула, наклонилась к мужу и поцеловала его в уголок губ. Она сжала его ладонь, уткнулась в нее лбом и позволила себе тоскливо выть, пока в палату не ворвалась медсестра с просьбой покинуть помещение.

А через десять лет Маргарита станет известна на весь мир. Ее будет знать каждый как спасительницу миллионов будущих жизней, так как именно этой женщине удалось наконец разработать лекарство, полностью излечивающее от атаксии Фридрейха на ранних стадиях.

Мар сдержала свое обещание.

Юлия Кода

Все, что ни делается

За окном густо валил снег. Наблюдая за этим, Ангелина лишний раз порадовалась, что сегодня ей придется вести пары до самого вечера, ведь к тому времени, согласно прогнозам, буйство погоды должно было угомониться.

В университетском буфете было тепло, а монотонный шум голосов успокаивал нервы.

Ангелина отпила остывший кофе из чашки и пометила в ежедневнике, что на завтра нужно выгладить лучшую блузку – вечером преподаватели соберутся на кафедре, чтобы отпраздновать помолвку коллеги.

Помолвку…

Ангелина подавила порыв тяжело вздохнуть: да, Ангелина Александровна, люди женятся. Даже если ты несколько лет вздыхала им вслед.

– О, какие люди. У тебя окно? – раздалось у нее за спиной.

Ангелина обернулась на знакомый голос и тут же улыбнулась. Ее подруга Марго всегда поднимала ей настроение. Девушка поставила на стол тарелочку с пирожным и кружку с кофе и села напротив Ангелины.

– Нет, не окно. Просто все третьекурсники – поголовно! – отпросились с занятия, чтобы пойти в медпункт. Представляешь? – Ангелина возмущенно развела руками. – Как ты понимаешь, пошли они не за освобождением от физры.

– Эх, молодежь, – Марго улыбнулась с нежностью. – Сколько им сейчас? Лет по двадцать? Самое время получить метку, найти любовь…

Ангелина тут же отругала себя за такой выбор темы разговора. Теперь, конечно, и ей не отвертеться.

– А ты не надумала еще? – ожидаемо спросила Марго.

– Нет.

– Ну и зря, вот что я тебе скажу.

Обе девушки отвлеклись на шумную компанию молодых людей, вошедших в буфет. Двое студентов увлеченно разглядывали запястье своего друга, пока тот с гордостью демонстрировал им свежую метку. Преподавательницы наблюдали за учениками с разными эмоциями: Марго любовалась трогательной юностью, а вот Ангелина смотрела с плохо скрываемым опасением.

Она надеялась, что вот-вот, в одну прекрасную зиму, все люди вдруг забудут о родственных душах, перестанут истерично их искать и займутся своей собственной жизнью. Конечно, сейчас вся процедура была уже гораздо менее популярна, чем в восьмидесятые, когда ее только изобрели. Но, несмотря ни на что, традиция не желала себя изживать.

– А это больно? – вдруг спросила Ангелина, украдкой бросив взгляд на предплечье подруги, где та носила свою метку. Сейчас она была скрыта рукавом.

Перед ответом Марго задумалась. Это уже не сулило ничего хорошего.

– Не так сильно, как можно представить, – ответила она расплывчато. – Но оно того стоит.

– Найти своего суженого – не самое важное в жизни, – вяло запротестовала Ангелина. Она по-прежнему придерживалась этой точки зрения, хотя и действительно устала постоянно доказывать ее всем подряд. – Мои родители…

– Знаю, знаю, – Марго подняла руки, сдаваясь, – твои родители поженились без меток и прекрасно живут вместе, не зная, являются ли родственными душами друг друга. Но тебе не кажется, что то, что ты знаешь наверняка, значительно упрощает поиск?

– Да, наверное.

– К тому же, смотри, какая стильная получается татуировка. – Марго приподняла рукав и уже в который раз похвалилась аккуратной надписью, набитой на руке: «Может, выпьем по кофейку?» – Мне кажется, мне очень подходит.

Марго посмеялась и продолжила пить свой двойной эспрессо.

Ангелина больше не стала спорить. Хотя с кем еще, как не с преподавателем философии, хотелось бы обсуждать такие темы.

Она знала историю Марго наизусть. Ее муж набил метку на последнем курсе университета и, получив надпись «Не откажусь от эспрессо», стал предлагать сходить выпить кофе каждой девушке, которая ему приглянулась. Но все они просили капучино, рафы с сиропами или матчу. Он уже отчаялся найти истинную любовь, когда вдруг встретил Марго. Она ответила ему верной фразой, они сверили метки и – ура, ура – стали встречаться. Все это произошло лет пять назад.

Сама Ангелина работала в университете уже третий год, и каждый год в одно и то же время – под Новый год – Марго уговаривала ее получить метку. Бесплатно это можно было сделать почти где угодно по месту учебы или работы, как прививку от гриппа, только после совершеннолетия. Но раньше, учась в бакалавриате и магистратуре, в конце декабря, когда процедура проводилась массово по всей стране, Ангелина была слишком занята долгами по учебе и надвигающейся сессией. А теперь, начав работать, под конец года она отвлекалась на подведение итогов семестра и составление финальных тестов.

И каждый год без исключения студенты и даже некоторые молодые преподаватели начинали в одно и то же время шептаться об одном и том же. Какая смешная метка досталась их другу, как они надеются скорее встретить свою родственную душу, как жаль, что набитая фраза не совпала с тем, что сказали им предметы их воздыхания, и все такое прочее.

Ангелина соврала бы, если бы сказала, что никогда не думала поддаться всеобщему ажиотажу и тоже пройти процедуру. Но у нее всегда были причины этого не делать, при этом более осязаемые, чем ее жизненные принципы. Вот только об этих других причинах она уже никому не рассказывала.

До совсем недавнего времени этой причиной был Альберт Сергеевич, ее коллега, преподаватель истории искусств, которого Ангелина знала еще с тех пор, как училась здесь в магистратуре.

– Ты придешь завтра отмечать помолвку Альберта? – как бы невзначай спросила девушка, стараясь говорить как можно спокойнее.

– Приду, конечно. Я не брошу тебя там одну, – сочувственно ответила Марго, и Ангелина поняла, что зря притворяется безразличной. – К тому же будет грубо не поздравить его, раз уж он уходит.

Ангелина нахмурилась.

– В каком смысле уходит?

– А ты не знала? – Марго изумленно вскинула брови. – Он увольняется. Ему на замену уже нашли кого-то. Какой-то молодой парень.

Ангелина промолчала, глядя в пустую кофейную чашку. Нет, она не знала. Если бы знала, она бы уже что-нибудь придумала. Хотя о чем тут было думать?

– Я не удивлена, что он тебе не сказал, – добавила Марго по-прежнему сочувственно, но строго. – Вы и не общаетесь-то особо. Тебе пора перестать убиваться по эмоционально недоступному мужчине.

Не успела Ангелина хоть что-нибудь возразить, как Марго продолжила, немного повысив тон, как будто ее собирались перебить.

– Если бы тебе с ним что-то светило, вы бы не обходили друг друга неловко в коридорах. Возможно, то, что промелькнуло в магистратуре, тебе стоит оставить в магистратуре и любоваться, как приятным студенческим воспоминанием.

– Марго, ты… – Ангелина по-доброму усмехнулась, – иногда ты просто невыносимая.

– Да, я знаю, спасибо, – в ответ та гордо тряхнула волосами.

В оставшуюся часть перерыва девушки вернулись к более приземленным темам, и Ангелина неизбежно отвлеклась от своих переживаний, снова погрузившись в работу.

Но и на вечерних парах, конечно, не обошлось без обсуждения меток со студентами. И к последнему занятию преподавательница уже устала говорить одно и то же и была благодарна, что дискуссия между противниками процедуры и ее поклонниками разворачивалась без ее участия.

– Гораздо ценнее в наше время встретить кого-то и влюбиться, просто потому что так вышло, а не потому, что волшебные силы сказали вам, что вы должны быть вместе, – возмущалась студентка с ярко-розовыми волосами. Ангелина коротко кивнула в знак согласия со своей ученицей, но говорить ничего не стала. – Многие же вот встречаются не с сужеными, и ничего – нормально у них все.

– Ага, ну да, – не согласился парень в другом конце аудитории, – вот так начну встречаться с девушкой и все время буду бояться, что в любой момент появится ее суженый-ряженый и уведет ее? Нет, спасибо.

Пока беседа не приняла еще более удручающий оборот, Ангелина постучала по преподавательскому столу стопкой тестов, призывая студентов успокоиться и вспомнить хоть что-нибудь из прочитанной ими за полгода литературы. Студенты разочарованно вздохнули, и занятие вернулось в привычное русло.

Когда уже после пары Ангелина возвращалась в преподавательскую, за окнами давно стемнело, а свет в холлах и на лестнице приглушили, напоминая задерживающимся студентам и преподавателям, что пора бы собираться домой. По пустым коридорам Ангелина шла, неся в руках ноутбук, ежедневник и внушительную стопку исписанных тестов. Ее мысли были заняты только тем, как же ей хочется поскорее сбросить с себя эту тяжесть и пойти домой, как вдруг, не дойдя до преподавательской совсем немного, девушка замерла в темном коридоре и прислушалась.

Из преподавательской доносилась пара голосов. Один из них принадлежал Альберту Сергеевичу, второй был Ангелине не знаком.

– Метки – это дело хорошее, – утверждал Альберт. Ну вот, и здесь опять говорят про эти метки! – Но, понимаете ли, Олег Викторович, попадется вот вам что-то неясное, как мне, например, и как потом? На всех подряд бросаться?

Про метку Альберта Сергеевича знали, наверное, все в университете. Он часто приводил ее в пример, когда убеждал своих студентов не полагаться на небеса в поисках родственной души, а действовать самостоятельно. У него на запястье уже лет десять было набито «Добрый день».

– «Добрый день»! – сокрушался голос Альберта. – Вы представляете, сколько раз за день я это слышу?

– Уж поверьте, я вас понимаю, – с доброй усмешкой отвечал второй голос.

Ангелина задумалась. Действительно, с такой расплывчатой надписью метки как мужчина умудрился отыскать себе невесту?..

Услышав шаги из преподавательской, Ангелина, не раздумывая, юркнула за угол.

Мужчины обменялись прощаниями, и Альберт Сергеевич зашагал в сторону лестницы и прочь от Ангелины. Выждав еще несколько мгновений в тишине, девушка вышла из своего укрытия и направилась к преподавательской.

Перед дверью стоял незнакомый высокий брюнет. Он надевал пальто и собирался выходить.

– О, а я уже думал закрывать.

Увидев Ангелину, мужчина придержал для нее дверь в кабинет.

– Спасибо, – отозвалась она, сгружая тесты на свой стол у окна и пряча от красивого молодого человека покрасневшие щеки. – Хорошо, что не закрыли. Я бы свой ключ с такой ношей не достала.

Мужчина посмеялся.

– Вы тот самый новый преподаватель истории искусств? – спросила Ангелина уверенно, как будто была в курсе новости о замене Альберта гораздо дольше, чем с обеда.

– Это я, – мужчина протянул ей руку. – Олег.

– Ангелина, – она с улыбкой пожала его теплую ладонь. – Преподаю литературу.

Олег еще раз бросил взгляд на огромную стопку листов, которую девушка убирала в ящик.

– Я так вижу, у вас студенты не только читают, но и пишут, – отметил Олег и улыбнулся, хвастаясь парой симпатичных ямочек на щеках.

– И в горящую избу войдут, и коня на скаку остановят, – подтвердила преподавательница. – Мы их ко всему в жизни готовим. Не отставайте.

– И не думал, – легко отозвался Олег. – Вы, говорят, тоже тут учились?

Ангелина кивнула. Надо же, ее упоминал Альберт Сергеевич.

– Вы тоже? – спросила девушка, снимая пальто с вешалки. Олег, очевидно, ждал, пока она соберется.

Молодой мужчина покачал головой.

– Нет, моя альма-матер за границей. – И тут же, когда Ангелина подняла на него удивленный взгляд, он отвел глаза и тихо добавил: – Вернулся. О доме соскучился.

Признание смутило Ангелину. Она прошла мимо новоиспеченного коллеги, стараясь не смотреть тому в лицо. Такое красивое лицо…

– Нам повезло, что вы выбрали именно нас, – заключила Ангелина, выходя из кабинета. – Пойдемте. Уже совсем поздно.

Олег вышел за девушкой, и та, щелкнув выключателем, закрыла дверь преподавательской на ключ.

Они спустились по лестнице на первый этаж, разговаривая о группах, в которых Олегу уже довелось провести пары вместо Альберта Сергеевича, и посмеявшись над неурядицами его первых рабочих дней на новом месте.

Когда они вышли на улицу, однако, было уже не до смеха.

Метель не прекратилась, и снег продолжал падать, засыпая все вокруг. Улыбка Ангелины тут же померкла.

– Может, вас подвезти? – предложил Олег.

Девушка посмотрела на него с благодарностью, но покачала головой.

– Нет, спасибо, мне тут недалеко.

Они дружелюбно попрощались и разошлись.

Всю дорогу домой Ангелина улыбалась. Знакомство с Олегом очень порадовало ее. Но ее мысли новый знакомый занимал недолго.

Ангелина готовилась к завтрашним занятиям, когда ее телефон требовательно дзынькнул – Альберт Сергеевич сделал новый пост в соцсети. Это была его фотография с невестой (Инга была отмечена) и заметка для коллег с напоминанием обязательно присоединиться к завтрашнему вечернему празднованию.

Девушка лайкнула пост и перешла по отметке на страницу Инги.

Вспомнилась мысль, которая сегодня озадачила ее: как Альберт Сергеевич нашел свою родственную душу. Его метка была не очень-то полезной, а значит, скорее всего, метка его невесты оказалась гораздо интереснее.

Ангелина пролистала фотографии Инги – ни на одной не нашлось метки. Может быть, она сделала ее там, где не видно?.. Прокликав все фото и уже почти сдавшись, Ангелина принялась изучать содержимое ее профиля. Многие публикации были лишь фотографиями с неинформативными подписями, но один из постов отличался.

Он сразу выделялся тем, что состоял из большого блока текста, приправленного кучей смайликов. Ангелина пробежала глазами по тексту, почти не вчитываясь в слова, поэтому она не сразу поняла, о чем шла речь. Но, когда смысл текста до нее дошел, она прочла его еще раз, в этот раз внимательно.

Невеста Альберта Сергеевича была ярой противницей меток. В посте на своей странице она призывала не делать татуировки, а искать любовь самостоятельно, как она сделала сама.

Несмотря на то что Ангелина была полностью согласна с такой точкой зрения, сейчас она могла думать лишь об одном.

Если она сейчас же сделает метку, она точно узнает, был ли у нее когда-нибудь шанс. Ведь если Альберт еще не встретил свою родственную душу, вдруг ею окажется Ангелина, и тогда…

Девушка тут же отбросила от себя телефон. Она покачала головой, разочарованная собственными мыслями. Нет, ни в коем случае. Никаких меток. Во-первых, она и сама никогда не хотела ее ставить. Во-вторых, Альберт женится (подумать только!), и влезать в это Ангелина совсем не хотела.

Однако, каким бы нерациональным ни был этот шаг, следующим утром перед работой Ангелина уже стояла в очереди в медкабинет.

Очередь была довольно разношерстной, и разглядывание людей помогало Ангелине отвлечься от своей нервозности.

Кто-то пришел сразу парочкой. Когда парень и девушка по очереди вышли из кабинета, они немного пошептались, а потом одновременно отклеили с рук пластыри, под которыми прятались свежие метки. Оба завизжали от счастья, обнялись и радостно ускакали прочь.

Какому-то парню досталась метка на неизвестном ему языке, но Ангелина не успела подглядеть, чтобы узнать, что это был за язык. Наступила ее очередь.

Она вошла в кабинет.

Знакомый ей медкабинет университета никак не изменился для нужд ежегодной процедуры получения меток. Только на столе у кушетки появился прибор, похожий на тонометр.

Мужчина эксцентричного вида сидел за столом и что-то заполнял на компьютере.

– Доброе утро, – неуверенно поздоровалась Ангелина.

– Доброе, доброе. Проходите уже, – ответил мужчина, указывая ей на стул напротив. – Садитесь. Ваш паспорт, пожалуйста.

Ангелина протянула ему документ, и он ввел ее данные в систему. Вернув ей паспорт, он положил перед девушкой лист с согласием на проведение процедуры, чтобы она поставила свою подпись.

Давать ей время на ознакомление с документом он, конечно, не собирался.

– Мы не несем ответственности за содержание метки, – начал он монотонно, пока девушка расписывалась. – На метке будут указаны первые слова, сказанные вам вашей предписанной родственной душой, после получения вами вышеупомянутой метки. Поиск и дальнейшее развитие отношений с родственной душой – ваше личное дело. Метку можно разместить в любом месте на теле. Она останется на вашей коже перманентно. Еще вопросы?

– Э-э, нет, – ответила Ангелина.

Мужчина встал со стула.

– Тогда прошу, – он указал на кушетку, и девушка тут же пересела, завороженно наблюдая за действиями медработника. Он поднял рукав того, что было похоже на тонометр. – Куда?

Не раздумывая ни секунды, Ангелина закатала свой рукав и протянула мужчине левую руку. Раз у Марго метка была на предплечье, то пусть и у нее будет. Нет же ничего страшного в том, что ее будет видно?

Мужчина молча протер ее руку спиртом, надел на нее специальный рукав и нажал на кнопку на аппарате.

Кожу Ангелины тут же как будто пронзили тысячи иголочек.

– Ай! – воскликнула она возмущенно. Но боль тут же прекратилась.

– Все. – Мужчина приготовил широкий пластырь и начал снимать рукав. – Метка проявится через какое-то время. Обычно это занимает от пяти минут до пары часов.

Даже не глядя на руку Ангелины, он наклеил пластырь на ее кожу.

– Согласно статистике, вы с вероятностью в тридцать процентов встретите родственную душу уже в течение суток после получения метки. Удачи, – добавил мужчина без особой доброжелательности.

– Спасибо, – ответила Ангелина и вышла из кабинета.

Она медленно побрела по коридору к выходу из медпункта. Ощущения были смешанными. С одной стороны, она предвкушала сюрприз: что же у нее за метка, с чьими словами она совпадет. С другой стороны, она боялась, что ее поспешное решение было ошибкой.

И вообще-то это было больно!

Девушка хотела уж было найти какое-нибудь более уединенное место, чтобы посмотреть на свою метку, но потом решила, что не хочет так долго терпеть. Она подцепила кончик широкого пластыря и аккуратно потянула, отклеивая медленно, чтобы избежать боли.

Но, как только из-под пластыря показались две первые буковки, выведенные черным курсивом, Ангелина в ужасе отклеила пластырь одним болезненным рывком.

Она чуть не задохнулась от возмущения. И вот с этим ей, преподавательнице литературы, ходить всю оставшуюся жизнь? Какой стыд!

Девушка тут же развернулась на месте и зашагала обратно к медкабинету. Когда прямо перед ней оттуда вышел очередной пациент, Ангелина, игнорируя протесты ожидающих в коридоре, влетела в кабинет вне очереди.

– Что это такое?! – почти закричала она, протягивая свою руку медработнику. – Объясните мне!

Мужчина тут же возвел глаза к потолку, стараясь не смотреть на надпись.

– Я не имею права читать вашу метку. Это конфиденциальная информация, – спокойно ответил он.

– Да? – саркастично изумилась Ангелина. – Ничего страшного, я даю вам свое разрешение. Посмотрите. Что это?

Мужчина пренебрежительно скривился, но все же нехотя опустил взгляд на руку Ангелины. Тут он совсем непрофессионально усмехнулся.

Еще краснея по краям, на коже девушки красовалась совершенно невообразимая надпись: «Ебаная сука».

– Да уж, первое впечатление вы произведете не самое хорошее, – заметил мужчина, ехидно улыбаясь, – но зато точно ни с кем не перепутаете нужного человека.

– Что? – едва слышно переспросила Ангелина.

Ах да, она слишком увлеклась нецензурностью надписи и последствиями ношения ее как татуировки в стенах университета и совсем забыла о том, что этими словами ее вообще-то должен поприветствовать ее суженый.

Ужас захлестнул Ангелину и отнял дар речи.

– А теперь, пожалуйста, покиньте кабинет. Здесь я ничем не могу вам помочь.

Девушка понуро вышла и побрела на кафедру. Скоро начиналась ее первая пара.

Теперь она изо всех сил надеялась, что ее родственной душой окажется кто угодно, но не Альберт Сергеевич. Девушка не могла даже представить, чем могла бы так сильно разозлить своего коллегу, чтобы услышать в свой адрес такие слова. И, если верить тому умнику в медкабинете, велик шанс, что это произойдет прямо сегодня. Одна только мысль об этом вызывала мурашки.

Все пары прошли как в тумане. Ангелина улыбалась, объясняла материал, отвечала на вопросы, но в этот момент в ее мыслях была пустота. Она постоянно теребила нервными пальцами край шифонового рукава, под которым прятала метку. Навязчивые мысли шептали, что все вокруг уже знают о том, что за глупость написана у нее на руке.

Даже небольшой праздник, устраиваемый преподавателями вечером, теперь не радовал, а страшил. Но в конце концов работа закончилась, и настало время идти в преподавательскую, где, наверное, собрались уже все знакомые.

На кафедре действительно уже было довольно шумно. Пришло гораздо больше народу, чем Ангелина предполагала.

Войдя в преподавательскую, девушка тут же улыбнулась и приветственно кивнула Альберту. Тот кивнул, улыбнулся в ответ и вернулся к разговору со своей невестой, которую Ангелина не ожидала тоже здесь увидеть.

Среди всех остальных Ангелина тут же отыскала Марго и поспешила к ней.

– Привет, дорогая, – поздоровалась подруга, тут же всучив Ангелине бокал шампанского. Такие тут были почти у каждого.

– Марго! – с облегчением выдохнула Ангелина. – Я весь день хотела с тобой поговорить!

Подруга виновато улыбнулась.

– Прости-прости, не могу надолго задержаться, – заговорила она быстро. – Сегодня весь день по работе мучают. Я на минутку забежала, Альберта Сергеича поздравить. Надо уже обратно к себе бежать. Позвони мне потом!

Не успела Ангелина ничего ответить, как Марго чмокнула подругу в щеку и ушла, постукивая каблуками.

Что ж, теперь нужно было срочно найти еще кого-нибудь, с кем можно пообщаться нормально.

Разглядывая людей, разбившихся на гудящие разговорами компании, Ангелина заметила на противоположном краю кабинета Олега, своего нового знакомого. Тот сразу же поймал ее взгляд и помахал ей рукой.

Ангелина помахала рукой в ответ и заметила, как Олег двинулся в ее сторону.

Она бы пошла к нему навстречу, но перед девушкой вдруг возникла тонкая фигурка Инги, поигрывающей бокалом шампанского в руках.

– Привет, – протянула та, и уже по ироничной сладости ее голоса Ангелина поняла, что что-то не так.

– Привет, – все же откликнулась она, – я Ангелина.

Инга улыбнулась.

– Я знаю, кто ты. – Ангелина все никак не могла понять, чего от нее хочет невеста Альберта. – Это ведь ты вчера лайкнула мой пост про метки, да?

Вопрос казался безобидным.

– Да, лайкнула. Я полностью согласна с таким отношением к этой традиции, – ответила преподавательница, неосознанно пряча помеченную руку за спину.

– Слушай, давай упростим, – вдруг резко заявила Инга. – Не лезь к Альберту, хорошо? Я не знаю, что у вас там было, но это все в прошлом. Было бы славно, если бы ты с ним не общалась совсем. Договорились?

Ангелина почувствовала, как ее щеки запылали от гнева. Она подняла брови и с вызовом уставилась на Ингу.

– Не договорились. Я не могу с ним не общаться. Мы пока что работаем вместе, если ты забыла, – ответила она строго. Они почти не общались с Альбертом на темы, не связанные с работой, но объяснять это его невесте вместо него она не собиралась. – И я к нему не лезу. Не выдумывай себе всякий бред.

Инга в шоке замолчала.

– Да уж, – она скривила губы, – я ожидала, что ты потише.

И сразу после этих слов она отпила глоток из своего бокала и одним коротким движением выплеснула остатки шампанского на блузку Ангелины.

Преподавательница тут же заоглядывалась в поисках свидетелей, но, как назло, никто из стоящих рядом в их сторону не смотрел. Только Олег замер в нескольких шагах от них двоих.

Ангелине стало до ужаса стыдно. Она молча развернулась, схватила свое пальто и шарф и вышла из преподавательской.

Сдерживая ругательства, она почти побежала в сторону туалетов. Интересно, блузку еще удастся спасти?..

Девушка вошла в туалетную комнату, бросила свои вещи на подоконник и подошла к раковине. Она намочила уголок бумажного полотенца и попыталась оттереть от светлой блузки следы шампанского.

В отражении зеркала мелькнул чей-то силуэт, и Ангелина обернулась. За ней в туалет вошел Олег. Он обеспокоенно хмурился.

Мужчина подошел ближе и осмотрел оставленный Ингой ущерб.

Вспомнив, что стоит перед ним в мокрой блузке, Ангелина смутилась.

– Вот тварь, да? – спросила она, усмехаясь.

Олег все так же хмуро кивнул.

– Ебаная сука, – с горечью выговорил он.

Ангелину передернуло.

Она медленно подняла глаза на Олега.

– Что-что?

Парень с виноватым видом закусил губу.

– Извини, я не хотел так резко реагировать, – он покачал головой. – Но обратно свои слова не возьму. Это был уродский поступок.

Ангелина пропустила мимо ушей его слова.

Она бесцеремонно схватила руку Олега и задрала рукав его свитера. Пусто.

Точно так же Ангелина поступила и с его второй рукой. Ничего.

Молодой человек с изумлением наблюдал за ее действиями.

– Что ты?..

– У тебя есть метка? – перебила Ангелина.

– Да, но…

– Это же ты! – воскликнула Ангелина, не давая ему объясниться. Она не злилась, но эмоции переполняли ее энергией. – Почему ты ничего не сказал?

Олег продолжал тупо смотреть на нее, будто совсем не понимая, о чем девушка говорит.

Вместо объяснения Ангелина протянула ему свою руку со свежей меткой.

Олег сначала нахмурился, читая надпись, а затем осознание накатило на него постепенно. Сначала на его лице отразилось искреннее изумление, а потом он вдруг поднял на Ангелину взволнованный взгляд.

– О боже! Извини! Какой ужас! – запричитал он, суетливо запустив пальцы в свои темные волосы. – Когда ты сделала метку?

– Сегодня утром, – объяснила Ангелина и тут же вернулась к теме. – Ты знал, что это я?

– Нет.

Олег закатал рукав свитера выше локтя и… там обнаружилась его метка. Короткое и пустое: «Спасибо».

– Как видишь, – объяснил он, – по ней никого особо не узнаешь.

– Кошмар! – сочувственно протянула девушка. – Давно она у тебя?

Олег кивнул.

– С восемнадцати лет. Я очень ждал совершеннолетия, чтобы сделать ее, и получил… что получил. – Он посмеялся, но в голосе его была слышна горечь. – Я так устал дергаться от каждого «спасибо», что уехал из страны.

Ангелина осторожно взяла его за руку.

– Мне так жаль. Звучит просто ужасно.

– За десять лет меня, конечно, отпустило, и я перестал думать о своей метке и родственных душах. Поэтому нет, я не знал, что это ты. Даже не подумал. – Тут он все-таки хитро улыбнулся. – Ты понравилась мне и без этого.

Ангелина почувствовала, что снова смущенно краснеет. Олег стоял прямо перед ней (так близко!), а она все еще держала его за руку.

– И что теперь? – спросила она тихо.

Скрипнула дверь.

Олег и Ангелина обернулись.

В дверном проеме появилась студентка с розовыми волосами.

– Ой, – заметив преподавателей, она круто развернулась на месте. Уходя прочь, она невзначай бросила: – Я ничего не видела!

Когда дверь за ней захлопнулась, Олег посмеялся.

– Ты не хочешь, – начал он с хитрым прищуром, – ну, сбежать отсюда?

Ангелина не сдержала счастливой улыбки.

– С радостью!

В машине они смеялись, рассказывая друг другу всякие глупости из своей жизни. Олег еще несколько раз извинился за свои слова, оказавшиеся на метке Ангелины. В свою очередь та извинилась за свои.

Девушка с каждой минутой все яснее осознавала, что все, что она знала о симпатии и влюбленности до этого момента, было какой-то глупостью, вызванным скукой наваждением.

Она все еще считала метки изжившей себя причудой из прошлого века, но была благодарна за то, что эта причуда помогла ей по-новому взглянуть на мир вокруг нее.

А когда они подъехали к дому Ангелины, парень и девушка никак не могли перестать болтать и попрощаться.

– Слушай, – неловко проговорила Ангелина, – может быть, зайдешь на чай?.. Ничего такого. Просто чай.

Олег тепло посмеялся.

– Конечно, – он подмигнул. – Но только если ничего такого!

Они рука об руку поднялись по лестнице и вошли в квартиру.

Ангелина, на ходу разматывая длинный шарф, прошла на кухню и поставила чайник. Олег шел следом.

– Как думаешь, кто-нибудь заметил, что мы ушли? – спросила девушка.

Она обернулась к собеседнику и, не глядя под ноги, споткнулась о собственный шарф.

Олег сразу же подхватил ее за талию, не давая упасть.

– Мне все равно, – ответил он, склоняясь ближе к Ангелине.

Он нежно коснулся пальцами ее щеки, а его взгляд на секунду задел ее губы.

– Можно?.. – спросил он почти шепотом.

Ангелина обвила руками его шею и притянула к себе.

Их больше ничего не волновало.

* * *

Как бы самозабвенно Ангелина ни мечтала об этом, на следующий день разговоры о метках в университете не прекратились. И несмотря на то что девушка теперь носила такую же на своем собственном предплечье, относиться к теме проще она из-за этого не стала. Она готова была даже подраться с кем-нибудь, чтобы доказать, что Олег понравился ей еще до всяких меток, но с ней пока некому было спорить.

Грубая надпись, которая теперь красовалась на ее руке, Ангелину не пугала, но прятать ее явно придется. Как хорошо, что она легко скроется под ремешком часов!

Сегодня девушка была настроена оптимистично. Она вошла в аудиторию, еще чувствуя на себе запах парфюма Олега, и выложила на преподавательский стол проверенные тесты.

– Здравствуйте, Ангелина Александровна, – поздоровались студенты.

– Доброе утро, – ответила девушка, дружелюбно улыбаясь. – Вы мне вот что скажите, вы на всех предметах тесты так хорошо написали? Или у вас просто литература теперь стала любимым предметом? Все сдали.

С задних парт послышались вздохи облегчения.

– Да это просто только вы нас не валите, – выкрикнул кто-то. – Вот по истории искусств мне явно переписывать придется.

По аудитории прошелестели согласные шепотки.

– А что там такое страшное на истории искусств? – поинтересовалась преподавательница.

– Раньше, когда Альберт Сергеевич вел, – объяснил кто-то, – можно было списывать и вообще не напрягаться. А теперь с Олегом Викторовичем так не получится…

– Олег Викторович строгий? – с интересом спросила Ангелина.

Кто-то среди студентов тихо хихикнул – девушка с розовыми волосами, которая вчера видела их вдвоем.

– А может, вы попросите Олега Викторовича, чтобы он нас пожалел? – подала голос она. – Вы дружите?

Хитрый тон студентки тут же подхватили остальные.

– Вы встречаетесь?

Ангелина не хотела давать студентам влезать в ее личную жизнь. Но, к ее большому сожалению, ответ на их вопрос был написан у нее на лице – она не смогла сдержать широкой улыбки. И им было вполне достаточно этого для подтверждения своей догадки.

– Он ваша родственная душа? – вдруг спросил кто-то.

Ангелина поняла, что сейчас ее любимые студенты выпытают у нее все подробности ее романа с Олегом, поэтому она отвернулась к доске и написала на ней тему сегодняшнего занятия.

– Так, все, – приказала она. – Мы сюда не поболтать приходим.

– Точно-точно, родственная душа, – оживился кто-то.

– А какая у вас метка?

– А давно вы познакомились?

Но Ангелина больше не поддавалась на их провокации, и вскоре студенты сдались и отстали от нее с расспросами. На сегодня. Ведь явно они еще вернутся к этой теме.

Когда пара закончилась, один из студентов жалобно протянул:

– Ну, Ангелина Александровна, раз вы не можете ничего сделать с Олегом Викторовичем, может, вы просто попросите Альберта Сергеевича к нам вернуться?

Ангелина посмеялась. Видимо, им еще не сказали, что Альберт покидает их насовсем.

– Я обязательно поговорю с ним, – пообещала она.

По-прежнему в приподнятом настроении Ангелина вышла из аудитории и тут же наткнулась на Марго. Та заключила подругу в крепкие объятия.

– Прости, зайчик! – виновато протянула она. – Я обещала тебя не бросать вчера, но мне пришлось… Сегодня кофе за мой счет.

Ангелина не держала обиду.

– Мне столько надо тебе рассказать, – предупредила она шепотом, пока они спускались по лестнице. – Но сначала: представляешь, мне сейчас студенты сказали, что Альберт – добрый препод. Я как вспомню, как он меня валил, аж страшно становится. Видимо, эта его Инга хорошо на него влияет.

Марго прыснула со смеху.

– Ну, больше не будет, – таинственно добавила она.

– Не будет? – оживилась Ангелина. – Это еще почему?

– О-о, там такая история! Он мне только что рассказал, – Марго воодушевленно развела руками. – Они вчера вечером поругались. Вроде как Инга его коллеге что-то грубое сделала. Альберт уехал домой один и… по пути встретил свою родственную душу. По его рассказам, такая приятная женщина! Не знаю, как там их отношения дальше развиваться будут. Но с Ингой у них явно конец.

Ангелина даже не знала, что на это ответить. Но одно она могла сказать точно: она не чувствовала по этому поводу ничего, кроме искренней радости за своего друга.

– Вау, – протянула она, счастливо улыбаясь. – И чего только в этой жизни не делается…

Даня Р

История одного засоса

Природа устроила все умно. Разумеется, на то она и природа!

Все твои раны – от происшествий, что случились с твоим соулмейтом. Таково универсальное правило.

Если человек знает, что его соулмейт ранен, знает, что тому нужна помощь, то скорее успеет прийти на выручку. Сама рана ложится на кожу лишь тенью той, что появилась у соулмейта, поэтому не вызывает боли и не представляет опасности.

Умно, одним словом.

Однако в реальности порой все бывает не так радостно и полезно. Происшествие – не происшествием вовсе, а рана – огромным засосом во всю шею.

– Вот это засос! – задыхаясь от смеха, сказала Дина, когда они стояли в раздевалке, уже опаздывая на первый урок.

Руки Оли сами собой взлетели вверх, прикрывая шею. Это был не ее, естественно. Она с большим удовольствием проводила время дома, за просмотром сериальчиков, а не на тусовках, которые обычно заканчивались именно этим – огромным фиолетовым синяком во всю шею, как будто хватанул беззубый, но очень сильный медведь.

Утром Оля ничего не заметила, поскольку проспала и одевалась, не глядя в зеркало, а зубы чистила почти на бегу. Проспала она, в свою очередь, потому, что всю ночь залипала в телефоне. Тяжела жизнь интернет-зависимого интроверта.

Засос выглядел шикарно: густо-лиловый синячище начинался от ключицы и доходил почти до уха. Едва взглянув в зеркало, Оля взвыла. Что прикажете с этим делать?

И вот теперь ей приходилось сидеть на уроке в шарфе. Отопление шпарило на всю, по позвоночнику струйкой стекал пот, а кожа дико чесалась. Отличный шарф, нечего сказать: шерстяной, бабушкой связанный, подаренный на шестнадцатилетие, а еще невероятно теплый, в самый раз для суровой сибирской зимы.

– Эй, Шпага, у тебя че, мужик наконец-то появился? – раздалось из той части класса, где сидели парни. Наверняка искрометную шутку придумал Королев, самопровозглашенный король параллели, а кричал кто-нибудь из его прихлебателей. Хотя бы тут ничего нового, обычный день одиннадцатого класса с буковкой «Б».

«Мужика» у нее, разумеется, не появилось, потому что ни один живой представитель того самого пола, который почему-то называли сильным, даже на миллиметр не мог приблизиться к ее сериальным идеалам. Ну серьезно, где ее одноклассники-недоумки, а где героический и жертвенный Дин Винчестер? Хотя, надо признать, шутки иногда были из одной категории.

– Отстаньте от Шпагиной, – строго сказала математичка. – Это ее дело, с кем встречаться. Ну, может, еще дело педсовета и родителей. Уж точно не ваше!

Оля чувствовала, что щеки полыхали. Какой кошмар! А вдруг действительно ею заинтересуются учителя и, как следствие, родители? Матери не объяснишь, что это соулмейт развлекается.

Дина повернулась к парням, когда математичка снова опустила взгляд в учебник, и показала в ту сторону средний палец. Сама Оля не решилась бы. Ее смелость всегда начиналась и заканчивалась в фантазиях.

И все-таки, кто ее неугомонный соулмейт? И кто та дамочка, оставляющая на своем парне такие метки? Голодная, что ли? На диете сидит? Оля считала себя феминисткой и презирала соперничество между женщинами, но тут разговор шел практически о членовредительстве, поэтому она позволила себе пару нелестных мыслей в адрес (временной) девушки своего соулмейта. Все равно никто ее проклятий не услышал.

В принципе, до этого происшествия Оля жила в согласии с соулмейтом. В детстве так точно. Он ни разу не ломал руку или ногу, однажды только вывихнул запястье, а синяки и ссадины появлялись не чаще тех, что Оля получала самостоятельно. Хороший, должно быть, мальчик. То есть хорошим мальчиком он был раньше, а теперь подставлял свою шею кому ни попадя. Эх, вот снова эти недостойные мысли!

День проходил тяжко. На уроках ничего не лезло в голову. Шея вспотела, кожа под шарфом неистово чесалась. Дина подкалывала при любом удобном и неудобном случае, но стабильно орала на остальных, кто пытался острить. Оля страшно завидовала Королеву, который сегодня надел водолазку под форменный пиджак.

– Да ладно тебе, снимай давай. Уже все всё поняли, – сказала Дина в столовой, глядя с сочувствием, как Оля обмахивается учебником после горячего обеда. Суп давали ее любимый – рассольник, и это было особенно обидно, ведь удовольствия она не получила никакого.

– Ты что, а если классная увидит? Домой же позвонит, а у меня маман ты сама знаешь какая.

– Да уж, не хотела бы я однажды разозлить Ирину Сергеевну.

– Вот-вот, а я с ней живу, как бы так, между прочим.

После уроков Оля столкнулась в раздевалке с Королевым. Точнее, он там ее поджидал непонятно зачем. Видимо, чтобы продолжить упражняться в остроумии. У чувака, должно быть, уже спортивный разряд образовался в прикладном стендапе. Оле бы хотелось приложить его чем-нибудь потяжелее, чем парой матерных.

Было бы проще, не будь Королев… таким.

Проклятый идеальный идеал возвышался на полторы головы над ней и был намного шире в плечах. Светлые кудрявые волосы небрежно обрамляли красивое лицо и удивительно голубые глаза, в которых мерцали смешинки, а в уголке рта таилась небольшая родинка. В это лицо можно было смотреть вечно. Да, можно было бы, не будь он последней сволочью.

И нет, не то чтобы он действительно производил впечатление дурного человека. Королев неплохо учился, помогал отстающим, играл в футбол, имел кучу друзей и, в общем-то, был вполне положительным персонажем, но Оле всегда казалось, что есть в нем что-то такое… Мутное. Что все вокруг заблуждаются и только она видит его насквозь. Видит, насколько он раздражающий тип.

– О, Шпагина! – воскликнул он, как будто сам не ждал ее тут.

Оля не отреагировала и прошла мимо. Ей не хотелось тратить ни секунды своего времени на него, особенно в такой поганый день.

– Тебя поздравить или посочувствовать? – спросил Королев, но ему явно не хотелось ни того, ни другого, а только поугорать.

– Иди в задницу, Королев.

Нужно было поскорее от него избавиться. Дина уже ждала у турникетов.

– Нет, я все же не догоняю. Ты чего злая такая? Или… – Он выразительно указал на шарф. – Что-то тебя так взволновало, что аж говорить не можешь?

Снова ничего не ответив, Оля оттолкнула его плечом и выбежала в холл. Карточка нашлась не сразу. Руки тряслись. У входа Дина сидела по-турецки на своей сменке и читала что-то – наверняка очередной фанфик скабрезного содержания – с телефона, не обращая внимания на мучения подруги.

– Эй, Шпагина! – крикнул Королев. Он был в распахнутом пуховике, без шарфа и без шапки. – Давай домой провожу.

Сердце забилось бешеной птицей в груди, а во рту мигом пересохло.

– Это еще зачем? – выдала Оля, понимая, как глупо звучит. Не нужно с ним говорить. Не нужно!

Сначала Королев выглядел растерянным, но потом быстро нашелся:

– Ну, хрен знает, типа, чтобы на тебя снова не набросился тот зверь, который истерзал твою бедную шею.

Улыбался он странно, совсем не так уверенно и беспечно, как обычно, но Оля поняла, что это очередная офигительная шутка, поэтому бросилась бежать, не окликнув Дину.

Дома она сразу же, чтобы родители не запалили, переоделась в водолазку, о которой весь день мечтала. Была мысль сделать домашку, но это странное желание мгновенно куда-то испарилось, и Оля улеглась смотреть «Ривердэйл», в котором происходило некоторое безумие. Этот мир, даже такой сумасшедший, казался куда приятнее настоящего, того, что с дурацкими шутками Королева и соулмейтами-извращенцами.

На следующий день засос немного изменил цвет, но предсказуемо не уменьшился. Так и быть, неделя водолазок, решила Оля. Выбора, в принципе, не было. Не ходить же снова в шарфе. Второй такой день она не выдержит.

Королев подсел к ней на физике. Ну как подсел – устроился своей жопой прямо на парте, потому что рядом читала фанфики Дина, и место было занято. Выглядел он необычно – вечная улыбка стала какой-то кривоватой, а светлые кудри растрепаннее обычного.

– Слушай, ты это… не обижайся, если что. Я правда не знаю, на что ты там обиделась, у вас, девчонок, это бывает… Но я не хотел.

– А ты, смотрю, по девчонкам спец, – сухо сказала Оля. Она не хотела видеть этого придурка, каким бы красивым он ни был. И вообще, не об этом сейчас.

Королев махнул на нее рукой.

– Да ну тебя.

– Ну че, Темыч, Шпага тебя отшила? – послышалось с галерки.

– Я домашку подходил узнать, так что не ссы, у тебя все еще есть шанс.

– Да ну ее. Если захочу задом на гнездо дикобразов сесть, съезжу в Австралию.

– Дикобразы в Азии и Африке водятся.

– Не душни, а.

Дальнейшего разговора Оля не слышала, потому что заткнула уши наушниками. Почему у парней все так просто? Одни сплошные шуточки. А ей – разгадывай эти загадки. Где правда, а где «оборжаться как смешно». Поэтому она предпочитала не думать – послушать музыку, погрузиться в новости о касте нового сериала, который собиралась смотреть.

И что это было про дикобразов? Она вообще милейший и добрейший человек на планете! Да кто угодно подтвердит! Кроме Динки, но это от зависти. И теперь еще Королева, но это по глупости.

– Как твой соулмейт? – спросила Дина, когда они сидели на подоконнике в туалете, прогуливая английский. – Не шалит?

– Да куда уж больше. Еще чуть-чуть, и эта стерва прокусила бы ему сонную артерию. Никогда не понимала поголовного помешательства на вампирах. И на засосах. Зачем так мучить человека, которого любишь? Это, должно быть, больно. Разве нет?

– А ты, никак, ревнуешь?

– А ты бы не ревновала, если бы твоего соулмейта облизывала какая-то мисс Эдвард Каллен?

– Не, когда мой идиот дважды за полгода сломал руку, я испытывала определенные эмоции, а насчет засосов… – Дина вскинула руки в боевом жесте. – Пусть повеселится, все равно всем сучкам придется отступить, когда мы с ним встретимся.

Оля рассмеялась, но она почему-то не могла с той же легкостью относиться к похождениям своего соулмейта.

На физру они попали чудом, ведь смысла в этом не было примерно никакого. Оле все равно не стоило переодеваться в футболку, а Дина обычно предпочитала читать про физические упражнения красивых анимешных мужчин, а не участвовать в физических упражнениях самой. Причем спорт у этих мужчин был вполне определенный – горизонтальный. Однако сейчас она заявила, что смотрит какое-то аниме про баскетбол и, дескать, это отныне ее любимый спорт. Нет, Оля ничего не имела против. Здоровый образ жизни – это отлично. В соцсетях модно, опять же. И кто она такая, чтобы отговаривать подругу от становления на путь истинный?

А вот дальше произошло не чудо, а натуральный ночной кошмар. И винить следовало исключительно Динку. Сколько бы она потом ни пыталась свалить все на судьбу, это было возмутительной ложью. Собственно, когда это произошло, Оля даже не заметила ничего. Подумаешь, кто-то кого-то ударил мячом по роже. На каждом уроке бывает. Но потом оказалось, что Дина, которая в свете любви к мальчикам в баскетбольной форме забыла, насколько она неуклюжа, решилась на мощный пас, а Королев, не предвидев вовремя катастрофу, подставил свое красивущее лицо под удар. И опять же, обычное дело. Если бы Дина, которую отправили на скамейку, не посмотрела на Олю и не воскликнула:

– Твое лицо!

Все взгляды обратились на них.

Дина закрыла рот руками, понимая, что наделала. Но, стоит сказать честно, вряд ли это бы осталось незамеченным. Такая новость, вы что! Король параллели и зашуганная серая мышь – соулмейты. На первую полосу школьной газеты сразу же!

Оля посмотрела на себя во фронтальную камеру: правая часть лица стремительно наливалась красным… Точно так же, как и у Королева, вокруг которого щебетали почти все девчонки класса.

Это был край. То есть совсем крайний край, находящийся с краю. Королев понял все еще вчера и издевался. Хотелось провалиться сквозь землю, а потом сквозь ядро Земли и сквозь ад и… Ну, что было ниже ада, она не знала, поэтому провалиться следовало ниже самого низа.

* * *

Телефон вибрировал как припадочный.

«ЗАБЕЙ»

«ЗАБЕЙ НА НЕГО, ОН ПРИДУРОК»

«ОЛЬ»

«ОЛЬ»

«!!!»

«ШПАГИНА, КОНЧАЙ ИГНОРИТЬ МЕНЯ»

«ХОЧЕШЬ, Я НАДЕРУ ЕМУ ЗАДНИЦУ?»

«Хочу», – написала Оля и выключила телефон. Вот пусть делает с этой информацией, что захочет.

Она стояла перед зеркалом и, не отдавая себе отчета в действиях, скребла ногтями по синяку. Ей всю жизнь придется мириться со всем, что будет делать этот невозможный мудак. Знать, когда у него заусенцы, когда он ударился бедром об угол стола, а когда натер ногу, гуляя летом в новой обуви. И чувствовать за него глупую тревогу, и испытывать дурацкую нежность. Дуть на свои ненастоящие ранки, словно на его.

Помнить всегда, что бы ни и сколько бы ни.

И не быть рядом, не быть вместе, потому что… Ну серьезно? Они? Вместе? Вдвоем? Пара? Смешно.

Зачем ей это? Зачем природа придумала такую глупость?

Хотелось уснуть и проснуться в другом мире, где не существует никаких соулмейтов. Но сон не шел. Оля накрылась одеялом с головой и думала, думала, думала. О том, кто эта оголодавшая мадемуазель – Светка Белова из десятого или та незнакомая девчонка, которая постоянно лайкала его фотки? Нет, точно Светка. Она еще такая довольная в последнее время ходила, как будто набрала миллион подписчиков на своей страничке. И что он в этой пафосной деве нашел? Ну, кроме идеальной фигуры и крутого мейка. Господи, куда снова делся ее хваленый феминизм?

Позвонили на домашний. Нигде покоя нет! Оля так хотела наорать на Динку, что схватила трубку, не посмотрев на высвечивающийся номер.

– Знаешь что, Дин, у меня тут трагедия вообще-то! И ты со своими…

– Это не Дина, это Артем, – сказали в трубке.

Оля не видела собеседника, но была готова поспорить на что угодно, что тот гаденько улыбается, как обычно. Решил добить ее? Да пожалуйста. Ей плевать, самое худшее уже случилось.

– О, – только и смогла выдать она. Хотелось бросить трубку, но выслушать и словить свою дозу мазохизма хотелось еще сильнее. Клуб анонимных мазохистов открывает свои двери. Рады всем, у кого отсутствует самоуважение и острый язык.

Королев принял молчание за отмашку к действиям.

– Не уверен, за что извиняюсь, но Дина сказала, что я умственно отсталый ублюдок, и я все же решил извиниться. Так что вот.

Оля отстраненно подумала, что, наверное, преувеличила, когда орала в трубку, что у нее трагедия, и звучало это достаточно глупо. Нереально глупо, если быть точной.

– Я бы хотел загладить свою вину, если можно, – продолжил Королев. – Если ты не против. И я как бы до сих пор в неведении относительно того, что сделал не так. Возможно, не совсем хорошо подобрал слова, но чтобы прям «трагедия»?.. Я не тороплю, можешь рассказать, когда будешь готова.

– Ты знал со вчерашнего дня? – Это был единственный интересующий ее вопрос. Ладно, было еще несколько, но этот определенно стоял в начале списка. – Только скажи честно.

– Нет.

– Нет?! – Оля взорвалась покруче, чем коктейль Молотова. – И все-таки ты умственно отсталый ублюдок!

Она чуть было не бросила трубку, но хотелось высказать еще много всего.

– Нет, потому что я знал с восьмого класса, когда ты на лабораторной по химии разбила колбу и порезалась. Помнишь?

– Помню, – сказала Оля на автомате, хотя на самом деле не помнила. Это что получается?..

Нет, она даже не знала, что получалось. Что это вообще значило?

Они помолчали. Это было самое неловкое молчание за все время существования человечества. Нет, что там, это было самое неловкое молчание со времен Большого Взрыва, вряд ли динозавры более неловко молчали.

– Оль?

– И что из этого? – тупо спросила она.

– Ну, не знаю. Ты мне и до этого нравилась, но тогда, в восьмом классе, я подумал, что нравлюсь тебе тоже, раз мы соулмейты. Но…

Это были такие искренние, такие невинные и детские слова, что не верилось, будто их мог произносить парень, который щеголяет огромным засосом на шее. «Нравилась», как будто он уговаривал носить ее портфель.

Тогда он ведь ей тоже нравился. Именно так – детски, невинно, искренне. Но со временем Артем стал самым популярным парнем в параллели, а она боялась лишнее слово произнести на уроке, да и на перемене тоже. Пропасть между ними казалась непреодолимой. Зачем тешить себя надеждами, если можно нырнуть в выученное раздражение и не ловить больше взглядом взгляд на скучных уроках?

– Но я вела себя как злобная идиотка, – продолжила за него Оля.

– Мягко говоря, да, – согласился Королев. – Но хей, я не в обиде. Хотел поговорить вчера, но не знал, как подступиться. И, видимо, не то что-то сказал.

– А что с засосами? – спросила она так, будто имела право ставить условия. – Засосов больше не будет?

– От тебя зависит, – хитро ответил Королев, и Оля почувствовала, как краска бросилась ей в лицо.

Не услышав от нее реакции и не увидев покрасневших щек, Королев объяснился смущенным и трогательным тоном:

– Да это не засос был, Оль… Я на массажере для шеи нечаянно уснул и утром вот такой красивый проснулся.

Лисс Локхарт

Невозможный Сценарий

Глава 1

Неудачная пьеса в кафе на углу

– Все прошло по плану? – спросила Ким.

Эйден принялся вытряхивать из волос снежинки. Снегопад не прекращался уже третий день, и город утопал в сугробах. По радио сутками напролет сообщали о пробках и отключении света. Многие компании распустили сотрудников по домам, но для Министерства Контроля Судеб непогода служила лишь поводом работать в три раза интенсивнее.

В конце концов, во время снегопадов нередко случаются судьбоносные вещи.

Поскольку темные волосы Эйдена были настолько густыми, что воткнутый в них карандаш остался бы там до конца времен, снежинки не вытряхивались. Он сердито одернул пальто.

– Естественно. Давай, заходи. Я отказываюсь работать, пока не выпью хотя бы две кружки чая с корицей!

Ким с усмешкой толкнула дверь кафе.

Приветливо звякнул колокольчик. Окунувшись в спасительное тепло, Ким стянула шапку, деловито осмотрелась. Ее внимание привлек столик в углу: он казался воплощением уюта, идеальным местом, чтобы поболтать с друзьями и насладиться зимним днем.

Увы, Ким с Эйденом пришли сюда не наслаждаться. Да и друзьями они не были. Наградив столик взглядом, полным сожаления, Ким подсела к окну – оттуда открывался вид на все кафе.

– Чай с корицей, – еще даже не дойдя до столика, попросил Эйден сонного официанта.

– И американо без сахара, – добавила Ким.

Сонный официант потер глаза, часто заморгал, взглянул на Эйдена с Ким так, будто увидел их впервые.

– Оплата только наличными.

– Тогда без американо, – вздохнула Ким.

– У тебя нос весь красный, – проворчал Эйден. – Простыть хочешь? Отлынивать от работы, пока я буду трудиться в поте лица? Нет уж. Американо, пожалуйста.

Ким от возмущения чуть не своротила салфетницу. Официант пожал плечами и вписал американо в блокнот.

– Отлынивать? Я? Простите, мистер, а кто на прошлой неделе прикидывался скорбным щеночком, лишь бы на дело не выезжать? Не надо американо, пожалуйста.

Официант послушно вычеркнул американо из списка.

– «Скорбным щеночком»? – возмутился Эйден. – Я переживаю депрессивный эпизод! Имеет же человек право скорбеть по разрушенной карьере? И верните вы этот чертов американо!

Если кто и напоминал скорбного щеночка, так это официант, который с тягостным вздохом записал американо обратно.

– А может, все дело в том, что ты относишься к нашему отделу как к мусорке в заброшенном крыле Министерства? – скрестила руки на груди Ким. – Мы вообще-то тоже важными делами занимаемся. Уж простите, что они не соответствуют уровню вашего напыщенного величества!

Эйден залился краской, открыл рот, подбирая достойный ответ, но тут вмешался официант. Потерев ручкой нос, он робко сказал:

– Насчет американо…

– Добавьте, – не поворачивая головы, ответил Эйден. – Возражения не принимаются.

Его темные глаза лихорадочно сверкали, источая упрямство и наглость – две черты, за которые Ким иногда хотелось отправить его в Отдел Законов Подлости. Официант с облегчением улизнул.

– Спасибо, – буркнула Ким.

– Потом вернешь, – отмахнулся Эйден. – Слушай, не считаю я Отдел Любви мусоркой. Просто… Не понимаю я всей этой беготни со слащавыми историями. У Министерства хватает и других дел. Глупо тратить столько ресурсов, чтобы помочь двум влюбленным пташкам понять, что они, черт возьми, влюблены.

Официант принес напитки и ретировался прежде, чем его втянули в новый спор. Эйден обхватил кружку, бездумно постучал пальцем по краю. Ким приложилась к американо. Стоит признать, ей и впрямь катастрофически нужно было выпить горячего.

Американо успокоил мысли. Ким вспомнила, что успела узнать об Эйдене за месяц совместной работы – кроме его безмерной любви к чаю и привычки в любую погоду носить осеннее пальто. Раньше Эйден работал в Отделе Глобальных Сценариев, но был понижен в должности и переведен в Отдел Любви после нарушения протокола.

Сценарии и протоколы были краеугольным камнем Министерства. Следовать им обязывался каждый сотрудник. Сценариями назывались узлы в Плетении Судьбы, которые сотрудники пытались создать и укрепить. Проще говоря, судьбоносные моменты. Протоколы же определяли правила взаимодействия с Плетением. Без протоколов все начали бы изменять судьбу по своему усмотрению. Такое грубое вмешательство могло привести лишь к хаосу, подобному тому, что царствовал в мире до создания Министерства.

Конечно, нарушать протоколы строго запрещалось. Обычно за такое увольняли и стирали память, так что Эйдену еще повезло. Только он упрямо отказывался это признать.

Кто угодно почувствует себя уязвленным, оказавшись после работы с Глобальными Сценариями во второсортном отделе.

Но Ким никогда не считала Отдел Любви второсортным. Многие сотрудники насмехались как над концепцией Истинных, так и над работой Ким. Она же была готова отстаивать свою точку зрения до конца.

Поэтому она подалась вперед и прямо спросила:

– Кто сказал, что любовь не может быть важной частью Плетения? Отдел Любви – один из древнейших в Министерстве.

Эйден хотел возразить, но тут колокольчик над дверью снова звякнул. Ким подала Эйдену знак: в кафе появился Истинный. Его Истинная уже сидела за столиком, читала книгу. Эйден с Ким потратили целое утро, чтобы привести сюда этих двоих одновременно, и теперь с интересом ждали развязки. Обычных людей такая встреча свести не могла, но Истинные были предназначены друг другу Плетением. Чтобы связать их судьбы, порой хватало одного взгляда.

– Смотри, – шепнула Ким. – Сейчас на наших глазах зародится любовь!

– Жду не дождусь, – пробормотал Эйден. – Этот Истинный мне в кошмарах будет сниться. Я одолжил утром тело его друга и чуть не помер слушать о падении акций.

– Бывают моменты, когда ты всем доволен? – выгнула бровь Ким.

Эйден задумался.

– Когда лежу вечером в кроватке и никто не промывает мне мозги. О! – Он жестом привлек внимание Ким. – Истинная оторвалась от книги. Сейчас свершится твоя любовь.

Ким не успела придумать шутку. Истинная вдруг изменилась в лице, поднялась, прижав книгу к груди. Истинный замер посреди прохода, нелепо расставив руки в стороны. Ким не сдержала улыбки. В каждом Сценарии момент встречи Истинных был ее любимой частью.

– Джой? – ошарашенно воскликнул Истинный.

– Сэм? – пораженно отозвалась Истинная.

Эйден сдвинул брови.

– Погоди, они что, знают друг друга?

– Во вводной к Сценарию об этом ни слова, – насторожилась Ким.

Истинная по имени Джой сощурилась. В ее глазах промелькнуло надменное выражение.

– Я же ясно выразилась, что не хочу тебя видеть.

– Думаешь, я пришел сюда позлить тебя? – Истинный по имени Сэм фыркнул. – Боже, Джой, ну и самомнение. Вот именно поэтому мы и развелись. Спасибо, отлично пообедал!

С этими словами он развернулся и, не оборачиваясь, покинул кафе неестественно твердой походкой. Джой сердито хлопнула по столу наличкой. Ким привстала, но Джой, схватив шарф, уже выскочила из кафе, разъяренная, как грозовая туча.

Эйден с Ким обменялись потрясенными взглядами.

Произошло то, с чем Ким за все время работы в Отделе Любви не сталкивалась ни разу.

Истинные оказались бывшими.

Глава 2

Архив Сценариев

– Это ошибка, – убежденно заявила Ким. – Бывшие не могут быть Истинными!

Покинув кафе, они с Эйденом спрятались от снегопада и чужих глаз в машине. Эйден задумчиво ткнулся носом в шарф. Ким достала из сумки судьбофон – тонкое, похожее на планшет устройство, которое выдавалось каждому сотруднику Министерства. Пока она искала вводную к Сценарию, Эйден вынырнул из мыслей и пригубил чай.

– Слушай, ну мало ли какие бывают сложности.

– У Истинных не бывает сложностей, – отрезала Ким. – На то они и Истинные. Их отношения гармоничны. Они во всем дополняют друг друга. Они влюбляются с первого взгляда, а их чувства не ослабевают с годами. И они никогда! – Ким подняла палец. – Никогда не разводятся.

Эйден хмыкнул.

– Отношения – это же не только цветочки дарить и томно друг другу в глаза смотреть. У тебя идеализированные представления о любви.

– Эй, специалист, не ты ли считал любовь бесполезной тратой времени? – парировала Ким. – И вообще, кто из нас проработал в Отделе Любви два года? Верь мне. Я знаю: Истинные не могут быть бывшими.

Эйден пожал плечами. Ким наконец отыскала нужную вводную, заскользила по ней пальцем, бормоча под нос:

– Не понимаю. Здесь ни слова про их связь. Может, ошибка в выгрузке данных?

Эйден задумчиво обхватил подбородок.

– А кто вообще выдает нам задания?

Ким наградила его изумленным взглядом. Она, конечно, знала, что Эйдену неинтересен Отдел Любви, но чтоб настолько!

– Айс. Он один из Распорядителей Сценариев. Как и в других отделах, у нас есть Оракулы, которые анализируют Плетение и решают, какие Сценарии нужно осуществить. Они передают информацию Айсу, а он готовит вводные и распределяет задания.

– Чудно. Давай проведаем этого Айса.

Ким выгнула бровь.

– Не знаю, Эйден. Беспокоить Распорядителя Сценариев…

– Есть другие опции?

– Запросить проверку вводной. С учетом снегопадов на это уйдет целая неделя, а Сценарий нужно закрыть за два дня. – Ким со вздохом убрала судьбофон обратно в сумку. – Ты прав. Поговорим с Айсом.

Она завела машину. Снег валил без остановки, и ехать пришлось медленно – предательски медленно, когда на закрытие столь странного Сценария тебе дали всего два дня. Ким скользила взглядом по заснеженным елям, по витринам, залитым светом гирлянд, по праздничным венкам на дверях, но мысли блуждали далеко от городских улиц.

Как можно за два дня свести разведенную пару?

Ким бросила взгляд на Эйдена. Тот сидел, подперев подбородок рукой, и глядел в окно. С момента ссоры Джой и Сэма он казался опечаленным, и Ким решила его отвлечь.

– Я слышала, в Отдел Глобальных Сценариев попадают только из других отделов. Где ты работал раньше?

Эйден щелчком сбил с рукава невидимую пылинку.

– В Отделе Расследований Парадоксов. Куда интереснее, чем лечить разбитые сердечки.

– Лечить разбитые сердечки тоже важно, – проворчала Ким. – Я бы вот не отказалась…

Она резко замолкла. Эйден повернул голову.

– Что?

– Ничего. – Ким крепче сжала руль. – Давай думать о деле.

* * *

Айс, как обычно, работал в Архиве Сценариев.

Раньше, когда Министерство Контроля Судеб только зарождалось, вместо Сценариев использовали Нити. Министерство делилось на три отдела. Один отвечал за Плетение Нитей. Второй их обрезал. Ну а третий добавлял в сплетенную Нить неслучайные случайности. Говорят, из-за ручной работы надзор за Плетением был гораздо строже, и люди нередко становились узниками своего предназначения.

Но однажды начальница отдела Плетения, Клото, вышла на пенсию. Сразу после ее ухода многочисленные Нити перепутались, и Министерство еще двести лет справлялось с последствиями катастрофы, известной как Кризис Плетения.

После отказа от Нитей Министерство внедряло много экспериментальных систем. Сейчас все пользовались Сценариями.

Сценарии существовали самые разные. Глобальные, с которыми прежде работал Эйден, касались всего мира. Сценарии поменьше затрагивали жизни отдельно взятых людей. Закрытые Сценарии – те, что уже свершились и стали неотъемлемой частью Плетения – записывались на пленки, которые хранились в Архиве.

Айс черпал информацию из закрытых Сценариев и составлял вводные – выжимку сведений, необходимых для задания.

Поскольку от прямолинейности Эйдена сводило зубы, Ким вошла в Архив Сценариев первой. Айс, невысокий юноша с каштановыми кудрями, приветственно махнул. Без этого Ким бы даже не заметила его: Айс почти целиком скрывался за пленками Сценариев. Выбравшись из-под завалов, он отряхнул брюки, из-под которых выглядывали горчичные носки.

– Приветик. Пришли закрыть Сценарий?

Прежде чем Эйден успел разразиться гневной тирадой, Ким выложила на стол судьбофон. Выслушав рассказ о встрече Джой и Сэма, Айс удивленно вскинул брови.

– Бывшие? Впервые слышу. Это…

– Не ошибка, – сердито оборвал Эйден. – Мы видели их ссору. Давай сюда их Сценарии. Посмотрим, что еще ты услышишь впервые.

Ким толкнула его локтем в бок. Он в ответ возмущенно развел руками. К счастью, Айс не обиделся.

– Эйден прав. Уж не знаю, как я упустил информацию о разводе, но она обязана быть в Сценариях Джой и Сэма. Без них вам с заданием не разобраться.

– Погоди, – уперла руки в бока Ким. – Хочешь сказать, мы все еще должны как-то их свести?

– Почему нет? – удивился Айс. – То, что задание сложное, не значит, что оно невыполнимо. Я верю в тебя, Ким. Ты же лучшая сотрудница Отдела Любви! А Эйден…

Тот скрестил руки на груди, и Айс одарил его невинной улыбкой.

– У Эйдена есть опыт расследований. – Он сверился с судьбофоном, где вел учет архивных записей. – Хм… Прямо сейчас Сценарии Джой и Сэма одолжил другой сотрудник. Он в секции номер восемь.

Ким ухватила Эйдена за рукав.

– Не будем терять времени! – воскликнула она.

– Я ненавижу эту работу! – воскликнул Эйден.

Секция номер восемь оказалась просторной комнатой, озаренной редким светом настольных ламп. Первым делом Ким услышала жужжание карманного проектора – сотрудники подключали к таким судьбофоны и проигрывали Сценарии подобно фильмам. По словам Эйдена, он и сам нередко приходил сюда, когда работал с Парадоксами.

Затем Ким заметила женщину. Даже не так. Роскошную Женщину. Именно с большой буквы.

Она сидела на диване, закинув ногу на ногу. Безупречные светлые локоны обрамляли заостренное лицо со строгими лисьими чертами. На фоне бледной кожи алели обведенные помадой губы. Тонкое запястье обхватывал золотой браслет в виде змеи, глотающей собственный хвост.

Заслышав шаги, Женщина подняла глаза, пронзительно-изумрудные, и Эйден ругнулся под нос.

– Эйди, – улыбнулась Женщина.

– Кристина, – отозвался Эйден.

Вид у него был такой, словно его заставили съесть лайм вместе с кожурой. Ким моргнула. Воздух между этими двумя буквально искрился от напряжения. Смущенная, Ким кашлянула и вмешалась прежде, чем в секции номер восемь началась война.

– Это вы работаете со Сценариями Джой и Сэма?

– Я. – Глаза Кристины скользнули к Ким. Сощурились. – Я не могу их отдать.

– Но…

– Вы из Отдела Любви? – перебила Кристина. – Ким, верно? Послушайте, я понимаю, как вы переживаете за Истинных. Но я работаю над Глобальным Сценарием. И должна ставить мир выше чувств пары человек. Ты согласен, Эйди?

Эйден скрипнул зубами. Судя по гневным искрам в глазах, он уже был близок к срыву, но тут Ким крепко обхватила его локоть.

– Что ж, ясно. Всего хорошего.

– Ким! – протестующе вскинулся Эйден.

Не обращая внимания на его ругань, Ким потащила его прочь из секции номер восемь. Она и сама не заметила, как почти перешла на бег. Очнулась Ким только в отдаленном коридоре, где к одинокой гирлянде крепились фотографии лучших сотрудников. Разглядев на одной из них Кристину, Ким спешно отвернулась.

– Ким, какого черта! – воскликнул Эйден. – Эта женщина…

Ким наконец позволила себе выдохнуть.

– …ни за что не отдала бы нам Сценарии. Не хочу тратить на нее время. И тебе не советую. Она того не стоит.

Эйден вздохнул. Убрал руки в карманы. Вскинул голову, скользнув бездумным взглядом по фотографиям. В его глазах плясали золотые блики – отсветы гирлянды.

– Ты права. Извини. Я просто… Черт, что нам теперь делать?

Он прислонился к стене. Ким опустилась на корточки, задумчиво взлохматила волосы. Она не обладала роскошной внешностью Кристины или ее статусом. Зато она умела отстаивать Отдел Любви не словом, а делом – закрывая сложные Сценарии и показывая другим важность Истинных.

– Закрыть Сценарий, – твердо сказала она. – Как там сказал Айс? Я лучшая сотрудница Отдела Любви. А ты умеешь расследовать.

Эйден опустился рядом, сцепил руки в замок.

– Есть идеи, госпожа неугомонный купидон?

Ким закатила глаза.

– Мы не можем забрать Сценарии Джой и Сэма. Но знаешь, что у нас есть?

– У тебя – вера в будущее. У меня – экзистенциальный кризис и зависимость от чая. – Эйден усмехнулся. – А еще желание поставить Кристину на место. Рассказывай, что задумала. Я, может, не самый ответственный сотрудник, но ради мести готов хорошо поработать.

– Дурак ты, Эйден, – честно сказала Ким.

– С такой неисправимой верой в любовь ты не шибко умнее.

Фыркнув, Ким продемонстрировала ему телефон. Во взгляде Эйдена мелькнуло понимание. Воодушевленный, он взвился на ноги и протянул Ким руку.

– Пойдем. Если уж копаться в чужих соцсетях, так только за чаем с корицей. Или за американо без сахара. Как захочешь.

Глава 3

Девочка с кинопленки

Вооружившись чаем с корицей и американо без сахара, Ким и Эйден засели в библиотеке. За окном по-прежнему шел снег. Сквозь уютное потрескивание помех из радио доносилась песня, под которую впору было заворачивать подарки.

– Они были счастливы, – сказала Ким, пролистывая старые фотографии Джой. – Что же случилось? Как Истинная любовь могла просто взять… и разрушиться?

Эйден не отрывал взгляда от экрана, но в уголке его губ обозначилась жесткая складка.

– Иногда так складываются обстоятельства.

– Как у вас с Кристиной? – решилась спросить Ким.

Эйден поднял глаза. Ким ожидала увидеть в них гнев, но, разглядев вместо этого печальные искры, смутилась.

– Скажи, Ким. Никто не имеет права просматривать Сценарии своей жизни. Встречая человека, ты не знаешь, правда ли он тебе предназначен. А если нет? Значит, отношения обречены и нет смысла даже пытаться? Но как тогда понять, что человек – твой Истинный? Как среди множества людей найти того самого?

Ким вздохнула. Вопросами предопределенности задавался время от времени каждый сотрудник Министерства. Даже Ким. Особенно Ким.

– Не знаю, – призналась она. – Думаю, Истинные должны чувствовать друг друга на особом уровне. Знаешь, вот встречаешь человека и сразу понимаешь – он тот, кто тебе нужен.

– У тебя такое было?

Ким пролистнула еще несколько постов Джой. На фотографиях они с Сэмом казались по-настоящему счастливыми – такими, какими и должны быть Истинные. Но Ким вспоминала их разговор в кафе, презрение в глазах Джой, обиду в каждой черточке лица Сэма…

Почему, несмотря на развод, они все равно считались Истинными?

Прежние представления Ким рассыпались. Мир прекрасной, совершенной любви, в который ей хотелось верить, трещал по швам.

– Нет, – ответила она. – А у тебя?

Эйден не ответил. Подняв голову, Ким обнаружила, что он внимательно вчитывается в пост Сэма. Судя по азартной ухмылке, Эйдену удалось найти зацепку. Недаром говорят: человек может уйти из Отдела Расследований, но Отдел Расследований не покинет человека никогда. Эйден оживился, и даже извечные тени под его глазами потускнели.

– Есть! Вот, послушай, пост пятилетней давности: «Сегодня нашей Марте исполнилось два года»… Они не афишировали этого в соцсетях, но у них есть дочь.

Ким щелкнула пальцами.

– И мы знаем ее имя. А значит, можем посмотреть ее Сценарий.

– Даже если Сэм и Джой берегли дочь от правды, она должна знать хоть что-нибудь, – кивнул Эйден. – Вперед, обратно к Айсу!

Айс выслушал рассказ с обычным непринужденным видом. Затем, покусывая соломку, поискал в базе данных сведения о пленке Марты. Ким беспокойно перебирала пряди волос. Эйден постукивал ногой по полу.

Наконец Айс оторвался от судьбофона.

– Тридцатая секция. Какой… – Он вздернул брови. – Оригинальный способ получения информации. Интересная из вас команда.

Ким уже кинулась к нужному коридору: ее целиком завлекли мысли о Марте. Эйден умыкнул из пачки Айса пару соломок, для себя и для Ким, отсалютовал и умчался следом.

Айс, ухмыльнувшись, сверился с судьбофоном и кивнул самому себе.

– Нашла.

Спустившись с приставной лестницы, Ким передала пленку Эйдену, и тот загрузил ее в проектор. Ким достала судьбофон. Пытаясь разглядеть изображение на экране, Эйден перегнулся через ее плечо. Чтобы промотать неразборчивые фрагменты раннего детства, Ким наугад ткнула в середину полоски проигрывателя.

Марта сидела у дверей на кухню. Затем дверь открылась, и голос Джой позвал дочку по имени. Радостно вскочив, Марта пересекла порог…

И первым делом устремилась к мискам с собачьей едой.

Эйден с Ким обменялись ошарашенными взглядами. В этот момент Марта бросила взгляд вниз. Вместо ног в пол упирались лохматые лапы.

– Марта – это собака?! – воскликнула Ким.

Помотав запись взад-вперед, она убедилась, что большая часть Сценария посвящена сну, еде и прогулкам, и чуть не ткнулась лбом в судьбофон. Такая хорошая зацепка – и такой тупик!

– Погоди. – Эйден тронул ее за запястье. – Промотай назад. Вот… Здесь. Кто это?

Ким присмотрелась к изображению. В конце коридора виднелась маленькая фигурка в куртке, похожей на облачко, и полосатом шарфе. Глаза Ким расширились.

– У Сэма и Джой правда есть дочь! Гляди. У нее такой же шарф, как у Джой в кафе. Это не может быть совпадением.

– Отличная работа, Ватсон, – похвалил Эйден. – Но что насчет имени? Без него мы не сможем найти ее Сценарий.

Ким задумчиво погладила подбородок. Она и сама не заметила, как переняла эту привычку у Эйдена. Ведомая идеей, она еще немного помотала пленку Марты. В одном из фрагментов собака сидела в комнате девочки, и на стуле болтался рюкзак с нашивкой: орел на фоне хвойного леса.

– Это же эмблема школы Норд-Холлоу, – удивился Эйден. – Я там учился.

– Совпадение? – подметила Ким.

– Наверняка Отдел Неслучайных Случайностей постарался. – Эйден сверился с часами. – Так, учебный день закончится через час. Поспешим – успеем перехватить дочку Истинных у школы.

Бросив Эйдену ключи от машины, Ким помчалась к лифту.

– С «поспешим» я поспешил, – проворчал Эйден, когда они с Ким встряли в очередную пробку. – Проще было пойти пешком.

Ким просматривала сайт школы Норд-Холлоу.

– Девочка не заговорит с незнакомцем. Мне придется прыгнуть в чье-нибудь тело. Куда предлагаешь мне деть свое? Упасть в обморок за углом школы, накрыться сугробом вместо одеяла?

– Я за тобой присмотрю.

– А если ты понадобишься мне в другом месте? Нет уж. Извини, но я предпочту упасть в обморок в теплой машине.

Эйден вздохнул, встревоженно взглянул на часы.

– Я бы предпочел, чтобы ты вообще не падала в обмороки. Эти прыжки в чужие тела психологически опасны, ты в курсе? – Ким хотела возмутиться, и Эйден примирительно поднял руку. – Но я понимаю, ты хочешь свести этих проблемных голубков. А мне хочется утереть нос Кристине и поехать домой. Делай, что считаешь нужным. Я тебе верю.

Ким взглянула на него, не скрывая удивления. По губам скользнула улыбка.

– Умеешь же ты хоть иногда говорить разумные вещи.

– Сказала девочка, которая верит в идеальную любовь.

Ким посмотрела за окно. На снегопад, который кутал город в холодное белое одеяло. На ряды машин, в которых люди, чередуя газ и тормоз, ехали навстречу своим судьбам. На отражение Эйдена в стекле.

«Как понять, что человек – твой Истинный?»

Ким так и не рассказала Эйдену правды.

Она тоже нарушила протокол.

Год назад она увидела в судьбофоне Айса файл, подписанный ее именем. Искушение было так велико… Взглянуть одним глазком. Узнать кусочек судьбы. Просто чтобы понимать, как быть дальше. Не отвлекаться на лишних людей. Беречь себя для Истинного.

И так Ким заглянула в свой Сценарий Любви.

Имени Истинного она не узнала. Большая часть информации оказалась зашифрована – частая практика для Сценариев сотрудников. Ким оцепенело глядела на вереницу квадратов в своем файле. Она надеялась обрести уверенность в будущем, но в тот момент впервые усомнилась, как следует до него дойти.

После этого ей попадалось немало хороших партнеров. Они ухаживали. Звали на свидания. Общались с Ким до поздней ночи.

А она всякий раз думала: «Я не знаю, какое место ты занимаешь в моей судьбе».

Она ждала чего-то особенного. Отклика, который должен возникнуть, когда один Истинный встречает другого. Она видела это столько раз… Любовь с первого взгляда. Ниточку связи, которая протягивается между сердцами без особой причины – просто потому, что так решила судьба.

Но отклика не было. Поэтому Ким расставалась с каждым, с кем сводила ее жизнь.

И вот теперь этот странный, невозможный Сценарий… Несмотря на развод, несмотря на трудности, Джой и Сэм до сих пор считались Истинными. Так неужели Ким ошибалась? Не существует никакого отклика? Неужели, вступая в отношения с Истинным, ты тоже не знаешь ничего наперед, а просто делаешь прыжок веры?

Но если это правда…

Ким взглянула на Эйдена. Он пристально следил за дорогой, изредка ругаясь на неумелых водителей, и тихо подпевал песням из радио. Несмотря на пробку, он казался расслабленным – совсем не таким, как при встрече с Кристиной.

Если это правда, как отличить ошибочный прыжок веры от истинного?

– Приехали, – объявил Эйден. – Наконец-то! Давай надеяться, что учителя в Норд-Холлоу по-прежнему не отпускают с уроков вовремя.

Перегнувшись через Эйдена, Ким придвинулась к окну – она пыталась разглядеть среди учеников знакомую фигурку в куртке-облачке.

– Гляди!

Эйден наконец сумел убрать от лица ее волосы. Ким указывала на ограду, частоколом железных прутьев отрезавшую территорию школы от леса. У ограды спорили две девочки лет восьми. Одна из них носила полосатый шарф.

Воровато оглядевшись, девочка в полосатом шарфе перекинула рюкзак на другую сторону, а затем проворно вскарабкалась на ограду. Ее подруга сердито топнула, замотала головой.

– Похоже, она не пойдет, – заметил Эйден. – Либо переселяйся в нее сейчас, либо… Ким?

Ким нацелила судьбофон на девочку в шарфе.

– Ты прав. Прыжки в чужие тела опасны. Но если я установлю с девочкой крепкую связь, я получу доступ к ее чувствам и воспоминаниям. Мы узнаем, почему Джой с Сэмом развелись, и сможем все исправить.

– Подожди, Ким! Если ты глубоко увязнешь в вашей связи…

Ким не слушала. Судьбофон издал щелчок. В следующее мгновение сознание Ким выскочило из тела и, преодолев школьный двор незримой стрелой, слилось с сознанием девочки в полосатом шарфе.

Ее звали Ария.

Не оборачиваясь, Ария – а вместе с ней и сознание Ким – спрыгнула по другую сторону ограды.

Впереди простирался темный лес Норд-Холлоу.

Глава 4

Норд-Холлоу

Ария бежала через лес. Вообще-то больше бега она не любила только сдачу нормативов, но прямо сейчас внутри клокотал вулкан. Он уже давно выпускал раскаленные искры, и ссора с подругой наконец подстегнула его к извержению. Вместе с лавой обиды душу жгли чувства, которые Ария долгое время заталкивала поглубже в жерло.

Все развалилось. На самом деле Ария бежала не через лес.

Она бежала через руины прежней жизни.

– Нечестно! – крикнула она в лесную тишину.

Лес не ответил. Укрытые снегом ели задумчиво качали макушками. Ветер обнимал вершины деревьев, но здесь, внизу, воздух казался застывшим, заточенным в ледяные оковы. Лес погружался в полумрак. Еще немного – и последние лучи солнца исчезнут, а едва различимые тропы сольются с темнотой.

Ким хотела остановить Арию. Пускай лес прижимался к городу, он все еще оставался опасным для ребенка местом. Особенно посреди зимы.

Но сознание Арии оказалось неожиданно сильным. Горячие волны обиды и злости накатывались на Ким, порой выталкивая из чужого тела. В такие моменты сознание попадало на перепутье Сценариев, закрытых и несбывшихся. Ким тонула в океане кинопленок. А когда казалось, что пленки вот-вот поглотят ее, вновь открывала глаза вместе с Арией.

Ария остановилась, ударила еловый ствол, пнула сугроб, отчего в воздух взметнулся каскад снежных комьев.

– Что мне делать?!

«Тот же вопрос», – подумала Ким.

Сознание Арии вновь выбросило ее в океан Сценариев. Измотанная борьбой, Ким медленно погружалась на дно. Когда она утонет, ее сознание растворится и станет частью Плетения.

Черт.

«Я хочу помочь!» – собравшись с силами, крикнула Ким.

Голос потонул в шуршании кинопленки. Из последних сил Ким рвалась обратно к поверхности океана, но волны Сценариев накатывались одна за другой, беспощадно толкали во тьму.

Думай!

Это место – не иллюзия и не сон. Оно реально. Лишившись тела, сознание соприкасается с Плетением и может увидеть то, что уже стало его частью. Все закрытые Сценарии. Прошлое целого мира. Соприкосновение с такой тайной уничтожило бы сознание Ким, но в этом безграничном океане ей нужна была лишь одна пленка. И благодаря связи с сознанием Арии у Ким были все шансы ее достать.

Она закрыла глаза и позволила Арии снова установить контроль.

– Вот бы завтра никогда не наступило, – прошептала Ария.

Слезы кололи глаза, покусывали щеки. Холодный воздух впивался в легкие, но Ария не останавливалась. Она намеревалась бежать до тех пор, пока не кончатся силы. Сосед по парте как-то пересказывал ей свой любимый комикс: о человеке, который бежал настолько быстро, что достиг прошлого. Может, Ария тоже так сможет. Прыгнет назад во времени.

Не даст маме с папой разойтись.

Ким охнула. Темное пространство перед ее глазами треснуло, и из расщелины заструилась кинопленка с кадрами из жизни Арии.

Вот мама печет булочки с заварным кремом, а папа с Арией помогают. Скорее, правда, мешают, но мама ничего не говорит. Это же мама. Папа намазывает нос Арии кремом, и Ария смеется – так, как со времен развода не смеялась ни разу.

Вот мама с папой в парке аттракционов. Ария тащит их к колесу обозрения. Папа не в восторге, потому что боится высоты, но мама ласково обхватывает его локоть, и папа неохотно соглашается. А потом они все вместе сидят в кабине на самой верхушке и, распахнув от восторга глаза, глядят на залитый солнцем город.

А вот мама с папой встречают Арию у школы. Это один из редких дней, когда они заканчивают работать в одно время. Сбежав по крыльцу, Ария хватает их за руки, без умолку рассказывая о друзьях и уроках.

Кадры замелькали чаще. Казалось, сознание Арии хочет быстрее промотать прошлое.

Ким увидела Сэма. Он сидел на кровати, опустив голову, и опечаленно глядел на сообщение в телефоне. Джой пыталась утешить его, да только Сэм, поглощенный переживаниями, не слушал. Ария хотела сказать родителям, что все обязательно будет хорошо, но испугалась выражения их лиц.

Она не раз думала, как бы все обернулось, если бы в тот день она была достаточно смелой.

Эмоции Арии захлестнули Ким. С трудом сдерживая дрожь, она коснулась пленки, надеясь этим жестом передать ласковое: «Ты не виновата».

Но тут Ария вновь установила контроль. Ее глаза застилали слезы. Отчаяние, которое прежде подстегивало бежать без остановки, понемногу обращалось бессилием. Не разбирая дороги, Ария промчалась между елей…

И вдруг очутилась на краю оврага.

На миг Ария замерла, с трудом удерживая равновесие.

Затем ослабевшее тело завалилось вперед, и она с криком рухнула в пропасть.

Пленка со Сценарием Арии затрещала, готовая разлететься потускневшими кадрами.

Ругаясь, Эйден мчался через лес. Ария оказалась на удивление проворна. Пока Эйден выбирался из-под Ким и закрывал машину, она уже углубилась в сумрак.

К счастью, снег до сих пор хранил ее следы, а Эйден, специалист по нарушению школьных правил, хорошо знал лес Норд-Холлоу.

Ария бежала к оврагу. Когда-то Эйден катался там на санках, но в одно лето стенки оврага начали рушиться. Там, где прежде находилась горка, появился опасный обрыв.

И теперь Ария сломя голову неслась туда.

Эйден выбежал из-за деревьев как раз в тот миг, когда Ария застыла на краю. Он хорошо знал это выражение лица. Осознание, что ты падаешь и уже не можешь остановиться. С таким же лицом Эйден наблюдал за последствиями своего провала в Отделе Глобальных Сценариев.

От скорости рывка в ушах засвистел ветер.

Повалившись в снег, Эйден перегнулся через край и успел перехватить запястье Арии до того, как она рухнула навстречу пропасти.

Ария вскинула голову. В ее широко распахнутых глазах плескался ужас. Как бы Эйден ни всматривался, он не мог разглядеть ни единого проблеска Ким – страх Арии был так силен, что затопил ее сознание.

Эйден вытянул Арию обратно, и она, заливаясь слезами, ткнулась в его усыпанное снегом пальто.

Сердце колотилось так, что становилось больно. Все существо Эйдена кричало, молило броситься на поиски сознания Ким, но прежде ему следовало позаботиться об Арии.

Обессиленная, Ария обмякла. Эйден подхватил ее на руки. Отыскал в снегу полосатый шарф и дал Арии поручение крепко его держать. Это помогло ей отвлечься. К тому моменту, как Эйден добрался до машины, Ария уже уснула.

Устроив ее на заднем сиденье, Эйден оперся на машину, выдохнул, пытаясь набраться решимости.

Он ненавидел переселение в другие тела. Чужие чувства путались со своими, мешали мыслить здраво. Именно поэтому он нарушил протокол во время работы с Глобальным Сценарием. Не справился с мыслями будущей жертвы Сценария и попытался изменить судьбу. Зря.

Но если он не сделает этого, Ким исчезнет.

Сев в машину, Эйден взглянул на Ким, непривычно бледную, будто потускневшую. Затем он навел на нее судьбофон.

Оказавшись в теле другого человека, ты устанавливаешь связь с его сознанием, где бы оно ни находилось. Именно так Министерство возвращало людей из комы. Эйдену же нужно было отыскать Ким.

Заблудиться в океане Сценариев, на перекрестке бесчисленных судеб, было легко, но Эйден не впервые очутился здесь и знал, как удержать собственную личность. Окружив себя Сценарием своей жизни, будто щитом, он продвигался через волны пленок и звал Ким.

А потом увидел слабый проблеск – почти на самом дне.

«Я не дам тебе исчезнуть».

Эйден бросился через океан. Сценарии тянулись за ним лентами пленки, пытались растворить в водоворотах судьбы. Один из них – Глобальный Сценарий, который Эйден не сумел осуществить, – оказался на удивление настырным. Он с легкостью пробил защиту и вознамерился утащить Эйдена на дно.

Но тут из темноты вырвалась другая пленка. Сценарий жизни Ким.

Два Сценария – Ким и Эйдена – соприкоснулись. По сознанию Эйдена пробежала дрожь. Наполненный чувством, которое можно было сравнить разве что со сладостью первого поцелуя, он рванулся туда, откуда тянулась пленка Ким.

И вот он наконец увидел ее. Их Сценарии крепко переплелись. Пленка Ким защищала Эйдена от Глобального Сценария. Пленка Эйдена удерживала Ким от погружения на дно.

Он дернул за пленку, потянул Ким к себе, а когда она оказалась рядом, крепко обнял.

Он видел ее жизнь. Она видела его. Фрагменты их Сценариев касались друг друга, без утайки обмениваясь кадрами прошлого, мыслями, чувствами. Это ощущение необычайного единения напоминало симфонию, образованную мелодиями двух созвучных сердец, обволакивало, оберегало от волн чужих судеб.

А потом, через пару мгновений, оба вернулись в реальность.

Эйден открыл глаза. Ким тоже. Пару секунд они неотрывно смотрели друг на друга. Затем во взгляде Ким мелькнула боль.

– Это правда?

Когда их Сценарии соприкоснулись, секреты Эйдена стали принадлежать Ким. И теперь она знала, почему он на самом деле оказался в Отделе Любви. Эйден не жалел об уплаченной цене, но видеть в глазах Ким разочарование оказалось неожиданно больно.

– Тебя никогда сюда не переводили, – шепнула Ким. – После нарушения протокола тебя вернули в Отдел Расследований Парадоксов. Я… твое задание. Порученный тебе Парадокс.

Глава 5

Невозможный Сценарий

Эйден молчал.

– Почему? – горько спросила Ким. – Может, закрыв мой Сценарий, ты сможешь вернуться к Глобальным Сценариям?

– Это не так.

– Тогда объясни. Поговори со мной, Эйден.

Эйден завел машину, крепко обхватил руль, бросил взгляд на Арию, которая по-прежнему сопела позади.

Он не любил говорить откровенно.

Попав в Отдел Глобальных Сценариев, он ужасно этим гордился. Он взобрался на вершину. Его окружили успешные люди, об уровне которых Эйден мог только мечтать. Он узнал Кристину. Он даже позволил себе мысль, что Кристина – его Истинная, а работа в Отделе Глобальных Сценариев – великая судьба.

Но он ошибся.

Многие Глобальные Сценарии были ужасны. Но Министерство не занимало сторон – оно лишь сохраняло Плетение. Вне зависимости от Сценариев, сотрудники обязаны были осуществлять их ради будущего, которому только предстояло сформироваться.

Эйден оказался к этому не готов. И когда он нарушил протокол, когда рассказал о своих чувствах Кристине, симпатия в ее глазах сменилась презрением.

«Ты поставил свои чувства выше всего мира».

– Я знаю, почему Сэм и Джой развелись. – Голос Ким дрожал. На Эйдена она не смотрела. – Они переживали непростой период, но никогда не решались об этом поговорить. В конце концов они отдалились друг от друга.

Эйден тихо выдохнул.

– Даже если я всего лишь твой Парадокс… Я не хочу для нас такой судьбы.

Он забыл: Ким другая. Узнав правду, она могла обидеться, но вместо этого захотела поговорить. После болезненного разрыва с Кристиной одно присутствие Ким казалось… исцеляющим. И хотя Эйден стал ее напарником только из-за задания, он не жалел о проведенном вместе месяце.

Ему тоже не хотелось, чтобы все обрывалось так глупо. Просто потому, что он испугался осуждения. Поэтому он сказал:

– Ты не «всего лишь Парадокс», Ким.

По-прежнему шел снег. Прислонив разгоряченную голову к холодному стеклу, Ким слушала рассказ Эйдена. А Эйден говорил, не отрывая глаз от дороги.

– После провала с Глобальным Сценарием я хотел отвлечься, и тут как раз подвернулось твое дело. В нашем отделе его называли «невозможным Сценарием». Подсмотрев свою судьбу, ты создала Парадокс. Ты ждала Истинной любви – и из-за этого отвергала ее снова и снова.

Ким изумленно моргнула.

– То есть люди, с которыми я расставалась…

– Многие были твоими Истинными, да, – кивнул Эйден. – Отдел Расследований работал совместно с Отделом Любви, но безрезультатно. Тогда я попросил своего Распорядителя Сценариев попробовать другой подход.

Ким скрестила руки на груди.

– И в чем же он заключался?

Эйден нервно дернул уголком губ.

– Я уже говорил. Ты идеализируешь любовь. Наши отделы влияют на нас, формируют мышление, образ жизни. Ты столько раз видела, как зарождалась связь Истинных… – Он впервые посмотрел на нее. – Ты ждала подобного и от своего Истинного. Но скажи, ты интересовалась судьбой Истинных, Сценарии которых закрыла?

Ким промолчала. Как бы она ни любила свою работу, Сценарии всегда оставались для нее просто историями, которые она ставила на полку сразу после слов «долго и счастливо».

Но именно после «долго и счастливо» начиналась жизнь.

– Я иногда приглядываю за людьми, с которыми столкнулся по работе, – признался Эйден. – Их жизни не перестают потрясать. Мы вписываем людей в Сценарии, но они тоже имеют над Плетением власть. Истинными их делает не только особая связь, но и способность вместе преодолевать трудности. Одни справляются, и их любовь становится частью Плетения. Другие нет. Нет никакого «раз и навсегда». Есть лишь проложенный Министерством путь – а как Истинные по нему пойдут, зависит только от них самих.

Ким вздохнула. Она задавалась вопросом, как отличить истинный прыжок веры от ошибочного. Эйден ответил. «Никак».

Прыжок веры назван так потому, что совершается вслепую.

Ким повернулась к Эйдену. Тот с преувеличенным интересом следил за заснеженной дорогой.

– Это ты подговорил Айса дать нам такой Сценарий? Исключить данные о разводе? Узнав, что бывшие могут быть Истинными, я могла лишь подвергнуть свои убеждения сомнениям.

– Да. Я не ожидал, что Кристина заберет Сценарии Джой и Сэма, и тем более не думал, как все обернется с Арией… Прости.

Ким приложила ладонь ко лбу.

– Я не обижаюсь. На самом деле я рада, что ты рассказал правду. Я всегда чувствовала себя заложницей того подсмотренного Сценария. А теперь как будто… освободилась. Спасибо.

– Это моя работа.

– Ну, спасибо, что ты, оказывается, так в ней хорош.

Эйден усмехнулся.

– Сочту за комплимент.

– Ты говорил, тебе не нравится склеивать разбитые сердца. Но я думаю… – Ким обернулась, взглянула на спящую Арию. – У тебя отлично получается.

Эйден кашлянул. На его щеках проступил румянец.

– Значит, вернешься в Отдел Расследований? – с напускным равнодушием спросила Ким.

Эйден взглянул на нее с лукавым прищуром.

– Сначала помогу напарнице закрыть еще один невозможный Сценарий. Есть идеи, как?

Ким кивнула.

– Сэм и Джой слишком берегли друг друга. Сэм был журналистом, но потерял работу. Джой вела подкаст. Денег она почти не получала, но мечтала выйти на новый уровень. Сэму не хотелось, чтобы она бросала свои начинания, поэтому он устроился в компанию, где обещали хороший заработок.

– Но работать там он не хотел, – подхватил Эйден.

– Он чувствовал себя несчастным. Джой знала это и ощущала вину. Она пыталась продвигать подкаст, но вечно терпела неудачи. В конце концов их напряжение вылилось в конфликт. Сгоряча они наговорили друг другу глупостей, кто-то упомянул развод и… – Голос Ким прервался. Она вспомнила эмоции маленькой Арии, нечаянно попавшей в шторм жизней родителей. – Думаю, они оба знают, что совершили ошибку. Но признавать ее слишком больно.

– Ох уж эта любовь, – проворчал Эйден. – Я бы их подвесил. Джой на одну елку, Сэма – на другую. И пусть бы висели там, пока не начали бы друг с другом говорить.

Ким, не выдержав, расхохоталась.

– Не надо никого вешать! У нас ведь есть Ария.

Задумавшись, она обхватила подбородок. Ее не просто так называли лучшей сотрудницей Отдела Любви. В голове уже начал формироваться план действий.

– Ария боится завтрашнего дня. В Норд-Холлоу устраивают праздник, куда пригласили и Сэма, и Джой.

– Ария окажется меж двух огней, – подхватил Эйден.

– Именно. Но с учетом всего произошедшего сегодня… – Ким бросила быстрый взгляд в зеркало заднего вида. – Думаю, это наш шанс. Мне надо поговорить с Арией.

Эйден остановил машину у кафе. Пока он ходил за горячими напитками, Ким разбудила Арию. К счастью, та помнила о произошедшем лишь фрагментами, а о том, что Ким побывала в ее сознании, даже не догадывалась.

Она давно держала переживания в себе. Стоило Ким спросить, зачем Ария убежала в лес, как слова посыпались из ее рта сами собой. Ким взяла ее за руку. Всхлипывая, Ария рассказывала о разводе родителей до тех пор, пока не осипла. В этот момент вернулся Эйден, и ситуацию спас горячий шоколад. Пока Ария, обхватив стаканчик обеими руками, потягивала ароматный напиток, Ким поделилась с ней своей идеей. Ария выслушала с недетской серьезностью, задала пару уточняющих вопросов, а потом наконец кивнула – так, словно заключила с Ким сделку.

Затем Эйден с Ким отвезли ее домой. По пути Ария уснула, так что Эйден опять взял ее на руки. Когда Джой, уже порядком взволнованная, открыла дверь, он представился работником Норд-Холлоу. Ким рассказала о побеге и попросила Джой чаще прислушиваться к дочери.

Согласно плану, развязки Сценария следовало ждать на следующий день.

Эйден подвез Ким домой и пообещал заехать утром. Ким пообещала, что будет ждать. Когда она ушла, Эйден еще минут пять смотрел, как движется за занавесками ее силуэт. А Ким за занавесками гадала, уехал ли Эйден и хорошо ли он доберется по такой погоде домой.

* * *

На праздник в Норд-Холлоу Эйден и Ким попали по приглашению бывшего учителя Эйдена. Ким отыскала в недрах гардероба серебряное платье. Эйден надел костюм. Разумеется, черный. По его словам, это был траур по работе в Отделе Глобальных Сценариев.

Хотя после соприкосновения их с Эйденом Сценариев Ким знала: на самом деле он не хочет туда возвращаться.

Вскоре в зале появился Сэм. Заметив папу, Ария взглядом отыскала в толпе Ким и Эйдена. Эйден кивнул. Ким показала большой палец. Ободренная, Ария взяла маму за руку. Джой удивленно последовала за дочкой – после вчерашнего она не решалась отойти ни на шаг.

Завидев Сэма, Джой обмерла, невольно отступила, но Ария удержала ее и твердо попросила папу подойти.

Эйден с Ким не слышали их разговора, да и не слишком-то хотели. Оба порядком устали и теперь наслаждались праздником. Ким сказала, что благодаря Арии у Сэма и Джой все будет в порядке. Эйден поверил Ким.

Вскоре Джой, вытерев слезы, протянула Сэму руку. Он пожал ее – так, будто собирался никогда больше не отпускать. Через пару минут к семье приблизился один из гостей, известный в городе писатель. Он заговорил с Сэмом, и между писателем и журналистом быстро завязалась оживленная беседа, из-за которой Ария и Джой обменялись заговорщицкими взглядами.

Вдруг Эйден подавился чаем: за спиной писателя прошла Кристина. Игриво подмигнув, она скрылась в толпе.

– Что она тут забыла?

– Она ведь брала Сценарии Джой и Сэма, – припомнила Ким. – Еще и эта спешка… Недаром мы должны были закрыть их Сценарий именно к концу сегодняшнего дня. Может, их отношения ведут к чему-то большему? А значит, ты оказал на мир глобальное влияние, как и хотел.

– Ким…

Ким непринужденно улыбнулась. В ее глазах мягко переливались огни гирлянд. Волнуясь, Эйден поправил галстук. С тех пор как их с Ким Сценарии соприкоснулись, что-то в их отношениях изменилось. Эйден мог бы противиться этим переменам. Но не хотел.

Он отвернул голову, посмотрел на Сэма. Пускай тот говорил с писателем, его взгляд то и дело обращался к Джой. Она улыбалась – пока не слишком уверенно, но с теплотой, с готовностью сделать шаг навстречу.

– Послушай. – Эйден отставил кружку. – Раз уж эти два дня мы только и делали, что убеждались в необходимости говорить откровенно…

Он осторожно приблизился к Ким, замер, выпрямив спину. Рука в кармане пиджака беспокойно подрагивала.

– Я много думал о месяце, который мы провели вместе.

Ким опустила глаза. На губах против воли заиграла улыбка. Она уже знала, что собирается сказать Эйден. Сердце омывали теплые волны, и это ощущение оказалось таким приятным, что Ким отдалась ему без остатка.

– Ты и вправду мой Парадокс, Ким. Или ты все-таки промыла мне мозги? – Эйден усмехнулся. – Я ведь никогда не верил, что чувства могут появиться так быстро. Но когда наши Сценарии переплелись… Я никогда подобного не испытывал. Ни с Кристиной, ни с кем-то другим. Я просто держал тебя и искал причины не отпускать.

Ким подняла глаза. Эйден улыбался. Не ехидно и не нервно. Улыбался по-настоящему, с теплом, которое прежде таилось лишь на дне его глаз. Потрясенная этим выражением, Ким застыла.

– Я не хочу знать свою Истинную. Я просто хочу любить тебя.

По залу разнеслась музыка. Окруженные танцующими парами, Эйден с Ким стояли и смотрели друг на друга. Казалось, мгновение застыло, обратившись узелком в Плетении. Ким знала: за шумом Эйден не услышит ее слов.

Поэтому она шагнула вперед и совершила прыжок веры.

Заключила Эйдена в объятия и, шепнув «Я тоже хочу любить тебя», коснулась его губ.

Айс устроился в углу, за раскидистой елкой, где подавали вишневый сок и – ну до чего интересный поворот судьбы! – его любимую соломку.

– Развлекаешься? – раздался голос над головой.

Айс поднял глаза. Кристина одарила его усмешкой.

– Почему бы и нет? – Айс с улыбкой перевел взгляд на танцующие пары, среди которых кружили и Эйден с Ким. – Три закрытых за день Сценария. Такое можно и отпраздновать.

Кристина тоже посмотрела на Ким и Эйдена.

– Вот уж не думала, что ты займешься их Сценарием лично. Даже занял тело официанта в кафе, ну надо же! И ведь это наверняка не единственное твое вмешательство. Неисправимый романтик.

– В каждом отделе есть свой невозможный Сценарий, – пожал плечами Айс. – Впрочем, моя бывшая напарница и сама это знает.

Скрестив руки на груди, Кристина беззлобно фыркнула. В ее глазах танцевали смешинки.

– Приятно было снова поработать вместе. Твое счастье, что я хороша в роли змеи.

– Спасибо, что согласилась помочь, – улыбнулся Айс.

Махнув напоследок, Кристина слилась с толпой. Айс же, подхватив бокал с соком, поднялся и решил насладиться праздником изнутри.

Звучала музыка. Переливались, озаряя зал теплым сиянием, огни гирлянд. Айс раздавал детям соломку. Ария сидела на подоконнике, весело болтала ногами и взахлеб рассказывала подруге о воссоединении родителей. Джой с Сэмом, попрощавшись с писателем, устроились в стороне, обсудить, как предстоит чинить сломанное. Ким с Эйден кружили в танце, не сводя друг с друга взглядов.

А Плетение неотрывно смотрело. И вплетало их истории в свой причудливый узор.

Кэтрин Болфинч

Эй, можно потише?

Лисса уже давно пыталась выучить все термины для итогового собеседования в университет. С самого утра девушка сидела над конспектом, пытаясь запомнить все то, что не успела. Точнее, не хотела учить раньше, думая, что времени еще предостаточно.

Вот только учебный год пришел слишком быстро. До итогового собеседования, почему-то проводящегося в начале сентября, оставалось все меньше времени, а противный сосед снова играл на гитаре, заставляя затыкать уши и едва ли не плакать от того, как сильно ее раздражал этот призрачный любитель музыки.

Конечно, девушка любила музыку. В какой-то момент даже хотела подать документы в консерваторию. Лисса бы точно прошла – это гарантировал и диплом музыкальной школы, и врожденный талант, и желание связать жизнь с искусством. Но родители-юристы решили иначе, подумав, что было бы здорово создать целую династию адвокатов. И было бы вполне здорово, вот только душа к этому не лежала, но выбора у девушки особо не было. Тем более школьные экзамены сданы, документы собраны. Поздно метаться туда-сюда.

По этой причине сосед с гитарой все больше раздражал. Почему кто-то мог заниматься делом души, а она нет? Почему жизнь была настолько несправедлива, что даже любимое старое фортепиано переехало жить к бабушке в деревню под лозунгом «с глаз долой – из сердца вон»? Лисса этого искренне не понимала, поэтому затыкала уши, продолжала зубрить и надеяться на то, что конкурс она не пройдет, потеряет целый год, но все-таки отстоит свое право на музыкальное образование и будущее мечты.

* * *

Осень уже угадывалась в холодном дуновении ветра, в летающих по улице желтых листьях, резко увеличившемся спросе на кофе с карамельным сиропом и тыквенный латте.

Лисса всегда любила осень. Почему-то казалось, что с первого сентября можно начать новую жизнь – листья падали, оголяя деревья, словно создавали чистый лист. Следующая возможность что-то изменить – первый снег, ожидание новогоднего чуда, но до этого еще далеко, поэтому девушка довольствовалась тем, что есть.

Чрезмерно музыкальный сосед все же успел достать, все никак не прекращая играть и отвлекая Лиссу от подготовки. Так что она плюнула на все эти важные для родителей нескончаемые списки, надела первое, что попалось под руку, машинально схватила ключи, сунув в карман куртки, и вышла в парк, прихватив по дороге латте с карамельным сиропом, решив, что для любимого летнего кофе со льдом уже холодновато.

Девушка прошлась вдоль берега небольшого озера, полюбовалась на уток, понаблюдала за тем, как люди бесконечно куда-то спешили, забывая иногда даже дышать. Она все думала о том, как было бы здорово, будь у нее больше выбора, больше времени на этот выбор, больше желания идти собственным путем. Но и на эту прогулку Лисса отвела себе только один час, который уже был на исходе. Стаканчик с ароматным напитком медленно опустел, а девушка засеменила в сторону дома.

Лисса вошла в подъезд, чувствуя, как настроение быстро падает, забирая с собой и всю решимость. Но девушка упорно поднималась по лестнице, потом с остервенением жала кнопку вызова лифта, а потом, притопывая ногой, ждала.

Когда двери лифта со звонким «дзынь» открылись, Лисса, глядя в телефон, вошла внутрь, тут же ударившись лбом обо что-то твердое. Девушка вздрогнула, выпучив глаза и вырвав наушники из ушей.

Первым, что она заметила, оказалась серая футболка с каким-то непонятным принтом, потом кожаная куртка, множество браслетов на запястье, под которыми скрывалась часть татуировки.

Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Лисса подняла голубые глаза, тут же сталкиваясь взглядом с такими же по цвету глазами, обрамленными пушистыми ресницами. Сердце застучало где-то в горле, ноги стали такими ватными, что казалось, если она отойдет в сторону, то просто упадет, а слово «извините» точно застрянет на языке, так и не прозвучав, поэтому девушка просто пялилась на парня, рассматривая густые брови, сведенные к переносице, тату на шее, цепочку с кулоном-полумесяцем. Конечно, она узнала его. Сосед, из-за которого невозможно спать по ночам. Точнее, из-за мотоцикла, на котором он ездил.

Девушка моргнула одновременно с тем, как двери лифта с тихим «дзынь» закрылись.

– Вы не хотите меня выпустить? – спросил он, отстраняясь от Лиссы, щеки которой уже покрылись краской так сильно, будто их щедро натерли свеклой. Она резко отшатнулась вбок, почти вжимаясь в стену.

– Извините, – буркнула девушка, возвращая наушники на место и делая вид, что она нисколько не смутилась того, что так внезапно решила пообниматься с симпатичным незнакомцем.

– В следующий раз хотя бы спросите, как меня зовут, прежде чем падать в мои объятия, – пошутил он, выходя из лифта, отчего лицо девушки уже покраснело полностью. Она ждала как максимум недовольства, как минимум просто молчания. Но никак не шутки. Лисса не успела найти ответ, к тому времени, как в голову пришло хотя бы банальное «без проблем», хлопнула подъездная дверь.

Девушка шумно выдохнула, дрожащими пальцами ткнув на нужную цифру на панели. Теперь казалось, что последние остатки мозга она растеряла от удара, а потому Лисса была уверена, что продолжать подготовку она попросту не сможет.

Не день, а какое-то сущее наказание.

* * *

Вот уже несколько часов Лисса занималась в тишине. Это выглядело так странно, что казалось, она слышала даже стук собственного сердца в ушах. Единственное, что нарушало идеальное для подготовки время, – храп старенького, но очень любимого мопса и бесконечный круговорот мыслей о собственном позоре в лифте. Это же надо было так! Ну какой-то ужас просто. Почему она не могла врезаться в какую-нибудь бабушку или девушку? Или в соседку Марго? В кого-то из родителей, пришедших с работы пораньше?

Хотя родители – последние, кого она хотела сейчас видеть. С самого утра мама провела целую лекцию о том, как важно не забывать о тщательной подготовке, о ненужности личной жизни в восемнадцать и проверке друзей на прочность. Отец кивал в ответ на каждую реплику мамы, один раз остановил внимательный взгляд на дочери и сказал, что о молодости все-таки тоже забывать нельзя. Лисса была с этим согласна, но просто до ужаса в душе чувствовала, что эта самая молодость и лучшие годы просто ускользали, как песок сквозь пальцы.

Словно в довершение ее мыслей или для пущей драмы из-за стены снова раздалась еле слышная мелодия, отчего-то выводящая на слезы. Хотелось плакать и от того, что конспекты уже надоели настолько, что просто от одного лишь вида на них Лиссу тошнило, и от того, что эта мелодия играла постоянно. С самого утра и почти до вечера. И почему-то никого, кроме нее, это не смущало.

Девушка со злостью захлопнула тетрадь, решив, что пора сходить туда и попросить не шуметь хотя бы несколько часов в день.

Лисса метнулась в коридор, разбудив при этом собаку, переодела тапочки на кроссовки и вылетела в подъезд. Захлопнувшаяся дверь щелкнула.

Сложность заключалась в том, что она не знала, в какой из квартир жил этот самый музыкальный сосед или соседка, а потому девушка настраивалась на то, что придется звонить в каждую дверь по очереди на своем этаже и захватить верхний и нижний. Лисса уже даже начала сомневаться в своей затее, но тут раздающаяся даже в подъезде мелодия укрепила решимость.

Лисса обошла все квартиры на своей лестничной клетке, потом спустилась вниз, про себя ругая музыканта всеми известными неприличными словами. Злило и то, что у нее не было возможности так же раздражать соседей своей музыкой, и то, что это мешало готовиться к поступлению на ненавистную профессию. Все это просто смешалось в глубине души, сделав из привычно спокойной и милой Лиссы маленький комочек зла, который и кружил сейчас по подъезду в поиске неугодных.

Она уже добралась до верхнего этажа, так же постучала в каждую дверь, спрашивая, не они ли играют на гитаре чудесную музыку, расстроенно поджимала губы, когда в ответ получала «нет».

Наконец осталась лишь одна дверь. Дверь соседей, чья квартира находилась прямиком над квартирой родителей Лиссы. Девушка постучала, поправила волосы, готовясь повторить свою речь и заранее думая о провале.

Замок щелкнул, дверь открылась, а Лисса застыла на пороге с едва не открывшимся от удивления ртом. Обычно это называется «вот это поворот».

– Снова решили в меня врезаться? – поинтересовался парень из лифта, облокотившись плечом на дверной косяк. Лисса хлопнула ресницами, прикрыла рот, нахмурила брови, чувствуя, как внутри растекается паника.

– Хотела попросить вас играть потише или хотя бы делать перерыв в несколько часов. Музыка прекрасна, слух у вас есть, но это мешает мне заниматься, – выпалила она, сложив руки на груди. Подумаешь, врезалась один раз, теперь всю жизнь, что ли, избегать его? Ладно, на самом деле она просто пыталась придать себе уверенности и не покраснеть. Получалось не очень, потому что на щеках уже проступил румянец, а сердце колотилось так, будто никогда до этого Лисса не общалась с парнями.

– Извините, не знал, что кому-то мешаю, – ответил он, зачесав непослушные темные волосы назад пальцами, – готовлюсь к собеседованию в один музыкальный театр, – продолжил парень, разглядывая потерянный вид девушки. Неужели она настолько сильно смутилась? Может, со стороны это именно так и выглядело, но на самом деле Лисса просто сходила с ума, узнав о том, что ее мечта сбывалась у кого-то другого. Да еще и у соседа, который все это время мешал ей портить свою жизнь.

– Просто играйте потише или с десяти до часа не берите в руки инструмент. Буду вам очень благодарна, – выплюнула девушка и, не взглянув на парня, развернулась и быстро зашагала к лестнице, сжимая ладони в кулаки. Слезы вот-вот готовы были брызнуть из глаз, затапливая все вокруг. Она ведь много лет мечтала о том, что свяжет свою жизнь с музыкой, и только лишь год назад узнала о том, что мечта рассыплется. Рана все еще болела. И даже мысли о том, что все к лучшему, не помогали. Не к лучшему. Нельзя ведь идти против души, да? И мама, и отец – оба любили свою профессию просто до такой степени, что даже с огромным стажем за плечами все еще с энтузиазмом принимались за дело «посложнее».

Лисса спустилась вниз, уже не скрывая рыданий, срывающихся со светлых ресниц и расплывающихся пятнышками на серой толстовке. Девушка похлопала себя по карманам, ища ключи и настраиваясь на то, что сегодня она уже точно не будет зубрить ненавистные термины и теорию к невыносимым экзаменам.

Ключей Лисса не нашла, подергала ручку двери – безуспешно. От этого еще сильнее хотелось разрыдаться, но больше было некуда, поэтому девушка просто села на ступеньки, спрятала голову в сложенных на коленях руках и заплакала, сдерживая только громкие всхлипы.

Единственным вариантом осталось только лишь сидеть в подъезде в ожидании родителей, без телефона и прочих средств связи. Просить помощи у соседей, как и напрашиваться в гости, тоже не хотелось. Особенно с покрасневшими от слез глазами и срывающимся голосом.

И хоть Лисса и пыталась не издавать звуков, акустика в подъездах всегда была отличной, а потому ее тихие всхлипы слышались на всех пятнадцати этажах. Особенно слышно их было под ней и сверху. Наверное, это шутка судьбы или попытка спасти неудавшийся день девушки от вселенной, но сосед с гитарой как раз выходил из квартиры, когда до его чуткого слуха донеслись чьи-то рыдания.

Рональд никогда не был любопытным от природы, но почему-то сейчас показалось правильным пойти на звук и проверить, что же там произошло.

Парень поправил чехол с гитарой на плече, спустился на этаж ниже, с удивлением заметив сидящую на ступеньках девушку из лифта. Вопросы наслаивались друг на друга, подстегивая любопытство, но Рон сдерживал их так сильно, как только мог.

Он опустился рядом, поставив чехол с гитарой на ступеньку перед собой. Лисса вздрогнула, подняла взгляд, а потом едва не разрыдалась еще сильнее.

– Я тебя чем-то обидел? – спросил он, подумав, что обращение на «вы» уже не совсем уместно. Лисса импульсивно утерла щеки и глаза рукавами толстовки.

– Нет, нет, ты тут ни при чем, – прошептала девушка, старательно пряча взгляд. – И вообще я не хотела грубить, просто очень расстроилась, – неожиданно даже для себя призналась она. Казалось, что этот совсем незнакомый парень мог понять ее чувства. В конце концов, он шел по тому пути, который Лисса бы очень сильно хотела видеть в своей жизни, а потому незнакомец с гитарой и тату был очень интересен.

– Это не мое дело, но, может, я могу чем-то помочь?

– Сможешь взломать замок моей квартиры? – спросила Лисса, мельком улыбнувшись. Рон сначала растерялся, а потом звонко рассмеялся.

– Смогу, но делать этого не буду, потому что это не совсем законно, – ответил он, – но могу одолжить телефон или, как настоящий джентльмен, спеть серенаду, – парень ткнул в сторону гитары. Лисса улыбнулась уже совершенно искренне.

– Не обижайся, но ты не похож на того, кто исполняет серенады.

– Если очень надо, то я могу, – невозмутимо ответил парень, – все-таки пять курсов в университете не могли пройти просто так. – Девушка в ответ на эту реплику снова чуть не разрыдалась. Слишком сильно не хотелось связывать жизнь с тем, что предлагали.

– Я опять сказал что-то не так? – растерянно поинтересовался Рон, разглядывая растрепанные белые волосы девушки. Лисса лишь отрицательно мотнула головой, проглатывая слезы и засовывая чувства куда-нибудь поглубже в душу.

– Я очень люблю музыку, но не могу продолжать ею заниматься.

Рональд понимающе вздохнул, покачав головой. Эта история казалась до боли знакомой. И даже спустя пять лет все еще задевала за живое, поэтому он позволил себе слегка приобнять Лиссу за плечи.

– Никто не может решать, как тебе жить и чем заниматься, если к этому тянется все твое существо, то нужно идти за этим импульсом, иначе можно просидеть всю жизнь с болью в сердце и ненавистью на мир.

Девушка ткнулась носом в толстовку парня, почему-то не чувствуя ни неловкости, ни неправильности.

– Ты так и поступил?

– Да.

– Ты сказал, что в следующий раз, когда я захочу оказаться в твоих объятиях, я должна спросить имя, – успокоившись, сказала девушка, принимая решение и настраиваясь на вечерний разговор с родителями. Парень в ответ лишь рассмеялся.

– Рональд, но для друзей просто Рон.

Спустя год

Легкий полумрак уже опустился на комнату, скрывая две фигуры, сидящие на широком светлом диване. Темнота из-за только что зашедшего за горизонт солнца рассеивалась легкой сиреневой светодиодной лентой и тусклым светом экрана телефона, то загорающегося, то отключающегося.

Лисса нервно заламывала пальцы рук, ожидая списки. С минуты на минуту на сайте должен был появиться заветный документ, и девушка, обновляя страницу каждые две секунды, очень надеялась найти свое имя среди поступивших. Все-таки целый год подготовки к новой специальности не мог пройти даром. Она не могла не пройти. Просто другого варианта и выбора не было, не существовало и не могло произойти.

Тогда, год назад, все казалось каким-то неправдоподобным, странным, нереальным, словно это не ее жизнь, а всего лишь глупая проекция совершенно нелепых событий. Она все никак не могла поверить в то, что когда-то станет адвокатом. И, как оказалось, не зря не верила. Юристом Лисса не станет благодаря себе, своей решимости и случайной встрече с Роном.

Лисса задумалась, засмотревшись на бегающий по часовой стрелке кружок загрузки. Воспоминания замедленными картинками начали выплывать на поверхность, на несколько секунд возвращая в кажущееся совсем недавним прошлое.

Загадочный сосед с гитарой уже ушел, оставив девушку дожидаться родителей. Он, как настоящий джентльмен, одолжил Лиссе телефон. Она по памяти набрала номер мамы, которая оказалась очень недовольна сложившейся ситуацией, но все же обещала в скором времени приехать. Это и радовало, и огорчало одновременно. Радовало потому, что больше не придется сидеть на холодных ступеньках. Огорчало потому, что поговорить им все же придется.

Лисса еще долго крутила в голове слова молодого человека о том, что никто не может решать за нее. Но все же не могла понять, почему так. Очевидно, у родителей более богатый жизненный опыт, они через многое прошли, видели в мире множество ситуаций. Наверное, они знали лучше, что стабильнее и безопаснее для будущего Лиссы? А могли ли знать?

Профессия музыканта означала трудный путь. Намного труднее того, если бы Лисса пошла по стопам родителей. Но в этом ведь и суть, верно? Через сложности и испытания, сотни попыток, побед и поражений однажды ты восходишь на вершину горы, понимая, что все, о чем ты мечтал, получилось. Разве борьба за самого себя не стоила этого?

Мама Лиссы, уважаемый адвокат по бракоразводным процессам, оказалась дома всего через полчаса после звонка дочери. Женщина, с теми же пшеничными волосами, что и у Лиссы, была в меру строга, справедлива, всегда выслушивала все аргументы «за» и «против», словно и дома находилась в суде. Правда, решения иногда принимались не в пользу Лиссы.

Конечно, она любила дочь всем сердцем, желала ей только счастья, но порой думала, что лучше знает жизнь. А Лисса мало когда возмущалась, поэтому начавшийся разговор оказался почти сюрпризом.

– Как ты умудрилась забыть ключи? – спросила женщина, спешно открывая дверь квартиры. Лисса отвела взгляд, пытаясь понять, с чего начать рассказ о том, как за несколько часов она решила поменять свою жизнь.

– Сосед сверху оказался очень громким, пока собиралась попросить его быть потише, забыла их взять, – пожала плечами девушка. Женщина не ответила, смерив дочь снисходительным взглядом. Этого хватило, чтобы Лисса решила заговорить.

– Я не хочу продолжать готовиться к поступлению.

– Мы уже это обсуждали, – устало проговорила мама Лиссы.

– Нет, – девушка мотнула головой, делая глубокий вдох. Она должна. Должна сделать все, чтобы этого не произошло, чтобы разговор снова не сместился на выгоды будущего. – Я не хочу этим заниматься, мне не нравится. И этот сосед сверху тоже музыкант! Он закончил консерваторию и теперь работает в театре!

– И это мы тоже обсуждали.

– Но!

– Лисса, музыка не даст тебе того, что даст юриспруденция. Там не будет стабильности, мода постоянно меняется, тебе придется постоянно быть в подвешенном состоянии. Тем более что ты уже почти прошла финальное собеседование! Какой смысл терять целый год, чтобы поступить на другую специальность? Может быть, тебе понравится и здесь, – она аккуратно опустилась на край дивана, сохраняя осанку ровной. Лисса остановилась напротив, но даже невзирая на то, что смотрела сверху вниз, все равно чувствовала себя так, словно стояла перед учительницей, забыв выучить стих.

– Это всего лишь год жизни, – тихо проговорила девушка, – триста шестьдесят четыре дня, в которые я буду заниматься тем, что люблю! – Лисса уперла взгляд в маму, пытаясь донести важность своих переживаний. – Ты любишь свою работу, папа тоже от своей без ума, так почему я должна заниматься тем, что мне ни на секунду не нравится?

– Мы тоже не сразу к этому пришли, доченька, – шепотом ответила женщина, отведя глаза в сторону.

– Тогда почему вы хотите, чтобы я проходила через то же самое?

– Потому что эта профессия даст тебе то же, что дала и нам. Благодаря этому выбору мы сейчас здесь. – Лисса ощущала, как глаза медленно заполняются слезами, вот-вот грозясь разлиться самым настоящим водопадом. Мама, сидящая на коричневом диване, уже стала размытым темным пятном, сливающимся с мебелью.

– В любом случае, для этого разговора нужно дождаться папу, – заявила она, поднявшись с дивана, из-за чего Лисса почувствовала себя еще более маленькой. Такой крошечной, как муравей, которого еще немного, и просто затопчут, не заметив на дороге. Ожидание провала и полного отчаяния поселилось где-то в груди, разрастаясь с каждой секундой, с каждым шагом матери, уходящей в сторону кухни. Она уже даже перестала надеяться, смирившись с тем, что ничего не получится.

Лисса, развернувшись, скрылась в своей комнате, даже не хлопнув дверью напоследок. Тихо прикрыла ее, опустившись прямо на пол, слезы ручьями текли по щекам. Было до безумия больно осознавать, что жизнь сворачивала в ту сторону, которую девушке не хотелось видеть. Почему это казалось таким сложным? Сможет ли она когда-нибудь взглянуть по-другому на эту ситуацию? Будет ли вспоминать ее со смехом? Будет ли любить ненавистную сейчас профессию? Почему? Почему она не смогла?

Она смотрела на фотографии с концертов музыкальной школы, где полная счастья и радости маленькая Лисса сидела за фортепиано, перебирая клавиши, и ей все равно было на полный зал народа, она играла для себя. Всегда играла для себя. А теперь не могла даже этого.

Зачем родители познакомили ее с музыкой? Зачем привели в ту школу, посадили на скамью перед черно-белой линией? Зачем? Чтобы отобрать это все в один момент?

Сейчас ее сердце разрывалось от эмоций. Она любила и ненавидела одновременно. Надежда, которая проклюнулась после встречи с соседом, улетучилась, роняя мечты на землю с такой силой, что все ломалось. Просто рассыпалось, как карточный домик от дуновения ветра. Легко и просто. И даже без свидетелей.

Надежды на то, что папа поддержит ее решение, тоже не было. Лисса знала, что они давно все решили за нее, поэтому не хотела продолжать разговор вечером. Девушка уже не видела в этом смысла. Самым простым решением казалось просто сдаться, поддаться воле судьбы. Но что, если ее судьба совсем в другом? Что, если сдаваться нельзя?

Лисса помнила слова нового знакомого «просидеть всю жизнь с ненавистью и болью в сердце», и ее это пугало. Она не хотела тратить драгоценные минуты жизни на эти чувства. По сравнению с этим потерянный год для подготовки – просто капля в море. И если стоит выбор между вариантами: провести эти дни в отчаянии, ненависти и боли или в бессонных ночах, сложностях подготовки, но с любовью к тому, что делаешь, то выбор очевиден.

Поэтому, утерев слезы и шмыгнув носом, девушка успокоилась, позволяя решимости укрепиться в ее душе. Будь что будет, но она точно знала, что поговорит с родителями снова. Только в этот раз все же отстоит свое право на то, чтобы делать то, что хочется. И пойдет ради этого на многое.

Вечерняя беседа все же состоялась, несмотря на то, что отец Лиссы, бросив «я очень устал», скрылся в спальне. Девушка все равно собрала всех в гостиной, теперь просто не допуская мысли о том, что у нее что-то не получится. Другого пути не существовало.

Они долго разговаривали, перебирая варианты, родители уговаривали девушку и даже ставили перед фактом, но Лисса продолжала стоять на своем, пока не добилась слов «мы не поддерживаем это решение, но это твоя жизнь». И вроде бы после этого Лисса должна была принять выбор родителей, но она лишь удовлетворенно улыбнулась, вернулась в комнату и, растянувшись на кровати, включила музыку.

Девушка выплыла из воспоминаний. Да, теперь она вспоминала это с улыбкой на лице и гордостью за саму себя в прошлом. Лисса вернула взгляд на экран телефона, еще раз обновила сайт. Ладони задрожали от вида появившихся там имен, почти сразу лихорадочным взглядом она начала читать фамилии, в страхе случайно пропустить себя. Список казался каким-то невыносимо длинным, будто отсчитывал секунды до полного краха.

– Я поступила! – закричала девушка, чувствуя, как внутри растекается полное и абсолютное счастье. А потом, развернувшись, кинулась в объятия парня, который весь этот год был рядом, поддерживал и помогал. Рон стиснул Лиссу в объятиях, радуясь чуть ли не больше, чем она сама.

Счастье в ее голубых глазах казалось самой прекрасной и волшебной, особенно в фиолетовом свете, картиной, за которой он так любил наблюдать. Парень легко опустил ладони на талию девушки, притягивая ближе, легко коснулся губ, пытаясь передать через этот поцелуй все те эмоции, что сейчас крутились и в нем самом. Он до сих пор помнил свой особенный момент, а по-другому ни Лисса, ни Рон не назвали бы его, и это опьяняющее чувство, понимание, что все получится, что все уже получается.

Девушка отстранилась, с губ не сходила радостная улыбка, буквально озаряющая лицо. Ее глаза правда светились. Точно так же, как и минуту назад. А Лисса смотрела на Рона, пытаясь уместить все окутывающие ее разом эмоции. И как столько всего умещалось в ней одной?

Лисса уже совершенно привычно положила голову на плечо Рона, пытаясь не забывать дышать. Щеки уже начали побаливать от постоянной радости. И надо бы позвонить родителям, сказать, что то, во что они не верили, произошло. Надо бы. Но девушка не сдвинулась ни на миллиметр, лишь обхватила парня за предплечье, затем, пробежавшись пальцами по тату, уходящей на тыльную сторону ладони, соединила их руки в замок. Когда-нибудь потом она им позвонит. Когда-нибудь потом скажет, что ее жизнь такая, как ей хочется. Когда-нибудь потом даже скажет «спасибо». А сейчас для этого не находилось сил, желания и эмоций. Лисса очень хотела разделить этот момент с тем, кто ее понимал, поддерживал, словно у них на двоих был построен свой собственный мир.

– Рон, – прошептала девушка, мельком скосив взгляд на молодого человека. Один вопрос всколыхнулся где-то внутри, подсказывая, что время пришло, что пора.

– Да?

– Когда ты встретил меня на лестнице, – она на секунду замолчала, посмотрев на парня. Но его, кажется, нисколько не смущала эта беседа. – Ты сказал, что понимаешь меня, что у тебя была похожая ситуация. – Лисса неуверенно поджала губы. Казалось, что лезть в это неправильно, неверно и странно, но она уже начала этот разговор. И вроде бы еще можно было свернуть в другое русло, сказать что-нибудь милое или радостное, но девушка знала, что больше никогда не решится, поэтому только ждала его реакции.

– Была, – согласился Рон, отчего Лисса еще больше ругала себя внутри. Может быть, он и вовсе не хотел об этом говорить… девушка не решилась на еще один уточняющий вопрос, просто не хотелось лезть в душу, бередить старые раны, эгоистично искать там ответы. Она знала, какой путь Рону пришлось пройти для того, чтобы его мечта почти сбылась. Знала, потому что сама ступила на эту же дорожку из желтого кирпича. Пусть и не такую же, но все же очень похожую. Это дорога, где только одна карта, где есть встроенный компас, где правит одно лишь сердце, – дорога души.

– Моя мама никогда не была против музыки. – тихо начал Рон. Лисса вздрогнула от неожиданности, уже не надеясь на ответ. Теплая рука Рона тут же приземлилась на плечо девушки, прижав к себе в успокаивающем жесте. – И она поддерживала любые мои безумные затеи, а отец и бабушка настояли на том, что это все не престижно и несерьезно. Музыку, конечно, оставили, просто добавили часы на обычную учебу, чтобы не расслаблялся. И я почти с ними согласился, даже перестал играть, бросив все силы на «светлое» будущее. – Девушка, уже совершенно спокойная, продолжала слушать, думая, как сильно их истории оказались похожи. – А потом Шерри приснился какой-то кошмар, она попросила поиграть для нее что-то волшебное, чтобы ей было не так страшно, – Рон мягко улыбнулся, вспоминая младшую сестру, которую просто до безумия любил всем сердцем. – Она очень быстро заснула снова, оказалось, что на все это смотрела мама, правда, так и не успела ничего сказать, – он коротко усмехнулся, – когда увидела, что я ее заметил, убежала с заслезившимися глазами.

Лисса размеренно дышала, слушая биение его сердца, и от каждого слова Рона становилось так горько и тепло одновременно, что она просто терялась в своих чувствах, ощущая огромную нежность к человеку рядом.

– Через несколько дней друг попросил выступить в небольшом музыкальном кафе, – он нежно посмотрел на Лиссу, – там ко мне подошла одна женщина, буквально со слезами на глазах. Она рассказала историю из своей жизни, о любви к искусству, о том, как проработала в театре много лет без возможности творить что-то такое сама. Тогда я понял, что у того, кто мечтает играть, нет возможности это делать, а у меня есть, но я безбожно от нее отказался, – его голос стал тише, заставляя задуматься о тесноте такого большого мира, о повторяющихся ситуациях у совершенно разных людей. Это удивительно и просто волшебно. – В общем, я сбежал из дома сразу после окончания школы, а дальше ты все знаешь. Мама спустя несколько лет призналась, что сама играла на гитаре в школьные годы.

– Ого, – сорвалось с губ девушки. Рон тихо усмехнулся, порывисто обняв ее. – Так удивительно, как люди влияют друг на друга. Ты вернулся к тому, что любишь, из-за случайной встречи, и я тоже. Можно сказать, что ты вернул баланс во вселенную, подействовав на кого-то, то есть на меня, – задумчиво проговорила она.

– Может, однажды ты тоже поможешь кому-нибудь вернуться на эту дорожку под названием «я».

– А еще знаешь, что удивительно? – Лисса села так, что теперь ее лицо находилось напротив Рона, и она могла заглянуть в его глаза.

– Что? – Он улыбнулся.

– Что ты встретился мне именно в тот момент, когда я до безумия не хотела, просто ненавидела тот выбор, когда начала любить музыку настолько, что стала ненавидеть. И твоя игра, которую, наверное, слышал весь дом, просто до жути раздражала и нравилась одновременно! Это было похоже на безумную одержимость, когда хочешь обладать, но не можешь. А потом встреча в лифте, снова музыка, и ты, – из-под полуопущенных ресниц ее взгляд казался еще ярче, заставляя всматриваться в фиолетовые крапинки света, отражающиеся в нем. Рон усмехнулся, покачав головой.

– Наверное, в тот момент твоя душа очень сильно бунтовала, вот так и получилось.

– Я до сих пор не могу поверить, – честно призналась Лисса, улыбаясь почти до ушей.

– Удача любит смелых, и ты доказала это, – ответил парень, зарываясь длинными пальцами в волосы девушки на затылке и притягивая ее для поцелуя. Лисса сдалась, подаваясь ближе, чувствуя, как где-то в животе залетали бабочки, словно на самом прекрасном цветочном поле. Она неторопливо коснулась его губ своими, уже в который раз за день, но именно сейчас все было как-то по-другому.

– Сыграешь для меня? – прерывисто дыша, спросила Лисса, проводя ладонями по плечам парня, опустила взгляд на виднеющиеся тату на шее, снова засматриваясь на них, как в первый раз.

– А ты мне?

– Только после тебя, – усмехнулась девушка. К ее удивлению, Рон сразу согласился, поднявшись с дивана, взял гитару в противоположном конце комнаты и, вернувшись к Лиссе, коснулся струн, перенося и себя, и ее в совершенно новый, безмятежный, совершенно красивый мир.

Лисса наблюдала за тем, как пальцы перебирали струны, срывая с них множество разных звуков, складывающихся в единую красивую мелодию. Она слушала его уже сотни раз, но каждый раз что-то в ее душе буквально расцветало, жило, словно взошло теплое и яркое солнце.

Девушка смотрела на то, как он погружался в мелодию, отдавая всего себя ей. И она полностью понимала это чувство, музыка давала ей то же самое – мир, любовь, покой.

И в этой маленькой комнате старой квартиры на другом конце города от того района, в котором они жили раньше, снова создавался мир. Маленький, уютный, наполненный любовью, поддержкой, пониманием, принадлежащий только им двоим. Там, где не было место тому, чтобы делать что-то против воли и желания. Там, где царила полная свобода. И оба благодарили жизнь за шанс быть здесь и сейчас, друг с другом, с верой в настоящее и будущее.

Нелли С

Запретный плод

Первое яркое воспоминание из детства – то, как мама шлепнула Сергея по ладони, когда он потянулся за апельсином, и прикрикнула: «Нельзя! Даже не трогай!» Ее слова Сергей принял как факт: яблоки можно, бананы можно, а рядом с апельсинами лучше не дышать, потому что мама сказала. Запрет его не взволновал: Сергей знал, что у мамы с папой, например, была особая связь, которая позволяла им чувствовать, что они едят; взрослые называли это «родством душ». То есть если у него был такой же человек, то, когда он будет есть апельсин, Сергей об этом узнает, как и о вкусе цитрусовых.

В девятнадцать Сергей почувствовал вкус лавандового латте во рту, когда ел борщ. Кофе и суп смешались, родив неприятное сочетание, от которого пришлось отложить обед и вернуться к нему, лишь когда суженая закончит.

Он очень быстро запомнил ее любимую еду: все, что со вкусом лаванды, от чая до тортов, мятные конфеты, сушеное манго, шоколад с воздушным рисом, солянка и гречка, от которой Сергея тошнило. Способ, которым можно было об этом сказать, в голову не приходил, да и говорить было некому: Сергей день ото дня приглядывался к девушкам в окружении, но ни одна не ела то, вкус чего он чувствовал.

Вернувшись вечером после пар, он написал матери, наконец решившись дать ей знать о происходящем. Мама переполошилась после вопроса: «Как вы с отцом нашли друг друга?» – и сразу начала допытываться, как давно Сергей это чувствует и есть ли у него догадки.

Догадок не было. Только факты, которые ни на что не могли натолкнуть.

В конце концов осталось только смириться. С гречкой и полным незнанием вкуса апельсинов. Он пожаловался подруге в перерыве между лекциями:

– …Она даже лимонад не пьет! Вот обычный лимонад сложно, что ли?

– Мой терпеть не может, когда я кофе без молока пью, – поделилась Вика. – Костя любит, чтобы все чин чином: вот кофе, вот молоко, вот сахар. Заколебал меня! Что за цирк? Я эспрессо литрами гоняла, пока он предметы к ЕГЭ выбирал.

– А она гречку ест! Кастрюлями! Ни одного апельсина за два года, зато гречки!..

– И что, у тебя вообще без шансов?

– Ну, я пытаюсь ее найти, правда…

– Не-не, я говорю про апельсины.

– Анафилаксия, Вик, ремка и смерть!

Мама периодически вспоминала ту историю со слезами на глазах. Ей было двадцать пять, на руках – первый и единственный ребенок. Опыта и знаний ноль. Муж в другом городе – отец до сих пор пропадал в постоянных командировках. Летним днем мама купила Сергею желе с кусочками апельсина второй раз в жизни. Ночью караулила реанимацию, не находя себе места. Не хотелось, чтобы это повторилось – Сергей был убежден, что не имел права еще раз из-за одного лишь праздного любопытства заставлять маму проходить через подобное.

– А заменители всякие?

– Я так не рискую. Мать не рискует, и я тоже – не хочу, чтобы она инсульт словила.

В лекционный зал вошла преподавательница, и все встали в молчаливом приветствии. Был бы предмет профильным, то продолжение разговора отложили бы до лучших времен, но философия юристу не нужна (по крайней мере, этого мнения придерживалось большинство), а потому Вика шепнула:

– А что, если она у тебя какая-нибудь итальянка или француженка?

– По-твоему, итальянка или француженка гречку бы ела?

– Не аргумент вообще. Может, Наполеон во время войны к себе туда мешки гречки увез. Ты во Франции жил? Откуда тебе знать, что у них гречки нет?

Сергей, чувствуя себя почти проигравшим, замолчал, подбирая возражение, а Вика продолжила:

– Мысль есть. Я вот Костю нашла, когда поняла, что он тыквенные семечки часто грызет. Пришла на пару как-то с двумя упаковками, так он сам подошел и попросил – удержаться не смог.

– Гречу принести предлагаешь?

– Зачем гречу? Купи манго.

Сергей поцокал языком, раздумывая. Не яблоки какие-нибудь ведь, килограмм которых за семьдесят рублей взять можно.

После пар он стоял в магазине и взглядом сверлил ценник, в голове высказывая претензии к своей суженой. Не могла дешевле фрукт выбрать? В разум закралась пугающая мысль: родственная душа родственной душой, только вот и социальные условия не последнюю роль играли. Что толку в половинке, которая не может себя обеспечить?

Сергей лица девушки не видел и имени не знал, но вдруг понял, что люди они очень разные: лавандовый-то латте она наверняка не дома делала. Он себе каждый день кофе брать не позволял – без того жил от стипендии до стипендии. Решил, что не потянет. Испугался и вышел из магазина с одним кокосовым сырком в руке, чтобы себя как-то подбодрить.

Вечером по учебе ничего не делал. Тревога не давала сосредоточиться. Сергей все представлял, как увидит суженую, привыкшую к беспроблемной жизни, и скажет: «Так и так, подруга, я себе это позволить не могу, придется пояс потуже затянуть, если съедемся», – а она в ответ лишь носом поведет и ответит, что тогда лучше забыть про отношения. Резкие изменения вроде финансовой самостоятельности (чтобы и на себя, и на девушку денег хватало) в туманном будущем не предвиделись. Лучше, решил Сергей, суженую не искать вовсе.

Чтобы как-то отвести душу, Сергей вернулся к программированию: он купил курс пару месяцев назад, но толком не уделял этому времени.

С легким сердцем он начал следующую неделю, в течение которой, чтобы о плохих вещах и похороненной своей любви не думать, только и делал, что учился. Начал есть гречку одновременно с тем, когда та самая ела. Закончил через полгода выплачивать рассрочку по курсам – денег стало больше. Летом нашел подработку из дома, но забросил – на последнем году пришлось все внимание обратить на учебу.

В конце концов он съехал из общежития и снял недорогую квартиру на окраине, какое-то время сидя на шее у родителей. До того, пока не нашел в себе силы связаться с девушкой из команды, в которой подрабатывал. Когда Сергей объяснил ситуацию с тем, что ему еще диплом писать, она высказала свои сожаления и предложила написать ей, если захочется вернуться.

Ему не хватало решимости и смелости. Казалось, история пройденная, надо как-то вперед двигаться и искать предложения попривлекательнее; слова же Дианы, так ее звали, всего лишь вежливость, не более. Но время шло, жить на родительские деньги становилось тяжелее и материально, и морально – когда у Сергея сломался ноутбук, терпение лопнуло.

Он написал Диане посреди ночи в состоянии, близком к отчаянию, и больше всего на свете боялся услышать отрицательный ответ. Диана, как ни странно, почти сразу же отправила радостный смайлик. И сказала, что им надо созвониться.

Утром Сергей сидел перед ноутбуком в рубашке, пиджаке, галстуке и трусах, думая, что его ждет собеседование. Диана позвонила, включила камеру. Ее смех стал первым, с чего начался разговор.

Диана сидела в пижаме, с неаккуратным пучком на голове и ложкой в руках.

– Ни хрена себе! – воскликнула она. – Блин, ты бы хоть предупредил, что будешь… А-а! Я такой бомжарой сейчас кажусь, да? Не успела себя в порядок привести.

Диана была трудоголиком до мозга костей. Не красилась, потому что экономила время, и постоянно ела на ходу – сама об этом шутила, называя себя ломовой лошадкой и обещая, что скоро спать будет тоже стоя.

– Нет, все хорошо, все… Ты нормально выглядишь.

– Бессовестный льстец. Короче, в чем ситуация: прошлая команда распалась, у нас там конфликт на конфликте и конфликтом погоняет… Веник, человек нехороший… Ты Веника помнишь? Если не помнишь, то и ладно. Уф-ф, там такая история была, я тебе потом расскажу, но сейчас не об этом. Мы взяли другой проект, чисто «индюшатина».

Сергей вздохнул. Начал подумывать о том, чтобы отказаться.

– Честно скажу, работаем на одном энтузиазме, я сама устала, но в перспективе…

– Диан, я же работу ищу.

– Да ты дослушай! Хочу донаты ввести или платные какие-нибудь фишки, но такие, чтобы игровому процессу не мешали. Не знаю, как это можно организовать. Это новелла вообще, сюжет уже готов наполовину, спрайты рисуются, все на мази. Докодить надо. Скомпоновать. Первую главу выпустим, ну, пролог, предположим, с нее будут капать деньги, и можно дальше на спокухе все доделать. Ну? Мысли?

– А саму ее продавать нельзя?

– Можно. Ну, это на компах. На компах полностью платка без доната, а на телефонах… Ты же сможешь на телефончики перенести? Ну, Сереж? Ты нам нужен очень, ты же толковый. У нас сейчас другой товарищ, но, честно, я бы его из команды на хер выгнала бы, он мне весь мозг своим нытьем вытрахивает.

Она поднесла ближе тарелку, совершенно ничего не стесняясь, и Сергей пожелал ей приятного аппетита.

– И тебе. Ой! Ну, то есть спасибо.

– Ты там гречку ешь?

– Ага. Обожаю, на хрен, гречу, одной ей бы питалась.

Сергей прикусил щеку. Он уже почти решил, что пообещает Диане подумать над ее предложением, а сам пойдет искать вариант более надежный и быстро осуществимый, но против воли выпалил:

– Я в деле.

Диана улыбнулась. Сергей понял, что она ничему не придала значения.

– Ну, я тебе тогда все скину, потом еще обсудим…

– Диан.

– М?

– А ты апельсины ешь?

– Не, цитрусовые не перевариваю. Не нравится. А что?

– Тут такая ситуация… Я, кажется, знаю, что ты любишь манго, лаванду и гречку.

Она моргнула в ступоре и пропала с экрана, завершив звонок. Сергей до вечера, пока Диана не написала вновь, корил себя за слишком резкое признание, но вместе с тем ликовал, что вот оно наконец – то самое. Та самая.

Как и обещала, она скинула все, что касается игры, а после поинтересовалась: «А что там с апельсинами?» Сергей ответил: «Аллергия у меня. Анафилактический шок на цитрусовые развивается». «Лан, куплю тогда», – написала Диана.

Вечером Сергей едва справлялся с работой. Он ходил по квартире, не зная, куда деться от кисло-сладкого вкуса во рту, меняющего свои оттенки: Диана сначала съела апельсин, потом предупредила, что сделала чай с лимоном, купила безалкогольный мохито и мармеладное ассорти с цитрусовыми.

– Ты как там? – спросила она по видеосвязи.

– Жесть какая-то.

– Мне перестать?

– Даже не думай! Ой, а это что?

– Помело.

– Как вкусно! – воскликнул Сергей.

– Серьезно? А мне вот не нравится. – Но Диана не остановилась.

Гамма впечатлений захлестнула с головой.

Несправедливостью казалось то, что Диана в этот момент была далеко. Она жила в другом городе, из которого пообещала приехать только после окончания работы над хотя бы двумя частями игры.

Диана сказала: «Я в этом теряться не хочу, извини. Надо сначала жизнь наладить, а потом уже в темных переулках обжиматься». Сергей согласился. Если однажды он отказался от поисков, стесненный жизненными обстоятельствами, то теперь у него было время, чтобы исправить положение. И был человек, желающий помочь и поддержать на нелегком пути, поделенном на двоих.

Через год была выпущена первая часть. Еще через два Сергей вошел в команду разработчиков в одной из игровых компаний, а Диана начала следующий многообещающий проект. Работа над первой игрой продолжалась, но шла уже легче: только они закончили, как решили, что можно и съехаться наконец.

На четвертый год совместной жизни Диана пришла с тестом. Две полоски. Сергей посмотрел, отвлекаясь от написания кода, и спросил комично-серьезно:

– Это типа у него мана и здоровье полные?

Она рассмеялась, ткнув его кулаком в плечо.

– Ты дурак, блин! Сереж, я с врачом говорила. «Апельсиновые дни» пропадают у нас.

– Почему это?

– Это провоцирует развитие аллергии. К тому же ты и так уже генетически там что-то накодил, поэтому надо с этим осторожнее быть. Во-от. Ну, ты рад, вообще?

– Конечно, рад, – Сергей поцеловал ее в щеку, подкрепляя слова. – У меня просто тут это… – Он рукой обвел экран ноутбука, обращая внимание на переписку по работе.

– А! Точно. По поводу «этого», – Диана ткнулась в щеку, носом пощекотала кожу и нежно добавила: – Нам нужен программист для следующей игры, возражения не принимаются.

Сергей улыбнулся. У них еще несколько месяцев впереди – время для того, чтобы обставить детскую и расширить финансовую подушку, а после можно будет без проблем заниматься ребенком. Подобных ультиматумов он ждал: если бы Диана не придумала, чем занять мужа, муж придумал бы что-нибудь сам.

– А теперь сходи и укради мне шаурму.

– Зачем? Я же могу купить.

– Сереж! Я хочу украденную!

Анна Романова

Фарфоровые сны

Я буду искать тебя в тысяче миров и десяти тысячах жизней, пока не найду…

47 ронинов ©

I

Инастал самый темный день в году. И пришла самая долгая ночь. Ночь перед Дунчжи [8]..

Сияла на чернильно-черном небосводе полнобокая луна. Жемчужный свет ее заливал золотые пагоды необъятного дворца, что служил домом Сыну Неба, освещал укрытые снегом сады и скованные толщей алмазного льда воды Золотых каналов. Лучи бледного света танцевали в вихре снегопада, а снежинки напоминали россыпь блесток, – и вместе свет и снег превращали мир в феерию зимней сказки.

В ту лунную снежную ночь гулял по коридорам и покоям дворца Императора, как истинный хозяин Поднебесной, ледяной ветер: проникал в спальни, едва заметно развевал тяжелые ткани пологов, за которыми скрыты были широкие резные кровати темного дуба. Особенно сильные порывы грозили затушить и без того тлеющие угли в каменных каминах.

Холод, исходящий от самих стен, сковывал стражников, что стояли у каждой запертой на засов тяжелой двери. Ледяными иглами пронизывал тела мужей, пробираясь под теплые ткани зимних ханьфу, и заставлял дрожать их от колких мурашек. Но даже тот холод не мог бороться с мороком декабрьской ночи, что и самых стойких воинов манил в миры сновидений.

Морозная ночь, пахнущая студеным небом и далекими звездами, словно захватив в плен Запретный город и его жителей, теперь неспешно прогуливалась по своим владениям. Будто сама Чан-Э [9], ночь одаривала снами – яркими и красочными картинами прошлых жизней, возможных жизней, будущих жизней.

Кто-то спал с улыбкой на устах, медленно, равномерно выдыхая молочный пар в кристально прозрачную свежесть комнат.

Кто-то укутывался в пуховые одеяла с головой, словно прячась от неведомых кошмаров.

А в одной из спален, если прислушаться, тишину разрезало сбивчивое рваное дыхание, неразборчивый шепот, бормотание, шорох сжимающихся меж пальцами простыней и скрип кровати от тревожно мечущейся по ней юной девушки.

Тот сон… Тот проклятый сон приходил к ней не первую ночь! Но лишь теперь, когда тьма над Поднебесной царственно захватила пески времени, а Ночь и не думала уходить, Принцесса словно падала, тонула, глубже и глубже утопала в сновидении. Уносясь в фантазию, все явственнее чувствовала каждое, до разрывающей грудь боли о ком-то напоминающее прикосновение, отчетливее слышала бархат знакомого голоса.

А во сне ее все пылает огнем! Во сне воздух цвета киновари, и привкус раскаленного металла и соли на покрытых каплями пота потрескавшихся губах.

С затянутых серо-оранжевым дымом небес невозможно медленно летят на выжженную землю крупные хлопья снега. Нити кроваво-красного зарева, хрупкий звук дыхания и мертвое безмолвие рассветного часа ткут паутину мира из пугающих темных песен и легенд, что тихо шепчут под покровом ночи.

Меч выскальзывает из ослабевших рук, беззвучно падая у ног. Безупречная холодная сталь больше не отражает ни лучи восходящего солнца, ни лик девушки-воина. За запекающимися разводами – следами самой смерти – не видны выгравированные у рукояти заповеди. 忠 武 義 [10] погрязли в крови врагов.

Долина у подножия гор превратилась в братскую могилу для тысяч искалеченных душ и тел, что уже никогда не окажутся в землях родовых кладбищ и храмов.

Мэй опускается на колени перед кем-то совершенно незнакомым. Берет из окоченевших рук его маленький кинжал и аккуратно разрезает черную нить на шее. Снимает деревянный жетон, что носил каждый солдат императорской армии.

Хлопья снега валят и валят. Укутывают долину, заметая следы кровавой бойни.

Принцесса, не сдвигаясь с места, прожигает взглядом грязную ладонь с амулетом, сохранившим ценное для кого-то имя. Чи Фу – так его назвали отец и мать. Доспехи давят на грудь.

И средь гор, средь уснувших навечно солдат, сжимаются ладони в кулаки. Края деревяшки впиваются в кожу слабым укусом, а судорожно-рваный выдох рвется наружу. Закрываются глаза. Жгут веки соленые слезы, грязными ручьями стекающие по липким щекам.

И разносится над ущельем пронзительный крик, полный отчаянной боли, граничащей с безумием безысходности.

Голос ее хрустальным эхом отражается от гор, разносясь похоронной песнью под высоким небосводом ущелья. Прощальной песнью, полной скорби, – такой, какой не должен испытывать человек.

Боль!

Крик такой громкий, рождающийся где-то под левым ребром. И крошатся кости. И разрывается грудь.

Воин – воительница, Небо! – кричит изо всех сил.

А боль все не проходит. Как надрывающая сердца Хуанхэ, бурные воды которой каждый сезон весеннего равноденствия выходили из берегов, боль бушует и рвется наружу.

И когда боль полностью накрывает волной ее тело, когда дышать становится невозможно, тогда с криком выходит из нее весь воздух. И становится пугающе темно. Жарко и темно.

Здесь, в этом мире, Мэй раненой птицей бьется, мечется по огромной кровати, не ощущая холода спальни. Жар охватывает. Жар – такой настоящий, такой опаляющий!

Лишь ветер за стенами дворца тихо завывает раненым зверем, вторя ее чувствам, что разрывают грудь.

Там, во сне, она вдруг просыпается. И вот уже нет поля боя.

Видит знакомый навес шатра над головой. Да-да! Она снова в шатре, на походном ложе из мягкой рисовой соломы, укрытой несколькими слоями льняных простыней. Прохладный воздух касается разгоряченных плеч. И огнем заботливо объята каждая частичка, каждая клеточка в этот миг воистину хрупкого тела! И двинуться невозможно!

Боги, как больно!

– Прошу, не двигайся, Мэй! – Отчаянно, как отчаянно имя ее звучит. – Иначе придется звать лекаря.

Сон в этот миг каждую ночь менялся – словно бы время там ускорялось. Словно бы до утра Ночь хотела ей что-то показать, но всегда рассвет наступал раньше, чем она успевала.

Но не в этот раз.

В ночь Вершины зимы сновидение не спешит заканчиваться. Оттого Мэй явственно проживает всю боль – а ветер уж оглушает своим пугающе тихим заунывным свистом коридоры дворца.

Пытка кажется бесконечно долгой, пока что-то прохладное не остужает опаленную пламенем кожу.

Да, да – лекаря нельзя. Нельзя же? Почему нельзя?

Мэй старается кивнуть, но не уверена, выходит ли. Отчего же во сне никогда нельзя двинуться, когда хочется?

Ее руку отпускают, и тут же что-то прохладно-мягкое снова касается рваной кровоточащей раны под ребрами, даря восхитительнейшее, долгожданное умиротворение. Она терпеливо лежит, стараясь не шевелиться.

Непослушное дыхание выравнивается, и Мэй понимает, что чувствует аромат свежей мяты, и горечь сока толченых трав, и плавящийся сладковатый воск свечей.

– Вот так. – Со взмокшего лба аккуратно убирают прилипшие пряди, а она уже сознательно поворачивает голову чуть набок, следуя за мимолетным касанием. – Ты молодец.

Словно укротил поглощающий ее смертельный огонь, и нужно лишь открыть глаза, чтобы увидеть!

– А теперь поспи. – Убаюкивая, ее накрывают прохладной мягкой тканью. Противиться тихому властному голосу и ставшему вмиг расслабленному потяжелевшему телу невозможно.

– Нет-нет-нет… – По драгоценному персиковому шелку иссиня-черные волосы рассыпаются, мокнут к горячим липким вискам пряди, голова ее по подушкам мечется, дыхание сбивается сильнее, в галопе сердце заходится.

– Не уходи, не уходи… – бьется-бьется в груди, стучит сердечко, выступают бусины-капли холодного пота на лбу, сжимаются до побелевших костяшек руки в кулаки, а тонкие пальцы с силой впиваются в простыни.

Жар и холод сменяющими друг друга волнами обрушиваются на тело.

– Не уходи…

И хочется кричать ей: «Не оставляй! Кто бы ты ни был, не оставляй, прошу! Почему ты уходишь?!»

Но он всегда молча бросал ее в этот момент.

– Мэй… Ты можешь слышать меня?

Страшно! Боги, как страшно!

– Я здесь, Мэй.

Страх глушит его голос, страх сводит внутренности, страх леденит кровь и заставляет уста судорожно вторить и вторить:

– Не уходи… не уходи! – И уж не разобрать, во сне ли, наяву ли, но генерал так нужен ей!

– Я никогда тебя не оставлю. Услышь, пожалуйста! Я найду тебя…

– Юн!

Грохот!

То сильный порыв ветра, что разбушевался за стенами замка, вдруг постучал в ее окно – но дребезжание стекла заглушил вскрик вмиг вырвавшейся из пут сна девушки.

– Юн!

И имя генерала императорской армии горящим, дерущим горло криком остается на ее устах. Имя полыхает, опаляет губы, сердце все еще заходится в бешеном ритме, а Мэй быстро откидывает легкое одеяло, спускает босые ступни на каменный пол, устланный циновками и ткаными коврами, и дергает ткань золотого полога в сторону.

II

В ту ночь генералу Юну не спалось.

В сапфировых сумерках за окном завывала диким волком разбушевавшаяся вьюга, что скрывала звездное небо, стеной валил уже совсем не блестящий, но крупный пушистый снег. Белоснежные хлопья облепляли золото статуй и красное дерево резных скамеек в садах, пушистыми мантиями укутывали невысокие деревья и сугробами собирались на маленьких кустах роз.

Там, за стенами его спальни, должно быть, жутко холодно. Да и во дворце не лучше: рукотворный дом Сына Неба покорял необъятностью и просторами, золотом и шелками убранств, жемчугами и россыпью драгоценных камней, что украшали каждый предмет мебели. Но роскошь и богатство, что и не снились смертному, увы, не могли согреть даже сотни каминов. Лишь само Солнце за честь почитало возможность одаривать дворец теплом.

В здании же, где размещался генерал и солдаты, не бывшие евнухами, опочивальни были куда более скромными, а окна не такими огромными. Балдахины не из золотого расшитого бисером шелка, что дозволено было иметь лишь семье Императора, а из темно-бордового бархата, постели из плотного винного льна с вышитыми золотом Драконами, и камины, наполненные углями, дарили спальным комнатам больше тепла, чем им, наверное, дозволено было иметь.

Несколько больших свечей на низком столе у его кровати уже догорали, отбрасывая пляшущие тени на аскетичное для мужа его чина убранство комнаты, состоящее из кровати и топчана для ног, прикроватного столика и письменного стола с резным стулом, небольшого сундука и комодов.

Свечи таяли, расплываясь в хрустале лампад горячим воском, а утро совсем еще не приближалось.

В груди ныло тревожное предчувствие, как если бы вот-вот должно было что-то случиться. Но, видят Боги, он сделал все, чтобы это «что-то», имя которому он даже мысленно отказывался давать, не воплотилось в жизнь!

Юн ведь давно уже смирился с самым своим главным страхом. Научился с ним… Жить? Спать. Дышать. Скрывать мысли и прятать взгляды. Не замечать, не слышать, не ощущать – нет, не жить, наверное. Существовать, чтобы только жить могла она.

Нюйва [11] не всегда дарует крылья. Порой госпожа, тихо и нежно посмеиваясь, играючи режет их наживую, оставляя у лопаток две вечно кровоточащие раны. И все, о чем он смел мечтать и молить богиню, – быть милосердной к невинному дитяти, что не заслужила мук в этой жизни. Что по глупо-жестокому замыслу Небес была предначертана ему и связана с ним в каждой из эпох.

Мужчина тяжело вздыхает и бросает попытки уснуть. Поднимается с кровати, дергает полог и спускает ноги на каменный пол. Трет ладонями лицо до красноты, только бы избавиться от гнетущего, давящего чувства растущей, словно травы в садах дворца после дождя, тревоги.

Нет-нет! Это невозможно!

Невозможно! Она ничего не знает и не узнает! Ничего не поняла ни в те ночи, что якобы являли ей кошмары, которыми она непременно делилась с ним каждое утро перед тренировкой по стрельбе из лука, не поймет и в эту.

Юн поднимается на ноги. Пара шагов до камина – хватает вазон с углями. Одно движение – и искры летят из камина во все стороны, красными крошечными огоньками светятся в сумерках комнаты. Он упирается ладонями в каменную кладку, склонив голову вниз, жмурится.

Надо бы вызвать наложницу, пусть и претит до спазма мерзкой тошноты сама мысль о прикосновении не к желанному до одури телу.

Небо, помоги ему! Ибо битва с демоном проклятой страсти выматывала и иссушала с каждым днем все сильнее и сильнее. И если обуздать запретную любовь он мог, то губительное в своей силе желание с легкостью скидывало поводья контроля, стоило лишь покрову ночи укрыть Империю.

А может… Надо бы убраться из Запретного города? Выпросить, вымолить у Императора поход к Северным границам?

Да только мысль о том, чтобы оставить ее одну здесь, еще хуже.

Ты жалкое, слабое ничтожество, Юн, ради собственного спокойствия помышляющий бросить самое невинное, самое чистое дитя Неба на растерзание императорским собакам. Они сожрут ее, как кусок мяса. С потрохами. И не подавятся.

Ни в одной из судеб, являвшихся ему во снах уже несколько лет, не были они с Мэй так близки и так далеки одновременно. Изо дня в день, семнадцать лет подряд была она на расстоянии вытянутой руки, но невозможно далеко от него. Ибо помыслы о дочери Императора для такого, как он, для смертного подданного – путь к казни.

И жизнь отдать за то, чтоб узнать ее вкус – легко! Но вот обречь ее на жизнь без себя – неимоверно тяжело.

Дьявол! Что делать?!

Радостное возбуждение, сияющее светом тысячи солнц, вмиг его ослепляет, врывается в пучину темных чувств и мыслей, что засасывают его, как северные болота в самых глухих деревнях Поднебесной. И словно сердце пускается в бешеную скачку!

То Мэй! Не спит! И в тот миг, когда он отталкивается от камина, выпрямляется, не успев понять, что хочет сделать дальше, дверь в его опочивальню распахивается.

От ворвавшегося в спальню порыва ледяного ветра по обнаженной спине проносится табун мурашек, а не собранные в привычный пучок волосы едва заметно развеваются. И легкие с первым вдохом полнятся запахом хрустящего снега, свежего мороза и нежных роз, покрытых инеем.

Голова генерала тут же снова опускается в учтивом поклоне.

– Ваше Выс…

– Перестаньте, пожалуйста. Никого же нет.

Юн поднимает голову, и взор его агатовых очей оказывается прикован к невысокой хрупкой фигурке юной Принцессы, укутанной в черный плащ, кои надевали в холода наложницы. Глубокий капюшон и плечи покрыты мерцающими снежинками, что на глазах превращаются в капли чистейшей воды, украшают ее одежды подобно драгоценной россыпи бриллиантов.

Когда, Боги, и где его взяла, ежели эта несносная девица не оставалась одна ни на миг? Или же кто-то из девушек гарема помог?

Фарфоровая кожа ее изящной шеи на фоне бархата плаща кажется ему совсем тонкой, порозовевшие с мороза щеки и приоткрытые уста нежнее лепестков роз, растрепанные, наспех перехваченные лентой длинные локоны чуть вьются после сна, а взгляд очей, что напоминает взор невинного олененка, с бесстыдным любопытством изучает его торс.

То, что видит она сейчас, ей следовало бы впервые увидеть в спальне мужа после ритуала венчания. Принцесса не впервой сбегала из дворца, но никогда еще не набиралась столь откровенной дерзости, смелости и наглости, чтоб заявиться к нему посреди ночи!

И хвала Небесам за это!

Ведь прямо сейчас мышцы живота напрягаются, и словно он чувствует ее пальцы на себе, ее невинное смущение и дерзкое желание дотронуться. Мэй же, словно очарованная, околдованная полутьмой спальни и отблеском теплого света на темной бронзовой коже, не двигается, не моргает, не дышит.

Время, как зыбучий песок, медленно, но верно затягивает их в ловушку столь неуместной чувственно-прекрасной пытки, от которой кончики пальцев его покалывают. И хочется чего-то, о чем и помыслить нельзя!

Нет-нет!

Генерал громко сглатывает. Быстро отворачивается, усилием выдрессированной за годы войны воли вырывая себя из плена ее глаз, и в два шага оказывается у кровати.

– Вам не следовало приходить. – Юн накидывает на себя спальную рубаху, опоясывает талию, пока она стоит у порога. И грубые слова, словно камни, бросает. – Вы могли наткнуться на то, что юным Принцессам видеть не положено, госпожа. Мне нужно приказать высечь стражу?

Генерал чувствует, как острым уколом обиды отзываются в ней слова. В груди его бьется, трепыхается «Прости!», но упрямо сжатые губы не дают мысли воплотиться в звук.

– Юным Принцессам не положено многое из того, что я делала. Вас не волновала прилежность моего воспитания, пока я была ребенком, генерал.

Его маленькая, упрямая, прекрасная, как роза с шипами, Принцесса. Юн вздыхает, стараясь скрыть ненужную улыбку, всякий раз норовящую расцвести на губах, стоит ей, наплевав на все заветы и добродетели, проявить недозволенную дерзость.

– Снова сны? – голос его смягчается. Мэй топчется у двери, не решаясь скинуть плащ, и крамольная мысль о том, что если же она так торопилась и волновалась, то под тяжелой тканью скрывается лишь шелк ночной сорочки, медленно горячит кровь в его венах.

– Нет! То есть да… Почти. Я не… – Совсем запуталась. Он мог бы ей помочь, мог бы объяснить, но боится, что этим только сделает хуже. – Я думаю, это не сны.

– И что же это? – Генерал обходит кровать и останавливается в нескольких шагах от гостьи.

– А вы… Вы разве не чувствуете ничего?

Вот смех! Она смелее, чем бравый генерал, пару лет назад одержавший победу над армией кочевников! Мэй борется за них, в то время как он с легкой улыбкой произносит сущий бред:

– Я чувствую, что пол холоден. Что от углей в камине и от свечей в лампадах идет жар.

И что от твоего запаха пьянею быстрее, чем от опиума, – оттого держусь, как могу, далеко и близко одновременно. Что от одного взгляда, по первой же просьбе, готов отречься от клятв, подвергнуть сомнениям постулаты, сжечь, убить! Что из последних сил пытаюсь сохранить ту твою жизнь, которую ты заслужила.

– Нет! Нет-нет! – Девушка головой отчаянно трясет. – Все не то! Вы говорите не то! Помните… Помните, я сказала, что люблю вас?

Люблю вас… Люблюлюблюлюблю!

В голове его мантрой голос ее звучит. Если бы знала, насколько сильно желание ответить… Оно до боли сдавливает сердце раскаленными путами металла под названием «Невозможность», и вот уж воздух застревает в горле!

Никто и никогда, ни в одной из сотен легенд, не сражался за жизнь любимой так, как боролся он с самим собой.

– Мэй, хватит! – в отчаянном гневе голос на нее повышает, руки в кулаки сжимает. И она должна, обязана осадить его! Обязана!

Но Мэй с детства легко и непринужденно рушила дозволенные границы: когда ребенком кидалась в его объятия под возмущенные возгласы нянюшек, а он был настолько очарован крохотным созданием с заливистым смехом и непоседливым нравом, что и помыслить не мог об отказе в катании ее на руках.

Когда, чуть повзрослев, переодевалась в одеяния братьев и прибегала на тренировки для мальчишек, и только он мог отличить ее от дворового сорванца, но не мог прогнать, ведь умоляющий ее взгляд уже тогда имел силу столь пугающую, что надо было бы понять еще в те далекие года…

Надо было!

Но даже позже, когда уже девушка, но совсем еще юная, с детской искренностью и непосредственностью заявляла, что любит его, что станет он ей мужем, и сбегут они из дворца в далекие страны, откуда привозят заморские гости драгоценные камни и парчу для двора, – даже тогда счел он это очередным ее капризом.

Посчитал, что это были лишь ее странные, но несбыточные мечты. Ведь брошенная всеми: матерью-Императрицей, почившей при мучительных родах, отцом, что и смотреть на дочь не желал, воспитываемая наложницами и солдатами, выросшая в тени братьев, Мэй являла собой совершенно не ту Принцессу, что желали бы видеть в ней многочисленные достопочтенные министры и советники, уже подыскивающие ей выгодную партию средь высокородных Принцев соседних островов.

Не замечал, как все эти годы в нем зарождалась, набухала пышным бутоном и наконец расцвела та любовь, о которой слагали легенды лучшие певцы Поднебесной. А год назад пришли и сны – и оказалось, что любовь та жила в нем каждую его жизнь.

Как и в ней.

Но только в этот раз Мэй не его. Не в этой судьбе.

Она – дочь Империи. Наследие и будущее страны, на верность и служение которой обречена по праву и долгу рождения, а он – всего лишь страж. Пусть и добившийся успеха в военном деле, но все еще цепной пес, что принес клятву защищать ее от врагов и недругов, от нее самой и от себя ценой собственной жизни.

– Будет вернее, если вы сейчас же отправитесь в свои покои, Принцесса. Тем же путем, что пробрались сюда.

– Вы что же… – девушка, напротив, делает шаг вперед, – гоните меня?

Чен Юн разговаривает с ней, как с непоседливым ребенком, нарочито медленно произнося слова, что, должно быть, сотни раз повторяли ей наставницы, заставляя заучивать тексты добродетельных писаний наизусть.

– Вы более не дитя, Мэй. Вы не можете врываться в покои мужчины, не можете говорить все, что вам вздумается, не можете делать…

О, этот огонь! В глазах ее вспыхивает чистейший огонь, что пунцовым румянцем тут же хватает щеки, оттеняя идеальную белоснежную кожу, а голос звенит и отражается от стен спальни.

– А вы с недавних пор стали одним из тех, кто так и норовит мне что-то запретить! Когда мне должно к вам подойти, если весь последний год вы только и делаете, что уходите?! А на занятиях и по стрельбе, и по владению копьем, и даже во время поединков на мечах откуда-то появились вечные надзиратели! Вы бы еще весь полк привели, прячась от меня!

Что, Боги?! Что мог ответить он, когда она наносила невидимые глазу удары-пощечины, озвучивая тщательно скрываемую им правду? Неужто… Она тоже может ощущать его? Давно ли?

– Принцесса…

– Принцесса… – она горько усмехается. – Оттого, что я заперта в этом несчастном теле, вы готовы отступиться? Да что с вами произошло?!

И лишь громкий стук его сердца слышен в этот миг в тишине спальни.

Чен не отвечает. Смотрит на нее, оглушенный величайшим поражением в своей жизни, потерянный и не знающий, какой же путь вернее избрать. Как же объяснить ей, что именно сломалось в нем и, кажется, больше никогда уже не починится?

– Посмотрите! Вы не снимаете перчаток при мне, вы не подходите ближе вытянутой руки, вы просто… Вы будто исчезаете! Знаете, что я не могу без вас, что вы сами не сможете без меня, но все равно уходите! Или прогоняете! Или вы думаете, я глупа? Или слепа? Не вижу взглядов? Не знаю вас и ваши истинные чувства? Думаете, не знаю, чего страшитесь?

Яркой вспышкой перед глазами мелькает воспоминание: то пожелтевший, сухой, как осенний лист свиток, что нашел он в императорской библиотеке. Священное писание времен Драконов, на пергаменте которого красными выцветшими чернилами начертана их судьба.

Генерал Юн – сущее проклятие, что каждую жизнь тянуло Мэй в пропасть. На войны, на измены, на жертвы. В сотни тысячах жизней она шла к нему и за ним, даже если тропа та была устлана трупами и залита реками крови.

– И души, что были предначертаны друг другу на Небесах, найдут друг друга сквозь времена и эпохи. И связь эта нерушима, нерукотворна, крепка настолько, что и сами Драконы не сожгут ее в своем пламени, – полушепотом произносит Юн охрипшим вмиг голосом, глядя в раскрывшиеся в удивлении глаза.

III

Горстью ярчайших рубинов светятся раскаленные угли в камине. Догорают свечи, отдавая свой тусклый свет небольшой комнате, рассеивают мрак, что неминуемо сгущается вокруг Принцессы, сидящей на кушетке у камина, и генерала, что устроился на циновке на полу подле ног ее. Друг напротив друга, но с подчеркивающей разницей их положений.

Только вот вытянутые руки его покоятся по бокам от ее бедер, сокрытых плащом, что маняще очерчивает девичий силуэт. Ладони упираются в теплый бархат кушетки, и Мэй оказывается в ловушке, коей стало его тело.

Но миллиметры меж ними, меж их телами, превращаются в огромную пропасть. А генерал не позволяет им ничего более, чем лишь запахом друг друга наслаждаться.

– Госпожа, – снизу вверх глядит в блестящие глаза и, кажется, камнем на дно в них идет, – я обязан, давно уже был обязан объяснить, а не пытать вас незнанием и догадками, но…

Мэй совсем не нравится то, как они сидят, не нравится видеть его на коленях, но сейчас, когда впервые за год Чен позволил им быть так близко друг к другу, она боится и шевельнуться.

Она старается лишь не так судорожно дышать, но хочется через рот вдыхать тот запах, что принадлежит лишь ему. Тяжелый и пряный, мускусный, с примесью благовоний, что уж затлели рядом со свечами. Так никогда не пахло в ее комнате!

– Вы правы, это не сны. – Голос его словно тот воск, тягуч в этот миг. Бархатом обнимают разум его речи. Черные, как ночь, глаза и кожа, что темнее золота, ярче и притягательнее драгоценного металла – так и манит ее коснуться острых скул.

– Мы видим картины прошлых жизней. Одни называют это Красной нитью судьбы, другие – родственными душами, союз которых скрепило само Небо, но нет важности в словах для того, что описать словами почти невозможно. Главное – то, что мы чувствуем и видим…

– О да! Я видела, видела нас! – Меж их головами расстояние меньше чем один цзянь [12], а от резкого вдоха через рот вкус пряности почти чувствуется на языке. И от его близости, от камина и плаща впервые за ночь она чувствует разрастающееся в ней самой солнечное золотое тепло.

– Что вы видели?

– Видела, что вы также генерал. Я – воительница. Я облачилась в доспехи отца и пошла на войну. А после видела свадьбу и детей. Мальчик и две девчонки, похожие меж собой как капли росы. Видела, что я Принцесса, а вы – генерал. Вы вернулись с победой и дедушке не оставили выбора. Видела, как солдаты готовы были поднять восстание за вас, если вас велели бы казнить. Видела, что вы тоже Принц. Что сначала ненавижу вас, когда весть о женитьбе свахи приносят, а потом… Потом вижу вас, узнаю…

Влюбленными очами на него взирает, а Чен растерянным выглядит. Бегает его взгляд по ее личику.

– И все?

Уста девичьи приоткрываются, и тут же щеки совсем уж яркий жаркий румянец заливает. Мэй пытается сказать что-то, но не может выдавить и слова. Принцесса, потерявшая дар речи? Это зрелище стоит всех шелков Поднебесной!

Но… Дьявол, она видела, как они занимались любовью?

Если бы ему пришло подобное виденье… В ту же ночь к демонам были бы посланы и Боги, и Династия, вместе взятые. Только вот Чен Юн в своих снах увидел нечто другое. Нечто, отчего в душе его уже год царили страх, сомнения и вина, что медленно пожирали его изнутри, обгладывали сердце так, что меж ребер вот-вот могло стать холодно и пусто.

– Мэй, знаешь, что видел я?

То, что чувствует Мэй в душе Юна, вмиг тушит огонь от воспоминаний их близости, их переплетенных тел на молочных шелках. Что-то темное, ледяное, нехорошее в душе его поселилось.

– Каждую ночь, Мэй, я видел, как ты страдаешь. Из жизни в жизнь ты… Ты всегда ищешь меня там, где тебе быть не положено.

– Не понимаю… Все же хорошо…

– Нет, нет, Мэй! Вспомни… Ты – воительница. Ты бок о бок со мной сражаешься на войне. Разве не видела, как ранили тебя? Как ты едва не умерла у меня на руках? Как кричала от боли, а я ничего не мог сделать?!

Да, Мэй это и видела сегодня, но… Отчего, зачем он все так переворачивает?

– А позже… Свадьба, дети, счастливая жизнь? – Он криво, болезненно ухмыляется. – Помнишь, как ты просыпалась от кошмаров, что преследовали тебя до конца дней? Как ночами порой рыдала в подушку, вспоминая всех, кто не выбрался оттуда живым? А помнишь ли ты, как, будучи такой же Принцессой, едва не лишила себя жизни, откупорив яд? Когда чуть не оставила самовольно этот мир, думая, что больше мы не встретимся? И все это… Мэй, не будь мы так крепко связаны, сколько жизней без боли ты могла бы прожить?!

Так вот оно что! Наконец-то все встает на свои места. Обнажая пред ней душу, стоя на коленях, так близко подпуская к себе, вихрь чувств он в Мэй поднял. Но в центре того вихря крутилось светящееся «Люблю!».

Принцесса легко, нежно улыбается и, теперь уже зная, что он не оттолкнет более, не воспротивится, с трепещущим от волнения сердцем вдруг, в одно движение, обхватывает лицо его ладонями, наклоняется и лбом ко лбу прижимается.

Сбивчивый шепот, слова которого рождаются в ее сердце, обжигает его губы.

– Юн… Ты говоришь о том, чтобы прожить без боли, а я слышу – без любви. Я люблю вас. Тебя люблю, понимаешь? Отчего ты не видишь, как счастливы мы там вместе? Как счастье перевешивает все то, о чем ты говоришь. Отчего ты теперь борешься со мной, с собой, а не за нас?

– Я не могу больше видеть… – Юн изо всех сил сжимает обивку сиденья, впивается в несчастный бархат. В ее губы боль свою, вину свою, что жжет его адовым огнем, выдыхает. – Не смогу еще раз, Мэй…

Ее аромат, что пронес он в памяти души сквозь века, все так же напоминает о весенних цветах, но с нежностью ее не сравнятся ни розы императорского сада, ни магнолии у берегов Золотого канала.

– Да что же это с вами?! – Чувствует Мэй, как его словно затягивает в такое болото, из которого уже и не выбраться. – Посмотри на меня, пожалуйста! Юн!

И в том порыве, что накрывает ее с головой, зернами паники прорастает в душе, Мэй легко прижимается к его горячим, пылающим, как в лихорадке, губам своими.

И взрыв золотых искр во тьме закрытых глаз ослепляет!

Мэй! Принцесса его! Во всех веках лишь его!

И губы его под ее губами загораются совсем другим пламенем. Живительным, как огонь Дракона, красные языки которого неумолимо расползаются дальше и дальше, вниз по всему телу, сгущая кровь в венах подобно лаве. Огонь тот заставляет Чена представлять и вспоминать, чувствовать и ощущать, и неистово хотеть большего и настоящего!

То поцелуй самой жизни, должно быть.

Но вопреки бушующей внутри огненной буре генерал замирает. Лишь короткие вдохи-выдохи выдают его с головой.

– Nǚshì, – выдохом в губы ее, – wǒde [13].

А огонь, что следует за ее дрожащими пальцами, ласкающими уже черты его лица – подушечки скользят от висков к скулам, по линии челюсти вниз, к уголкам его губ, – пробирается под кожу и вот уж греет в груди в эту холодную ночь заледеневшее от страха сердце.

– Не надо. – Она легко целует уголок губ. – Не называй меня так. – И другой уголок.

Хочется поймать каждую подушечку, так же легко обхватить губами и целовать-целовать-целовать. Руки ее, губы, плечики и шею, грудь и животик, ноги ее! О, шелк кожи на бедрах ее горел бы под его языком!

И вот уже, вторя горячим фантазиям, что рождаются в его голове, Юн, оживая, аккуратно прикусывает ее нижнюю губу, втягивает и едва не рычит от вкуса, тающего расплавленным сахаром на его языке, – и тут же слух ласкает тихий, удивленно-восторженный выдох.

Он истинный глупец, если хотел отказаться от нее!

Его судьба. Его Солнце, Луна и Звезды. Без нее свет в его жизни потух, и весь этот год в душе царил мрак.

Глупец, за которым она снова пришла. Из-за которого пришлось ей одной сражаться за любовь!

Прости, Мэй! Молю, прости, любовь моя!

И чувствует он, что нет в ней ни капли обиды и злости. Что горит внутри нее пламя чистейшей любви.

И глаза мужчины наконец-то распахиваются.

И во мрак погружается спальня генерала императорской армии, укрывая Дочь Неба в его покоях.

Догорают свечи. Тлеют угли.

И шорох плаща, слетающего с плеч, черной лужей расплывающегося у их ног, и шелк его ханьфу, что летит на бархат, и сладкий шепот девичьих признаний, и мед его голоса, вторящий и вторящий, как мантру, как молитву, ее имя, складываются в чарующую песнь любви, заполняющую собой спальню.

– Мэй…

И жар разгоряченных тел, и вкус терпкого желания, что крепче вина, соленого пота, испариной покрывшего виски, и пряность влажных поцелуев витают в воздухе их маленького мира.

– Мэй…

В ту ночь рождались мечты сбежать из Поднебесной навсегда – несбыточные, искрящиеся и совершенно глупые. Ведь в ту ночь – к утру – за дверью спальни генерала уже слышен был стройный шаг стражей самого Сына Неба.

– Хуа Мэй!

– Хуа Мэй! – Басистый строгий голос раздается над головой, разрезая негу и темноту, в которой пребывала она… Сколько уже?

– Мэй, проснитесь! – За плечо смеют ее тряси!

Девушка резко садится прямо, отчего перед глазами все плывет. Какие-то смазанные картинки, яркий свет и влага на щеках.

Что за чертовщина?

Мэй моргает, трет глаза. Люминесцентный белый свет. Белоснежные длинные парты. Огромная пустая потоковая аудитория Пекинской киноакадемии, где, видимо, отнюдь не только что закончилась вечерняя двухчасовая лекция по особенностям постановок боевых сцен в кино.

Осознание обрушивается, как снег на голову.

Вот же бли-и-ин… Блин!

Девушка наспех вытирает мокрые щеки и глаза, сгорая со стыда, потому что нетрудно догадаться, кто именно разбудил ее после двухчасовой лекции! Кто последним покидает аудиторию? Уж точно не ученики.

– Неужели мои пары настолько ужасны, что талантливые студенты не просто засыпают, но и кошмары видят? – Протянутый платок цвета горького шоколада заставляет ее замереть на пару секунд.

Как дурочка, Мэй сидит и рассматривает запястье, которое обхватывает темно-коричневый ремешок механических часов, предплечье, обтянутое тонким светло-бежевым кашемиром водолазки. И не решается поднять взгляд на профессора.

Уснуть на паре нового куратора! Специально приглашенного в Пекинский университет на целый семестр самого настоящего режиссера, сценариста, постановщика боевых сцен, что работал на площадках мировых масштабов! Вот он, наверное, выводы сделает и характеристику составит.

– С вами все в порядке? – Учтивый голос вгоняет в краску. Да что с ней? Ну, подумаешь, сон и сон! Еще и платок этот… И отказать неловко, но и сопли утереть такой красотой еще более неловко.

– Да, да, все хорошо. – Мэй решается взять платок и наконец-то поднять взгляд на господина Юна. – Спас…

Юн.

Из нее словно весь воздух вышибает. Не дыша, Мэй откровенно пялится на профессора, будто впервые его увидела. Черные, как уголь, коротко стриженные волосы. Едва заметные морщинки от прищура темных глаз, что словно смеются над ней. Четко очерченные губы. Точно! Улыбающиеся!

Блин, она же не пускала тут слюни, пока спала?!

Ситуация – хуже не придумаешь.

Профессор Юн счел, видимо, что Мэй слегка не в себе.

Молчание затягивается, а она все никак отмереть не может.

– Мэй, нам нужно покинуть аудиторию до того, как университет закроется на ночь. – Густые брови выразительно вскидывает и окидывает кабинет веселящимся взглядом. – Не хотелось бы остаться тут до утра. Судя по всему, спать на парте не слишком удобно. Поторопитесь, пожалуйста.

Да, точно, он над ней смеется. Дурацкий предательский румянец стыда жжет девичьи щеки.

Она аккуратно промокает закрытые глаза, думая о том, что, должно быть, похожа на панду.

Ткань так вкусно пахнет! Чем-то теплым, пряным, чем-то до безумия приятным.

«Ну, давай! Еще понюхай тут этот несчастный платок! Позориться – так по полной!» – недовольно шипит внутренний голос.

Девушка резко открывает глаза, собираясь вернуть платок, извиниться, собрать вещи и исчезнуть из аудитории, но все идет не по плану: профессор уже спустился по ступенькам. Стоит у своего стола на небольшом подиуме около компа, давая возможность украдкой подсмотреть за собой.

«Он же совсем не похож, да?» – шепчет внутренний голос.

«На кого, дурочка?! На выдуманного генерала из сна? Ты точно не в себе!»

«Ну, не ждешь же ты, что он будет носить длинные волосы? Его стрижка ему очень даже к лицу. А еще он правда мастер боевых искусств. И он красивый».

«Красивый?! Красивый, Мэй?! Очнись. Это профессор Юн! Ему тридцать три…»

Мысли отдают безумием. Нужно поскорее выйти на воздух и проветрить голову.

Мэй запихивает тетрадь с чистыми листами вместо конспекта в сумку, хватает телефон и платок. Набрасывает пальто, решив, что шарф и шапку наденет в коридоре, быстро спускается по ступеням вниз.

Господин Чен, судя по черному экрану монитора и пропавшему монотонному гудению, выключил проекторы и компьютер. Он накидывал пальто, когда Мэй подошла к столу.

– Спасибо еще раз, – она кладет свернутый вчетверо платок на край, – и простите, пожалуйста, за…

От прямого взгляда ей дико неловко. Мэй глубоко вздыхает и, черт с ней, со смелостью, просто быстро выпаливает:

– Господин Юн, обещаю, это был первый и последний раз. Я не знаю, что на меня нашло, я никогда …

– Мэй, – он мягко тормозит ее словесный поток, – я не собираюсь вас отчитывать или ругать.

Черное пальто ложится на его плечи. Горло светлой водолазки и агатовая шерсть ворота оттеняют гладкую бронзовую кожу, и Мэй кажется, что сейчас голова ее закружится от невозможности, просто нереальности происходящего!

Сон, сон, сон! Ведь просто сон же!

– Да? Ну что ж, тогда… Спасибо… А… Характеристику вы…

Сердце ускоряется, и, думается, ей нужно обратиться к врачу. У нее что-то с головой.

– Не испорчу ли я вам характеристику из-за того, что вы проспали лекцию? – Он тянется за платком. Кладет во внутренний карман пальто.

Так не бывает.

Во рту пересыхает, и чтобы не сболтнуть лишнего, девушка просто кивает. Чен Юн легко улыбается.

С этой улыбкой он похож на нашкодившего мальчишку. Интересно, какой он был лет десять назад?

– Спите спокойно. Только не на занятиях. – Профессор переминается с ноги на ногу, и ей кажется, что он сам не знает, как, а может, просто не хочет заканчивать странный до безобразия диалог.

«Спите спокойно».

«Ты молодец. А теперь поспи».

Дом для сумасшедших по ней слезы горючие льет.

– Спасибо. – Сколько можно повторять это слово?

– Думаю, первого «Спасибо» было достаточно.

Вообще-то, Мэй тоже так думает. Просто мозги после сна как вязкий кисель с комочками. Она кусает губы в нерешительности, не понимая, почему он просто не скажет: «До свидания» – и почему она сама не произносит этого.

Глупо-неловко кивая, не решаясь еще раз взглянуть на него, Мэй молча разворачивается и делает шаг по направлению к выходу.

Два. Три.

А что, если… Ну, вдруг?!

И Боги лишь знают, что кроется за этим странным «вдруг», что часто врывается в судьбы наши без нашего на то согласия.

Мэй резво разворачивается, застывая на месте. Господин Чен стоит, прислонившись зад… Ягодиц… Блин! Она даже думать об этой части тела профессора не может!

Стоит, прислонившись спиной к преподавательскому столу. Задумчиво перебирает в руках платок.

– Профессор Юн?

Мужчина вздрагивает. Поворачивает голову в ее сторону.

– Я…

И что сказать? Как? Черт, зачем вообще рот открывала?! Слова даже в горле не застревают – их просто нет! А платок – ничего это не значит. Не хватало еще, как матушка, видеть символы и знаки в любой ерунде!

– Ничего. Извините… До свидания. – Так быстро в своей жизни она еще не вылетала ни из одной аудитории. Дверь-коридор-лифты. Кнопка. Жмет-жмет-жмет.

Давай быстрее!

Быстрее!

Только вот Небо неверно трактовало ее посыл: лифт все еще ехал раздражающе медленно, в то время как за спиной стали слышны быстрые шаги. Глухой звук задавал ритм ее сердцу.

Мэй почувствовала его раньше, чем увидела боковым зрением. Чен Юн подошел с левого бока, но не слишком близко. На расстоянии вытянутой руки.

«Точно он. Любимое его расстояние, да?»

Мэй нервно сглатывает. И вдыхает аромат мужского парфюма с тем головокружительным, путающим мысли запахом мускуса и пряной сладости.

Да что за туалетная вода? Это от нее у Мэй так крыша едет? И где чертов лифт?

Из зарождающегося в душе, сметающего все трезвые мысли на своем пути смятения ее вдруг, словно рывком, вытаскивает спокойный, глубокий голос.

– В кафе, в двух кварталах отсюда, по вечерам собираются студенты факультета актерского мастерства. Они ставят сценки, и любой желающий может выпить что-то горячее и полюбоваться на юные дарования. Ну, не всегда дарования, но в целом есть на что посмотреть.

Двери лифта наконец-то распахиваются. Чен Юн жестом руки пропускает ее вперед и заходит следом. Нажимает на заветную единицу, пока Мэй украдкой его рассматривает и ждет: что он скажет дальше?

– Вам будет полезно там побывать. Если правильно помню, в следующем семестре в качестве экзаменационной работы у вас будет съемка собственной короткометражки. Среди студентов в том кафе можно отыскать настоящих самородков. Они смогут украсить ваш фильм. Вы уже набросали сценарий?

Двери распахиваются, выпуская их в паре шагов от выхода из университета. Они оба выходят, и оба тут же останавливаются.

Мэй думает о том, что от ее ответа, наверное, зависит, выйдут ли они отсюда вместе или нет.

– Я… – Только вот врать ему нет желания. – Если честно, еще нет. Еще не записала мысли на бумаге, я только сегодня нашла хороший сюжет.

Мужчина глубоко вздыхает и смотрит ей прямо в глаза.

– Сон пошел на пользу, значит?

– Что-то вроде того. – Легкая улыбка трогает ее губы. – Да, вообще-то. Однозначно на пользу.

Юн как-то странно улыбается, словно тень грусти ложится на улыбку.

– Мэй, я знаю, что не должен этого делать и говорить, что это неправильно, но… Может… Не хотите…

«Точно он!»

– Хочу!

Анна Обухова

Туманное дело

Монотонный шум работающих печатных станков жужжал в ушах, пока Максим Ланской листал тонкую папку, не в силах избавиться от назойливого звука. Это раздражало. Он подозревал, что проблема вовсе не в печатных станках. Макс ужасно не любил, когда его выдергивали из начатой работы. Есть бесспорная радость в том, чтобы начать какое-то расследование, а затем смотреть, как оно движется к завершению.

В субботу вечером ему пришло сообщение от главы управления с просьбой явиться в понедельник утром в его кабинет, чтобы получить новое назначение. В пригородном районе местные жители стали жаловаться на появление «мистического» тумана, после которого исчезали люди. Хотя подробности этого дела были интригующими, Максу не хотелось приниматься за новое расследование, пока не завершится старое.

Папку с делом ему прислали еще на выходных, но он предпочел отдохнуть перед поездкой. Поэтому он просматривал содержимое папки в холле, ожидая, когда глава отдела магического правопорядка сможет принять его.

– Не сделал домашнюю работу, Ланской?

Кристина Эверли? Отлично. Этот день становится все лучше.

– У меня было чем занять свободное время, спасибо, – не оборачиваясь, ответил он.

Когда девушка подошла ближе, Максу пришлось поднять голову. Он нахмурился, когда увидел в ее руках точно такую же папку.

Ее вызвали из отпуска, очевидно. Для этого дела управлению потребовался их лучший аналитик. Видимо, это расследование серьезнее, чем предполагал Ланской.

Кристина выглядела загоревшей, отдохнувшей и… недовольной. На ней не было привычной униформы или брючного костюма. Она была одета в проклятые обтягивающие джинсы и блузку с глубоким вырезом. Волосы распущены. Красива до безумия.

Макс не смог придумать ничего умнее, чем:

– А ты, вероятно, уже ознакомилась с делом, не так ли? Неужели тебе больше нечем заняться в свой отпуск?

Кристина не ответила. Она плотно сжала губы, и ее грудь, к которой была прижата папка, вздымалась с каждым вздохом. Взмахом руки Макс призвал папку из ее рук, и девушка закатила глаза в попытке дотянуться до нее. Но блондин сделал шаг назад.

Он раздумывал над тем, чтобы поднять документы над головами и посмотреть, как Кристина будет пытаться дотянуться до своих заметок. Возможно, она даже прижмется к нему, схватится за его плечи, и ткань блузки соблазнительно натянется на ее груди…

– Знаешь, я был очень разочарован работой аналитического отдела в прошлом расследовании, – вместо этого произнес Ланской. – Думаю, мне не потребуется твоя помощь в этом деле.

Она посмотрела на парня глазами, полными ярости.

– Пошел ты!

Кристина выхватила из его рук свою папку и без стука вошла в кабинет главы отдела. Макс усмехнулся, прежде чем последовать за ней.

Кристина положила руку на ручку двери паба и замерла. Шум от толпы был заглушен заклинанием, но при взгляде в окно становилось очевидно, что помещение снизу доверху набито волшебниками и волшебницами.

Она собиралась заскочить всего на минутку, просто чтобы поприветствовать всех по пути домой с работы, но Алиса, лучшая подруга, увидела ее на пороге и буквально заставила остаться.

Кристина уселась на свободное место рядом с Алексом, ее коллегой из управления. Эрик, Макс и Елена сидели на противоположной стороне большой ниши, увлеченные обсуждением какого-то темного артефакта, с которым они столкнулись на работе.

– Так, значит, тебя и Макса отправили расследовать «Туманное дело»? – спросил ее Алекс. – Эх, я надеялся, что на это дело назначат меня.

– Без обид, Алекс, но ты хорош исключительно в поимке злых волшебников, ловле кровожадных монстров и в облавах на притоны, – вклинился в разговор Эрик. – Но детективную работу оставь Ланскому и Эверли. Уверен, они управятся еще до выходных, и мы все вместе повеселимся на дне рождения Кристины в эту субботу.

Девушка отхлебнула пива, слизнула пену с верхней губы, смакуя густой, словно у сметаны, вкус, привычно игнорируя пронзительные взгляды Макса. Он всегда занимал стул напротив, пытаясь вывести ее из себя.

– Вообще-то, – начала Кристина, – этот день рождения я рассчитываю провести с родителями.

– Не глупи, Эверли, – Эрик закатил глаза. – Ты отказываешься отмечать с нами свой день рождения уже третий год подряд. Не думай, что мы этого не заметили.

Девушка покраснела. Она не могла назвать им реальную причину. Ту самую, которая сидела напротив нее и неотрывно следила за тем, как румянец распространяется на ее шею.

Боже, в эту субботу ей исполняется двадцать семь лет. Прошел еще один год.

Еще один год, на протяжении которого она продолжала свой бег на месте, борясь со своей глупой влюбленностью.

Даже одержимостью. Прошло пять лет с тех пор, как Макс стал работать в отделе магического правопорядка вместе с ее друзьями. Настороженность и предубеждение постепенно превратились в дружбу, которая неизбежно возникла бы в условиях частых совместных расследований.

Кстати, о расследовании.

Кристина неловко откашлялась.

– Все это неважно, пока мы не разберемся с этим делом. Начальство ни за что не разрешит нам вернуться в город, пока длится расследование. Не исключено, что мне придется праздновать свой день рождения в гостиничном номере в одиночестве.

Кристина заметила предостерегающие взгляды, которые бросили друзья на Макса. Блондин ответил им взглядом, смысл которого она понять не смогла.

– А я бы не хотела там оказаться, – заметила Елена. – Еще никому не удавалось победить Багрового Потрошителя. Магия волшебников против него бессильна.

Когда молчание за столом затянулось, а насмешливое переглядывание стало слишком очевидным, Алекс спросил с тяжелым вздохом:

– Елена, что за Багровый Потрошитель?

– Багровый Потрошитель, или Багровая смерть, – задумчиво ответила она. – Злобное парообразное создание, похожее на туман, которое питается телесными жидкостями своих жертв, чаще детей. Тело голодной Багровой смерти – облако бледного цвета. Когда существо наедается, оно приобретает телесную форму, благодаря которой становится заметным невооруженным глазом. Через телесные жидкости своих жертв существо может видеть прошлое, настоящее и будущее, может приобретать любую форму, принимать облик любого человека или животного.

После этих слов тишина стала еще более гнетущей. В баре и так было тихо, половина столиков вокруг еще пустовала. И атмосфера казалась непривычно подавленной.

– Елена, ты – похититель веселья, – хриплым голосом произнес Макс.

– Я думала, вы знаете, на что идете, – пожала плечами девушка.

– Кристина, может, стоит… – начала Алиса.

– Нет, – произнесла она голосом, не терпящим возражений. – Багровая смерть – это лишь ничем не подтвержденные домыслы. Просто плод богатого воображения чересчур боязливых людей, которые видят то, чего на самом деле нет, и придают своим фантазиям телесную форму. Багрового Потрошителя никто никогда не видел, и нет реальных доказательств его существования.

Елена примирительно улыбнулась, не желая спорить, и вечер постепенно вернулся в свое привычное алкогольное русло.

Ни одной улики.

Кристина застыла, глядя в окно на дальней стене большого кабинета. Из-за ненастной погоды улица казалась совсем мрачной. Кроме того, из окна открывался вид на гору, вокруг которой постоянно клубился туман, что не улучшало настроение.

Ей и Ланскому выделили два рабочих стола в кабинете импровизированного офиса. В первые дни с ними общались как с посторонними – вежливо и недоверчиво. Кристина и Макс не понимали здешних расхожих шуточек, не знали, откуда у некоторых детективов взялись загадочные прозвища.

Сейчас, к концу недели, она все еще пыталась сохранить дистанцию, несмотря на регулярные попытки нарушить ее личное пространство. Не то что Макс. Он выучил все прозвища. Остальные детективы с ним охотно перешучивались. Он в курсе всех местных дел. Одна девушка из смежного отдела даже флиртовала с ним.

Впрочем, все это ровным счетом ничего не значило. Через пару дней они должны уехать. И Кристине совсем не хотелось тратить время на болтовню о политике и погоде.

Склонившись над блокнотом, девушка жевала ручку. Она сидела в кресле, покачивая босой ногой в такт музыке, которая раздавалась с улицы, ее буйные кудри были собраны в небрежный пучок на затылке и подвязаны розовой лентой. Макс невольно улыбнулся, разглядывая ее: Эверли, увлеченная работой, была очаровательна.

– Кристина? – окликнул ее он.

– М-м?

Она обернулась – и образ мечтательной девушки тут же растаял.

– Как думаешь, откуда Елена черпает свои бредовые идеи? – Макс оттолкнулся ногами и подъехал к ее столу.

– Что ты имеешь в виду?

– Я хочу спросить, насколько правдивыми могут быть ее россказни про Багрового Потрошителя? – уточнил блондин, вращаясь на кресле.

– Абсолютно нет. Багрового Потрошителя не существует.

– А что, если…

– Даже не начинай, – она обернулась. – Макс, я понимаю, что тебе хочется поскорее закончить это дело, но давай не будем делать главными подозреваемыми вымышленных персонажей и героев ужастиков. Мы зря потратим время, бегая по окрестностям и разыскивая Битлджусов и Пеннивайзов.

– Клоун Пеннивайз? Это из Стивена Кинга?

Брови Кристины поползли вверх, и Макс усмехнулся.

– Удивлена, что я читаю книги?

– Э-э… нет… я просто…

Она казалась такой смущенной, что Ланской снова улыбнулся.

– Я увидел эту книгу на твоей прикроватной тумбочке, и мне стало любопытно.

– Да-а… – протянула Кристина. – Это одна из моих любимых книг. Есть мнение, что прообразом клоуна Пеннивайза был серийный маньяк Джон Уэйн Гейси, завлекавший своих жертв на детских праздниках в образе клоуна Пого, поэтому я подумала… Стоп, подожди. Когда ты видел эту книгу на моей прикроватной тумбочке?

Макс недоуменно нахмурился.

– Вероятно, в один из тех многочисленных вечеров, когда я провожал тебя до дома после пятничных посиделок в баре, потому что ты, Эверли, абсолютно не умеешь пить.

Кристина смутилась. Ее щеки заалели еще сильнее.

– До дома, Ланской. Не было нужды провожать меня до спальни.

– Ох поверь, ты бы не смогла добраться до постели самостоятельно, – усмехнулся блондин. – И не то чтобы я проявлял инициативу, обычно это ты.

– Я? – возмутилась девушка.

– Ты правда ничего не помнишь? – удивился Макс. – Что ж, пару раз ты просила донести тебя до кровати, потому что ты якобы не можешь подняться по лестнице без посторонней помощи. Еще несколько раз ты просила остаться, потому что тебя мучают кошмары. Я, конечно, не специалист, но на мой взгляд, если у тебя есть подобные проблемы, тебе не стоит читать ужасы перед сном.

– Спасибо, твоя забота очень много значит для меня, – хмуро произнесла Кристина.

Она вернулась к своему столу и принялась раскладывать снимки в хронологическом порядке, надеясь быстрее закончить этот разговор и больше никогда к нему не возвращаться.

– Но в следующие дни ты вела себя как ни в чем не бывало, – продолжил блондин. – Не сказать, чтобы это меня никак не задевало. Во всяком случае, после подобных приключений девушки еще долго одолевают меня письмами, прежде чем до них доходит, что я не заинтересован в продолжении знакомства.

– Я поняла, ты живешь насыщенной жизнью. Давай прекратим этот разговор, – закатила глаза Кристина.

– Ну уж нет, – серьезно произнес Макс. – Я уже целую вечность пытался обсудить это с тобой. Мне не хотелось бы, чтобы наши личные отношения повлияли на совместную работу.

Кристина бросила на него удивленный взгляд.

– Э-э-э… без преувеличения, просто невероятно, что я слышу это от тебя, – сказала она. – Но между нами нет никаких отношений, можешь не переживать за свою работу.

Кристина не была склонна к самообману, но это не означало, что она не могла врать ему. Она знала, что между ними была какая-то связь, она чувствовала ее постоянно. Ей порой казалось, что эта связь настолько сильная, что почти осязаема и тянется от ее ладони к его. Кристина всегда знала, где находится Макс. Она легко могла считывать его эмоции, всегда знала, когда он лжет.

– Забавно, что ты так думаешь, – ухмыльнулся он.

Кристина завороженно наблюдала за тем, как он потирает ладонь, прежде чем вернуться к своему столу.

Кристина не хотела возвращаться в отель в компании Макса, поэтому она согласилась на приглашение детектива Грея сходить вместе в бар после работы.

Томас Грей возглавлял это расследование и был известен как педантичный и сдержанный детектив, преданный своей работе. Он был немолод, женат и явно симпатизировал девушке.

«Касл-паб», словно для контраста с мрачной темнотой ночи, ярко освещали лампы, а под потолком мерцали крошечные огоньки гирлянд. На стенах, как и положено в старых барах, висели поблекшие рекламные плакаты, уличные вывески, фотографии побывавших здесь музыкальных групп и знаменитостей.

Кристина заказала «Гиннесс», Грей взял себе эль.

– Значит, это обычное для вас дело? – начала разговор девушка. – Исчезновения, убийства, мистические происшествия в человеческом мире…

Детектив замялся.

– Если честно, нет. Обычно все примитивно и просто. Если жители дома жалуются на странный холод, шум и плач, источник которого не могут найти, – то в их доме завелся призрак. Если после смерти дальней родственницы кому-то в наследство достался старинный кулон, после получения которого все вокруг странным образом начинают заболевать, – значит, это темный артефакт. Но когда в ходе расследования выясняется, что в происшествии виноваты темные волшебники, к делу привлекаются другие детективы.

– Вроде нас? – уточнила Кристина.

Грей кивнул.

– Ланской известен как детектив, который работает с опасными преступниками. Про ваши же аналитические навыки ходят легенды, – пожал плечами детектив. – Неудивительно, что к расследованию привлекли именно вас.

– А вы, кажется, не очень довольны этим фактом.

– Не принимайте на свой счет, мисс Эверли.

– Кристина, прошу вас. Зовите меня Кристиной.

– Я давно работаю в этой сфере, – продолжил детектив. – И это дело, эти исчезновения… Все это похоже на обман. Имитацию.

– Прошу прощения?

– Туман, исчезновения, забвение – в этом нет никакого смысла, а главное – нет такого артефакта или заклинания, которое могло бы это совершить. Что, если преступник преследует другую цель? Может, таким образом он хочет заманить сюда кого-то более важного? Того, кого обычно привлекают к такого рода расследованиям.

– Меня? – усмехнулась Кристина. – Или Ланского?

– Или вас обоих, – уточнил Грей.

Допив свое пиво, он подозвал бармена и попросил еще кружку.

– Какие отношения связывают вас с Максимом Ланским? – продолжил расспросы детектив.

– Что? – раздраженно спросила Кристина.

– Трудно не заметить, как он смотрит на вас и как он о вас отзывается. Вот и стало интересно.

– Что именно?

– Вместе вы или нет.

– Конечно же, нет! – Кровь прилила к лицу Кристины. Вспыхнув, она отвернулась к своей кружке. – Мы коллеги. Напарники.

– А ваше начальство запрещает отношения между коллегами?

– Нет, – замялась Кристина. – Мы не вместе, потому что оба этого не хотим.

– Ясно.

Девушка тоже осушила свою кружку и решила взять вторую.

– Даже если бы мы оба хотели отношений, ничего бы не вышло.

Грей кивнул, будто удовлетворенный ее ответом. Прошло несколько секунд, прежде чем он задал следующий вопрос.

– А вы доверяете своему напарнику, мисс Эверли?

Кристина разглядывала травянистый крутой склон невысокой горы. Его то и дело заслоняли клочья проплывающего тумана. Сплошной серый камень с пятнами мха.

– Ты видишь, откуда может выходить этот туман? – наконец спросила она.

Это были ее первые слова после вчерашнего разговора. Они разошлись по своим номерам в отеле, а на следующее утро решили первым же делом осмотреть ту самую гору. Улик и свидетелей нет. Вся неделя была потрачена впустую. Эта гора – последняя зацепка, которая у них осталась.

– Это иллюзия, – ответил Макс, и девушка перевела на него удивленный взгляд.

– Я изучил карты, прежде чем направиться сюда, – пояснил он. – На этом месте не должно быть горы.

Парень оглядел гору, словно противника. Он приложил ладонь к каменистой поверхности, которая ощущалась совсем как настоящая. Они увидели вспышку света, и на месте стены появились резные ворота. Они были настолько высокими, что верхние части створок скрывались в тумане.

Ворота бесшумно распахнулись.

– Пещера, – выдохнула Кристина.

Макс кивнул и сделал шаг вперед.

– Что ты делаешь? – воскликнула девушка и схватила его за руку. – Нужно вызвать подкрепление!

Блондин закатил глаза.

– Я твое подкрепление, Эверли. Нам с тобой больше никто не нужен.

Кристина удивленно взглянула на него. Она не нашлась с ответом.

Теплая рука Макса легла ей на спину. Он слегка подтолкнул ее, побуждая идти вперед. И Кристина шагнула в темноту.

Рука парня нашла ее. Обхватив ее пальцы, он повел девушку в вечный сумрак. В свободной руке каждого из них была зажата волшебная палочка, которой они освещали путь. Под ногами хрустели мелкие камешки. Пальцы Макса больно сжимали ее руку, но Кристина не жаловалась.

Вокруг никого не было видно, но они оба ощущали чье-то присутствие. Даже слышали слабое поскребывание и завывания. Словно кто-то, громадный и древний, царапал когтями по другую сторону стен. Царапал и замирал.

За все время Макс не произнес ни слова. Он шел так, будто за ними постоянно следили. Возможно, чутье его не обманывало.

Они спускались все ниже и ниже. Тишина здесь была звенящей и такой же черной, как все вокруг. Света от волшебных палочек хватало лишь на несколько шагов. Кристина старалась не вглядываться в клубы тумана, особенно когда в них виднелся чей-то глаз, рассеченное лицо или ухмыляющийся рот.

Девушка сосредоточенно дышала, стараясь больше ни о чем не думать, пока ее взгляд не упал на стены.

– Максим, – позвала она. Темнота медленно проглатывала ее слова. Она крепко стиснула его руку, заставляя остановиться.

– Макс, взгляни на стены, – шепотом сказала она.

Неподдельный страх в ее голосе заставил юношу немедленно подчиниться.

Он поднял волшебную палочку над головой, чтобы осветить стены вокруг них. На камне были высечены руны. Множество рун.

– Я не понимаю, – растерянно произнесла Кристина. – Эти руны… Прежде я видела их лишь в учебниках. Но разве они не используются в…

Она запнулась.

– В тюрьмах, – закончил за нее Макс.

– Но это не могут быть они. Зачем им здесь быть?

– Уж поверь, это точно они, – хмуро произнес он.

Теперь они чувствовали узников. Кто-то из них спал. Кто-то ходил взад-вперед по камере. Кто-то царапал когтями каменную стену по другую сторону от них.

Кристина поплотнее укуталась в свой кардиган, но все равно не смогла унять дрожь. От ужаса. От холода. Из ноздрей все время выплывали облачка пара.

– Но эти руны… – снова начала Кристина. – Как они могли оказаться на этих стенах?

Откуда здесь взялась тюрьма?

– Я… не уверен.

Холод пробирал до костей. Не спасали даже согревающие заклинания.

– Сколько всего существует магических тюрем? Я думала, есть только одна.

Они последовали дальше.

– Осталась только одна, – поправил ее Максим. – Раньше их было множество. Это были темницы, они находились в подвалах всех родовых поместий. На семьях волшебников лежала ответственность за охрану преступников. Защитная магия родового поместья создавала идеальную тюрьму. Никто посторонний не мог войти туда. И не мог выйти.

Они спускались все ниже и ниже. Кристина потеряла все представление о времени. Только свет от волшебных палочек и рука Макса спасали от ощущения, что она вот-вот упадет в темноту.

– Ты думаешь, это одна из тех тюрем? – спросила девушка.

– Думаю, да.

Кристина замерла.

– Но ты говоришь, что никто посторонний не может войти в эту темницу. Как же сюда вошли мы?

Парень замялся на мгновение, но этого было достаточно, чтобы она все поняла.

– Это твой дом.

Блондин едва заметно кивнул, однако взгляд у него был тревожным.

– Мы сейчас в подземельях поместья Ланских? – воскликнула она. – Но как, черт возьми, мы могли здесь оказаться? Здесь какой-то портал или что-то типа того?

Смятение овладело девушкой.

– Но ты сказал, что никто посторонний не может войти сюда. Как же я смогла это сделать?

– Я не знаю.

– А что, если… – Ее глаза расширились от ужаса. – Что, если я не смогу отсюда выйти?

Если это темницы поместья… она в ловушке.

«Вы доверяете своему напарнику, мисс Эверли?»

«Все это похоже на обман. Имитацию».

«Может, таким образом преступник хочет заманить сюда кого-то более важного?»

Кристина убеждала себя, что у нее разыгралось воображение. Она знает его уже много лет. Он бы не смог с ней так поступить.

– Максим? – Темнота была такой вязкой, что ее голос прозвучал не громче шепота. – Это ты заманил меня в поместье?

– Нет! – воскликнул он.

Но Кристина всегда знала, когда он лжет. Сейчас он лгал.

Из-за стены донесся негромкий смех.

Блондин начал озираться по сторонам, но Кристина не обратила на этот звук внимания. Слезы обиды из-за предательства жгли ей глаза. Она выдернула свою руку из его и взглянула на стену перед собой. На ней были изображены руны, значения которых она безошибочно узнала с первого взгляда. Это вход. Вход в камеру. И Макс тоже узнал их.

Он вытянул вперед руку, чтобы коснуться стены. От прикосновения камень задрожал, как водная гладь, и перед ними появилась дверь. Она качнулась и открылась сама собой.

Макс вошел в камеру, и Кристина последовала за ним.

Свет от волшебных палочек выхватил из темноты светловолосого мальчишку, сидящего на полу возле дальней стены. Пронзительные серые глаза взглянули на Максима, затем скользнули в проем, где остановилась девушка.

Кристина сделала шаг и остановилась за спиной Ланского.

Сердце девушки зашлось в бешеной пляске, а глаза неотрывно следили за мальчиком. Ей стало трудно дышать.

– Здравствуй, – сумела произнести она.

Мальчик улыбнулся.

– Кто ты? – строго спросил Макс, и ребенок перевел свой взгляд на него.

– Я твой узник.

– Да, но кто ты такой? – нетерпеливо повторил свой вопрос блондин.

Он, в отличие от Кристины, видел вовсе не ребенка. Перед ним были клубы тумана, в которых он периодически узнавал человеческие черты.

– Я не знаю, кто я такой или что я такое, – ответил туман. – Я могу принять любое обличье. Что ты видишь, наследник Ланских?

Туман стал приобретать все более четкие формы. Макс не ответил.

– Ты знаешь, как нам отсюда выбраться? – хрипло спросила Кристина.

– Отсюда может выбраться только Ланской, – он улыбнулся, изображая детскую невинность. – Но и зайти сюда может только Ланской. Как же ты оказалась здесь?

– Не надо, – прошипел Макс.

Мальчик наклонил голову в сторону блондина. Кристине показалось, что в его глазах вспыхнул огонь.

– Расскажи мне, как ты чуть не умерла, и я расскажу тебе все, что ты хочешь знать, – мальчишка перевел свой взгляд на нее.

– Ты ответишь на мои вопросы?

– Да.

Кристина заставила себя успокоить дыхание, чтобы обдумать ответ. Чтобы вспомнить. Чтобы снова пройти через кровь, боль, крики и медленную смерть…

Расследуя преступление, она попала в засаду более года назад. Макс тоже был с ней, обездвиженный заклинанием, он стоял рядом, пряча глаза, не в силах смотреть, как она умирает. Как будто он тоже испытывает боль. Но ей было так невыносимо больно, что она сама хотела поскорее оборвать свое мучительное существование.

Кристина сжала пальцы в кулаки.

Она выжила. И отсюда выберется тоже.

– Мне было больно. Так мучительно больно, что я готова была молить о смерти, лишь бы боль прекратилась. Я чувствовала, что схожу с ума, но я увидела нить и потянулась за ней, и вдруг снова обрела способность видеть и думать. И боль утихла.

Макс побледнел, его губы плотно сжались.

– Я цеплялась за эту нить. Я знала: на другом конце – дом. Там я буду в безопасности.

Ланской пристально смотрел на нее. В его глазах мелькнуло что-то еще.

Теперь настала ее очередь задавать вопросы.

– Это ты похищал тех людей? – спросила Кристина узника.

Ребенок очаровательно улыбнулся. Совсем как Мальчиш-Плохиш.

– Я не могу выбраться отсюда, Крис-ти-на, – ответил он, будто пробуя ее имя на вкус. –  Моими талантами грязно воспользовались, чтобы все подозрения пали на меня, но я не имею к этому никакого отношения. Может быть, твой спутник сможет больше рассказать тебе про эти похищения?

Макс не удостоил это ответом.

– Кто ты? – Он повторил свой вопрос.

– Вы знаете, кто я.

Кристина оцепенела. Пальцы Макса прижались к ее спине. Теплые, успокаивающие. Наверное, сейчас он успокаивал не только ее, но и себя.

– Нет, – покачала головой девушка. – Багрового Потрошителя не существует.

Серебристые глаза мальчика вспыхнули еще сильнее.

– Но я здесь. И уже очень давно.

Кристине казалось, что в ее жилах струится не кровь, а страх. Страх ощущался в каждом уголке тела. Ей потребовалось время, чтобы взять себя в руки.

– Ты поможешь мне выбраться отсюда? – еле слышно спросила девушка.

– Я могу.

– Что ты хочешь получить в обмен на свою помощь? – спросила она.

Мальчик с любопытством взглянул на гостей.

– Что вы можете мне предложить? Богатства и власть для меня здесь бесполезны.

Кристина с ужасом взглянула на Макса. Тот выглядел растерянным, таким она еще никогда его не видела. И это пугало ее еще сильнее.

Мальчик продолжал ухмыляться.

– А как насчет вашего ребенка?

Он указал рукой на себя.

Ребенок? Кристина растерянно взглянула на напарника, но тот сверлил гневным взглядом заключенного и не смотрел на нее.

– Нет, – холодно ответил блондин. – Никаких детей.

Мальчик улыбнулся. Он даже не удивился тому, что ему не удалось застать Ланского врасплох. Кажется, единственным человеком, который не понимал, что происходит, была Кристина.

– Она не останется здесь, – сквозь зубы произнес Макс.

– Конечно, не останется, – мальчик очаровательно улыбнулся, показав зубы. – И ты знаешь, почему. Я тоже знаю, почему. А она знает?

– О чем вы говорите? – От страха ее голос стал хриплым.

– Кристина Эверли, – теперь он обратил свой взгляд к ней. – Кавалер Ордена Мерлина. Главный аналитик Министерства Магии. Сколько титулов ты уже носишь? Сколько ты еще будешь носить?

Мальчик расхаживал по камере, не отрывая от нее насмешливого взгляда. У его ног клубился туман.

– Возможно, леди Ланская?

Кристина перевела вопросительный взгляд на Макса, но он, казалось, утратил интерес к разговору. Блондин сосредоточенно рассматривал руны на стенах и избегал ее взгляда.

– Что ты знаешь об этом? – холодно спросила девушка у мальчика. Она была сбита с толку.

– Все, – улыбнулся он. – Твое будущее и прошлое. Я вижу твое настоящее. Как ты тоскуешь по юному Максиму Ланскому. Как сбегаешь на другой конец света, чтобы избавиться от своих чувств, полагая, что они безответны. Но ты даже не представляешь…

– Довольно, – холодно произнес Макс.

– Нет, не довольно, – возразила Кристина. – Что тебе обо всем об этом известно, Макс? Леди Ланская, наш ребенок? Что за чушь он несет?

– Прошу, давай уйдем отсюда, – сказал блондин, протягивая ей руку. Но она отшатнулась в сторону.

– Ах, теперь мы можем уйти, да? Как давно ты знаешь?

Макс смотрел на нее, в его глазах светился страх и усталость. Отчасти Кристина ненавидела себя за этот тон, но злость в ней была сильнее сострадания.

– Некоторое время, – тихо ответил он.

Кровь гулко стучала у нее в висках.

– И когда ты собирался мне рассказать?

– Кристина…

– Повторяю вопрос. Когда ты собирался мне рассказать?

– Не знаю. Я… я бы рассказал тебе все. О Ланских, о связующей нити между нами и… – он запнулся, – и о нашем ребенке, но не так. Не при таких обстоятельствах. Для меня эта темница тоже стала сюрпризом. Когда я понял, где мы оказались, все вдруг стало ясно.

Мысли неслись у нее в голове. Ее захлестнула мощная волна гнева, мешающая думать. Осталась только злость. Кристина ударила его кулаком в грудь.

– Как давно ты знал о… о нас? – прошипела она.

Максим отшатнулся. Кристина видела, как он пытается выбрать ответ, который не разозлит ее еще больше. Она хотела пихнуть его снова, но Макс успел перехватить ее руку.

– Уже достаточно давно, – наконец ответил он. – Сначала я лишь догадывался. Когда тебя пытали, я укрепился в этой мысли. Все между нами встало на свои места. Я всегда чувствовал связующую нить, но не знал, куда она ведет. Но потом я увидел, и сила нашей связи ударила по мне. Я знал, что ты предназначена мне, а я тебе. И теперь я знаю это наверняка. Эта тюрьма – это темная и древняя магия, место, где сливаются прошлое, настоящее и будущее. Здесь ты уже Ланская. Поэтому ты смогла зайти сюда. И поэтому ты сможешь выйти.

Кристина замерла. В ее голове установилась полная тишина.

– Я хочу уйти, – наконец произнесла она.

Макс шумно выдохнул.

– Это еще не все, – он посмотрел в потолок, потом снова на нее. Его щеки окрасил румянец. – Но об этом рассказывать уже не мне.

– С днем рождения!

Свет от сотен свечей ослепил Кристину, когда они наконец выбрались из подземелий. Она стояла в ярко освещенной комнате поместья, заслонив глаза руками и пытаясь разглядеть людей, окружающих ее.

– Что здесь происходит? – Она недоуменно огляделась вокруг. Ее растерянный взгляд прошелся по лицам друзей и коллег.

– Ты не хотела отмечать свой день рождения, но мы очень хотели отметить его с тобой, – широко улыбаясь, ответил Алекс, протягивая ей бокал с шампанским. – С днем рождения, Эверли!

Второй раз за день Кристина почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Слишком много сюрпризов за короткий промежуток времени. Ее мозг не успевал все осмыслить.

«Все это похоже на обман. Имитацию».

«Может, таким образом преступник хочет заманить сюда кого-то более важного?»

– Подождите, – глухо произнесла она. – Так это был розыгрыш?

Кристина видела, как улыбки сходят с лиц друзей и кто-то останавливает музыку. Комната погрузилась в тишину, и только от барной стойки раздался смешок. Кристина не стала оборачиваться, чтобы посмотреть, кого веселит эта ситуация. Макса, кого же еще.

– Не было никаких исчезновений, так ведь? – продолжила девушка. – Вы специально все подстроили, чтобы заманить меня сюда.

– Кристина… – начал Эрик.

Он осекся под ее взглядом.

– Вы заставили меня поверить, что я останусь в этом подземелье, – от пережитого ужаса у нее осел голос. – Я думала, что никогда оттуда не выйду.

Теперь настала очередь ее друзей удивленно переглядываться между собой.

– Но, Кристина, – начала Алиса. – Портал должен был перенести вас в эту комнату.

– Очевидно, кто-то напортачил. Портал перенес нас аккурат под эту комнату, – холодно произнес Макс.

Он стоял, облокотившись на барную стойку, и хмуро оглядывал толпу людей перед собой.

– Но разве под этой комнатой не… – начала Елена, но замолчала под гневным взглядом блондина.

– Подземелья поместья, это ты хочешь сказать? – договорил он за нее. – Непроходимые катакомбы и древняя тюрьма? Да, Елена, именно так оно и есть.

Смятение и ужас отразились на лицах всех присутствующих.

– А я говорил, что это плохая идея, – продолжил Макс. – Эверли не любит сюрпризы, а зачатков вашего интеллекта не хватит на то, чтобы спланировать что-то, что ей понравится, а не буквально наоборот.

– Все бы получилось, если бы Эрик не ошибся с порталом, – оскорбилась Алиса.

– Эй!

– Ваши идеи всегда выходят боком всем, кроме вас, – сказал Макс. – Ведь с этой тюрьмой охренительно как хорошо вышло, не так ли? Где бы мы еще могли встретить древнего монстра из детских страшилок? Извините, но моя уверенность слегка пострадала после этого социального контакта.

Кристину передернуло от воспоминаний, и она поспешила вмешаться.

– Что ж, – она хлопнула в ладоши, и этот звук эхом раздался по всему залу. – Если мы все обсудили, а на самолет я абсолютно точно опоздала, то мы можем продолжить вечеринку.

– Кристина… – неуверенно начал Алекс.

– Вечеринка, – холодно повторила девушка. – Это мой день рождения, и я планирую безбожно напиться.

Организовывать вечеринки друзьям Кристины удавалось значительно лучше, чем строить заговоры за ее спиной. Очень скоро девушка забыла о большинстве происшествий этого злополучного дня, не без помощи изрядной дозы алкоголя, который друзья нещадно вливали в нее.

– Ты не заставишь меня переодеться, Алиса, – в очередной раз сказала Кристина, беря фужер с шампанским и отвергая очередную попытку подруги переодеть ее в красивое платье. – И мне плевать, что мой внешний вид портит всю эстетику твоей вечеринки.

– Твоей вечеринки, – поправила ее девушка. – Ну и ладно. Пей. Развлекайся. Вечер обещает быть долгим.

Она подставила палец под бокал Кристины, когда та поднесла его к губам, заставляя ее осушить его гораздо быстрее, чем следует.

– Молодчина. Не останавливайся на достигнутом, – сказала Елена, забирая у нее пустой фужер и пихая ей в руку новый.

Следующий час проходил как в тумане, и Кристина потягивала свой напиток, пытаясь успокоить нервы, пока общалась со своими коллегами. Казалось, сюда пришло все Министерство.

Макс испарился в начале вечеринки. Она смогла найти его только в конце вечера. Он стоял на балконе и медленно пил виски из своего бокала. Они оба все еще были одеты в обыкновенную одежду и покрыты слоем пыли из древних подземелий в контраст всем тем гостям, что собрались в поместье. И теперь у Кристины просто закружилась голова от того, какой он красивый.

Будто почувствовав ее изучающий взгляд, Макс поднял на нее глаза. Он скользнул по ее губам, опустился к шее и ямочке между ключицами.

Кристина подошла ближе и теперь с уверенностью могла сказать, что он выпил намного больше, чем она думала.

Девушка нервно сглотнула.

– Поговорим?

– А есть о чем?

– Ты избегаешь меня.

– Вовсе нет.

– Тогда какого черта ты бегаешь от меня по всему поместью?

Ланской поморщился от этих слов и скользнул по ней холодным взглядом.

– Боги, Кристина, я просто… ты хоть представляешь, насколько ужасными были последние несколько часов для меня? Я думал, мы застрянем в этом подземелье навсегда.

– Ну, технически ты мог выбраться оттуда когда угодно.

– Я бы не смог уйти без тебя. Бросить тебя одну. Больше никогда.

Она молчала и смотрела на него, ожидая объяснений. Он должен объясниться, и Макс тоже это понимал. С тяжелым вздохом он продолжил:

– Это древняя магия, которая позволяет найти свою судьбу по связующей нити. Прекрасная и надежная магия, которая никогда не ошибается. Чаще всего браки заключаются по договору, потому что магии далеко не всегда удается найти твою истинную судьбу. Но моим родителям повезло. Мне тоже. Хотя я и не всегда знал, кто предназначен мне судьбой, меня всегда грела мысль, что я не буду одинок. Что в мире есть моя вторая половинка. Теперь я знаю, что это ты. Всегда была только ты.

Она покраснела.

– Макс, я не…

– Не перебивай меня, Эверли, я пытаюсь сделать признание, – упрекнул ее он. – Поверь, это еще не конец истории. Когда я понял, с кем связывает меня заклинание, я так разозлился, что даже не мог как следует отвергнуть идею моих родителей о свадьбе с другой волшебницей. Я мог просто сидеть и соглашаться с ними. Я имею в виду, что на тот момент даже не пытался соблазнить тебя, ты мне даже не нравилась, – он подмигнул ей. – Прости, любимая, но это правда.

Кристина шокированно уставилась на него. Макс ухмыльнулся, и она застыла, не в силах ни говорить, ни двигаться.

– Итак, потом началась моя стажировка в отделе магического правопорядка, но мы почти не виделись. И это было неплохо. Потому что через несколько месяцев тебя бы коробило от моего присутствия, а я бы не смог оставить тебя в покое.

– После стажировки ты получил должность в управлении, – продолжила Кристина, когда он замолчал. – Это было условием для твоего вступления в наследство.

– Да, – Макс кивнул головой. – В течение года я должен был работать в отделе магического правопорядка.

– В течение года, – повторила девушка.

– Именно. И как ты заметила, этот срок давно истек.

– И ты остался?

– Видишь ли, у меня был свой интерес. Взбалмошный, безжалостный, очаровательный интерес.

Прежнее убеждение Кристины в том, что все это была какая-то злая шутка, сотворенная алкоголем и излишней самоуверенностью, быстро исчезало. Слова Макса заставили ее голову закружиться.

– Я знаю, что ты знала об этой связи. Тоже видела связующую нить. Из-за твоего невероятного упорства перед лицом моего преследования я в конце концов пришел к выводу, что тебе это не интересно. Итак, я ждал и ждал. Потом мне стало казаться, что это ошибка. Магия ошиблась, иначе чем еще можно было объяснить твое упорное сопротивление? На самом деле это невыносимо. Потому что я чертовски люблю тебя, Эверли. И уж извини меня, но было бы неплохо, если бы ты тоже любила меня.

Кристина не знала, что и сказать. Она так долго мечтала услышать от него эти слова, что теперь в ее голове была лишь тишина. Этот день побил все рекорды по грандиозным признаниям.

Пока она смотрела на него в замешательстве, Макс смущенно покраснел. Он опустил руки, отвернулся и выглядел совершенно растерянным.

– Или, быть может, я гораздо более пьян, чем думал, а мое признание было преждевременным, а ты вовсе не испытываешь ко мне никаких чувств.

Эти слова вывели ее из шока. Она почувствовала внутренний прилив сил.

Кристина выпрямилась и оттолкнулась от перил балкона. Просто недопустимо, чтобы он продолжал жить с мыслью, что его чувства не взаимны.

Она схватила его за рубашку и притянула к себе, крепко целуя. Он был ошеломлен на мгновение, но, быстро опомнившись, обнял ее. К тому времени, как они оторвались друг от друга, она уже хваталась за него, чтобы не упасть.

– Я влюблена в тебя, – прошептала она. – Уже давно. И да, я чувствовала эту связь, обалдуй, хотя мне ничего не известно об этом глупом заклинании.

– И вовсе оно не глупое, – сказал он дрожащим голосом. – Оно сработало, – он наклонился и снова поцеловал ее. – Итак, если ты влюблена в меня, зачем мне понадобилось заманивать тебя в поместье? – спросил он.

– Ты заманил…

– Только в поместье. Не в подземелье. Уговор был, что я буду сопровождать тебя и изображать расследование, чтобы у тебя не возникло никаких подозрений.

– И это дело…

– Изначально я не знал, что это все спланировано, чтобы устроить тебе сюрприз-вечеринку, – снова перебил ее Макс. – Мне рассказали об этом в баре накануне отъезда.

– Но ты был так зол, когда нас поставили напарниками.

– Я был зол вовсе не из-за этого, – нахмурился Макс. – Я не хотел, чтобы ты работала над делом с мистическим туманом, исчезновениями и древним монстром, против которого бессильна магия волшебников.

Кристина невольно сглотнула. Улыбка медленно сползла с ее лица, и Макс пристально посмотрел ей в глаза. Небольшая морщинка появилась у него между бровями, и он сделал вдох, будто собираясь заговорить, но она его опередила.

– Хочешь потанцевать со мной? – прошептала девушка.

Он поднял на нее удивленный взгляд.

Кристина не знала, что сейчас читал Макс на ее лице. Наверное, выражение их лиц было схожим: тоска и недоверие.

Он долго не отвечал. Молчание парня насторожило ее, но его глаза сверкали, очерченные живым серебром.

– Ты хочешь танцевать? – наконец спросил он, смыкая свои пальцы вокруг ее.

– Да.

Макс наклонился и прикоснулся к ней губами. Кристина закрыла глаза, впитывая этот легкий поцелуй. Ей казалось, что мир замер вокруг них.

– Пойдем танцевать, – взволнованно произнес Макс. – Всю ночь напролет, если хочешь.

– Даже если я отдавлю тебе все ноги?

– Даже тогда.

Кристина готова была выйти из теней. Туда, куда манила музыка. Где бурлила жизнь. Где было его место и ее тоже. Вместе.

Gusarova

Две жемчужины для Маргариты

1

Петра-ту-Ромиу

Среди киприотов бытует легенда, что Афродита, богиня любви и красоты, впервые явилась людям из пены морской вблизи щербатых скал Петра-ту-Ромиу. О том же, что родилась богиня из отрезанного достоинства бога Урана, киприоты стараются умалчивать… Марго опять видела эти ничем не примечательные скалы, как куски торта на голубом блюде, разбросанные вдоль берега. И думала, что для Урана участь могла бы быть другой, выбирай он лучше женщин и контрацептивы.

Стопы Марго вдавились в круглые камешки у линии прибоя. Средиземка сегодня веселилась. Обнажала «пенные зубы, лазурные губы» (строчка из стихотворения Федерико Гарсиа Лорки), катая цветную гальку туда-сюда, будто гречневую крупу перебирала.

Если найдешь камешек в форме сердца – повезет в любви…

Марго намеренно не стала присматриваться. В любовь она перестала верить лет так пять назад, еще до первого прилета на Кипр. Если только это не любовь к морю. Марго подтянула громоздкий синий чехол и освободила моноласту. Неугомонная Ленка уже натягивала гидрокостюм в бодрящей воде, сверкая округлыми буферами в бикини, косплея Афродиту и проклиная волны. Залить шампунь внутрь куртки получалось так себе. Море издевалось над Ленкой, опрокидывая ее вместе с намерением одеться без синяков. Фотокамера сверкала подводным корпусом рядом с севшей на камни Марго. Над долгим горизонтом чуть дымились у берегов Греции сливочные облачка.

– Уф! Я все! А ты что расселась? Не хочешь русалочью фотосессию? – Ленка наконец справилась с костюмом и, похожая на фиолетового пингвина, пришлепала забирать Марго. Пришлось и той лезть в воду. Фотосессии она любила и охотно согласилась помочь подруге настроить камеру перед важной работой.

Открытая пора притерлась к коже, как собственный второй слой. Скоро под костюмом стало тепло и хорошо. Марго застегнула под капюшоном ошейник, набитый свинцовой дробью, вделась в калоши, моноласты, оттолкнулась в невесомость и несколькими взмахами-гребками по воде догнала идущую в разножках Ленку. Мощь и скорость «русалочьего хвоста» впечатляли и в бассейне, но в море казались мифическими. Кристальная, освежающая синь Средиземки приняла Марго как родную.

Неудивительно, что богиня любви появилась из моря. Для Марго ничто не было настолько наполнено любовью. В море забывались неудачи и сожаления, море дарило радость невесомого полета и полной защиты. Кто-то однажды сказал Марго, что боится воды, ведь она смыкается плотной массой у лица и не дает пространства для дыхания. Но для Марго вода и была пространством безграничной свободы, где жилось настоящей трехмерной жизнью. А дышать вовсе необязательно.

– Давай, поныряй метров на пять, а я тебя пофоткаю! – велела Ленка, берясь за камеру, как за штурвал.

Марго недоумевала, где для чемпионата по нырянию в глубину можно на Кипре найти подходящие глубины. Вот и близ Петра-ту-Ромиу тоже дно не баловало отвесными уходами в запредельную синь. Пять метров не пятьдесят, так, развлечение. Марго продула маску, поболталась на волнах. Вдохнула поглубже, дослала воздух в уши, чтобы не сжало на глубине, и, перевернувшись, ввинтилась вертикально вниз. Ленка с камерой замесила ластами где-то рядом.

Петра-ту-Ромиу изобиловал подводными скалами и глыбами, словно раскиданными в море сильной рукой. Марго изучала их, оплывая то с одной стороны, то с другой. Видел бы дедушка ее, взрослую, играющую с морем, как с матерью! Гордился бы, наверное!

– А теперь сними капюшон и распусти волосы! – Лена прошлепала надутыми от маски губехами.

– Запутаются!

– Ради такого солнца и красоты – можно!

Марго и не заметила, как отрастила их – цвета кофейной пены, густые и чуть вьющиеся – под стать волнам, где они с подругой нежились. На шевелюру ушли годы и тонны шампуня, но теперь Ленка считала их поистине сокровищем. «Распусти волосы!» в их фотосессиях был самый частый призыв.

Марго послушалась, и скоро целое облако, точно вылитый в воду капучино, обволокло ее. Ленка под водой показала кольцо из пальцев. Волны забирались по затылку, холодя, Марго ныряла и возвращалась, ловя то один пробегающий мимо солнечный луч, то другой, но тут Лена указала пальцем куда-то в синий полусумрак, и Марго ахнула. Мимо по своим делам шла крупная черепаха-бисса.

Лысая, а какая красивая! Путь ее точно лежал на Акамас, где раскинулись черепашьи пляжи и можно было дать жизнь новым поколениям одиноких странников моря. Даже рептилия следовала зову любви. Марго до того не видела вблизи черепах, и они с Ленкой на всех парах поболтали ластами к путнице.

Неторопливо плывшая черепаха, почуяв непоседливое внимание двух ныряльщиц, ускорилась, и Марго с Леной еле успели хоть что-то заснять.

Апельсиновое солнце падало в закат, на шапке искрясь диковинным зеленым. Несмотря на небольшую глубину нырков, на тело тяжелым платком легла истома. Ленка выпустила загубник трубки изо рта и заключила:

– Леха бы лучше снял. Надо было брать у него скутер!

Да, на подводном скутере дело пошло бы успешнее, согласилась мысленно Марго и, глядя на фиолетовые губы подруги, сказала заботливо:

– Ты задубела. Давай домой.

– Я бы съела целого осьминога, если его подают в кафешке на берегу! – поддакнула Лена, давно пристрастившаяся к поглощению морских гадов.

– Вот пока осьминог тебя не съел – погребли!

Как ни люби море, а жить человеку предназначено богами на земле. Марго снова вспомнила дедушку. И радостные, и грустные моменты с ним приходили на память всегда у пенящихся волн, неважно, на каком конце света. Да и назвал ее тоже он – Маргаритой, то есть Жемчужиной. В переводе с греческого, между прочим!

– Агапова! Догоняй! Сама же предложила, да и ветер поднимается!

Марго надвинула маску на нос и поспешила вдогонку. Они благополучно вытащили на сушу дорогущую камеру, позабыв о собственных ушибах. Марго закинула моноласту под мышку и смеялась над незатейливыми шутками подруги. Одна из белокурых девочек, игравшая неподалеку на ярком полотенце с Микки Маусом, увидела ее, расширила голубые глазки и сорвалась с места к бару, восторженно восклицая:

– Mom, look, it’s a mermaid! [14]

2

Пафос

– Тебе нравятся мозаики?

Они с Леной гуляли по старым плитам древнегреческого Пафоса. Плыла жара, и колючие кусты со всех сторон от тропок таили змей, о которых не хотелось думать. Над древностями высился стройный маяк – как часовой при полном параде. Навесы из досок скрывали от солнца собранные из цветных кусочков лица Диониса, Зевса, Геры и разные орнаменты.

– Умели же люди работать!

– А сейчас все больше бездельничают, – проворчала Ленка, щелкая фотоаппаратом. Этот упрек был брошен в сторону Лехи, оставшегося в Лимассоле чилить в предвкушении важных дней стартов.

Но Марго не пасовала перед жарой, а ее соломенная шляпа отлично защищала от пекла. Огромные цикады на каждом дереве трещали, точно высоковольтная линия. Не сразу и поймешь, что этот непрерывный электрический гам издают живые существа. Неспешные пестрые козы бродили по склонам холмов, объедая все, что можно было найти не колючего, и Марго удивлялась – как их змеи не кусают?

– Идем, посидим в баре!

Музей под открытым небом был обшарен от и до, хотя древности из сухой земли Пафоса лезли, как молочные зубы. Куда ни взгляни – обязательно найдешь греческую стену или колонну. Пока шли, Марго с улыбкой проводила взглядом апельсиновое дерево с ящиком и табличкой на нем:

«Апельсин – 1 евро».

Вот так вот. Дерево само продавало свои фрукты. Сразу захотелось фреш, и его удалось получить, наслаждаясь шумом морских волн – все тех же, что и на других краях Кипра, но немножко особых. Ленка уже успела разболтаться с пожилым киприотом; Марго какое-то время не улавливала сути их беседы на английском, а потом прислушалась.

– Прекрасная Елена, а мое имя знаете, какое? Адонис.

– Адонис? Как у возлюбленного Афродиты? – подхватила Лена. Она сидела на длинноногом барном стуле и потягивала фруктовое пиво через трубочку.

– Кипр изначально греческий, это уж потом его заняли турки. Разделили страну напополам. – Печенное солнцем, доброе лицо Адониса сперва омрачилось, а после он отсалютовал дамам стаканом, решив сменить тему. – А вы знаете, что первыми про родственные души заговорили греки? Как в легенде: раньше по земле ходили единые люди, с двумя лицами и четырьмя руками. Но Зевс решил, что удобнее, если те станут более слабыми, но и многочисленными, это чтобы служить ему получше, и разделил их. Раскидал по свету. И сделал вдобавок не ровно, а так, чтобы часть второй половины оставалась в первой, и людям сложнее было соединиться точно. Я свою половину так и не нашел. Наверное, это сама Афродита! – Адонис хрипло засмеялся.

Марго мечтательно слушала и смотрела на прибитый к берегу полузатопленный баркас. Вот такие и поднимал дедушка, когда по молодости работал где-то здесь инструктором-водолазом в российской дипмиссии по повышению квалификации кипрских коллег. А еще случалось доставать с глубин античные статуи и портики, амфоры, колонные капители… Один раз, дедушка рассказывал, в Эгейском море они подняли галеру, полную золотых монет. Море было его жизнью, а Ритуля – отдушиной. Проводить время с дедушкой и слушать его морские рассказы было очень увлекательно. Тогда Марго и полюбила море, ни разу его вживую не видев.

Мысли вновь вернулись к главному подарку дедушки. Дома, в Москве, в красивой антикварной шкатулке хранилась крупная лиловая жемчужина. Дедушка говорил, что это редчайший сорт и ему повезло обрести такую. Но добавлял:

«Нельзя сказать, что второй такой в мире нет. Есть! Но всего одна. Близнец нашей. Это мы с моим кипрским другом Космасом как-то подняли с моря раковину, а внутри, оказывается, выросли целые две жемчужины ужасной красоты. Мы поделили их в знак дружбы – одну ему, другую мне. Вот потому и тебя зовут Маргаритой!»

Ей нравилось быть дедушкиной драгоценностью, и эта семейная легенда тоже нравилась.

– Мой дедушка, как и вы, верил в родственные души, – вставила она словечко в диалог Ленки и Адониса. Фреш к тому времени почти закончился, но перед ней без просьбы возник стакан нового. Адонис не хотел прерывать беседу.

– Ее дед был водолазом и работал тут, на Кипре! – похвалилась Лена.

– О, могу я передать ему мой привет и почтение? – Адонис подал знак стаканом, тоже снова наполненным.

– К сожалению, нет, – вздохнула Марго, глядя такими же зелеными, как у молодого дедушки, глазами в тонкую линию горизонта.

Десять лет назад дедушка утонул в Мексике, когда поехал туда с бабушкой просто отдохнуть. Донное течение подхватило и унесло его так внезапно, что тела не нашли. Бабушка вернулась одна, а Марго хоть и тосковала по деду, но часто утешала себя мыслью о том, что он не мог бы пожелать лучшего для себя конца.

– Рит, а Рит, – покачала за плечо Ленка. – Чего грустная? Адонис говорит, завтра вечером местный музыкальный фестиваль на Нисси-Бич. Поехали?

Марго про себя подумала, что ее подруга помимо того, зачем она приехала на Кипр, горит взять от жизни все, и напомнила:

– Ничего, что ты официальный фотограф российской команды по фридайвингу?

– Ничего! – махнула рукой Ленка. – Старты через два дня, успеем! Мы ж не спортсмены! А пофоткать надо максимально много интересного! Ты со мной?

– Где это вообще? – не припомнила Марго.

– Айя-Напа!

От этого названия в сердце будто взорвалась крохотная бомбочка и кровь прилила к щекам. Марго не боялась флешбэков, но вот прошлый ее визит в Айя-Напу вышел донельзя сюрреалистичным.

И курьезным. Воспоминания об этом были жарче полуденного зноя.

3

Айя-Напа

– А-а-а, страшно! – причитала Ленка, вцепившись в руль и напряженно крутя головой. – Кто придумал правостороннее движение!

– Лена, успокойся. – Марго уже рулила тут на арендованной машине в предыдущий приезд, но сейчас, будучи проверенным шахидом во всех Ленкиных авантюрах, сидела рядом и искала на радио подходящую волну. – Ты ж фридайвер и йогин. Подыши квадрат.

– Буду отвлекаться на квадрат, пропущу помеху! – был нервозный ответ. И, вопреки заявлению, Ленка набрала воздух в легкие, задержав дыхание. Сходство ее в таком виде – надутые щеки, выпученные карие глаза – с рыбой-бородавчаткой было практически портретное.

«И как Леха ее отпускает? – посетила мысль. – Наверное, они друг друга стоят. Две половинки одного недоразумения».

– Что?! – Ленка сдулась, и багрянец, заливший ее лицо, сошел россыпью пятен.

– На рыбу донную ты похожа.

– Сама дура.

Маленький «Фиат» уносил их в закат. Ленкина камера устроилась на заднем сиденье: «Хочу поснимать фестиваль и местных!» Но это успокаивало Марго больше, чем напрягало. Значит, Ленка не надерется ромовых коктейлей, а будет следить за аппаратурой. Сама Марго не горела желанием потерять разум и прокутить все деньги, как в прошлый раз загула в Айя-Напе.

Как в прошлый раз. Под ребрами плеснуло адреналином и сладким сиропом воспоминания. Ярчайшего и самого постыдного в той поездке.

А все потому, что пять лет назад Маргарита Агапова устала вусмерть от всей ерунды, творящейся в жизни – рабочей и личной, – и уехала на Кипр одна. Без раздумий и оглядок на постотпускной кошелек. Просто иногда каждому это нужно, необходимо – послать реальность к чертям собачьим и устроить себе две недели сказки. Притом официально предоставляемой работодателем! Ну что тут криминального? Но в тот день, а вернее, ночь, Марго была очень близка от пореза лезвием, по которому решила прогуляться. В предпоследнюю ночь перед отбытием.

Айя-Напа ничуть не изменилась. Те же забитые народом пляжи, та же грохочущая музыка и улыбчивые зазывалы, приглашающие упасть лицом в порок и не выбраться из него, то же скопище подобных Марго пятилетней давности замученных жизнью работяг, со всем старанием делающих вид, что они – иконы сексуальности.

Марго тогда выбрала первый из баров, где на входе девушкам предлагали купоны на напитки, и устроилась с этим купоном у барной стойки. Один «курасао», две – удивительно, правда? – «маргариты», «малибу» – вся линейка зелий пляжной магии развернулась перед Марго. И останавливаться она не намеревалась. Симпатичные молоденькие киприоты смеялись рядом. Один, с ну очень жирными черными бровями, то и дело поглядывал на нее. Марго подпито забросила распущенные волосы за плечо. Ей стало жарко. Но кровь отдала еще огня, когда приятель бровастого, переглянувшись с ним, проскреб стулом путь к Марго и сказал:

– Are you having a good time, babe? [15]

– Йес, щуа, – Марго обрадовалась своему знанию английского на уровне средней школы и мелодрам. – Хау а ю? [16]

– I’m Deimos, – представился симпатичный киприот.

– Like a son of Ares and Aphrodite? [17]

Он засмеялся. На коричневой мордашке зубы казались еще белее. Бровастый приятель Деймоса явил полную мощь своих насупленных кустов и вполне мог бы именоваться…

– And your friend is Fobos, probably? [18]

– Я Лакис, – ухватился за предоставленный шанс познакомиться парень. – Ты же русская?

Марго опешила, услышав родную, пусть и слегка битую речь.

– Да, – она разглядела это забавное чудо. Бровей у него, прямо говоря, хватило бы еще на пяток киприотов и одного Ареса. А под ними таились глаза нереальной синевы. Точно горная гряда окаймляла бездонную голубую лагуну, наполненную кротким интересом. Стихия, так любимая дедушкой и переданная с родной кровью Марго, взирала на нее из глубины глаз едва знакомого парня. Море обнимало Маргариту, не смея пока прикоснуться…

– Come on, what with you both? [19] – прервал затяжное оцепенение Деймос. – Let’s go party! [20]

– Но я не знаю имени?.. – пророкотал шумом прибоя Лакис, пока Марго ныряла русалкой в ультрамарине его глаз с ширящейся черной бездной по центру.

Здравый смысл впорхнул в пьяную голову Марго как мать, распахнувшая дверь в комнату с надписью «Не входить! Опасно для жизни!».

– Марина. В переводе с греческого – «морская», – схитрила она, не сильно-то и обманывая.

– Очень приятно. – Лакис забликовал улыбкой солнца по поверхности бушующих волн, и его большие брови показались Марго вполне органичными на добром и приветливом лице.

– Лакис – редкое имя! – зачем-то сообщил он.

– Да? И что оно означает?

– Счастливчик, – зарделся он и пригладил белую рубашку.

– Ты считаешь себя счастливым? – Марго завлекательно потянула коктейль через трубочку. Лакис смущенно пожал плечами.

Потом они плясали втроем дикие танцы, причем Марго подмечала, что Деймоса плавно давят за спину, и он уже делает знаки другим девушкам. А Лакис – рослый, чуть сухощавый Лакис, старался тесниться поближе и то брал за руку, крутя, то невесомо ловил пальцами тепло тела Марго пониже талии. Влечение никогда не нуждается в словах. Это язык телодвижений, начертанный в книге человеческой природы наравне с желанием любить и быть любимой…

Только вот Марго в любовь уже не верила. Заставили разувериться.

«Ты хороший, славный, – нежили Лакиса мысли Маргариты, – ты чудесный. Но ты мужчина, а все мужчины одинаково никчемны. Дай я тебе сегодня, завтра ты пальцем не пошевелишь ради того, чтобы я осталась».

Внезапное строптивое стремление «дать» отыграло в голове цунами. Лакис опасно приблизился, и Марго с намерением жечь сегодня напалмом попросила его губ – тоже ни слова не говоря. Море сшибло ее здравый смысл водоворотом прибоя, розовые от помады губы сомкнулись с темными, и руки Лакиса, до того лишь намекавшие на объятья, крепко сжали. Вблизи удивленно и чуть уязвленно рассмеялся Деймос и изрек что-то греческое, разумеется, Марго не поняла бы, даже знай она греческий на уровне средней школы. Ее вело от раскрепощенной близости с красивым – да, именно красивым, парнем, с которым можно было провести ночь и не тешить себя надеждами. Дальнейшее опять помнилось водоворотом: танцы и череда затяжных поцелуев, как серия нырков. То самое дурное чувство, что никого вокруг, а диджей с «бомбячей» музыкой, парни, девушки, коктейли, звезды, планеты и волны прибойные крутятся лишь для двоих. Море Лакиса, наполненное светом радостной победы, жадный нырок в его губы, потом неровный путь в соседний бар – чуть ли не вися на сильном мужском плече, которое и само почти валилось. Кальянный уголек и вкуснейший шоколадный дым в гнездышке из его белой рубашки. Марго гладила блаженно улыбающегося Лакиса и о чем-то сонно рассказывала им с Деймосом, наверняка о фридайвинге и погружениях – море необычайных синих глаз киприота побуждало к этим темам. Лакис слушал, почти ничего не говоря, или так казалось Марго, и внимал ей, как свалившемуся на голову чуду. Марго торжествовала. Пусть и на одну ночь она была королевой.

А потом картинка сменилась – без подробностей, как они туда добрались, но они любили друг друга на пляжном полотенце – неистово, напористо, словно боролись с волнами, и их пот мешался с солью прибоя, достававшего до пят белыми пенными ладонями. Марго вжималась в Лакиса, не давая ему отстраниться, и старалась ухватить угасающей памятью каждый изгиб его сильных небольших мускулов. Каждое моргание влажных от пота и соли ресниц, под которыми благодарила манящая синь…

– Марина. Я устал. Устал.

– Спасибо тебе.

– Тебе спасибо.

Он виновато расцеловал ее, отвел волосы, налипшие ей на лоб, и сказал:

– Ты как Афродита, самая красивая.

«И коварная, – про себя подумала Марго, уже зная, что ждет их с рассветом, но загадочно улыбнулась Лакису в озаренное светом блаженства лицо. – Прости, счастливчик».

Они сели на берегу. Марго сонно любовалась тем, как золотистая пыль ночного планктона обволакивает их голые, во тьме черные от загара ступни.

Пока они близки.

Сил покинуть пляж не оставалось. Ночь, знойная и мягкая, упала на них пуховым одеялом. Они уснули там же, где любили друг друга, на полотенце у подошв Средиземки, дающей жизнь.

В апельсиновом рассвете Марго поцеловала высокий прекрасный лоб спящего Лакиса, подивилась его кустистым бровям, не давшим бы ему пропуск в Амуры, и пошла искать машину. Ей хотелось напоследок увидеть его синие глаза, но тогда бы у нее не хватило духу уйти, не попрощавшись.

А прощания, возможно, не состоялось бы. И опять после мизерного периода окрыления – абьюз, обвинения, долги, смирение и ревность – все как у всех.

Как Марго не разбилась, руля по пустынному серпантину в Пафос, она не взяла в толк. На полпути пришлось остановиться и уснуть ненадолго, ибо штормило ее знатно. Следующий день в отеле был не менее запоминающимся – похмельем всей жизни. Марго рвало зеленой водой, и она всерьез переживала за собственное благополучие. Но туристическая страховка, как оказалось, не оплачивала случаи повального пьянства, так что пришлось выживать за счет внутренних ресурсов.

Как бы ругался дедушка!

Не будь ей настолько паршиво, Марго бы думала о Лакисе. Может быть, забила на отлет, села бы в машину и вернулась в Айя-Напу. Может быть, стала бы искать его по барам следующей ночью. Но вместо этого она сидела на кафельном полу в туалете и боялась добраться до кровати. Помнила даже, как позвонила Ленка и торжественно сообщила, что в Ярославле через две недели местечковые соревнования.

– Ленк, – бурчала Марго, подавляя дурноту. – Выжву, пйедем.

А сейчас те же бары и улицы давили на душу, нагоняя слезы ностальгии. Марго надела улыбку радости, но все искала глазами те глаза, единственные среди присущих киприотам черных и карих – светлые, прозрачные, освежающие. Глаза Средиземного моря. Но не находила. Да и зачем?

Что было, тому возврата нет. В одни волны дважды не войти.

– Рит, а Рит! Не куксись! Что на тебя нашло? – боднула Ленка. – Бегом на остров, праздник начинается! Ты же не хочешь пропустить фотосессию?

Марго, конечно, не хотела.

Следующим днем она, почти даже свежая, внимала перечной перебранке между фотографом сборной и одним из ее членов.

– Ленка, ты бы хоть на брифинг удосужилась явиться! – метал молнии Леха. – Ты меня бросила!

– Ага, да! Ты сам меня посылаешь каждый раз перед стартами, чтобы я тебе не мешала настраиваться! – отпиралась подруга. – К тебе и поговорить нельзя пристать!

– Но ты должна быть рядом! Мне нужна поддержка!

– То есть ходить за тобой и не отсвечивать! – ярилась Ленка.

– Для меня это важно, представь себе! – рыжий лбина Леха по-детски обиженно выпятил губы. Перед стартами он становился донельзя чувствительным.

– Ну прости! Сказал бы, осталась бы! – Лена обняла его. – Ты ж молчишь.

– Я состояние не хочу терять, – пробурчал Леха. – Но вот и нет его, тебе спасибо! Хоть глянь, кто завтра за кем стартует без ласт, чтобы в фотках не запутаться!

– Ой, подумаешь, мне какая разница, – Лена утешала его, гладя по мощному загривку. – Мне же важны кадры, отберу лучшие, сброшу в архив, и все себя сами найдут.

– Если гипоксия мозги не съест, – пошутил наконец Леха.

Марго покачала головой, видя их препирания. Как же хорошо, что она в стороне от этого. Ныряла бы попытку, сама бы психовала. Она лениво глянула на список участников – кто за кем идет и кто на сколько заявился.

На сердце всей первобытной силой обрушилась прибойная волна.

«23. Лакис Галанис (Кипр) – 103 метра» и приписка: «Попытка установления национального рекорда».

Лакис – редкое имя…

4

Лимассол

«Кошмар», – думала Марго, пока вокруг нее кипела суета с подготовкой чемпионата.

Надувались буйки, сматывались тросы, с кем-то общались судьи в кислотно-желтых футболках. Медики вытаскивали баллоны с кислородом – на соревнованиях по ныркам в глубину случалось всякое. А Марго со вчерашнего дня, с того момента, как она затерла до дыр стартовую анкету Лакиса Галаниса, волновало одно:

«Просто ужас. Если это он, то он что, моложе меня на пять лет? Вот позор».

Да с чего бы ее это заботило? Мало ли в Бразилии Педров (фразочка из фильма «Здравствуйте, я ваша тетя!»), а на Кипре Лакисов? Фотографий в «Гугле» нашелся ворох, но все не те. Разносортные греческие лица, на одной – болтающийся в море буек, и все. Темная лошадка Галанис готовился стать открытием года в мире апноэ.

Ленка носилась по пирсу, ища Лехин зажим для носа и линьярд [21]. Растеряха опять где-то их оставил, и хорошо, если не забыл в отеле. Лодки ждали спортсменов, чтобы отбуксировать на глубины – у берега Лимассола они были детскими. Марго высматривала среди статных фигур спортсменов хоть отдаленно похожую на давно забытое синеглазое чудо, но где там? Одна встреча, одна нетрезвая ночь – увидев, должно быть, не узнала бы. И он – ее.

– Рит, а Рит, ты если с нами, то давай в лодку! – Ленка без обиняков сунула ей в руки камеру, мол, тащи, оруженосец. Марго еще раз окинула взглядом желтый от солнца берег и, успокоившись, залезла на борт.

Нет его там. Глупости все это.

– Прикинь, Леха посеял зажим. У киприотов одолжил на нырок, у них разница по времени между стартами нормальная.

Марго кивнула, переживая, сама не понимая, за что. Лехины восемьдесят девять против пугающих сто трех Лакиса, а между ними одиннадцать ныряльщиков из разных команд. Марго ныряла брассом дай бог на сорок пять, зато спускалась по тросу до семидесяти… Но никогда не стремилась ни с кем соревноваться. И так много стрессов, еще и любимое дело превращать в гонку за престижем. Море было ее верой, ее отдушиной.

Ленка забрала у нее камеру и бултыхнулась в воду. Марго, в этот раз в разножках, последовала примеру подруги – она согласилась быть на подхвате. Леха развалился расслабляться на надувной лошади – смотрелось комично, если не знать, что его ждет через полчаса.

– Леш, разминайся, – нежно разбудила друга Марго, глядя на часы наручного компьютера [22].

Леха заторможенно кивнул, надел на нос зеленый зажим, одолженный у киприотов, и погреб к разминочному буйку. Засунул свой комп в капюшон. Марго знала, ему так легче услышать сигнал о достижении нужной глубины. Разминка не заняла много времени – трех попыток Лехе всегда было достаточно. Он переворачивался и уходил на мощных гребках в подсвеченную солнцем синь, где лучи сходились, играя, в одной недостижимой точке, и возвращался, таща за собой линьярд и пузыри. Марго страховала его на пятнадцати метрах. Леха размялся штатно. Между второй и третьей попытками послышались возгласы поздравлений и хлопки – кто-то из соревнующихся совершил личный и национальный рекорд. Но Марго постаралась отрешиться от окружающего мира и сосредоточиться на попытке друга. Мельком она видела каракатицу Ленку с ее слепящим огоньком камеры и успела показать ей «пис», чтобы ободрить себя.

Леху пригласили на соревновательный буй, и Марго помогла ему отбуксироваться. Все шло как на попытках, и Леха не подвел – недаром месяц тренировался в Греции. Легко и грациозно ушел вниз, словно бы и не стараясь вовсе, и так же легко, спустя короткие три минуты, вернулся в сопровождении страхующих с тегом взятой глубины. Четко выполнил протокол под присмотром судей. Марго дождалась от них белой карточки, подтверждающей зачет, и вместе с подоспевшей Ленкой бросилась поздравлять довольного Леху. До монстров фридайвинга ему было еще стараться и стараться, но и эта глубина в восемьдесят девять метров стала его лучшим официальным достижением.

Правда, Леха хвалился, что три недели назад у Каламаты упал на девяносто пять, но к чему ему торопить события?

– Рит, отнеси зажим Лакису, – выбил из мыслей синий Леха, протягивая зеленую клипсу. – И скажи спасибо. Я – дышать.

Внутри защемила боязнь, точно бы этой самой клипсой прижало душу, но Марго ободрилась. Ну какое ей дело? Это не может быть тот Лакис, который пил с ней напропалую в Айя-Напе пять лет назад! Она послушно погребла ластами к команде Кипра, где на тросе собственного буйка, раскрашенного национальными цветами, висел спортсмен. Марго видела его зеленый костюм и безмятежное лицо на глубине в пять метров. Он уже начал разминаться. И первое, что она заметила, – густые черные брови, разительно выделяющиеся в размытых синих красках моря.

«Хорошо, что я в маске, – прыгнула совесть. – Он меня не узнает».

Лакис полез наверх по тросу как раз тогда, когда Марго всучила его клипсу страхующему-киприоту и успела улизнуть на невидимое расстояние. Но для нее-то обзор открылся полнейший. Она видела и воскрешала в памяти шоколадный греческий профиль устремленного к небу лица, умиротворенное выражение которого стало тогда последней картинкой спящего на берегу Лакиса. Его брови в капельках морской воды. Сильную грудь в панцире из неопрена, надувающуюся при каждом вдохе. Руку, чуть прихватившую трос.

Неужели это он? Здесь. Не в баре Айя-Напы, где, казалось позавчера, его вероятнее всего встретить. А тут, на глубинном чемпионате, на попытке сделать без ласт национальный рекорд в сто три невероятных метра.

«Глаза. Пока не увижу глаза, не поверю. Они наверняка карие, как у всех киприотов», – уговаривала себя Марго, пока Лакис, в сопровождении страхующих, переплыл на старт.

– …three, two, one, official top. One. Two.

Два синих окошка в море, распахнувшиеся аккурат перед вертикальным заныром. На попытке Лакис – неужели это тот самый Лакис, запомнившийся Марго худоватым и подвижным, словно ящерица, уподобился могучей морской черепахе. Он греб сильно и естественно, в каждом взмахе его рук и толчке ногами чувствовалась грация сродненного с водной стихией существа. Он был великолепен в этом зеленом панцире гидрокостюма, пока скрывался через сведенный прицел солнечных лучей, и его тень трепетала будто в стороне от тела. Как сознание в момент нырка. Марго затаила бы дыхание и не будучи погруженной лицом в воду. Лакис исчез. Страхующие – один из них держал пальцы на тросе, ожидая кивок на разворот – по знаку пошли навстречу ныряльщику. Первыми из глубины показались вальсирующие пузырики воздуха. Следом – капюшон и расслабленные плечи. Сперва могло показаться, что ныряльщик уснул на глубине, но он экономил силы, летя на тяге положительной плавучести. Выброс пробкой, хват за трос. Немного судороги – по сочно-лиловой коже было видно, что Лакис шел на пределе возможностей. Но он стянул клипсу, подал судьям знак кольцом из пальцев и сказал нужные слова протокола. За краем капюшона у него виднелся тег, захваченный с глубины в сто три метра. Марго захлопала, когда Лакис получил белую карточку и подтвердил национальный рекорд Кипра в дисциплине «ныряние на глубину без ласт».

И отплыла к своим. Ее роль в триумфе парня, почти незнакомого, но небезразличного, не стоила того, чтобы задерживаться рядом. Она ведь и тогда его бросила, оставила на берегу…

Далее стартовали монстры, ради которых, не только Лехи с Ленкой, Марго и поехала на Кипр. Но ей едва удалось насладиться зрелищем великолепных попыток чемпионов. Все мысли и душа были заняты вторжением Лакиса. Внутри бушевал прибой чувств и смятения.

Надо ли показаться? И что сказать? А главное – зачем? Марго как никогда ощущала себя здесь лишней и до конца нырков на автомате помогала Ленке. Когда наконец были отсняты последние попытки в воде, похожая на водоросль от усталости подруга погрузила на лодку камеру. Марго вытерла ее полотенцем и, стесняясь, спросила:

– Лен, а у тебя получился тот парень-киприот в зеленом гидрике?

Ленка паскудно размазала в улыбке серые от холода губы.

– А что? Понравился?

– Да нет, просто… – Марго не знала, как признаться.

– «Просто» упади на девяносто! Точно понравился. – Эту лису провести не удалось. Уж сколько времени они знали друг дружку! Марго кинула взгляд на лодку киприотов. Те грузили оборудование. Парень в зеленом гидрокостюме смеялся с кем-то на корме, и его голос звенел чередой теплых, воскрешенных так некстати воспоминаний. Ленка хитро заглянула Марго в глаза.

– Что?! – возмутилась та.

– Ничего, – хмыкнули ей в ответ.

Лодка причалила к берегу, и какое-то время Марго заняла тем, что помогала вытаскивать снаряжение. Пока возились, солнце вошло в зенит, накрыв Лимассол удушливым пеклом. В капюшоне парило, и Марго освободилась от него, сполоснув волосы в пресной воде. Мечта о стаканчике сока со льдом, а лучше о плотном обеде, стала доминирующей, и тут Ленка подхватила под руку.

– Пойдем, возьмем чего-нибудь попить! Я угощаю в честь Лехи!

Марго засмеялась и посеменила за подругой, не глядя, куда ее ведут. Но приблизившись, чуть не вырвалась бежать. Ленка нашла среди кучки фридайверов широкую спину в белой футболке и требовательно похлопала по плечу:

– Лакис! Эй, чемпион! С тобой хотят познакомиться!

Марго оцепенела под прицелом двух растерянных кусочков морской сини. Стакан с фрешем разбился, упав из загорелых пальцев под ноги.

Апельсиновый свет нежился на развешанных вдоль берега гидрокостюмах и лопастях ласт. Ветер хлопал тентами. Средиземка скалила свои извечные «пенные зубы».

Он возмужал. Она – постарела.

– Марина?..

5

Акамас

Солнечные зайчики ложились искрами на грани стакана, который Лакис вертел в пальцах. Марго видела, что он тоже ужасно стесняется. Они сидели вдвоем в первом попавшемся баре на побережье и говорили обо всем и ни о чем. Лакис отправил свою команду куда подальше, как поняла из болтовни на греческом Марго, и отбросил дела, чтобы уединиться с ней. Отказать ему было невозможно.

Слишком красив спустя пять лет. И слишком хорош на трезвую голову.

– Я тебя искал. – Трудное признание на чужом языке. – Я работал кальянщиком, и меня уволили после той ночи. За то, что я уехал на пляж.

– Вот как, – не нашла что сказать Марго.

– Ты… – Лакис вытерся подушечкой большого пальца. – Ты поменяла мою жизнь. Ты так говорила про фридайвинг, что я полюбил его. Я занимался. Много занимался. Я же не очень умел плавать. Я пять лет учился, чтобы однажды встретить тебя и…

– «И сказать, что я тебе безразлична»?[23]

– Нет. – Взгляд в сторону. – Другое. – Молчание. Робкий, неуверенный блеск светлых глаз. Так смотрят, когда боятся, что бросят. Опять бросят.

«Радостно. Так радостно, что даже жутко, – пело сердце Маргариты. – И что с ним делать? Любить, нельзя помиловать?»

Марго внезапно почувствовала себя раняще-беззащитной. Тщательно выстраиваемая ею тучу лет раковина от отношений треснула и разломилась под просящим взором этих чистейших синих глаз, разрази их Зевс!

– Лакис. Я…

– Не говори! Марина! Подожди. Ты хочешь уйти? – Чемпион Кипра сомкнул прохладные пальцы на запястье Марго, и та не решилась ответить лаской, но помотала волосами, показывая «нет». Она не уйдет. – Я хочу тебе сказать… – Лакис выдавливал русские слова, – я тебя приглашаю покататься сегодня. В одно место. Там волшебство, магия! Я знал, что я тебя сегодня найду. – Он постучал себя по груди. – Я вот тут знал!

– Да ты что, – Марго затеплела улыбкой и выкрала ответную у синеглазого чуда. – Ты не устал от нырков?

– Не устал. – Он залился краской. – Ты мне дашь свой телефон?

– Дам.

– Настоящий? – Чемпионские брови нахмурились.

– Набери меня сейчас. Плюс триста пятьдесят семь… [24]

Они договорились встретиться здесь же через четыре часа. Марго сгорала от любопытства, какой сюрприз приготовил ей Лакис, и решила, что настал момент выгулять привезенное из дома легкое синее платье. Белые босоножки на небольшом каблуке тоже пришлись к случаю. И, конечно же, Марго распустила волосы.

«Надеюсь, за пять лет он не стал маньяком. – Она подвела глаза водостойким лайном. – Хотя, по идее, фридайвинг должен делать людей лучше».

Лакис приехал на зеленом внедорожнике а-ля сафари с открытым верхом. На крыле машины красовалась эмблема заповедника Акамас. Марго подала ему руку и позволила усадить себя на переднее сиденье. Лакис повел машину прочь из города.

– Когда меня уволили, я долго не мог найти работу. Ты изменила меня! – делился он, пока Марго зачарованно смотрела, как красиво ветер шевелит его по-гречески курчавые волосы. – Но дедушка подал мне идею. И я стал работать в заповеднике! Это удобно – после работы можно тренироваться!

– Хороший у тебя дедушка!

– Да! Он много общался с русскими!

– От него ты знаешь язык?

– Да! – Лакис упоенно сверкал белыми зубами. – И от мамы. Она русская, из Анапы.

С ним было хорошо и просто. Так хорошо, что счастье лизало порог дома Маргариты морскими волнами. Путь до Акамаса оказался неблизким, но Марго не скучала, болтая с Лакисом ни о чем и обо всем.

– Я думал, ты чемпионка!

– Ты разочарован?

– Нет!

Заповедный полуостров приветствовал их темнотой и мягким песком под ногами. Лакис взял Марго за руку и повел ее к пляжу, вдоль линии которого были тут и там установлены небольшие сетчатые колпаки.

– Это волшебное место, моя работа. Никому сюда нельзя, но тебе можно, ты со мной.

– И в чем волшебство?

– Идем. Ты увидишь. – Лакис включил фонарик и ступал по песку очень тихо. Вдруг среди серости ночного пляжа Марго различила крупную ползущую из прибоя тень. И сразу узнала силуэт грациозной морской рептилии.

Черепаха! Да какая огромная!

Захотелось вскрикнуть от восторга, и Марго зажала себе рот ладонью. Лакис ласково отвел ее волосы за ушко.

– Они приходят сюда, чтобы дать жизнь. Они редкие, и мы охраняем их яйца. – Лакис указал на расставленные по пляжу клети над кладками. Черепаха тяжело загребала песок, таща за собой широкую борозду. Непривычная к суше, она тем не менее шла на сушу для свершения таинства размножения. Ее мудрые и грустные узкие глаза сочились слезами.

– Это чудо, – шепнула Марго.

– Я обещал. – Лакис опустился с нею на еще теплый песок. – И это не все.

Он погладил Марго по запястью. Замер на миг, решаясь. Та ждала и смотрела на Лакиса неотрывно. Он казался ей волшебником. Какую еще диковинку он вытащит из рукава? Но Лакис извлек из кармана куртки маленький футляр для драгоценностей.

– Это мой талисман на удачу. Семейная реликвия. Мне ее подарил на восемнадцатилетие дедушка.

Лакис открыл футляр, и у Марго пропал дар речи. На темном бархате красовалась жемчужина. Сердце застучало сильно-сильно, когда Марго поняла, что она не белая, а лиловая. Не узнать ее было невозможно.

– От-ткуда?..

– Мой дедушка Космас, он тоже работает тут в заповеднике, рассказывал, что эту жемчужину они подняли с его наставником и другом Степаном Агаповым из России. И что в раковине их было две. Но где вторая – я не знаю, а мой дед, когда передавал ее мне, сказал: «Лакис, найди свою Маргариту» [25]. Как и мой дедушка, я верю в родство душ. И пусть тебя зовут не Маргарита, но ты сделала меня лучше. Ты наставила меня на верный путь всего одной ночью. Я полюбил твою жизнь. И я решил – я отдам эту жемчужину только тебе. Если найду. И я нашел! Твои зеленые глаза незабываемые. Марина, прими эту жемчужину, как знак моей благодарности и любви. И предложение встречаться.

Марго слушала его, и слезы текли по ее прижатым ко рту ладоням, орошая пески Акамаса. То, что он говорил ей, казалось невероятным, нереальным, чудесным. Вторая жемчужина дрожала в крепкой руке, пока надежда заново рождалась в сердце Марго из морской пены. Лакис увидел ее смятение и осекся. Марго взяла его за протянутую с жемчужиной руку и закрыла футляр. В освещенных тусклым светом фонарика синих глазах блеснул испуг.

– Ты не хочешь принять подарок?

– Лакис, – Марго, заплакав, как девочка, обняла его за шею и успокоила чувственным поцелуем в губы. – Ты не представляешь, сколькое мне нужно тебе рассказать.

За спиной грохотал прибой, и в его рокоте Маргарите чудился дедушкин голос. Он смеялся от радости.

Миника Рюн

Объятия тьмы

К ней

Лишь только месяц золотой

Из-за горы тихонько встанет

И на тебя украдкой взглянет, —

К тебе я стану прилетать;

Гостить я буду до денницы

И на шелковые ресницы

Сны золотые навевать…

М. Лермонтов

Я искал тебя.

Ты упорхнула от меня столь внезапно, не предупредив и не попрощавшись. Беспечно смеясь, ты обещала мне скорую встречу, которой не суждено было состояться. В тот день мне не следовало отпускать тебя, мой лживый ангел. Я проклинаю момент, когда поддался твоим заверениям в том, что впредь тебе ничего не грозит и что опасность давно миновала.

Ты говорила, что любишь меня, но твоя любовь к Нему оказалась сильнее. И Он забрал тебя, не считаясь с моими чувствами. Ему безразличны чувства павших.

Преисподняя не приняла тебя, ведь твои грехи незначительны и смешны в глазах стражей Ада; Он не допустил тебя к ангелам, ведь ты грешна и будешь искупать свои грехи бесчисленными перерождениями, пока твоя душа не станет чистым полотном, отвергающим малейшую скверну. И все же…

Я тебя не отдам.

Ни Рай, ни Ад не в силах разлучить нас и забрать тебя у меня. Я обещаю, что настанет день, когда мы снова будем вместе. Верь мне, ждать осталось недолго, ведь мое терпение не безгранично. Это твое последнее воплощение. Знай, что на этот раз я не позволю тебе ускользнуть из моих рук. Твоя душа навеки останется со мной.

Я ждал тебя. И век показался мне вечностью.

Слышатся легкие шаги, и я оборачиваюсь. Ты спускаешься по лестнице, соединяющей Явь и Сон. Белое платье обворожительно струится по стройной фигуре, подчеркивая столь желанные изгибы твоего тела. Распущенные волосы мягкими волнами ниспадают на плечи и спину, дополняя твой нежный образ. Я вновь ощущаю, как знакомый трепет врывается в мою изможденную душу.

С каждым шагом, с каждой ступенью ты ощущаешь, как Сознание затуманивается, уступая место Бессознательному. Поверь, твое подсознание знает больше, чем ты можешь вообразить, и лишь через него я вновь могу встретиться с тобой. О, сколько раз я пытался пробудить твои сокрытые воспоминания! Но тщетно, ведь ты не знаешь, что сон – это грань реальности.

Осталась последняя ступень, и ты окажешься во власти сновидения. Все, что нас окружает – создано твоими грезами. Роскошный бальный зал ярко освещен светом многочисленных свечей, изысканная позолоченная лепнина украшает светло-бежевые стены; с потолка на нас бесстрастно взирают боги Олимпа. Они так же грешны, как и мы с тобой, им не чуждо желание, не страшна любовь и не противна похоть. Обернись, и ты увидишь, что лестница исчезла. Пути назад нет. Теперь ты в моей власти.

Я так скучал…

Нерешительно ты подходишь ко мне, облаченному в темный плащ, и устремляешь свой взор на мое лицо, скрытое капюшоном. Хмуришься оттого, что не можешь разглядеть его, и я улыбаюсь, застигнутый врасплох твоей наивностью.

– Кто вы? – спрашиваешь ты, и в твоих глазах я нахожу столь знакомые мне искры любопытства. Я не могу сказать ни слова из-за внутренней дрожи, охватившей меня. В этот раз все совсем по-другому. Это не просто сон – это глубины твоего подсознания, осознанное видение, в котором ты способна мыслить и контролировать себя. Волнение захлестывает меня с головой при мысли о том, что я наконец-то сумел найти дорогу к твоим воспоминаниям о нашем прошлом и той далекой для тебя жизни. К бесценным воспоминаниям, заточенным в недрах твоей души.

Не дождавшись ответа, ты откидываешь капюшон с моей головы. Заинтересованный взгляд скользит по моему лицу, и я жду, что ты предпримешь теперь.

– Я знаю вас, – произносишь ты, невинно улыбаясь, и мое сердце замирает от надежды. Могла ли ты вернуть свои воспоминания? Возможно ли, что бесконечный кошмар отчаянных попыток вернуть тебя закончится здесь и сейчас?

– Вы часто снились мне прежде, – дополняешь ты, и мое сердце пронзают тысячи игл, стремящихся убить ложную надежду, сокрытую в его глубине. Ты не помнишь, кем я был для тебя когда-то, но все же я достиг определенной цели: мне удалось проникнуть в твое сердце. Чарующие сны, что я неустанно нашептывал тебе ночами, оставили след в твоих мыслях.

– Вы верите мне? – спрашиваю я и протягиваю руку. Ты произносишь тихое «Верю», охотно принимая мою ладонь, и я галантно целую тыльную сторону твоей тоненькой ручки, заставляя тебя смущенно улыбнуться. Легким движением руки я сбрасываю с себя темный плащ и бегло оглядываю свою одежду, созданную твоим воображением. Ты облачила меня в ослепительно-белый костюм, наивно полагая, что мне подойдет столь непорочный цвет. Но это не так, он противоположен моей сущности. Однако сейчас я лишь гость в твоем видении и, в виде исключения, приму твой искренний дар.

– Позволите пригласить вас на танец? – интересуюсь я, не выпуская твоей руки из своей ладони. Ты всегда любила танцевать и сейчас с удовольствием принимаешь мое приглашение. По щелчку моих пальцев большинство свечей гаснет, оставляя зал в приятном полумраке. Слышится вальс, исполняемый невидимым оркестром. Скажи, ты помнишь его?

– Мне кажется, будто я знала эту мелодию раньше, – говоришь ты. – Возможно, вы подскажете мне, где я могла ее слышать?

– Эта мелодия – вальс из оперы «Фауст» Шарля Гуно, – отвечаю я, и на твоем лице отражается забавное выражение задумчивости. Помнится, в прошлом тебя привела в восторг эта чарующая музыка. В тот день юный господин вместе с леди Элизабет наслаждались оперой, а я, по обыкновению, стоял позади господ и изучал зрительный зал. Мне было интересно, как люди отнесутся к столь любопытному для меня сюжету, проявятся ли их пороки, старательно скрытые под маской добродетельности и глубокой набожности. Признаюсь, я не без удовольствия отметил напряжение милорда, невольно угадывавшего в Фаусте самого себя. Осматривая балконы напротив, я заметил тебя. Твой взгляд был полностью околдован игрой актеров, а тонкие пальцы невесомо отбивали ритм звучащей мелодии. Ах, я действительно скучаю по тем временам, наполненным жизнью и интригующими событиями.

Мы плавно кружимся в пустом зале, целиком отдавшись на волю чувств. Ты прикрываешь глаза и доверчиво следуешь за мной. Вспомнишь ли ты день нашей встречи и вальс, что соединил нас когда-то? Мне не забыть тот вызов, промелькнувший на мгновение в твоем решительном взоре. Признайся, я тоже заинтересовал тебя в тот миг.

Белое платье разрывает тьму и вырывает меня из воспоминаний. Я встречаюсь с твоим опечаленным взглядом, и мое сердце сжимается от необъяснимой тревоги.

– Если бы вы существовали на самом деле, я бы любила вас, – едва уловимо произносишь ты и опускаешь голову, прячась от моего взора. О, как ты жестока! Если бы ты знала, сколько усилий я приложил для того, чтобы найти тебя в этом бесцветном мире, сколько терпения проявил, чтобы ненароком не изранить твою переродившуюся душу своей настойчивостью. Постепенно, шаг за шагом я проникал в твои мысли через сны, ядовитым плющом оплетал твое сердце, чтобы однажды воссоединиться с тобой, моя жестокая леди.

Я чувствую, как свет струится по твоим венам, и это повергает меня в ярость. Когда они успели добраться до моей святыни? Кто позволил им искажать твою природу, которую я так бережно хранил и пробуждал? Семя тьмы прорастало в твоей душе, и я лелеял миг, когда распустится его прекрасный бутон. Но все напрасно: они вырвали с корнем мой драгоценный побег и заставили тебя забыть обо всем, что мы пережили вместе. Однако им неизвестно, как плодородна твоя почва и сколь быстро я восстановлю здесь свое господство.

Ты не веришь в мое существование, и это сильно усложняет мне задачу. Прими ты меня, и я обрел бы материю. Бесплотному духу не дотронуться до тебя, как бы горячо он этого ни желал. Но сейчас, когда луна освещает ночное небо, а мириады звезд помогают крылатому Гипносу насылать сладостные сновидения на спящих, твой разум в моей власти.

Плененная танцем, ты не замечаешь, что мой костюм окрасился в черный. Я прижимаю тебя плотнее, и оркестр сменяет «Фауста» на неведомый тебе дьявольский вальс. Неудовольствие в твоих глазах лишь сильнее веселит меня, заставляя кружиться все быстрее и быстрее. О, моя напуганная леди, страх, окутавший тебя, – ничто по сравнению с бурей, бушующей в моей груди. Танцуй! Тебе не вырваться из моих объятий. В безумной пляске я изменяю окружающий нас пейзаж: Париж, Венеция, Рим, Флоренция, Прага, Севилья…

– Хватит! – Ты отталкиваешь меня, и я отступаю на пару шагов, изумленный твоим протестом. Иллюзия исчезает, и мы снова оказываемся в бальном зале. Не справившись с нахлынувшей на меня злобой, я устремляю на тебя гневный взгляд и сталкиваюсь с твоим упрямством. Не нравится? Я усмехаюсь – вот оно! Теперь я наконец-то узнаю тебя.

Поддавшись порыву, я делаю несколько шагов навстречу, хватаю тебя за запястье и притягиваю к себе. Ты настороженно всматриваешься в мое лицо, пытаясь предугадать мои дальнейшие действия. Я не хочу играть в эту игру, я слишком долго ждал и не стану сдерживаться и отступать. Жадно впиваюсь в твои губы, и ты, вопреки моим ожиданиям, отвечаешь мне с не меньшей страстью. Чувствуешь эту жажду? Не бойся своих желаний, потакай им, и тогда удовольствие будет вечным.

– Представь, что я существую, – шепчу, целуя твою шею. – Открой для меня свое сердце и впусти в мысли. Верь, что однажды я ворвусь в твою реальность, она обязательно примет меня в тот самый миг, когда ты поверишь в меня всей душой. Отбрось сомнения, они – оковы, удерживающие мой дух взаперти тонкого мира. – Ты молчишь, но по тому, как бешено колотится твое сердце, а вздохи мучительно тяжелы, я понимаю, что мои чувства достигли тебя. Я подхватываю тебя на руки и несу к небольшому дивану, стоящему поблизости, бережно опускаю на него, становясь перед тобой на колени, и взволнованно беру твои руки в свои, покрывая их легкими поцелуями. Краем глаза я замечаю, как подол твоего платья постепенно окрашивается в черный цвет.

– Ты веришь в меня? – с мольбой в голосе шепчу я, сжимаю твои ладони и прижимаю их к своим губам – они так приятно холодят мою разгоряченную кожу… Вместо ответа ты вырываешь свою дрожащую руку и нежно прикасаешься к моей щеке. С досадой я замечаю, как сомнение ядовитой змеей скользит в твоих глазах. Твое упрямство невыносимо.

Я осматриваюсь в поисках единственного оставшегося способа пробудить тебя и замечаю в глубине комнаты небольшой проход.

– Идем, – я вскакиваю на ноги и тяну тебя за собой. Ты не поспеваешь за моими быстрыми шагами и просишь меня не спешить. Прости, я не в силах замедлить свой шаг. Потерпи еще немного. Мы входим в бесконечный коридор, окрашенный в бежевые и алые оттенки.

– Видишь эти многочисленные двери? – спрашиваю я, замечая твое недоумение. – За ними – осколки твоих воспоминаний.

Мы зашли уже так далеко, но я не чувствую ничего, связанного с собой. Я останавливаюсь и оглядываюсь. Все это бессмысленно, ведь это место – твоя память, и только ты можешь разобраться, куда идти. Пока я думаю, как мне быть, ты нерешительно касаешься моей руки.

– Зачем вы привели меня сюда? – совсем тихо произносишь ты, и я вижу, как по твоей щеке скатывается слеза. – Как больно… – и я немедленно отпускаю твою ладонь, думая, что слишком сильно сжал ее, причинив тебе боль, но ты испуганно хватаешься за мою руку и прижимаешь ее к себе.

– Нет, – ты мотаешь головой и подходишь ближе. – Не отпускайте меня. Прошу вас. Когда вы рядом, я чувствую, как счастье наполняет мое сердце. Но здесь… Все в этом месте шепчет мне о том, что я потеряла нечто важное. Невыразимая тоска снедает мою душу…

Я мягко стираю поцелуем слезу, задержавшуюся на твоих ресницах, и нежно обнимаю за плечи. Как счастлив оказался бы я, говори ты сейчас обо мне. Если бы то, чего так рьяно желает твоя душа, было связано со мной… Безумная мысль проносится в моей голове, и я решаю рискнуть.

– Скажи, куда стремится твое сердце? – ласково произношу я, и ты уверенно берешь меня за руку и подводишь к двери из красного дерева, ничем не отличающейся от других в этом длинном коридоре. За ней то, что тревожит твою душу, и я испытываю двойственное чувство – быть может, там совсем не то, чего я так жду?

Ты открываешь дверь, и нас окутывает тьма. Плотный туман заполняет пространство, и перед нашими взорами возникают неясные силуэты. С каждой секундой пленка жизни становится все четче, и я начинаю узнавать фрагмент из нашего прошлого. Помнится, именно тогда ты узнала мою сущность.

– Демон? – в ужасе шепчешь ты, отшатываясь прочь от меня и видения. В одно мгновение я прижимаю тебя спиной к своей груди, заставляя смотреть вперед. Пытаешься вырваться, но я крепко держу тебя. Это совсем не то, что я хотел показать тебе сейчас. Но мне не приходится выбирать, поэтому… Смотри. Не отворачивайся. Смотри! Я знаю, с чем связан твой страх: тебя пугают мнимые муки Ада, уготованные за любовь к такому, как я? Это наглая ложь. Я дарую тебе спасение и блаженство, которое не сможет даровать тебе даже Рай.

– Смотри, – прошу я, и ты повинуешься. Наверное, ты думаешь, что играть с таким, как я, опасно? Не бойся, я не причиню тебе вреда. Смотри, и ты убедишься в этом. Ты видишь, как доверяла мне прежде? Чувствуешь, что я не лгу? Смотри: мы любили друг друга, и в этой любви не было ничего опасного и постыдного. Я мягко целую тебя в висок и вдыхаю знакомый манящий аромат. Вспомни меня. И я подарю тебе весь мир. Верь мне, это не пустые обещания, что беспечно даруют смертные, ведь я способен на это.

– Это ты… – произносишь дрожащим голосом, и обжигающие слезы разбиваются о мои руки. Я замираю, осознав, что воспоминания вернулись к тебе. Крепко обнимаю тебя и хочу о многом сказать, но ты теряешь сознание и исчезаешь из моих рук, растворяясь во тьме. Я горько усмехаюсь. Это нечестно. Ты сбежала от меня, отдав предпочтение волшебным грезам. Я оглядываюсь в кромешной тьме. Сейчас, когда ты погрузилась в неконтролируемые сладкие сны, мне незачем здесь оставаться. Спи, любовь моя, сейчас я не стану тебя тревожить.

Я возвращаюсь в материальный мир бесплотным духом. Окидываю тебя взглядом, прежде чем вернуться в свое измерение, и невесомо касаюсь твоей руки. Ты вздрагиваешь и отдергиваешь руку, шумно вздыхая.

– Неужели? – не верю я. Твоя реальность стала ко мне благосклонней, а значит, твоя душа приняла меня. Не знаю, вспомнишь ли ты наутро о нашей встрече и как отнесешься к ворвавшимся в твой разум воспоминаниям, одно я знаю точно: ждать осталось недолго, вскоре ты вернешься ко мне. Я нежно целую твои губы, легкими поцелуями покрываю твое плечо и руку. До встречи, милая леди. Впереди у нас целая вечность. И помни…

Я не отдам тебя никому.

К нему

Тоской и трепетом полна,

Тамара часто у окна

Сидит в раздумье одиноком

И смотрит вдаль прилежным оком,

И целый день, вздыхая, ждет…

Ей кто-то шепчет: он придет!

М. Лермонтов

«Поверь».

Знакомый голос обжигает душу. Кто же ты, опьяняющий морок? Я помню тебя. Я знаю тебя. Но…

Разве ты существуешь?

Обрывки причудливого сна заполняют разум. Возникший образ кажется родным, осколки воспоминаний – подлинными. Сладкое блаженство растекается по венам с кровью. Радость от встречи пробуждает улыбку, а мысли вновь и вновь обращаются к чарующему сновидению. Кто этот незваный гость, настойчиво врывающийся в сны?

«Демон! – с ядовитой усмешкой напоминает сознание. – Ты видела своими глазами, не так ли? Хочется поверить в сказку? Но маски сброшены. Так погрузись же во тьму, если ты так этого желаешь!»

Солнечный свет ласково проводит по моему лицу теплыми ладонями, но мое сердце замирает, и улыбка бесследно исчезает. Странное видение! Я уже почти поверила в его истинность, но дневной свет окончательно стирает сомнения. «Такого не бывает, – мягко твердит он. – Ночной мрак порождает опасные иллюзии. Раз поддавшись их обманчивым заверениям – пропадешь. Так стой же на твердой земле и не стремись окунуться в безумие». Словно вторя ему, безмятежную тишину нарушает звон будильника, и его назойливый глас вырывает из рассуждений, возвращая в реальность.

Безумие.

Но что насчет воспоминаний? И они – ложь? Порождение иллюзий? Казалось, я была там. Но в остальном… Я ничего не помню. Обрывки, осколки… Боль пронзает голову, когда я пытаюсь вспомнить хоть что-нибудь из той жизни. Та жизнь. Была ли она? Иллюзия, мечта – не более. Чашка горячего кофе – вот реальность. Дотронешься – обожжет, попробуешь – почувствуешь вкус. Серая масса прохожих – реальность. Чуть отвлечешься – кто-то заденет плечом, приостановишься – толкнет локтем. Все это осязаемо, не эфемерно.

Безумие!

Глупый сон не выходит из головы, и вместо того, чтобы записывать лекцию, я рисую Его образ по памяти. Моя рука не способна передать его черты… В мыслях всплывает странное видение. Давно забытое воспоминание о том, как однажды я так же рисовала его портрет. Но этого не могло быть! Никогда прежде я не рисовала этот образ из сновидений. Дежавю? Не похоже… Чувства схожи, но все не так. Солнечный свет из окна падает на мольберт, пахнет цветами, и по душе разливается мягкое тепло. Совсем не то, что сейчас. Душная аудитория, большое скопление людей, тусклый свет немногочисленных ламп не имеют ничего схожего с моим окружением в воспоминании.

«Знакомый?» – шутливо интересуется подруга.

Знакомый. «Знакомый незнакомец», – насмешливо думаю я. Когда же ты оставишь меня, безумное наваждение?

Действительно ли я хочу этого? Нет. Совсем не хочу. Я отчаянно желаю, чтобы все это оказалось правдой.

«И ты Его не боишься?» – удивляется внутренний голос.

Боюсь ли я его? Нет. Я хочу узнать Его и вместе с тем узнать Себя. Могу ли я хоть раз окунуться в безумие? Уступить иррациональному и поверить в невозможное? Никто, кроме меня самой, не станет мне судьей. И если есть во всем этом хотя бы крупица правды, мое безрассудство, этот неосторожный шаг, приведет меня к желанной Истине.

«Воспоминания о прошлых жизнях» – я формулирую запрос в поисковой строке, как только оказываюсь дома. Интернет предлагает множество вариантов: личные воспоминания, объяснения ученых, практики медитации и регрессии в прошлые жизни… Последнее привлекает мое внимание, и я вспоминаю, как оказалась в том сне.

Мне не спалось, и время уже давно перевалило за полночь. Волнение нарастало: ранний подъем в университет, важное выступление на семинаре, от которого будет зависеть оценка за семестр – все это только сильнее будоражило сознание и не давало заснуть. «Попробовать медитацию?» – отчаявшись, подумала я и отыскала в Сети упражнения. Так я незаметно для себя самой оказалась в просторном зале с изящной лестницей.

«Коридор прошлых жизней», – любезно подсказывает интернет. Я пробегаюсь глазами по тексту статьи и не могу поверить в происходящее: лестница, бесконечный коридор и двери… Совсем как в моем сне. Случайно я вызвала осознанное сновидение, открывшее путь к подсознанию. Я чувствую, как на моих губах заиграла улыбка, а сладостное предвкушение наполнило душу. Теперь мне известен способ вернуться.

Ты ждешь меня?

Мне с трудом удается дождаться ночи. И теперь, когда все дела и заботы прошедшего дня остались позади, я могу позволить себе погрузиться в сон. Устроившись удобнее, я делаю глубокий вдох и представляю, как мое тело окутывает серебристое сияние. Чудится, будто душа на доли секунды взмывает над телом, а после погружается в глубины разума. Тьма окружает меня, но, протянув руку, я дотрагиваюсь до холодной стали дверной ручки. Дверь приоткрывается, и я захожу в узкое помещение, похожее на кабинет. Одинокий настенный светильник едва освещает комнату, погружая ее в уютный полумрак. Множество книг ютится в каждом уголке этого маленького кабинета, на стенах висят старинные карты и картины, похожие на полотна Уотерхауса. Обстановка поистине чарующая, однако ничто здесь не может задержать мое внимание и отвлечь от цели. Впереди – дверь с золотистым растительным орнаментом. Я подхожу к ней и замираю, не решаясь ее открыть. Оправдаются ли мои надежды или впереди лишь яркие и бесформенные сны? Дверь отворяется от одного лишь прикосновения, и я прохожу внутрь. Приятный трепет отхватывает мою душу, и ритм взволнованного сердца учащается. Я стою на верхней площадке мраморной лестницы с ажурными перилами, а подо мной – знакомый мне бальный зал.

Десять… девять…

Каждая пройденная ступень растворяется позади меня. Я ищу взглядом знакомую черную фигуру. Его нигде нет. С каждой пройденной ступенью радость меркнет и страх сильнее сдавливает грудь. Я замечаю, как черные стебли узора-вьюнка ползут все выше по некогда бежевому подолу платья. Последняя ступень. Легкий звук каблучков эхом проносится по залу, и наступает мучительная тишина.

Я в самом деле ожидала его увидеть?

Кроме меня, здесь никого больше нет. Горькое чувство обиды растекается по венам, и черный вьюнок ревниво обвивает шею. Какая глупость! Как безрассудно я поверила в этот вздор.

Лестница исчезла, и грань между реальностью и сном стерлась. Я поднимаю руку, чтобы убедиться в том, что могу управлять собой. Мысли тоже подчинены мне, но я не решаюсь произнести и слова в этом просторном пустом зале, чтобы услышать свой голос. Я поднимаю глаза и вижу перед собой зеркало. Я узнаю свои черты, но в целом мой облик мне непривычен. Должно быть, так выглядит моя душа?

Мой взгляд цепляется за арку, отраженную в зеркале. За ней – коридор с множеством дверей-воспоминаний, в который он привел меня тогда. И пусть сейчас я не встретилась с ним, у меня есть возможность узнать себя. Я подхватываю подол платья и бегу в сторону коридора, не заботясь о том, как это может выглядеть со стороны.

В этот раз все иначе. Передо мной разветвления, несколько непохожих друг на друга путей: здесь и стены из белого камня с дверными проемами, декорированными античными рельефами; стены из глиняных кирпичей с прямоугольными арками, украшенными египетскими иероглифами; стены из темного дерева с мощными дубовыми дверями с вырезанными на них кельтскими символами… Каждое ответвление – одна прожитая жизнь. Наконец я нахожу коридор с дверями из красного дерева. Его бежево-алые стены даруют мне приятное чувство умиротворения, смешанного со светлой грустью и тоской по утраченному.

Первая дверь – первое осознанное воспоминание. Я чувствую тепло и нежность родных, вижу их приветливые лица и слышу их приятные голоса. Мою душу окутывает счастье до той поры, пока воспоминание не заканчивается. Право, лучше оставаться в неведении, чем понимать, что мне уже не встретиться с теми, кто заполнял собой мое сердце. Я закрываю лицо ладонями, пытаясь унять щемящее чувство в груди.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мне удается справиться с нахлынувшими чувствами и решиться открыть следующую дверь. Воспоминание за воспоминанием возвращаются ко мне, я вновь переживаю детство и юность. Прекрасный и суровый север Англии, как мил и дорог ты моему сердцу! Ты подарил мне осознание свободы, ты научил меня стойкости и непокорству. Каждое, даже самое мрачное воспоминание той поры приятно волнует мою душу. Бесчисленный поток образов переполняет мой разум, и я, устав, теряю над собой контроль, погружаясь в бархатистую тьму.

Мягкий свет пробуждает меня, и я вновь возвращаюсь в свою действительность. Я помню все, что мне удалось увидеть в моем волнующем путешествии по прошлому. Странное, непередаваемое чувство наполняет все мое существо: мои прежняя и настоящая личности становятся единым целым.

Осталась часть нетронутых воспоминаний, и я стремлюсь заполнить пустоту, ночами возвращаясь в пустынный бальный зал. Мой спутник, ради которого я решилась стереть грань реальности и сна, больше не являлся мне, он предпочел остаться в моей памяти пленительным видением. Я не встретила его и в своих воспоминаниях. Так был ли он на самом деле?

Теперь передо мной совсем немного дверей, и впереди мне уже видится конец коридора. В последнем обретенном воспоминании мне двадцать лет. Так сколько же еще мне довелось прожить? Год? Быть может, два? «Как жаль, мне нравилась эта жизнь», – подумала я, открывая следующую дверь.

Ярким потоком, изменившим все привычное в моем существовании, ты врываешься в мою жизнь. Новые, непонятные эмоции и чувства зарождаются в моей душе. Ты искажаешь их по своему усмотрению. Чистое и безмятежное чувство «Любовь», которое я так боготворила прежде, тотчас переплетается с «Гневом», «Желанием», «Обидой», «Восхищением» и «Страхом». Ты открываешь новые грани всего, что казалось мне истинным и постоянным. И даже сама моя сущность, то единственное, что подчиняется лишь мне одной, покорно изменяется в твоих ладонях. Всего одной фразой ты переворачиваешь мой мир.

«В тебе сливаются воедино кровь человека и демона. Ты – дочь Тьмы, и ты подобна мне».

Осколки разбитой веры падают к моим ногам. Старые, давно позабытые чувства страха и отчаяния жестокой, яростной волной обрушиваются на меня и вновь разрушают все вокруг. Смогла ли я тогда смириться с этим? Чем обернулось это знание для той, кто искренне верил в Бога и возносил ему молитвы?

Мне с трудом удается отделиться от мыслей своей прежней жизни и отыскать свое настоящее в буре эмоций прошлого. «Все поменялось с тех пор», – твержу я себе. Сейчас моя кровь не имеет ни капли демонической. Но как же вышло, что я до сих пор блуждаю по миру смертных? Ты рассказал мне про выбор: две природы, а стало быть, два пути. Кто я – дочь Света или Тьмы? На чей алтарь я возложу свою бессмертную душу? Сейчас, переживая вновь эти мрачные чувства, я убеждаюсь в том, что не смогла бы избрать путь Тьмы.

И все же последующие воспоминания твердят об обратном. Я примирилась со своей природой и не смогла отвергнуть свои чувства к тебе. Слишком яркой казалась мечта, обещавшая мне приют в твоих объятиях, слишком манящей чудилась свобода от тесных рамок человеческого существования. Густая пелена окутала мой взор, а сладкая дрема затуманила разум. Необъяснимая привязанность влекла меня к тебе. Я тотчас бы последовала за тобой и в Бездну. И лишь роковая случайность смогла отрезвить меня, заставив испить своей собственной крови.

Моя последняя страница этой жизни заканчивается беззаботным прощанием с тобой. Я обещала, что вскоре мы встретимся вновь, и думала, что смогу вернуться, не подозревая о том, что Смерть уже стоит за моим плечом. Ее костлявые руки незаметно подталкивали меня к пропасти. Юная, наивная и полная надежд жизнь прервалась в одно незримое мгновение.

Я так хотела жить… Тяжелое чувство сжимает мое сердце. Какой была бы та жизнь, если бы судьба была чуть более милостива ко мне?

На пустой стене передо мной возникает широкая белая дверь. Я хочу открыть ее, но она не поддается. Что скрыто за ней? Слева от меня появляется серый коридор с такими же серыми дверями. Из любопытства я ступаю по открывшемуся мне пути и отворяю ближайшую ко мне дверь.

Новая жизнь, новые лица и новый дом. Забытые переживания более не тревожат мой детский разум, но и блаженное неведение не приносит мне покоя. Жестокие лишения, беспросветная бедность, страшный голод, пробирающий холод, гниль и зловоние вокруг – вот что занимает все мои мысли. Но все это длится недолго: у этой жизни не было счастливого конца, у нее не было будущего.

Я возвращаюсь в коридор и впереди вижу новые двери, там меня ждут другие прожитые жизни. Еще одна ночь уходит на исследование моего прошлого, и я решаю вернуться к белой запертой двери. В этот раз она с легкостью поддается мне, и я захожу внутрь…

Теперь, обретя свои воспоминания, я решаю вернуться в бальный зал. Двери, что тянутся из глубины веков, остались нетронуты. Возможно, когда-нибудь я вернусь сюда, чтобы узнать свое начало. Зал, с которого началось мое прекрасное путешествие, манит к себе томительной тоской. Я хочу еще раз окинуть взором его величественные стены и заглянуть в глаза античным божествам – немым свидетелям моих наивных грез.

Я выхожу из коридора и замираю, замечая высокую темную фигуру. Невыносимо громкий стук собственного сердца болезненно давит на голову. Я непроизвольно тянусь к подолу своего золотистого платья, чтобы подхватить его и как можно скорее преодолеть расстояние между нами, но вовремя останавливаюсь. Сейчас я хочу быть безупречной в твоих глазах.

– Здравствуй, – в волнении произношу я, оказываясь рядом с тобой. Мы так давно не виделись. Глаза невыносимо жгут слезы, но я не позволяю им раскрыть мои чувства. Неловкость, вызванная долгой разлукой и тем, что произошло между нами в то время, когда я не помнила тебя, сдерживает мое желание прикоснуться к тебе.

– Вы соизволили вернуться, моя лживая леди? – спрашиваешь ты, обворожительно улыбнувшись, и легкий укор в твоем обращении ко мне острой тонкой иглой пронзает мое сердце.

– Я уже давно жду тебя здесь, – отвечаю я, словно бы желая оправдаться. Я знаю, что мое ожидание лишь песчинка по отношению к тому времени, что ты потратил, дожидаясь меня.

– Кажется, вы неплохо проводили здесь время и без меня, – усмехаясь, ты оглядываешь зал. Твои замечания справедливы, но чувство стыда, которое ты пытаешься во мне вызвать, оказывает обратное действие, и оковы смущения, сдерживавшие меня ранее, спадают.

– Ты злишься! – раздосадованно укоряю я тебя и чувствую, как обида подхватывает и меня тоже. Разве таким должно было стать наше воссоединение?

– Неужели? – мягко спрашиваешь ты и протягиваешь мне ладонь. По залу растекается легкая мелодия. Прежде чем подать в ответ руку, я кладу свою ладонь на твою грудь, и в петлице черного фрака появляется золотая бутоньерка. Я принимаю твое предложение. Мы кружимся в вальсе, не смея взглянуть друг на друга.

– Я искал тебя, – негромко произносишь ты, нарушая напряженную тишину между нами. Я опускаю голову и на мгновение закрываю глаза, сильнее сжимая твою руку. Ты останавливаешься, и я смущенно прячу лицо на твоей груди.

– Спустя двадцать лет я узнал, что ты переродилась вновь, но твое изможденное детское тельце не выдержало суровых испытаний бедности, – невесело усмехнувшись, продолжил ты. – Затем ты ухитрилась переродиться мужчиной и погибнуть на войне, едва я успел найти тебя. Но дальше – хуже. Когда я вновь отыскал тебя, ты сбежала в монастырь!

Твой легкий тон заставляет меня улыбнуться. Благодаря тебе моя прошлая жизнь была действительно забавной, впрочем, тогда я так, конечно же, не считала.

– Ты напугал меня! Разве можно быть таким настойчивым? – смеясь, отвечаю я и задумываюсь о прошлом. – Плохая из меня тогда вышла монахиня, – с легкой грустью замечаю я.

– Просто ужасная, – соглашается демон. – Глупо с твоей стороны было надеяться, что ты сможешь спрятаться от меня в стенах монастыря. Но кто же просил тебя ухаживать за больными туберкулезом? Я снова потерял тебя, и мне пришлось начинать поиски заново.

– И вот мы снова встретились, – глядя в твои алые глаза, говорю я. – Теперь навсегда. Обещаю.

Есть то, о чем я должна рассказать тебе. Ценное воспоминание за белоснежной дверью дает мне уверенность в том, что череда перерождений закончена.

– Я и подумать не могла, что ты так серьезен, – говорю я, думая о том, через что ты прошел ради встречи со мной.

– Какие глупости, – самодовольно ухмыляешься ты. – Я искал тебя, чтобы забрать долг.

Ты замечаешь на моем лице удивление, и твоя улыбка становится еще самодовольнее:

– Что удивляет вас, моя леди? Вы задолжали мне поцелуй.

– Вот оно что! – наигранно сержусь я. – Тогда я возвращаю вам свой долг, – целую в щеку и отстраняюсь. – Теперь долг выплачен, и вы наконец свободны.

Я мысленно радуюсь, видя твое замешательство, но внешне остаюсь невозмутимой. Ты хмуришься, раздумывая над ответом, и пытаешься уличить меня в притворстве, но вскоре, кажется, сдаешься.

– Это несерьезно, – говоришь ты, усмехнувшись. – Этим вы не оплатили даже четверть своего долга.

Твоя попытка вновь овладеть ситуацией приводит к успеху. Я не могу всерьез сердиться на твои игры, а потому, весело улыбнувшись, беру твои руки в свои.

– А так? – Я целую твои ладони и поднимаю взгляд. Ты улыбаешься мне, поняв, что я совсем не злюсь.

– Может быть, добавился еще один процент… Или даже половина от него, – лукаво заявляешь ты. Я смеюсь и обнимаю тебя. Первоначальная неловкость исчезла благодаря нашему шутливому спору. Совсем как прежде. Ты крепче обнимаешь меня и прижимаешься головой к моей голове. Какие приятные мгновения – стоять вот так рядом с тобой.

– Почему ты выбрала Его? – спрашиваешь ты так тихо, что я едва различаю сказанные тобой слова. Мне не сразу удается понять твой вопрос. Смутная догадка мелькает в моих мыслях, и ты подтверждаешь ее своими словами:

– Какие блага он обещал тебе? Вечный покой и наслаждение? Могут ли райские сады сравниться с моими объятьями?

– Я выбрала тебя.

Белая дверь скрывала за собой мою встречу с Творцом. Завершение жизни, в которой я встретила тебя, было ключевым звеном цепи перерождений моей души. Тот выбор, о котором ты говорил мне когда-то, то перепутье моей судьбы, а также встреча с тобой были предначертаны задолго до рождения той меня, которую ты когда-то знал. Освобожденная от воли Судьбы, я должна была сама избрать дорогу, по которой впредь желала ступать.

– Господь спросил меня: «Дитя, кто ты – создание Света или порожденье Тьмы?», и я ответила, что не являюсь ни тем и ни другим. Тьма и Свет неразлучны. Сливаясь во мне воедино, они наполняют мое существо. – Я читаю на твоем лице сомнение: духу Тьмы не насытиться Светом, Свет для него – яд. – «Чего желаешь ты, Дитя?» – спросил меня Господь. И я открыла ему свое единственное желание: вернуться к тебе. Господь молчал. «Дитя, – сказал он вскоре, – душа твоя еще полна противоречий. Ты жаждешь стоять подле Тьмы, но не решаешься отвергнуть Свет. Я вижу, как сомнение поглощает твою душу. До той поры, пока ты не познаешь Истину, пока ты не примешь самое себя и не узнаешь, кто ты есть на самом деле – быть тебе человеком. И если до тех пор ты сохранишь в себе свое чувство, и если Он не оставит попыток отыскать тебя, быть по сему: никто с тех пор не станет между вами, и вы останетесь свободны в своем выборе».

Отчего же ты смеешься? Мой рассказ кажется тебе забавной выдумкой?

– Ты мне не веришь? – спрашиваю я.

– Я не верю Ему, – произносишь ты, но, видя мое огорчение, смягчаешь приговор: – Но в этот раз я готов поверить его обещаниям. Так кто же ты теперь, моя милая леди? – весело интересуешься ты.

– Я – Вечность! – улыбаясь, отвечаю я, и ты принимаешь мои слова за шутку.

Видение вмиг рассеивается. Лунный свет мягко освещает пространство вокруг. Я стою в центре комнаты, пол холодит мои босые ноги, но сейчас это не беспокоит меня. Ласковая безмятежность теплом растекается по телу, когда я вижу перед собой темную фигуру. Из мрака ты протягиваешь мне свою руку, и я, оставив сомнения позади, принимаю ее.

Впредь я с тобой навсегда, поверь мне.

Mauregata

Первые в своем роде

Вождь смотрит на стоящего перед ним юношу. Тот почтителен, но тверд в своем, неслыханном доселе решении. Уйти из племени. Не на охоту или рыбалку, не разведывать в лесу запасы сладкого меда – просто уйти. Потому что…

– Я помню эти сны с того момента, как стал достаточно взрослым, чтобы запоминать их, – говорит юноша. – Поэтому я всегда ходил к реке и ловил рыбу, а не охотился с другими. Я знал, что однажды уйду по реке туда, где… меня ждут, – тихо договаривает он. А затем решительно добавляет: – Но я не знал, куда идти. А вчера мне приснилась вся дорога.

Вчера юноше исполнилось шестнадцать лет. Он ловкий, сильный и самый умелый рыболов племени. Старший в семье сестры вождя.

– Кто тебя ждет? – хмурится вождь.

– Девушка. Она должна стать моей женой.

– В племени есть восемь девушек подходящего возраста, – качает вождь головой. – Незачем идти куда-то. Да и есть ли там что-то? Если тебе не по нраву девушки племени, возьми любую из племени Заката. – В стороне, куда уходит солнце, действительно живет еще одно племя. Они не враждуют, а случаи, когда юноши лесного племени приводили в семью чужачек, а юноши Заката брали в жены лесных красавиц, случались все чаще. Но юноша непреклонен:

– Мне нужна только девушка из снов.

Вождь молчит. Сны – путешествие духа в моменты отдыха тела. Что будет, если запретить юноше уйти? Получится ли удержать его силой – или однажды он просто сбежит от родного племени, где прожил шестнадцать лет? Или сбежит лишь его дух, а тело останется?..

– Иди, – говорит вождь. «И возвращайся», – мысленно желает он сыну сестры.

* * *

Юноша идет. Поднимаясь с восходом летнего солнца, останавливаясь с закатом, он даже охотится, не прерывая свой путь. Сны становятся четче, а затем исчезают, сменившись на десятый день пути чувством, что он близок к цели. Еще четыре дня… Очередной поворот реки он преодолевает в сумерках. И сразу видит костер. Яркие искры взмывают до небес, и сквозь огонь и дым он едва различает девушку. Он знает, что она ждет именно его, и ускоряет шаг. Но чем ближе костер, который он видел в каждом сне с самого детства, тем больше им овладевает робость. Зачем все это? Мужчины племени всегда брали в жены девушек того же племени, реже – племени Заката. Никто и никогда не уходил за таинственными снами. Почему его так отчаянно тянуло к этому костру? Чем эта девушка с темными, словно безлунная ночь, волосами и странными, чуть удлиненными к вискам глазами, с удивительно светлой кожей, лучше всех других?

– Арв, – ткнув себя в грудь, произносит он. Не пытаясь пока объяснить, что так называется тусклая звезда, что едва поднималась над горизонтом в то время года, когда ему выпало родиться.

* * *

– Иэ, – повторяет его жест девушка. Она тоже не пытается объяснить, что на языке ее племени это означает пожелание родить много детей.

Иэ тоже с детства видела сны. О том, как она приходит на изгиб далекой, едва различимой от места обитания ее племени реки и разводит костер. А потом ждет, твердо зная, что придет тот, кто станет ее мужем.

Девушки ее племени никогда не выбирали мужа сами. Их отдавал тому, кто принесет самые богатые дары, отец. В день, когда Иэ минуло шестнадцать зим и настала пора выходить замуж, она убежала к реке, а потом долго шла в поисках нужного места. И вот уже второй месяц поддерживала костер. А четырнадцать дней назад и вовсе перестала спать ночами, позволяя себе сомкнуть глаза лишь на короткий промежуток времени, потому что боялась пропустить того, кто придет. Она не видела его в снах – а потому изрядно удивлена внешности. Волосы и кожа одного цвета – как кора ближайшего к ней дерева, дающего вкусные плоды. И глаза того же цвета… Ну и чем он лучше юношей ее племени? Как они будут общаться? Как им жить вместе?

…Оказывается – просто. Жизненный уклад двух племен похож, отличаясь совсем в мелочах: так, племя Иэ добывает огонь из камней, а не трением веток, и умеет приручать некоторых зверей, чему племя Арва пока не научилось. Языки их различаются больше жизненного уклада, но столь бедны словами, что освоить их занимает совсем немного времени. К тому же они понимают друг друга с полувзгляда или даже полувздоха – зачем тогда нужны слова?.. Арв с Иэ селятся неподалеку от места, где встретились. Они не собираются возвращаться ни к его племени, ни к ее. Это опасно: и одинокий воин, и – тем более – дожидающаяся его в одиночестве жена подвергаются куда большей опасности, чем те, кто живет в племени. Но Арв с Иэ знают: им нет дороги назад.

Красивые синие блестящие камни и переливающиеся на солнце крылья крупного насекомого – Арв покрыл их густой прозрачной смолой, что придало хрупкому дару прочность и усилило блеск – становятся подношением Иэ в честь их союза. Наверное, отец презрительно отверг бы подобные дары. Но Иэ важны не дары, а тот, кто их принес.

В положенный срок она рожает мужу сына. И, держа на руках своего первенца, оба понимают: вскоре ему тоже начнет сниться путь к кому-то. К той, что затмит для него родителей. Так же, как и второму. И третьему. После рождения последнего сына Иэ заболевает, и вскоре Арв остается с тремя детьми на руках. Но почему-то он уверен, что когда-нибудь вновь увидит свою жену.

…Костер на месте их первой встречи Арв зажигает в память об Иэ, строго следя, чтобы он не погас. А неподалеку устанавливает огромный серый камень. Он никогда не делал раньше того, что собирается сделать сейчас, а потому волнуется… но вот у камня появляются глаза – Арв старался и даже готов поверить, что у него получилось, пусть он и знает, что Иэ была намного красивее этого грубо вырезанного подобия.

Сыновья действительно расходятся, но один – средний – возвращается со своей избранницей. Арв проживает долгую жизнь: он успевает увидеть правнуков, прежде чем умирает. Старшему после него он завещает всегда поддерживать костер.

* * *

Спустя годы развивающееся человечество за давностью лет едва помнит легенду о соулмейтах. Но продолжает поддерживать огонь перед Арвиэ, объявленной богиней женского плодородия и звезд. Так продолжается годы и века, пока, на заре тысячелетия от рождения тех самых первых соулмейтов, в эти края не приходят чужаки, которые поклоняются иным – современным – божествам. Костер затаптывают. Статую… почему-то не разрушают. Просто оттаскивают в ближайшую пещеру и наглухо приваливают камнем. Именно это спустя еще несколько тысячелетий позволяет давно забывшим о соулмейтах и не придающим значения снам людям найти Арвиэ.

И, может быть, объявившие ее богиней древние были не так уж неправы – иначе как объяснить, что погрязшие в погоне за легкими деньгами и развлечениями люди вновь начинают искать пути друг к другу? В прямом и переносном смыслах…

Ар Фин

Сумасшедший мир

«Я проголодался».

Сердце, сделав невероятный кульбит, забилось еще быстрее. Вроде бы давно пора уже привыкнуть, но каждый раз… Каждый раз девушка жутко волновалась. Хотелось все бросить и сбежать куда подальше. Вот только кто, если не она, сделает это? Ведь в этом сумасшедшем мире, где никто никогда не страдает одиночеством, жил один очень важный человек…

«Эй, у нас есть целый час свободного времени!!»

И столько возмущения в его голосе, что улыбка невольно осветила ее лицо. Чтобы сразу исчезнуть под натиском отчаяния. Ее родственная душа никогда не сможет поговорить с ней. Она никогда не позовет его по имени. Тишина в его голове никогда не нарушится ее голосом. Он живет, не зная о том, что она здесь, что она существует.

«Может, я бракованный, раз никого не слышу».

Нет, этого он сейчас не произносил. Это просто воспоминание, которое никогда не покинет девушку. Она и раньше беспокоилась об этом, но после того, как поздно ночью раздался его тихий шепот, покой был забыт окончательно. Поэтому девушка и решила найти того парня, чей слегка хриплый голос всегда преследовал ее. Найти и дать понять, что он не один, что он не какой-то там дефект на полотне этого сумасшедшего мира. У него есть она, и она его слышит. И не важно, что он может не принять такого соулмейта. Девушка простит его и поймет. Ведь мало кому захочется иметь дело с немой. Главное, чтобы парень просто узнал о ней. Да, она определенно сделает это. Знакомая решимость вновь заполнила каждую клеточку ее тела.

«Давайте быстрее! Вон, уже наше кафе видно».

Взяв ручку, девушка в очередной раз пробежалась глазами по строчкам в синем блокноте, чтобы убедиться, что ничего не пропустила. Она записывала в него все, что могло помочь в поисках. Недавно ей даже повезло услышать название города, где он живет…

О, вы бы видели, какой случился скандал дома, когда она заявила, что переезжает. Многие уже давно воспринимали свою вторую половину как обычного собеседника и не придавали этому большого значения. Некоторые даже совершенно не обращали внимания на голос. И тем более они не срывались ради них на другой конец света. Только бабушка понимающе улыбнулась и помогла собрать вещи.

И вот она здесь. Каждый день посещает места, упоминания которых часто слышит от него. И ищет. Ждет. Надеется. Таким образом, она за месяц успела побывать во всех уголках этого удивительного города.

Маленькое тихое кафе на углу одной из самых оживленных улиц появилось в ее списке недавно. Музыка, еле заметно играющая из компьютерных колонок, и запах кофе создавали атмосферу уюта и покоя. Хорошее место, где ей никто не мешал заниматься своими записями или читать книгу. Только новенький официант смущал своим пристальным взглядом. Пришла, стол заняла, а заказ не сделала.

Нелегко немым в этом мире живется. И неудивительно, что его назвали сумасшедшим. Но она часть этого мира, и от его правил ей не отвертеться. И она справляется, правда. Просто ей требуется чуть больше времени. Девушка вновь сосредоточила свое внимание на раскрытом меню и толстой тетради, где формулировала свой заказ.

– Если вы не собираетесь делать заказ, то прошу вас покинуть помещение, – отвлек ее от страниц голос официанта. Похоже, у него закончилось терпение.

Девушка вздохнула и указала на свои записи, так и не успев определиться с десертом. Прочитав несколько строк, официант смутился и с неожиданным рвением стал предлагать разные позиции меню. Она настолько ушла с головой в обсуждение местных сладостей, что не заметила, как в кафе ввалилась веселая компания. Они смеялись и подшучивали друг над другом, отчего в помещении стало немного шумно.

– Одолжишь мне денег? Я завтра верну.

– Ага, как и тот диск, что уже полгода вернуть не можешь.

– Что-то я замерз. Возьмешь мне чай горячий или кофе?

– А может, что с градусом? Мгновенно согреешься.

– О, смотрите. Скидки. А ты что возьмешь?

– Что-нибудь существенное, – сказал парень, который остановился прямо возле ее стола и стал рассматривать большое меню на стене. – Я готов быка съесть.

«Что-нибудь существенное. Я готов быка съесть».

Сначала девушка не поняла, почему эта фраза заставила ее не только замереть на середине своеобразного диалога с официантом, но и схватить только что пришедшего парня за руку. А потом она осознала. Эхо. Он говорил, а странное эхо звучало у нее в голове. Она его нашла.

Она.

Его.

Нашла.

Но эта новость не принесла ей облегчения. Девушка смотрела в его удивленные глаза, слышала, как все замерли вокруг, и только ненавязчивая музыка нарушала тишину.

Как ему объяснить? Она подалась вперед всем телом, губы сжались в тонкую линию от охватившего ее напряжения. Как ему сказать? Как? Блокнот! Точно! Она зашарила свободной рукой по столу, не отводя от него взгляда. Ей все казалось, что если на секунду отвернется, если отпустит его руку, то он сразу же исчезнет. Навсегда. Ладонь сжалась, сминая ткань чужой куртки.

– С вами все хорошо?

Опять эхо. И это ее отрезвило. Что бы она ни написала, что бы ни поведала, он не поймет. Или наоборот, поймет и в ужасе отпрянет. Взгляд застили слезы. Девушка отвернулась, разрывая контакт. Нет, он не исчезнет. Это она должна уйти, сейчас же. Рука медленно отпустила рукав и безвольно упала на стол. Может, ему будет лучше и дальше жить, не зная о ней? Разобравшись с официантом, она стала собирать свои вещи со стола. Но когда в ее руках оказался блокнот, все же задумалась. Нет. Она не может уйти просто так после всего проделанного. Листок был безжалостно вырван. Чернила послушно легли нужными словами. И она отдала записку прямо в руки до сих пор смотрящего на нее парня. Грустно улыбнулась и убежала.

Когда кафе оказалось далеко позади, а сдерживать слезы больше не было сил, она взвыла безмолвно и сжалась в маленький комочек. Благо переулок был безлюден.

Девушка давно знала, что этот мир сошел с ума. Но почему она должна так страдать из-за этого? За что ей такая несправедливость?

Но мир не успел ответить ей на эти вопросы. Чьи-то руки вдруг обхватили ее, а горячее дыхание обожгло щеку. Это был он. Ее соулмейт. Парень смотрел ей прямо в глаза, прерывисто дышал от быстрого бега и даже не думал разжимать руки.

Как? Как можно отпустить это маленькое чудо? Он даже и не надеялся когда-нибудь получить ответ от своей второй половины, что уж говорить о встрече с ней. Но вот она. Сидит напротив. И вот ее ответ, в его руках, зажатый между пальцами листочек из блокнота.

Одна фраза, которая взорвала мир ко всем чертям. Подумаешь, сумасшедшие и не такое переживали. Предложение, заставившее его броситься за незнакомкой. Нет, никакая это не незнакомка. Его соулмейт. Его душа. Он почувствовал это еще тогда, когда посмотрел ей в глаза. Прочитал слова, объясняющие все его тревоги и печали.

«Прости, что никогда не услышишь меня».

Да, он определенно нашел ее.

– Нашел.

И весь сумасшедший мир замер.

Nox_Atra

Сапфировые глаза

Прогулки в лесу всегда доставляли мне удовольствие, но сегодня мой привычный сценарий нарушает странное происшествие. Где-то в колючей кроне сосен раздается подозрительный грохот. Вскидываю голову, ожидая увидеть скачущую по ветвям белку или вспорхнувших птиц. Но обнаруженное приковывает меня к месту своей нереальностью: с диким карканьем вороны разлетаются в разные стороны, а к моим ногам, ломая сучья и еловые лапы, грузным мешком падает нечто черное и бесформенное, утопая в пуховом снегу.

Минут пять стою как истукан и пытаюсь понять: а что произошло? Снег тихо оседает, открывая моему взору объект, устроивший столько шума. «Нечто» не шевелится, и мне на мгновение кажется, что это огромное птичье гнездо. Хотя внешне оно напоминает именно мешок. Кляня себя за любопытство, я склоняюсь над сомнительным предметом и тут же отскакиваю, падая в сугроб. Человек! Как? Что он делал на том дереве? Мысли сменяют одна другую, а я в панике таращусь на «нечто». Инстинкты будущего врача призывают помочь этому несчастному. Но, в силу врожденной брезгливости, я всегда видела себя терапевтом или уж кардиологом. А тут… медицина катастроф никогда не прельщала меня, однако бросить человека в беде я тоже не могу.

Подкравшись, я в нерешительности тянусь к его лицу. Боже, он совсем черный! Сухие потрескавшиеся корочки явственно намекают на закопченные ожоги. Мелькает шальная мысль, что спасать уже некого, но рука дотягивается до шеи, пальцы осторожно ищут жилку пульса. Сонная артерия где-то тут, но… здесь пусто. Он еще теплый, хоть я не улавливаю сердцебиения. Если он выпал из горящего самолета, то поиски признаков жизни вряд ли принесут какие-то плоды. Крови тоже нет… Обыскиваю в последний раз и неожиданно натыкаюсь на слабое биение под кожей почти у самого основания шеи. Живой! Хм, не думала, что найду так низко…

Быстро оцениваю обстановку: лес, ни одной живой души вокруг, кроме самого незнакомца. Если я хочу спасти его, то должна вытащить на оживленные улицы и вызвать «Скорую». Осталось придумать, как дотащить. Набравшись смелости, бережно толкаю его, вынуждая перевернуться на спину, внимательно осматриваю. Лицо и руки в ожогах, брюки и рубашка почти не пострадали, но надетый сверху плащ до основания сгорел. Приходится встать на колени, чтобы немного приподнять голову. Тяжелый!

– Эй, вы слышите меня? – шепчу я, понимая всю абсурдность своего поступка. Не сомневаюсь, что ответом мне будет тишина, и очень пугаюсь, когда его губы начинают почти незаметно шевелиться. Я склоняюсь ближе, но слышу только невнятные хрипы.

– Я хочу помочь, – снова шепчу в надежде, что он поймет. – Нужно встать, иначе вы замерзнете здесь до смерти.

Не знаю, чего я ожидала, говоря эти слова. Не рассчитывая на ответ – его, впрочем, и не последовало, – пытаюсь поднять почти безжизненное тело. Выходит нескладно, я не с первого раза смогла посадить его, а потом попыток шесть ушло на то, чтобы встать на ноги. Он даже помогал мне, но сил держаться у него оставалось все меньше. Я отчетливо чувствую это, когда на плече тащу сквозь сугробы к ближайшей аллее. Он хрипит и что-то стонет, но я стараюсь не обращать внимания. Все равно не могу ничего разобрать.

– Я вызову «Скорую помощь», – выдыхаю как скороговорку, а сама чуть не падаю в снег. До чего же тяжелый!

– Нет! – неожиданно твердо заявляет он. Я замираю. Признаюсь, не ожидала такого услышать.

– Не волнуйтесь, врачи смогут вам помочь… – пытаюсь убедить, но меня бесцеремонно перебивают:

– Нельзя!

Я тушуюсь. И что теперь? Его голос слаб, но я слышу столько твердой уверенности. Бросить здесь, если он отказывается от помощи? Ну уж нет! Если ему так важно, я не буду силком толкать его к врачам. Может, на самом деле он боится чего-то. Я, наверное, могу тогда…

– А ко мне пойдете? – несмотря на здравый смысл, все-таки предлагаю я. – У меня хватит способностей подлечить вас и перевязать. Хорошо?

Он кивает и, кажется, расслабляется. А меня не покидает смутное чувство, что зря я это затеяла. О том, что пускать незнакомца в дом опасно, я в тот момент не думаю. Мне истово хочется помочь, так что на опасения времени и сил уже не остается.

* * *

– Ну вот, мы на месте! – хрипло выдавливаю я, уронив ношу на диван. Он болезненно хрипит, а я осматриваюсь по сторонам, решая, как поступить дальше. Моя однокомнатная квартирка мебелью почти не располагала: раскладной диван у окна, шкаф у стены да тумбочка с цветком в углу.

– Спасибо, – еле слышно шепчет он одними губами. Я невольно улыбаюсь и уже через минуту бегу в ванную, попутно скинув верхнюю одежду. Определившись со стратегией, набираю воды в тазик и возвращаюсь обратно. Гость с места не сдвинулся и выглядит даже хуже, чем я расценила в лесу.

Несколько минут мнусь в нерешительности, но потом беру себя в руки. Врач не должен бояться! Подхожу к нему, ставлю воду на пол и аккуратно стаскиваю с него остатки плаща. Незнакомец что-то мямлит, но я все равно ничего не понимаю и перестаю слушать. Пальцы проворно расстегивают промокшую от снега рубаху. Чувствую себя неуверенно: в вопросах экстренной медицины я совсем дилетант.

К моему огромному счастью, тело пострадало незначительно, в отличие от лица и кистей рук. Там и тут виднелись глубокие ссадины и багровые кровоподтеки, кое-где даже были алые ожоги с белыми пузырями, но в целом сносно. Я облегченно выдыхаю, понимая, что смогу справиться и сама.

Мокрая тряпка бережно скользит по лицу, смывая копоть. Под чернотой оказываются не такие значительные ожоги, как я боялась. Мужчина болезненно морщится, сквозь стиснутые зубы вырывается шипение.

– Тихо, скоро станет легче, – обещаю я, спускаясь ниже. Шея опалена в не меньшей степени, чем лицо, и я заботливо промываю каждую рану. Волнуюсь, ведь в моей аптечке толком нет подходящих медикаментов. К счастью, необходимый антисептик там найдется, я на днях заходила в аптеку и пополнила запасы лекарств.

Незнакомец держится, помалкивая. А я все больше хочу расспросить его о деталях происшествия. После такого падения он должен был переломать все кости, но беглый осмотр не выявил серьезных повреждений.

Провозившись больше получаса и сменив уже четыре тазика воды, я заканчиваю обработку верхней половины тела. Нерешительность возвращается, когда я взволнованным взглядом смотрю на его брюки, раздумывая. Вроде бы врачи – существа бесполые. И нет ничего страшного, чтобы полностью раздеть незнакомца и продолжить лечение. Однако мне до безобразия неловко.

– Вы не будете против, если я… – закончить фразу не хватает смелости. Он чуть приоткрывает глаза, и через щелку вижу удивление. Уже собираюсь возмутиться, но мужчина болезненно выдыхает и почти незаметно кивает, смежив веки.

Неслышно смеюсь, а затем смело стаскиваю с него брюки и начинаю промывать оставшиеся несколько ран. Ноги, на удивление, пострадали меньше всего. Краем глаза замечаю, как мерно вздымается его грудь в такт тихому дыханию. Уснул, значит. Ну, так даже лучше, меньше боли придется терпеть.

Отмыв гостя от копоти и грязи, выливаю почерневшую воду, затем обрабатываю открытые повреждения антисептиком. Закончив, еще минут пятнадцать вожусь в шкафу в поисках мало-мальски подходящей одежды. Ухажеры ко мне никогда табунами не ходили, и мужских вещей у меня, соответственно, не было. Решение падает на одеяло и стиральную машинку: если прямо сейчас постираю его одежду, к утру она успеет высохнуть. А пока заверну страдальца в одеяло, чтобы не замерз.

Повязку было решено не накладывать: ожоги лучше заживают открытым способом, а ранений у него не было. Собрав с пола одежду, иду в ванную и закидываю вещи в стиральную машинку. Что делать с ошметками плаща, я не решила, а посему просто оставила на полу возле дивана. Выкинуть не смогла – вдруг он ему ценен как память?

Возвращаюсь обратно и хмуро смотрю на завернутое в цветастое одеяло тело. Сразу же встает новый вопрос – где ж я спать-то теперь буду? Скинуть гостя на пол мне совесть не позволит. Выход остается только один. Самый бестолковый и самый очевидный.

Прикладываю почти титанические усилия, чтобы раскрыть диван вместе с человеком, и достаю из шкафа второе одеяло и пару подушек. Одну подсовываю под голову гостю, он недовольно хмурится, я потревожила его сон, а вторую кидаю рядом. Переодеваюсь в футболку и домашние штаны и укладываюсь с противоположной стороны. Напоследок оглядываю странного незнакомца: после моей кропотливой работы он выглядит не так ужасно, как в лесу. А все равно любопытно, как он пострадал. За своими размышлениями не замечаю, как глаза устало закрываются, и я проваливаюсь в глубокий сон.

* * *

Что-то не так. Я понимаю это, когда чувствую на щеке едва уловимые шелковые касания, наполненные безграничной нежностью. Рассеянно соображаю сквозь полудрему, кому же они могут принадлежать. Приятно. Даже глаза открывать не хочется, чтобы не спугнуть эту волшебную дымку. Спасибо тебе, таинственный незнакомец, за эту мимолетную поддержку. Незнакомец…

Неожиданно резко распахиваю глаза и встречаюсь с замершим взглядом кота, укравшего кусок ветчины со стола и пойманного за поеданием. Мужчина отдергивает руку и отползает, а я сажусь на диване, поджав под себя ноги.

– Прошу прощения, миледи, – смиренно произносит он, чуть склонив голову в подобии поклона. Голос его слегка охрип после вчерашних происшествий, но сквозь явную боль слышу, как невероятно тягуч и переливист тембр. Я невольно затаиваю дыхание.

– Вы как? Лучше? – рассеянно спрашиваю, а от волнения даже пошевелиться боюсь. Мужчина сидит на коленях и со странным подобием улыбки поглядывает на меня из-под черных прядей блестящих волос. Машинально отмечаю, что он практически мой ровесник.

– Благодарю, миледи, за оказанную помощь, – учтиво отвечает незнакомец. Я в замешательстве смотрю на него и тут замечаю, что гость успел переодеться в свою одежду. А я же, глупая, заснула и не вытащила ее из машинки!

– Давайте я покормлю вас, – неловко предлагаю я, с подозрением изучая темно-сапфировую рубашку. Он вскидывает голову и тут же соскакивает с дивана, всматриваясь в меня.

– Не могу позволить миледи накрывать на стол, – сообщают мне, а я застываю, пораженная цветом его глаз. Синие, как два чистейших сапфира, глубокие, как величайшие океаны, и зачаровывающие одним взглядом. Никогда в своей жизни не видела такого яркого и глубокого цвета.

Я так долго всматриваюсь в его глаза, что лишь через несколько минут напряженного молчания замечаю, что ожогов практически не осталось. Молнией подскакиваю к нему и бесцеремонно хватаю за руку. Меня одаривают недоуменным взглядом, но я не обращаю внимания, всматриваясь в тонкие линии на ладонях. Кожа еще сохраняет красноватый оттенок, но в целом выглядит вполне здоровой. Не церемонясь, расстегиваю пуговицы на рубашке и профессиональным взглядом оцениваю состояние остальных повреждений. Та же картина: кровоподтеки приобрели желтовато-зеленоватый цвет, хотя еще вчера были вишнево-синие. Я проспала неделю?

– Как? – пораженно выдыхаю, поднимая взгляд. Он смотрит ошеломленно и, кажется, совсем не понимает мотивов моего внезапного порыва. Становится до крайности неудобно. – Простите, – устыдившись, я отползаю на другой край дивана и смущенно опускаю голову.

– Я предстал перед миледи в неподобающем виде, – тихо отвечает он, справившись с голосом, но я все равно слышу нотки непонимания. – Прошу, позвольте принести глубочайшие извинения. И пожалуйста, обращайтесь ко мне на «ты», я не достоин ваших почестей.

Только оправилась от одного потрясения, как меня кидают в следующее: не могу сдержать искреннего замешательства, слыша подобные слова. Странный какой, говорит, как в Средневековье. И ведет себя манерно.

– Тогда я попрошу того же. – Неловко поднимаюсь с дивана. – Меня, кстати, Анна зовут.

– Обращайтесь ко мне Эйден, миледи, – представляется он, склоняя голову уже в настоящем поклоне. – Позволите воспользоваться вашей кухней?

Я хмурюсь. Почему так обращается ко мне? Позволяю себе рассмотреть его, пока гость замер: немного длинные для мужчины смоляные волосы обрамляют овальное лицо с миндалевидными глазами, брови сведены, мужественно выступающие скулы явно напряжены. Мне становится не по себе, но мужчина поднимает голову, и его хмурое лицо светлеет, озаряясь улыбкой. Снова застываю, на этот раз завороженная добродушным проявлением радости.

– Да, конечно, – киваю, даже не сообразив, на что именно. Он пролетает мимо меня, и через миг слышу звон посуды и мерное урчание микроволновки. На что я сейчас согласилась?

Взгляд бесцельно блуждает по дивану, и я принимаю решение собрать его. Больше всего интересует, почему за одну ночь гость восстановился, будто прошло несколько дней. Он выглядит бодрым и полным сил, будто вчера поцарапался, а я помазала зеленкой. Однако моя ноющая спина отчетливо помнит, как я еле дотащила его до дома. Но как тогда…

И тут я натыкаюсь на еще одну странность: плащ. Темно-синего цвета, спереди отделан яркой полосой под цвет глаз владельца и расшит серебряной нитью. Пуговицы отливают перламутром, струясь ниткой от воротничка. Минуту, а разве вчера это были не ободранные лохмотья? Складываю диван и несусь к подозрительному незнакомцу, исполненная желанием докопаться до истины.

Уже готовая устроить подробный допрос, влетаю на кухню и останавливаюсь, не веря своим глазам. Прошло минут пять, от силы десять, а стол уже накрыт на одну персону, причем королевскую. За неимением полного набора столовых приборов сервирован он был не в полной мере, но и так Эйден смог превратить тихий завтрак в торжественный прием.

– Почему на одного? – только и выдавливаю из себя. Гость улыбается, снова склоняя голову.

– Разве я могу позволить себе сесть за один стол с миледи? – отвечает он. – Окажите честь поухаживать за вами?

Я раскрываю рот, но подобрать слова не в состоянии. Закономерные возражения и появившиеся вопросы застревают в горле, и я несколько раз кашляю, справляясь с голосом.

– Если сядешь со мной, – охрипшим голосом отвечаю я. Он изумленно приподнимает бровь, моргнув. Похоже, я ввела его в замешательство своим предложением.

Через несколько мучительных секунд молчания Эйден все же отмирает:

– Если миледи настаивает.

Услужливо отодвигает для меня стул, я сажусь и наблюдаю, как вихрь в виде моего гостя сервирует второй комплект приборов, а затем ставит две тарелки с безупречно приготовленной яичницей, украшенной овощами и веточками зелени. Пока тупо разглядываю вкусную композицию, он успевает разлить чай и присаживается рядом. Мой взгляд снова цепляется за его лицо, а Эйден выжидающе смотрит на меня с явным предвкушением.

– Приятного аппетита? – неуверенно говорю я, а он продолжает чего-то ждать от меня. – Что-то еще?

– Миледи должна первая приступить к трапезе, раз я осмелился потревожить ее своим присутствием, – поясняют мне. Я с минуту хлопаю ресницами, но решаю не протестовать.

А готовит он восхитительно. Никогда я не пробовала ничего вкуснее. Эйден берет в руки вилку с ножом и не спускает с меня испытующего взгляда. Я пару раз давлюсь, стараясь не смотреть в его сторону, но такое внимание выводит из равновесия. Что тебе стоит разглядывать не меня, а свою тарелку?

– Заметил, что я не отличаюсь изяществом, – подкалываю скорее себя, чем его. Пристальный взгляд смягчается, где-то в глубине мелькает усмешка.

– Миледи, не берите в голову, – снисходительно отвечает Эйден. – Вы верно обращаетесь с приборами. От меня не ускользнуло, как благородно вы владеете ножом. Истинная миледи.

Смущенно кошусь на свою правую руку. Вроде ничего выдающегося, всегда так держала. А комплимент приятный, я невольно улыбаюсь, утопая в его волшебных глазах. В обрамлении длинных угольных ресниц они выглядят еще ярче.

Покончив с завтраком, Эйден встает и собирает со стола посуду. Я пытаюсь возражать, но мои слова теряются в «миледи, не беспокойтесь». А вопросы между тем напоминают о себе жгучим любопытством, и я выпаливаю первый, даже не дождавшись, пока он до конца закончит с уборкой:

– Что случилось вчера?

Он оборачивается, вытирая руки висящим возле раковины вафельным полотенцем, и плутоватая улыбка появляется на его лице.

– Миледи, это слишком неприятная история, чтобы я мог вам рассказать, – уклончиво говорит Эйден. Я скрещиваю руки на груди и выжидающе смотрю на него. Хочу услышать полную историю.

Игра в гляделки длится порядка десяти минут. Я не намерена уступать, да и он, похоже, тоже. Воздух ощутимо раскаляется, но это не останавливает меня. Эйден выдыхает, признавая поражение, и протягивает руку.

– Пройдем в комнату, миледи, – говорит он. В голосе слышу нотки отчаяния и грусти, и это настораживает даже больше остальных недомолвок.

Его взгляд не отрывается от наших рук всю дорогу до комнаты. Гость усаживает меня на диван, а сам вышагивает передо мной, отрешенно изучая рисунок на полу. Я жду, давая ему возможность собраться с мыслями, а сама рассматриваю его движения. После картины на кухне мне непривычно наблюдать текучие шаги и размеренные вздохи. Эйден не похож ни на одного моего знакомого, и я незаметно любуюсь им.

– Знаете, миледи, я был крайне изумлен вашей решительностью, – начинает он. Я невольно вздрагиваю. Эйден не смотрит на меня, и становится немного зябко, по спине пробегает холодок. – Вы не бросили меня, когда я отказался от помощи. Вы спасли мне жизнь.

– А почему понадобилась моя помощь? – не ведусь на его похвалы и задаю интересующий вопрос.

Он хмыкает, но глаз не поднимает.

– Я подвергся нападению. Не ожидал встретить здесь других с моих земель. – Его взгляд возвращается ко мне, и я улыбаюсь. – И все же зачем, миледи? Вам было тяжело, но вы не сдались. А после заботливо ухаживали. Вы настолько добры?

– Мой долг – помогать людям, – прозаично отвечаю, заметив в его глазах почти преклонение. Нет, я не достойна подобного. – Это моя работа. Я не могла бросить человека умирать. Я очень волновалась, что ты и ночи не протянешь, а сейчас вижу тебя в полном порядке. Как же так?

– Вы не поверите, миледи. Я прибыл издалека, и в моих краях такое в порядке вещей, – туманный ответ. Я прищуриваюсь.

– Оплати мою помощь честными объяснениями, – голос в конце дрожит, и сказать строго не получается. Он мнется, и я тихо добавляю: – Я сохраню секрет.

Он долгие минуты смотрит мне в глаза, взвешивая искренность моего заявления. Вижу, как на его лице отражаются самые разные эмоции, от неуверенности до престранного подобия обожания. В любом случае, доверять мне или нет – его право. Эйден не обязан раскрывать своих тайн. Необыкновенный во всех смыслах гость навсегда застрянет в моей памяти, в этом можно не сомневаться.

Молчание неприлично затягивается, и когда я уже готова оставить допрос, вдруг получаю самый неожиданный ответ:

– Я – дракон.

По-идиотски моргаю, первые мгновения уверенная, что ослышалась. Постепенно возвращаю способность соображать, и на смену приходит мысль, что он пошутил. Уже готовлюсь рассмеяться, но замечаю его взгляд: гость смотрит на меня серьезно, чуточку напряженно и каплю встревоженно. Я давлюсь воздухом и закашливаюсь. Эйден уже собирается броситься ко мне, но я предупредительно вытягиваю руку и трясу головой.

Внезапное понимание истинности его слов бьет тяжелым молотом по голове, и моя рассудительность падает в небытие. Дракон? Это же такие ящерицы огромные, так? Исподлобья гляжу на гостя: он крайне перепуган, но на потустороннее существо не смахивает. Человек, проще говоря. Может, он выразился фигурально? Он ведь говорил что-то о «других с его земель», может, они сектанты? Или он просто чокнутый? Кому я вообще помогла?

– Миледи? – осторожно зовет Эйден. Я поднимаю голову и сталкиваюсь с паникой, медленно растущей до размеров ужаса в ярких глазах. Жалость против воли всплывает в душе, и я ловлю его за руку, вынуждая сесть рядом на диване.

– Повтори, – хрипло прошу я, не уверенная в собственном голосе. И правильно: мой тон недоумением и недоверием пропитан насквозь.

– Понимаете, миледи, я прибыл из другого мира, – осторожно поясняет он, отрываясь от моих обезумевших глаз. Да, я понимаю его, страшно, когда перед твоим носом кто-то сходит с ума. – Ваш мир не единственный, но в целях безопасности ангелы скрывают информацию от людей. Вы беззащитны против существ из других вселенных.

А вот теперь, пожалуй, попахивает шизофренией. Причем в запущенной стадии. Подобных рассказов про другие миры и рыбок в крови я наслушалась предостаточно, спасибо нашему универу. И с легкостью бы вызвала прямо сейчас психушку, вот только… странностей многовато. Только это останавливает меня сейчас от желания сбежать подальше и позвонить в «Скорую».

– Предположим, – откликаюсь, чтобы не вызвать подозрений. А сама украдкой осматриваю свои руки: следов от иголок не видно. И ничем посторонним в комнате тоже не пахнет. – А что ты здесь делаешь?

– Ищу любимую, – безмятежно отвечает «дракон», а я уже готова расхохотаться: ну как же, как же! Типичный сценарий! И грим такой правдоподобный, даже я не смогла отличить от настоящих ожогов. Сейчас он скажет, что искал меня, а я в драматических слезах кинусь ему на шею. И как я сразу не раскусила этот балаган?

– Смешно… нет, правда. – Встаю и медленно обхожу гостя, он провожает меня вопросительным взглядом. – Пора тебе вернуться к поискам своей любви. – Хватаю плащ и резко кидаю ему прямо в лицо. Синие глаза испуганы, Эйден хмурится, но молчит. – Давай-давай! Можешь не благодарить.

Эйден встает и низко кланяется. Я вижу, что он смущен и растерян, но не ведусь и на эти уловки. Наркоман он или душевнобольной – наплевать. Я спасла этого ненормального от сна в снегу, и хватит с него моей доброты. Противно думать, что он разыграл этот спектакль, но терпеть обман я не намерена.

– Благодарю миледи за спасение жизни, – едва слышно произносит он. – Если вам понадобится помощь, просто крикните мое имя. И я появлюсь сей момент. Прощайте.

И тут же исчезает. Я недоуменно оглядываюсь в поисках возможного места схрона. Никого. Растворился так же внезапно, как и появился. И следов не оставил. Может, мне все это просто приснилось?

* * *

На следующий день версия со сном оказывается самой правдоподобной. «Дракон» не оставил ни одного следа своего пребывания, и я решаю просто забыть о нем. Минуты складывались в часы, а те – в дни. Жизнь быстро вернулась в прежнюю колею. Я училась, работала. Иногда возвращалась в парк на то место, где встретила полуживого незнакомца и по глупости доставила домой вместо больницы. Краем сознания подозревала, что открестился он от «Скорой» ввиду своей неординарной болезни, но развивать эту мысль желания не было. Все так, как и было до встречи с ним.

Возвращаюсь с работы, на часах за полночь. Никогда не уходила позже девяти. Сегодня меня попросили закончить оформление десяти историй, и в результате я опоздала на последний автобус. Ладно, от метро идти недалеко, минут двадцать. А свежий воздух и ходьба полезны для здоровья.

Закидываю рюкзак на спину и плетусь в сторону дома. Желтые шарики фонарей освещают автостраду, вдоль которой иду, и я от скуки решаю посчитать их. Машины в такой час редки, я лениво подсчитываю и их, загибая пальцы на руках.

Спешу добраться до дома, в ночное время всегда чудятся убийцы и маньяки. Мне все говорят, что я слишком мнительная, но что поделать. Чтобы не удариться в панику, я завела привычку отвлекаться на что-нибудь. Сегодня выбор пал на тусклые шарики – самое унылое занятие из всех. Щурюсь, поднимая голову и провожая взглядом очередной фонарь. Одиннадцатый.

Вокруг царит непривычная тишина. Прохожих на своем пути ни разу не встречаю, и это необъяснимо тревожит. Паника забирается ледяными пальцами под одежду, а воспаленный мозг услужливо подкидывает картинки с изображением причудливых глаз. Чтоб тебя! Второй месяц не могу выкинуть их из головы. Эйден, кто же ты? Почему со всеми моими знаниями и пониманиями психиатрии ты не кажешься мне пациентом вышеупомянутого заведения? Я подсознанием чувствую, что хочу поверить даже в такую невероятную вещь, как существование ангелов и других миров. Хочу верить ему.

Губы сами шепчут его имя, когда я в ужасе замираю. Мужчина, одетый в грязные лохмотья, с ножом в руках, смотрит на меня, как волк на загнанного кролика. До дома осталось всего пара шагов, но я не добегу. Не успею.

– Гони деньги! – слышу пропитой насквозь голос, а сама от шока даже вдохнуть не могу. В ужасе смотрю на ржавый нож, пытаясь не поддаться панике. – Живо!

Приказ слышу словно через толстое стекло. Будто это все происходит и не со мной вовсе. Рука сама тянется к карману, я даже не осознаю этого. Страх за собственную жизнь ледяными клещами сжимает сердце, я не могу внятно соображать. Протягиваю кошелек, и он тут же хватает его.

– Хорошая девочка, – хрипит грабитель, хищно скаля зубы. Я судорожно сглатываю, заметив в заплывших глазах неприятный блеск. – А теперь раздевайся, и без глупостей.

Я вздрагиваю, инстинктивно отступая назад. Надежды сбежать невредимой тают на глазах. Перепуганно оглядываюсь в поисках помощи и с ужасом понимаю, что в полночь улицы совершенно пустынны. Пьянь приближается, а я трусливо замираю. В голове маленькими птичками вспархивают мысли. Пытаюсь зацепиться хоть за одну, они ускользают от меня. Вижу, как неотвратимо приближается моя смерть. Грабитель ухмыляется, радуется добыче. Меня тошнит от этой мерзости. К горлу подкатывает ком, я не могу пошевелиться. Спасите! Кто-нибудь, пожалуйста! Признаюсь сама себе, что хочу увидеть его сапфировые глаза в этот последний раз.

Сама не осознаю, как хриплый возглас против воли вырывается из груди одним-единственным словом:

– Эйден…

Все остальное пролетает кинолентой прямо перед моими глазами, а я ничего не успеваю разобрать: черная тень проносится над головой и грузно падает где-то справа. А уже через секунду грабитель вспыхивает ярким пламенем. Инстинктивно зажимаю уши, когда его визг прорывается в сознание жгучей молнией. Ничего не понимаю. Вижу лишь огромный синий глаз в десяти метрах от зарева.

Игнорируя подсознательный страх, на уровне инстинктов подсказывающий, что сейчас самое время бежать, обхожу визжащий пожар и двигаюсь навстречу спасителю. Почему-то я уверена, что это мой незнакомец. Глаз, горящий в темноте, совсем не был похож на те, которые я видела в своих снах. Он намного больше, а узкий вытянутый зрачок почти делит радужку на две равные половины. Но я знаю, что это Эйден, нутром чую. Тень не двигается и не отступает, только сапфировое пятно опасливо наблюдает за моим приближением.

Останавливаюсь в трех шагах. Тень замерла, кажется, боится спугнуть меня. Я уже не обращаю внимания на крики, зорко всматриваясь в круглый надтреснутый сапфир. В самой глубине вижу искорки настороженности и волнения. Но их оттеняет облегчение, смешанное с любопытством.

– Мы квиты, – произношу с улыбкой и вижу волну изумления. – Извини, я правда думала, что ты чокнутый.

– Вы узнали меня? – Ревущий голос перекрывает треск огня. Я неловко пожимаю плечами. И с радостью осознаю, что тень меня совсем не пугает.

– Как же иначе? Твои глаза я всегда смогу отличить. – И ведь не вру. Они снились мне каждую ночь. Я запомнила их, как только впервые увидела, а во сне смогла различить все мелкие детали: и переливы цвета, и лучистые искорки, и венец вокруг зрачка.

Тень внезапно расплывается перед глазами, клубясь черными завитками. Я отступаю, но не из страха, а скорее изумляясь любопытному переходу. Дым меняет форму, уменьшаясь и втягиваясь – будто в воронку. Я засматриваюсь на это чудо и сама не замечаю, что шагаю к нему. Уже через пару секунд передо мной стоит Эйден, тот самый человек, которого я спасла полтора месяца назад. Лицо озаряется ласковой улыбкой. Я иду навстречу. Колени подгибаются от слабости. Только теперь я понимаю, что это запоздалая реакция на страх. Краем глаза вижу, как он кидается ко мне и ловит раньше, чем я встречаюсь с землей. Сознание тонет, последнее, что вижу – ужасно испуганные сапфиры, светящиеся нежностью.

* * *

Очнулась я дома на собственном диване, решительно распахивая глаза. В теле ощущается небольшая слабость, но я твердо намерена все выяснить сегодня. Несуразно шебуршусь, выбираясь из одеяла, и внезапно натыкаюсь взглядом на своего спасителя. Он сидит на самом краешке и задумчиво разглядывает меня. Смущаюсь под его пытливым взглядом, поднимаюсь выше, подтягивая колени к груди, и кладу на них голову. Оба молчим. Из окна бьет солнечный свет, озаряя загадочного гостя. Мой нос улавливает безумно ароматный запах каши с клубникой, но еда интересует в последнюю очередь. А он не стремится рассказывать. Придется начать самой.

– Спасибо за помощь, – благодарю я, не отрываясь от очаровательных глаз. Они снова выглядят как человеческие, кроме цвета.

– Я оплатил долг, миледи, – спокойным голосом отвечает мужчина, однако я замечаю нахмуренные брови и поджатые губы. Не вяжется с тихим умиротворением.

– И все-таки я благодарна, – не отступаю, активно соображая, как узнать побольше. – Как ты услышал меня?

– Миледи, вы видели вчера, что я совсем не человек. Обещав вам помощь, я принес клятву и создал связь между нами. И через нее сразу же почувствовал, что вы в опасности, – произнес он еле слышно, взгляд упал на мои ноги. – Простите, я не успел прилететь раньше.

– Нет! Ты очень вовремя! – восклицаю я, отчетливо замечая, как он подавлен. – Я и не надеялась на спасение, но ты все-таки появился.

Эйден не смотрит на меня, и я чувствую исходящую от него тревогу. Подползаю ближе и осторожно накрываю ладонь своей. Он не отдергивает, только смотрит, как я несмело переплетаю наши пальцы. Никакого подтекста, просто молчаливое выражение поддержки.

– Расскажи, почему ты здесь и кто этот другой? – Я продолжаю разговор, начатый полтора месяца назад. Эйден усмехается, наконец взглянув на меня.

– Миледи, вы удивительны, – слышу изумление в голосе и сама отворачиваюсь.

– Кого ты ищешь? Может, я смогу помочь? – Чувствую, что неотвратимо краснею.

Он встает и тянет меня за собой. Поднимаюсь, не до конца осознавая происходящее. Эйден медленно преклоняет передо мной колено и почти невесомо касается губами тыльной стороны запястья. От потрясения теряю дар речи.

– Ваша щедрость не знает границ, – восхищенно шепчет он. Отдергиваю руку: его дыхание непривычно щекочет пальцы. – Миледи, я разыскиваю душу, исчезнувшую из моего мира. И вы очень похожи на нее.

– Погоди, ты же искал любимую, – непонимающе вопрошаю я, припоминая тот разговор. Он поднимается, пронизывающе смотрит на меня, и я отвожу глаза, снова краснея. Не понимаю, почему вдруг стала так реагировать, и боюсь даже взглянуть на него.

– Прошу, пройдемте к столу, – приглашает Эйден, указывая в сторону кухни. Послушно следую за ним, сердце неистово бьется, мне не хватает воздуха. Что это со мной?

Он галантно отодвигает для меня стул, и я сажусь за стол. Сервировка на высоте, все, как я помнила с того раза. Нюх не подвел, овсяная каша передо мной украшена свежими ягодами клубники, образуя трилистник. Снова замечаю, что накрыто только на одного, и уже вскидываю голову, готовая возмутиться, как меня перебивают:

– Миледи, мне не нужна пища так часто. Сегодня я не смогу разделить с вами трапезу.

Я киваю на стул: не хочешь есть, тогда хотя бы сядь рядом. Не могу видеть, как он стоит. Эйден обреченно смотрит на меня и через несколько долгих минут тишины садится рядом.

– Рассказывай, – бодро прошу я, взяв в руки ложку.

– Хорошо, миледи, – кивает он. Покорность немного удивляет, в прошлый раз я не смогла вытянуть ни слова. Невольно замечаю, как взгляд сапфиров рассеялся, но стараюсь не придавать этому значения.

– Другие миры отделены от вашего завесой, – начинает Эйден. Я пытаюсь жевать и одновременно слушать. – Для перемещения можно использовать специальные порталы или артефакты. Драконы для этого используют крылья, они обладают нужной силой. – Я поперхнулась, а он продолжил. – Ангелы, обитающие вне миров, следят за тем, чтобы вселенские законы не нарушались. Если существа из других миров станут приходить сюда, люди быстро вымрут. Вы очень слабы, и ангелы пристально следят, чтобы вы не подвергались излишней опасности.

Никак не могу удержаться от вопроса:

– А зачем им это?

– Это – работа, данная им Создателем. Я не выяснял подробнее, миледи, – пояснил он.

Задумываюсь над тем, что и у этих существ есть свой мотив, но помалкиваю. Вместо этого спрашиваю:

– А почему они пропустили тебя?

– У них не было выбора, – уклончиво отвечает Эйден, весь подбираясь. – Я устроил небольшой хаос в их царстве, и ангелам пришлось сотрудничать.

Подозрительно сощуриваюсь: переполох, значит? Неужели он сильнее созданий, призванных следить за порядком между мирами? Как-то не вяжется со смыслом.

– Так и что привело тебя в наш… мир?

– Моя любимая умерла, – вмиг мрачнеет он. – Она принадлежала древнему знатному роду. И дракон, занимающий одно из самых высоких положений в нашем мире, вынуждал ее выйти за него замуж. А после отказа не сдержал ярости и убил. Я догадывался, что ему не хватит опыта уничтожить ее душу, и попытался отыскать. Пришлось отправиться к ангелам, чтобы получить информацию о перемещениях души. Они… немного помолчали, ссылаясь на законы, а потом… все же согласились помочь. Так я узнал, что душа моей любимой где-то здесь, в теле человека. А в связи с тем, что время в наших мирах течет по-разному, ангелы сообщили, что за время моих поисков реинкарнация души стала взрослой. Однако остальное они скрыли, как бы я ни спрашивал.

Эйден умолкает, уставившись в одну точку. Я почти физически ощущаю сейчас его боль, но не представляю, как могу помочь. Он не знает ни имени, ни внешности, совсем ничего.

– И ты пришел сюда, чтобы найти ее? – подсказываю я, рассеивая гнетущую тишину.

– Да, – спустя минуту молчания кивает он. – Но не успел я ступить в ваш мир, как столкнулся с тем самым драконом, убившим мою возлюбленную. Я долгое время наводил справки об этом мире. Наверное, он просчитал мои планы еще тогда. И едва я понял, кого встретил, он обжег меня пламенем. Драконий огонь опасен даже для самих драконов, я чудовищно обгорел. Если бы не вы, миледи, я бы уже умер.

Застаю себя с полуоткрытым ртом и тут же выпрямляюсь, вернув самообладание. Значит, я на самом деле спасла его, а мне казалось, он обманщик. Вижу, что Эйден не собирается ничего добавлять, и сама задаю главный вопрос:

– Как же так вышло, что уже на следующий день ты выглядел практически здоровым?

Он сцепляет руки на столе и долго-долго смотрит на них. Мне становится не по себе от этого взгляда, но я проявляю завидное упорство, сохраняя маску бесстрастности. За смоляной челкой не могу разглядеть его глаз, хоть и чувствую ядовитую скорбь.

– Миледи, это не так, – отвечает он, и я непроизвольно вздрагиваю: голос наполнен горечью и болью, пропитан насквозь мучительными воспоминаниями. Снова появляется знакомая мне с прошлого раза складочка между бровей. Так и хочу прикоснуться пальцем и разгладить.

– Я не понимаю, что это значит? – произношу едва слышно, пугаясь собственного голоса.

– Внешние повреждения легко заживают на драконах, но боль от них не проходит еще несколько недель, – он поджимает губы, хмурится. Меня передергивает от осознания. А ведь я прогнала его, даже не выслушав до конца. Эйден нуждался в поддержке, а я…

Накрываю сцепленные ладони рукой и пытаюсь заглянуть в глаза. Он отворачивается.

– Прости, пожалуйста, – искренне извиняюсь и завладеваю его безраздельным вниманием. Эйден смотрит на меня с необъяснимой нежностью в смеси с потрясением. – Очень сложно было поверить в твою историю, но я не дала тебе ни единого шанса объясниться. Мне так жаль, я бросила тебя, когда…

Обрываюсь на полуслове. Он резко притягивает меня и почти невесомо целует. Касание легкое и вместе с тем немыслимо чувственное. Я застываю, в глазах темнеет, и первые мгновения даже не осознаю происходящего. А когда доходит, реакция следует незамедлительно: звонкий удар – и следом я вижу опущенную голову с покрасневшей щекой.

– Глубоко сожалею, миледи, – тихий шепот слышится обреченным, но мне достает злости вскочить с места и обжечь его разгневанным взглядом.

– Что ты себе позволяешь? – кричу я, не обращая внимания на то, что он склонился так низко, что почти касается лбом стола.

– Душа, которую я ищу, миледи, – ошеломленно шепчет он с едва различимой радостью. – Она принадлежит вам. Моя возлюбленная – это вы!

Рот непроизвольно открывается, а глаза вот-вот выпадут, настолько широко я их распахнула. Не верю… слышу слова, чувствую где-то в глубине подсознания, что он говорит истину. Осознание дается с трудом. Чувствую дикую слабость и падаю на стул. Меня трясет.

Краешком сознания отмечаю, как меня поднимают на руки и несут в комнату. Мерзну, прижимаясь к гостю. Подсознательно пытаюсь согреться и через миг ощущаю уютное тепло, оказывающееся одеялом. Меня бережно заворачивают и усаживают на диван. Прячу лицо в складках его рубашки, когда Эйден крепко прижимает меня и любовно укачивает.

– Тш-ш-ш… все хорошо… память вернется спустя время, если вы пожелаете вспомнить…

Переборов смущение, поднимаю голову и встречаюсь с внимательным взглядом синих глаз. Зрачок вытянулся, как у дракона, и в самой глубине ясно вижу расцветающую любовь. К душе или ко мне? Глупая, конечно же к душе.

Становится обидно до слез. Я и подумать не могла, что так привяжусь к этим глазам за последние несколько недель. И сейчас неосознанно желаю, чтобы он смотрел так на меня, а не на ту видимость, которую он представляет.

– А если не захочу? – дрожащим голосом спрашиваю я. Его взгляд темнеет.

– Ваше право, миледи, – непроницаемо отвечает Эйден. Обманщик, я же чувствую, насколько тебе важно вернуть свою любимую. Выпутываю руку из одеяла и тянусь к его лицу. Он провожает ее вопросительным взглядом, а мне просто хочется стереть с его лица следы печали.

Эйден озадаченно смотрит на меня, когда я несмело касаюсь той самой складочки и осторожно надавливаю пальцем. Лицо светлеет, но взгляд по-прежнему не теряет настороженности. Хмурюсь, ощупывая спинку носа, а затем касаюсь век. Он закрывает один глаз, позволяя мне огладить тонкую кожу. Пальцы щекочут густые ресницы, я хихикаю. Игриво смеется, изучая мое лицо вторым сапфировым глазом. Я, наверное, глупо выгляжу. Отдергиваю руку и робко кладу на плечо.

– Ты так хочешь ее вернуть? – Я чувствую, как сжимается сердце в ожидании ответа. Не выдерживаю его взгляда и опускаю голову, рассматривая серебряную вышивку на рубашке.

– Миледи, ваш голос дрожит, – учтиво замечает он.

– А ты не ответил, – возражаю я, злясь на его догадливость. Легкий поцелуй путается в моих волосах, вынуждая вздрогнуть. Объятия становятся крепче, он кладет подбородок мне на макушку и тяжело вздыхает.

– Я искал ее несколько веков, – слышу я уклончивый ответ. Звучит оборванно, и я в нетерпении жду продолжения, затаив дыхание. – Простите меня, миледи, с помощью поцелуя я хотел убедиться, что ее душа действительно часть вашей. Вы говорили, как она, ваши прикосновения пробуждали во мне те же чувства. Я не хотел оскорбить вас, прошу простить меня.

Волнуюсь, догадываясь, что он просто тянет время. Неужели боится обидеть меня? Не стоит, я приму любой ответ, даже если будет слишком больно. Лучше знать правду и больше не тешить себя ненужными иллюзиями.

– Эйден, не ходи вокруг, – прошу я. До жути не хочу этого слышать, но все равно прошу. Под щекой слышу неровное сердцебиение и нестерпимо желаю принять его на свой счет.

– Я искал ее, а нашел вас.

Он смеется. Не выдерживаю и все-таки отстраняюсь, заглядывая в такие чарующие глаза. Синий сапфировый цвет, кажется, стал еще глубже и ярче. А в уголках замечаю искорки того самого чувства, которое так хотела увидеть.

Эйден улыбается. И следующие слова скорее чувствую сердцем, чем слышу:

– И ни капли не жалею об этом.

– А если я не вспомню? – спрашиваю я в надежде.

– Не имеет значения, миледи.

Эйден склоняется ко мне, целует в висок. И я чувствую, как согревающее душу счастье разливается по телу.

Дыхание пресекается. Его теплые губы прокладывают дорожку вниз к уголку губ, я дергаюсь – щекотно. Он вопросительно заглядывает в мои глаза, спрашивая разрешения. Достаю из одеяла вторую руку и крепко обнимаю такого родного гостя. С самой встречи и до сегодняшнего дня не было ни минуты, чтобы я не вспоминала его восхитительные глаза или теплую улыбку. Рядом с ним так уютно, я никогда еще не чувствовала подобной легкости.

Сама тянусь к нему, и мои губы встречаются с его. Поцелуй исполнен такой щемящей нежности, что я на мгновение теряюсь. И только теперь понимаю, что для него я не просто душа его любимой. Он видит во мне то, что я мечтала показать больше всего на свете – настоящую меня. И в эту секунду я безразмерно счастлива.

– Ты останешься со мной?..

– Если миледи желает, я останусь с ней навеки…

Виолетта Винокурова

Не разрезать

В семнадцать Марго узнала, что мир окутан нитями, словно игривым котятам дали миллион клубков и те пустились разматывать их по городам, областям, стране, укутывая улицы, переулки, перекрестки, проспекты, наматывая их на здания, дома, деревья и кусты в садах, парках, аллеях – на все, все, что есть в этом мире, все, что может увидеть человек, и Марго видела все эти нити. Они были не только красными, как обещает устойчивое выражение: они были синими, зелеными, желтыми, бледными, темными, кислотными, пастельными, они перемежались меж собой, путались друг в друге, натягивались, чем ближе друг к другу были люди. Одни нити были совсем тонкими, казалось, возьмешь ее – и оборвется, совсем истлели, их проела моль, они готовы были вот-вот расщепиться; другие были толстыми, плотными, крепкими, такие нельзя было перерубить даже топором – такую монолитную уверенность они создавали среди своих хилых собратьев. Были и нити со множеством узлов: перерезали и связывали, перерезали и связывали, словно не одна Марго видела их и могла коснуться.

Завязаны они на пальцах рук, и это была не одна-единственная нить, уготованная судьбой, их было не меньше пятидесяти, и то Марго просто сбивалась на пятидесяти, отсчитывая разноцветные узелки. Она поняла, что они связывают ее не только с истинной любовью, они связывают ее с друзьями, знакомыми, приятелями, учителями, родителями, бабушками, дедушками – со всеми людьми, с которыми она установила связь. Познакомившись с новым человеком, она видела, как на ее пальце завязывался узелок, и на руке человека появлялся точно такой же.

Эти связи радужным водопадом тянулись с ее рук, волочились за ней каждый день, из-за них она не видела тетради, кастрюлю с макаронами, думала, что они подожгутся на газовой плите синим огнем, из-за них первое время она не понимала, как должна ходить по улице, тротуара которой не видит. Все покрыто ковром бесчисленных связей, который никто не причесал и не привел в порядок. Нерасторопно старалась обойти, перешагнуть, на нее смотрели, как на пранкера из видео с «YouTube», особенно на дорогах, и автомобилисты пытались объехать место, которое она так тщательно огибала.

Связей в мире слишком много. Марго это поняла, но что делать с повисшими на пальцах обязательствами, не знала, смотрела на них ночами в комнате общежития, потом бралась, сплетая их в однородный канат, и дергала. За свои она могла взяться, за чужие – нет.

Толчком к освобождению от сотни связей послужила смерть матери. Марго приехала в родной город и увидела, что ее болотно-зеленая нить тянется к гробу и не обрывается тогда, когда гроб закидывают землей. Она цела, невредима, они по-прежнему вместе. Нить, такая тонкая и острая, как леска, тянула Марго к гробу, в землю, вслед за ней. Тянуло так сильно, что рука выбросилась вперед, а Марго сделала шаг, будто пыталась коснуться ушедшей матушки. Со стороны душещипательная сцена: дочь не может так просто отпустить еще молодую мать, на деле – дочь скрипит зубами от понимания того, что ее закопают вместе с матерью либо ее палец оторвет так же, как ножом бандиты отрезают конечности.

Она связана даже с теми, кто умер. Кто ушел. А Марго так не хотела. Она сидела, не двигаясь, вместе с отцом за столом с кружкой холодного чая. Оба не обронили ни слова после похорон и поминок, только их общая нить стала более блеклого, грязного голубого цвета. Отец молчал в силу избитости своих чувств, Марго же смотрела на пальцы и думала, что может сделать, что обязана сделать, и предприняла первую попытку: взяла ножницы со своего маленького школьного стола, отыскала среди потока нитей ту самую, связующую с матерью, и перерезала ее.

Один гладкий, звучный «чик», и Марго освободилась. Мать ее больше не держала, осталась вместе с отцом в родном городе, в который Марго старалась не заезжать даже на каникулах.

Когда она вернулась в университет, то поняла, что может так поступить со всеми нитями. Зачем ей этот груз? Зачем ей столько людей? Зачем ей те, с кем она общалась лишь раз? Не нужны. Эти люди не нужны. Она внимательно отсчитывала нити и вырезала ненужные. Узелки безвольно падали с пальцев, а рукам становилось легче, пальцы были чисты и красивы, на них можно было надевать кольца и не ощущать тяжесть выбора и ответственность за других. Лишь несколько нитей оставила, и только потом Марго узнала, что, после того как она перерезала их, люди к ней относились холоднее и будто бы едва признавали, как слыша впервые название повести, известной на весь мир. Смотрели удивленно, если она говорила «привет» или спрашивала, что задали.

Последствия обрезанных связей.

Она ни разу не пожалела, что приняла такое решение. Оно всегда окупалось. С некоторого времени нити драли пальцы, пытались их отсечь. Будь то близкий знакомый, подруга или любовный интерес. Марго лишь раз позволила себе надеть розовые очки и поверить кроваво-алой нити, которая связывала ее с Артемом. Он был инициатором общения, сближения, прикосновений, поцелуев, он был перспективен, напорист и требователен. Марго была пассивной, тихой и медленной, и нежные касания заменились предупредительными упреками. Едкая, скрытая в словах агрессия обжигала мизинец, а нахмуренный, указывающий на место взгляд приказывал, в каком положении Марго должна держать свою жизнь. Ответ ей был очевиден. Чистый и звонкий «чик».

После завершения обучения она решила переехать в Калининград. Из Владивостока в Калининград. Оставшиеся нити дружбы удивлялись выбору, зачем так далеко, почему бы не остаться, а Марго тянуло прочь, и в ночь перед отлетом она перерезала оставшиеся, надеясь, что будет полностью свободна, только одна – серебряная нить – осталась целой. Она снова перерезала ее, но та не поддавалась. Ножницы не брали, сколько бы она ими ни щелкала. Один раз, два, три. Нити было все равно, и Марго совершенно не знала, кому она принадлежит, но решила, раз уезжает, то это неважно. Пусть останется одна нить, одно прошлое, которое будет вести ее к Дальнему Востоку, в Приморский край. Она не вернется. Уедет далеко и надолго. Навсегда.

На новом месте Марго не питала иллюзий и надежд и пошла по пути практики, устроилась работать горничной в трехзвездочный отель в центре города. Денег хватало, чтобы снимать комнату, позволять себе шоколадки, кофе и бумажные книги по скидке в «Озоне», большего ей не было нужно. На работе образовавшиеся связи мигом оборвала, попробовала разорвать и самую неприступную, самую упертую, но та не поддавалась, словно была алмазной, но – Марго ее трогала – она была невесомой и шелковистой, ничем не отличной от всех других нитей, которые были вокруг нее.

Они тянулись по коридору отеля, свешивались с окон, клубились в лифте, колесики тележки в них не путались, Марго в них тоже не путалась, плыла, как по реке, но изредка вязла, как в болоте, и брала передышку, закрываясь в пустом номере, который только что убрала, в котором было лишь несколько ниточек, и среди всех них ее собственная.

Калининград ей полюбился. Когда были силы, когда не было домашних дел, она гуляла по городу – банально, но любила ходить к Кафедральному собору, набережной, Рыбацкой деревне, покупала чуррос и наслаждалась влажным ветром. Росла на новом месте и ничего не ждала. Она была рада сбежать с Дальнего Востока – еще одно верно принятое решение.

Время шло, работа оставалась прежней. Два через два Марго заливала ванную комнату номеров химией, меняла постельное белье, вытирала пыль, ее руки стали сухими и часто трескались, несмотря на то, что она надевала перчатки. Вода с саноксом попадали внутрь, изводили кожу. День ото дня она повторяла механические действия, начинала ныть поясница, в обществе пожилых горничных сама себя ощущала на несколько лет старше, а когда увидела первые морщины под глазами, заплывшими синяками, удрученно вздохнула, хоть и не перед кем было красоваться своей молодостью.

Она вернулась с выходных, делала текущую уборку номеров и, когда подошла к крайнему одиночному номеру, увидела то, чего никогда не ожидала бы увидеть. Серебряная нить на ее безымянном пальце была натянута и пряталась под дверью. Марго смотрела сначала с непониманием, а потом с ослепляющим белой лампочкой осознанием и задышала глубоко, с перебоем. Схватила с тележки ножницы и начала резать связь, но та не обрывалась, никак, пусть и была напряженно натянута. Ничего не помогало, а Марго потела. Подмышки взмокли, по виску пробежала капля. Она отступила и бросила ножницы на расходники. Смотрела на номер «330», как на одного из Всадников апокалипсиса.

Там был человек, с которым она неразрывно связана. Неразрывно связана вот уже восемь лет. Кто это? Кто там может быть? Мужчина? Женщина? Не родственник. Не друг из вуза, не знакомый из Владивостока, но она не могла себе представить, кто это.

На этаже хлопнули дверью, она по привычке улыбнулась и поприветствовала, а потом подняла кулак. Постучала. Работу нужно выполнять, даже если нить стала до безобразия коротка.

– Уборка номера! – четко, но высушенно выговорила она, задерживая дыхание.

– Одну минуту! – ответили ей.

Мужской голос. Взрослый. Статный. Уверенный. Марго такого не помнила.

Шаги, шуршание, замок повернулся, и она увидела перед собой чистые карие глаза из-за линз прямоугольных очков. Виски выбриты, отросшие волосы собраны в маленький пучок, на щеках двухдневная щетина. Абсолютно незнакомый человек. Марго никого в нем не признавала.

– Здравствуйте, – по бумажке проговорила она, – когда можно будет убраться у вас?

– Да у меня… – Мужчина оглянулся. – Уберите только мусор и полотенца поменяйте, пожалуйста… Марго, – прочитал он имя на бейджике. – Не Маргарита?

– Нет, – улыбнулась она. – Хорошо, сейчас я все сделаю, только…

Мужчина опомнился и пропустил ее в номер.

Около шкафа стояла маленькая бордовая ручная кладь, на столе бутылка колы, на спинке стула аккуратно висел синий пиджак.

Марго отодвинула его и достала мусорку. Заменила пакет, потом в ведре ванной, забрала влажные, пахнущие морской волной полотенца и положила чистые.

– Нужно что-нибудь еще? – уточнила она.

– Нет… Спасибо вам, Марго.

Марго тоже улыбнулась и отвернулась, налегая на тележку. Дверь закрылась, а она смотрела в планшетку с листом номеров. Серебряная нить была привязана к его безымянному пальцу. Точно такая же. От нее к нему. Она снова попыталась ее перерезать, но результат остался неизменен. Кто он такой? Она его ни разу не видела. Как она может быть с ним связана, если они никогда не встречались? Связи образуются после, а не до знакомства. Эта мысль и эта встреча были с ней на протяжении рабочего дня, по пути до дома, не давали ей заснуть ночью, и утром на смене она понадеялась, что незнакомца в номере не будет.

– Здравствуйте, – первым сказал он, открыв дверь, – Марго, – и произнес имя так, будто вкушал сладкий заморский плод.

– Доброе утро, нужна будет уборка?

– Как вчера, можно?

– Конечно.

В этот раз на столе стояли пирожные из кондитерской по соседству.

– Хотите? – предложил он, заметив ее взгляд.

– Я на работе, мне не полагается.

– Я никому не расскажу!

– Извините… – начала мять пакет она.

– Тогда я вам отложу, хорошо? Считайте, что это мои чаевые. Пирожные идеальные, не зря эту кондитерскую так нахваливают.

Марго улыбалась из вежливости. Ничего брать не хотела. Брать значит закрепить связь. Улыбаться значит закрепить связь, даже этот разговор означает закрепление связи, но она не имеет права не говорить, молчать, игнорировать гостя. Сервис, уважение, любовь – она лицо отеля, как и администраторы на ресепшене, все это оставляет впечатление. Гости должны быть довольными.

Мужчина закрыл контейнер и протянул его Марго.

– С-спасибо…

– Я – Анатолий. А то у вас бейджик, сразу понятно, как зовут, а я… И не представился сразу, извините.

– Ничего, – свела она брови. – Вы и не должны. Вы – гость.

Трясущимися руками она приняла пирожные, а потом бежала с тележкой, наполненной полотенцами и бельем, в другой конец коридора, переезжая спутанные и непослушные нити. Пирожные поставила на столик в раздевалке, угостила ими коллег, сказала, что выезжающий номер оставил. Никаких вопросов – обычная картинка.

Когда она вернулась с выходных на смену, 330-й номер был заселен молодой девушкой: ни синего пиджака, ни бордового чемодана, ни запаха морской волны. Анатолий съехал, и Марго вздохнула, только нить оставалась целой. Не оборвалась, не истлела, не истончилась. Ей показалось, что после знакомства она окрепнет, но та оставалась прежней – нежной, податливой, кажется, размякла больше. Марго закрыла глаза и сжала ее, и только потом поняла – других нитей на пальцах Анатолия не было. У него тоже была одна.

Значит ли это, что он видел и оборвал? Или это говорит о чем-то другом? Только о чем, если у отсутствия нитей есть лишь одно известное значение? Он один и она одна, и за этим их свела серебряная нить, обившаяся вокруг пальцев, давшая заметить друг друга, придать значение, выделить среди остальных. Назвать по имени, хотя ничего не требовало. Кто читает имена на бейджиках? За восемь лет работы Марго назвала бы меньше двадцати людей. На лицо запоминали, а имя спрашивали напрямую, не удосуживались читать, сами не представлялись тем более.

Через два месяца она снова увидела его. Заезжал с утра в одноместный номер. Заметил издалека и признал:

– Здравствуйте, Марго!

Марго не стала кричать через коридор, оставила тележку у стены и подошла.

– Доброе утро… А вы… Приехали опять? По делам?

– Да, по работе. Командировка. Рад, что увидел вас.

Было бы чему радоваться, тут же подумалось Марго, которая сжала бледные губы.

– У вас, как обычно, не убираться и только менять полотенца?

– Я подумаю, – рассмеялся он и резко остановился, глядя на автоматический замок двери.

– Карта не работает? – уточнила она.

– Нет… Я хотел у вас спросить: когда вы заканчиваете работать?

– Вообще… В девять, – сказала она, не думая.

– Поздно, – выдохнул он. – Смена двенадцать часов, да? Устаете, должно быть, сильно?

– На самом деле, – полушутливо поделилась она, – мы уходим после нашего супервайзера… Через полчаса, где-то в половину седьмого или семь. Только это секрет.

– Хорошо, болтать не буду. А вы… Заняты сегодня?

Марго быстро захлопала ресницами, не сводя взгляда с молочно-карих глаз. Цвета киндер-сюрприза.

– Хотел пригласить вас погулять.

– Погулять? – повторила она, совершенно не веря, что слышит это, и нервно улыбаясь, но одергивая себя и приводя лицо в учтивое положение. – Или… На свидание? – позволила себе такое высказать.

– Для свидания еще рано. – Анатолий примирительно покачал головой. – Я бы хотел погулять, чтобы мы немного познакомились. Понимаю, что сейчас рабочее время, вам может достаться за то, что вы со мной разговариваете… Вот и предлагаю. Если не хотите, откажите. Так будет честно.

– Я точно не знаю, когда освобожусь, – затараторила она, – если у супервайзера не будет дел, то пораньше. Если будут, то попозже. Я… ничего обещать не могу.

– Хорошо. Тогда… надеяться не буду. Рад был с вами встретиться.

Анатолий вставил карту, индикатор замигал зеленым, и он опустил ручку. Скрылся в номере, а Марго так и запуталась в нитях, которыми был устлан ковер коридора. Они ее держали, не давали пройти мимо, а серебряная нить растягивалась, отдаляя безымянные пальцы друг от друга.

Фаланга ныла, узел ее пережимал. Марго не знала, что делать. Ей не нужна связь, ей хорошо одной. Всегда было хорошо, просто люди сами собой появлялись, и ей нужно было с ними разбираться: общаться, улыбаться, смеяться, даже когда не хотелось.

Весь день ушел на номера, а когда она оделась и вышла на черную лестницу, то замерла, думая, куда идти: вниз – к выходу или наверх – к одиночному номеру. Стояла десять минут, а потом пошла. Постучала в дверь и сказала: «Уборка номеров».

Торопливые шаги, шелест одежды, и Анатолий с перевязанным пучком, при синем костюме, во все глаза смотрел на одетую в черное пальто Марго.

– Я… У меня есть пара часов.

– Хорошо, – улыбнулся он бодро и быстро надел туфли и куртку. – Спасибо, что пришли.

Марго лишь кивнула и по привычке завернула к служебному выходу, но поняла, что с Анатолием там не выйдет, нужно идти через главный вход. На администратора не смотрела. Анатолий открыл дверь, пропустил вперед и обаятельно улыбнулся, у Марго на душе было пусто, а нити было хорошо – между ними двадцать сантиметров. Еще никогда она не была такой короткой. Наверное, это счастье для каждой нити. Марго его не могла разделить.

– Вы местная? – спросил Анатолий, когда они выбрались за пределы отеля.

– Приезжая, но уже давно тут живу… Можно сказать, что местная.

– А ваши любимые места?

– Самые очевидные.

– Тогда пойдемте туда?

Марго шла медленно, Анатолий заметно быстрее, но он подстраивался под нее. Ее походка не была плавной, скорее, заторможенной, неуверенной, как у незаконченного робота, у него – рвущейся вперед, к амбициям, целям.

– Можно нескромный вопрос? – Анатолий держал дистанцию, всегда уступал дорогу и спрашивал, не холодно ли его спутнице.

– Вроде бы за этим и пошли?

– Тогда… Вы встречаетесь с кем-нибудь? Или, может быть… Замужем?

– Нет, и ребенка нет. Никого тут нет.

– А ваши родственники?

– Далеко, на другом конце страны.

– Вы их оставили или они вас?

Нить болезненно пережала. На сердце.

– Не хочу об этом говорить.

– Извините, я вас понял. Могу ли я рассчитывать на шанс?

– А вас не смущает, что я работаю горничной?

– Работа есть работа. Вы обеспечиваете себя, что меня здесь должно смущать?

– Грязная работа… Будете целовать руки, которые мыли унитаз?

– Только если вы помоете их с мылом. И не ради меня, не подумайте! Если вы случайно потом сами что-то в рот такими руками положите, можно что-то занести.

Марго ухмыльнулась и сощурилась. Хитрый мужчина.

– Я в перчатках работаю.

– Тогда поцелую.

– Даже если потные будут?

– Что естественно, то не противоестественно.

– Соблазняете речами, – вздохнула она. Не могла соврать, что приятно ей не было.

Дошли до набережной, до маленьких, опрятных пряничных домиков. Желтых в свете уличных фонарей и красно-зеленых ламп. Марго встала рядом с ограждением и положила на него руки, смотря через текущую Преголю.

– Как из сказки, – присоединился Анатолий.

– Да, я это и люблю, что… Не как обычно.

– Хотите кофе? Я схожу, куплю, а то уже промозгло, октябрь на дворе.

– Если хотите, – пожала она плечами и продолжила смотреть на белый сумеречный маяк.

– Тогда я схожу, не уходите, Марго, а то я два кофе не выпью.

Марго улыбнулась и спрятала лицо в рукавах пальто. Ветер пробирал, речной воздух освежал легкие, нити пересекали Преголю, вились по крышам домов, тротуару, а ее собственная ходила ходуном, болталась. Марго смотрела на нее, трогала, тянула, как за струну, и прижимала к губам, зубами пытаясь раскусить, но сколько бы она ни грызла, нить оставалась целехонькой. Возможно, становилась еще более плотной и неумолимой.

– Пожалуйста. – Анатолий поставил рядом кофе и протянул две палочки чурроса.

– Ох, спасибо…

– У вас аж глаза заблестели! – воодушевленно заметил он, а Марго смутилась, отводя взгляд. – Нравится?

– Да, спасибо вам. Скажете, сколько, я переведу.

– Угощаю. Бесплатно. Вы мне ни рубля не должны.

– Ловлю на слове, – взялась Марго за выпечку и укусила, расцветая в сладостном вкусе и теплой мягкости.

Глаза заслезились, но она вовремя сдержала себя, всхлипывая носом, будто бы из-за погоды. Кофе пришелся очень кстати. Прогрел, разбавил полученную энергию, а Анатолий с тающим чувством в глазах смотрел на Марго так, что той становилось не по себе. Давно она не была в центре внимания, потому что все свои связи оборвала, а эту связь не оборвать. Поэтому Анатолий так может – идти против устоявшихся в ее жизни правил и принятых решений.

– А вы… верите в нити судьбы? – спросила она, оглядываясь по застеленной радугой округе.

– Нет. Верю, что люди сами находят друг друга.

Марго стало смешно. Он думал, что нашел ее, а нить держала их вместе еще восемь лет назад.

– А вы, Марго, в другое верите?

– Пришлось поверить, – выдохнула она и подняла голову к темному звездному небу. – Я не лучший человек, Анатолий.

– Никто не лучший. Таких людей не существует.

– Но я совсем плоха.

– Почему так думаете?

– Я… ото всех сбежала. И прячусь здесь.

– Сбегать – это нормально. «Бей или беги», вы убежали. Не вижу в этом ничего такого, что делало бы вас плохой.

Марго хмыкнула и поджала губу, а потом потерла рукой под носом.

– И от вас захочу убежать.

– Если захотите, то бегите. Не надо быть с людьми, если не хотите. Это насилие над собой.

Та посмотрела изумленно, почти с осуждением.

– Вам же… будет неприятно.

– Будет, но вам будет неприятно быть со мной. Вы выбираете так, как будет лучше вам – все правильно.

– Странный вы, – быстро проговорила она и допила залпом кофе.

– Не хочу, чтобы со мной был кто-то из обязательств. Хочу, чтобы по желанию.

– А я не знаю… чего хочу… Это, – Марго посмотрела на безымянный палец, – не так просто, как кажется…

– Конечно. Но еще сложнее жить, когда вы против себя, Марго. Будьте за себя. И это будет самое верное ваше решение.

Она подняла плечи и прижала подбородок к груди.

– Вам холодно?

– Мне страшно.

– Извините. Напугал.

– Не вы… Я сама по себе такая… Убежать проще, чтобы не сталкиваться с последствиями.

Перед глазами был деревянный крест, рыже-коричневая земля и искусственные венки, уши слышали звон стали в словах, сердце чуяло медь в глазах, а мягкого, плавленого золота на нее не нашлось.

– Я понимаю вас. Иногда последствия такие сильные, такие… Всемогущие, что от них только бежать и остается.

– Да… Все так и есть. – Марго сжала нить и прижала ее к своей груди. – Вы еще приедете сюда?

– На Новый год.

– Тогда давайте встретимся на Новый год. Сейчас… мне надо будет переварить.

– Хорошо. Номер просить не буду.

– Оставьте свой, я напишу вам, как смогу.

За прошедшие два месяца Марго ни разу не написала. В свободную минуту между перерывами, в чтении или прогулках, в обед на работе она доставала телефон, открывала Telegram, находила пустой чат с Анатолием, у которого на аватарке было фото напротив Москва-Сити, в привычном костюме, с жидким пучком, двухдневной щетиной. Не было ничего в его взгляде, что говорило бы, как он упивается положением, пребыванием в столице, в микро-Нью-Йорке, это была одна из повседневных, удачно запечатленных фотографий. Марго долго смотрела на нее, долго смотрела на пустое диалоговое окно и начинала печатать.

«Здравствуй».

«Добрый вечер».

«Доброе утро».

«Добр…»

И никогда не могла закончить. Никогда не могла отослать. Смотрела на человека с фотографии, смотрела на свою нить и прикладывала безымянный палец к экрану, словно так нить могла почувствовать сближение, связь. Марго уже и не знала, чувствует ее или нет.

Два месяца она выжидала, когда Анатолий снова окажется на этаже, когда она снова увидит синий пиджак, бордовый чемодан и почувствует синтетический запах морской волны. Она даже не рассматривала возможность, что его может не быть, что его могут заселить на второй или четвертый этаж, не думала, только ждала, растирая нить, обвиваясь ею, как шарфом, целуя тихо и готовясь дать свой ответ. Она не понимала, что ей нужно.

Бежать. Нужно бежать от болезненных расставаний, ссор, непонимания. Бежать от всего того, от чего убежала раньше, ведь это было правильное решение.

– Здравствуйте, Марго, – сказал Анатолий, увидев ее в коридоре.

– Добрый день, – улыбнулась она совсем чахло. – Извините, так и не смогла написать. – Уборку номеров прервала. – Вы… обиделись?

– Нет, я предполагал, что так будет, поэтому ждал встречи здесь. Как и обещал, я тут, а вы?

– А я не помню, что обещала. – Анатолий рассмеялся, а Марго тихонько улыбнулась. – Теперь я приглашаю вас и дам свой ответ, только перед этим… поговорим.

– Да, я согласен. Это нам нужно. Спасибо за приглашение.

Марго снова зашла за Анатолием после смены, и они пошли гулять по облагороженному новогодним убранством центру. Елки, светильники, гирлянды – и среди всего этого бесчисленное множество связей, тоже светятся и переливаются, мелькают и мерцают вместе со снегом. Они – такое же украшение города, как и все привезенные липучки, только здесь они постоянно.

– Я сейчас не общаюсь ни с кем, с кем общалась раньше, – призналась Марго. – Потому что боюсь, что все будет плохо. А началось все… Со смерти матери. Когда я поняла, что мы будем с ней связаны даже после ее смерти. У меня были не лучшие с ней отношения. Наверное, обычные, как у всех в России? Строгая, думающая, что знает, как лучше ребенку, поучающая, но не слушающая о проблемах. И я не хотела быть связанной с трупом. С таким трупом. И оборвала связь. – Болотно-зеленая нить поддалась легко, разорвалась в два счета. – Потом подумала, что не надо держать связь с теми, кто мне не близок… А потом отказалась и от тех, кто был со мной.

– А чего… Чего вы боялись, Марго?

– Много чего. Что я все испорчу, что испортят они. Что ничего хорошего не будет. Вы думаете, – она посмотрела ему в молочные глаза, – что если будете со мной, будете счастливы? Я же… трусиха. Постоянно бегу. – Она накинула на шапку объемный капюшон и спрятала голые руки в карманах.

– Вам некому довериться?

Марго остановилась, позволила сапогам увязнуть в нитях, поддела их носком, но только рассыпала налетевший снег. Ей было холодно, несмотря на то, что погода смилостивилась перед новогодними каникулами и подарила всем маленький презент в виде слабого ветра, высокой температуры и пушистых снежинок, оседающих на ресницах и волосах. По пути Анатолий позволил себе сказать, что картинка такая же сказочная, как домики в Рыбацкой деревне. Все улыбался и смотрел в глаза, а Марго думала, достанет он телефон, чтобы сфотографировать, или нет. Хочет он это сделать или лишь оставляет за собой красивые слова, которые она потом сотрет влажной тряпкой.

– Нормально бежать, когда кажется, что люди чужие и они вас не поддержат. Я, конечно, тоже чужой вам человек, но хочу стать ближе. Я планирую переезжать в Калининград в следующем году, поэтому беспокоиться об отношениях на расстоянии не надо. Я бы был рядом с вами…

– А зачем вам это? Мы же… Незнакомцы, чужие друг другу люди.

– Можем это исправить, стать знакомыми, стать близкими. Я готов пойти на этот шаг. – Марго отмолчалась. – А вы? Наверное, тоже боитесь?

Она закивала, а нить, их связующая, задрожала.

– Я не могу обещать вам многого, могу лишь обещать, что приложу необходимые от меня силы. – Анатолий протянул руку в перчатке. – На вас смотреть жалко, вы вся замерзли. Пойдемте посидим в кафе?

Марго шмыгнула носом и кивнула головой. Они сели в кофейне, заказали эклеры и облепиховый чай на двоих. Марго растерла красные щеки, а Анатолий достал маленький пакетик из кармана куртки.

– Это вам, мелочь, но подумал, что актуально.

Внутри была пара белых перчаток с красными снежинками.

– Пальцы сенсорные, можно сидеть в телефоне. Если не разрядится от холода.

– Спасибо…

– У вас, правда, пальцы длинные, надеюсь, что по размеру будут.

Марго положила перчатку на ладонь. Вполне.

– А у меня ничего нет…

– Для меня подарком будет ваш ответ.

– Даже если он отрицательный?

– Все равно ответ.

– А я могу спросить?

– Конечно, за этим мы здесь.

– У вас есть такое, что стоило бы рассказать сразу?

– Я на вас сразу глаз положил…

– Немного другое…

– Как и все люди, могу вспылить, могу остыть. Могу быть чуть жестче, могу быть и мягче. – Во взаимодействии с собой Марго не замечала пыла и жесткости, ей хотелось надеяться, что и не увидит. – Могу допускать ошибки, могу их исправлять. Есть вещи, о которых жалею, есть те, которые принимаю… Живу по принципу: «Лучше сделать и пожалеть, чем не сделать и пожалеть». А если говорить о том, что правда стоило бы рассказать: я был женат, и от брака у меня есть ребенок.

Марго поджала губы. Они казались ровесниками, а у Марго ни мужа, ни ребенка. К ее тридцати двум годам. Только коллекция бумажных книжек и счет за стаканчики кофе в памяти телефона.

– А почему развелись?

– Я планировал продолжать отношения, но у моей… бывшей супруги начались проблемы. Она сказала, что наши отношения изжили себя. Хотела, чтобы мы жили вместе ради сына, я сказал, что так не надо. Я буду ей помогать, встречаться с Мишей, но пусть мы будем жить так, что у каждого будет возможность начать новые отношения. Мише все рассказали, объяснили. Ему было трудно, но он оправился. Я стараюсь к нему почаще наведываться, но иногда кажется, что даже трех дней на неделе мало.

– Вот это вы даете, Анатолий…

– Сразу желание отпадает иметь со мной дело? – отшутился он, опуская руки.

– Нет, подумала, что вы много на себе несете. И свое счастье, и счастье сына, бывшей жены, чтобы она была обеспечена.

– Я делаю возможное, не больше. Не хочу слишком много возлагать на себя, но если буду делать меньше, то определенно буду смотреть на себя с укором. И с вами, Марго, так же. Хочу сделать возможное.

Чарующие глаза таяли, как шоколад на солнце. Марго сглотнула и отпила из чашки, замечая, как на пальцах Анатолия переливаются невидимые для нее ранее нити: одна ярко-желтая, вторая бледно-розовая. Переливаются, как перламутр, появляются и исчезают, но они светятся ярче, когда Анатолий улыбается, говорит о сыне и жене. Это его чувства, его желания. Ничего он не обрывал, это Марго боялась увидеть что-то еще.

– Извините, если я сбегу… – В носу защипало.

– Перед тем как сбежать, скажите мне об этом, – Анатолий протянул руку, открытую, без перчатки, – хорошо?

– Как же я тогда сбегу, если я вам об этом скажу?

– Боитесь, что мы разберемся с этим?

– А вдруг?.. – Она отпустила чашку.

– Вот и посмотрим. – Он улыбался обнадеживающе, принимающе, словно говорил, что сейчас обнимет, укутает в плед и заварит какао с зефиром, а Марго хотелось поверить.

Поверить и той серебряной нити на безымянных пальцах, что связывала их и сейчас была такой короткой, которая нашептывала перелистыванием истории книжки с «Озона»: «Попробуй, узнай, не зря я не резалась, я была здесь не просто так, верно? Время узнать». Но она боялась узнать, вкладывая свою ладонь в руку Анатолия.

Марго почувствовала раскаленный жар чужой кожи и закрыла глаза, а узелок на пальце немного ослаб, позволяя ощутить новое чувство свободы, когда вы связаны, но не душите друг друга, а, наоборот, даете пространство, резвость, ветер, поле… Чистое, для вас двоих, без нитей, без обязательств, с выбором. Можно убежать и вдвоем, как в красивом фильме – в кадре 16:9, в приглушенном цвете желтой травы, в белых одеждах, держась за руки, а вместо нити два серебряных кольца.

– Спасибо, Марго. Знаете, – послышался его чувственный, глубокий смех, при этом смущенный, как у мальчишки, который впервые говорит о чувствах, – у вас такие красивые веснушки… Наверное, в них я первыми влюбился.

Tate Engine

Протест

24 июля 2163 года.

В нос ударил запах гари, голова начала кружиться из-за недостатка кислорода, и я вцепилась пальцами в холодный бетон балюстрады на центральной набережной, отвернувшись от импровизированной сцены из деревянных палет, вокруг которой собралось уже больше сотни человек. Они были подобны дикарям: поджигали плакаты на информационных стендах, взрывали самодельные петарды, чтобы привлечь внимание прогуливающихся, и надрывали глотки, выкрикивая лозунги, нацарапанные кривыми буквами на самодельных транспарантах.

Высокий темноволосый парень, которому на вид было около двадцати лет, поднялся на хлипкую сцену и остановился перед стойкой с дешевым микрофоном, провод которого тянулся к небольшой старенькой колонке, повернутой в сторону скандирующей одну и ту же фразу толпы:

«Долой соулмейтов!»

Синхронный крик бунтующей молодежи бил набатом в ушах, воздух становился гуще из-за запаха пота и жженой бумаги, от чего не спасала даже непосредственная близость большой воды. Меня начинало подташнивать, но я заставляла себя прямо стоять на ногах и не отрывать глаза от человека, стоящего на возвышении. Мои руки нервно дрожали, пока я пыталась поймать его взгляд, но глаза парня были устремлены в толпу его почитателей. Я знала, что он чувствовал мое присутствие и игнорировал меня намеренно, отчего мое глупое сердце болезненно сжималось внутри.

Парень был одет в простые джинсы и куртку цвета хаки, оба его запястья были скрыты кожаными браслетами, которые, как мне помнилось, он никогда не снимал, сделав частью своего образа. Вспыхивающий то там, то тут огонь, казалось, отражался в его дьявольских карих глазах, отчего его взгляд казался безумным. Даже с расстояния в несколько метров я видела, как он морщился, когда улыбался: его лицо снова было разбито, но каждый из своих шрамов он носил с гордостью – лидерам сопротивления, по его мнению, негоже было выглядеть, как начищенный самовар.

– Как вам «Новый мир», друзья? – громко прокричал юноша, плотно прижимая губы к микрофону, отчего качество звука оставляло желать лучшего, но это не помешало довольной разгоряченной толпе одновременно неодобрительно заулюлюкать.

Каждый из участников несанкционированного митинга вытянул вперед правую руку с опущенным вниз большим пальцем. «Новым миром» в современном обществе было принято считать период после генной революции второй половины двадцать первого века, после которой жизнь большинства населения планеты уже не могла быть прежней, и нынешний порядок вещей устраивал далеко не всех.

– В школьных учебниках по истории мы читаем о том, каким невероятным прорывом для человечества стала программа «Соулмейт», но так ли это на самом деле? Можно ли называть прогрессом то, что лишает нас свободы выбора? Вам не кажется, что здесь лучше подошел бы префикс «ре»? Почему никто не осмеливается назвать эту систему регрессом?

Изначально программа, о которой говорил лидер движения протеста, носила рабочее название «Генно-модифицированный Контроль Рождаемости»; впервые она появилась в середине двадцать первого века в Китае и стала широко распространяться на территориях Азии, а затем Европы после многочисленных испытаний на экспериментальных группах, куда входили люди разного пола, расовой принадлежности и возрастной категории. С небольшим опозданием эта технология дошла и до России.

Одной из основных причин новых разработок стало перенаселение планеты. Ученые из созданного в 2054 году Международного Комитета Контроля Населения Планеты пришли к выводу, что люди с высоким уровнем интеллекта и хорошими показателями физического здоровья реже заводят детей, так как боятся дать недостаточно своим отпрыскам, в то время как граждане из более низких социальных слоев, называемых маргинальными, бесконтрольно размножались, производя на свет детей, которые не отличались крепким здоровьем или высокими показателями умственного развития. Правительства крупных стран финансировали научные исследования в области контроля рождаемости, чтобы улучшить качество жизни на доживающей свой срок планете.

Комитет хотел исключить из человеческого лексикона такие понятия, как «генетические заболевания» и «задержки в развитии». Многие болезни, которые критически сокращали длительность жизни, передавались из поколения в поколение, более того, многие пары сталкивались с половой несовместимостью, отчего вообще не могли иметь детей или рождали больных, потому что имели схожий генный материал, что приравнивалось к деторождению в рамках инцеста.

Новые исследования ученых, которые взяли за основу не слишком популярную в двадцать первом веке теорию о феромонах, синтезировали особый ген, который в обязательном порядке вводился в структуру ДНК всех зарегистрированных граждан в восьмидесятых годах. Многие жители наиболее развитых стран охотно шли на эту процедуру, потому что верили в научный прогресс и были заворожены громкими обещаниями правительств изменить генофонд к лучшему.

Результаты не заставили себя долго ждать.

Новый ген прижился у 98 % населения, что, безусловно, являлось позитивным результатом, погибших в те годы называли «бракованными», этот термин был принят обществом без особых протестов, потому что, согласно опубликованным материалам, эти люди изначально имели врожденные отклонения. Носители гена в то время были представителями разных возрастных категорий, но все равно проходили процедуру полного скрининга организма, исследования обоих полушарий мозга, а также отправлялись на недельный психологический ретрит, где изучался их темперамент, тип привязанности, предпочтения, половая конституция и даже предрасположенность к выбору будущей профессии у детей среднего и старшего школьного возраста. В современном мире после достижения половой зрелости подростки регулярно подвергались подобным проверкам, а финальная процедура проводилась с потомками носителей гена за неделю до восемнадцатилетия – теперь именно в этом возрасте граждане достигали возраста согласия.

Непосредственно в день совершеннолетия каждый участник программы был обязан явиться в регистрационный пункт по месту жительства. После заполнения последних документов граждане получали нестираемый штамп на запястье с именем так называемого «соулмейта» – родственной души, человека, который по всем показателям обещал стать идеальным партнером для построения семьи в будущем. У таких пар и так было максимальное совпадение по всем параметрам, но, чтобы еще больше подтолкнуть население к правильному выбору и пресечь попытки сопротивления эксперименту, удачно прижившийся ген позволял на уровне феромонов испытывать необъяснимое желание быть рядом с подобранным партнером. В соулмейте привлекало абсолютно все: запах, внешность, голос; непосредственная близость вызывала чувство, близкое к эйфории, в то время как разлука могла вызывать сильнейшую тоску, а большое расстояние – физическую боль.

В наши дни юноши и девушки уже не должны были проходить процедуру генной модификации, так как данный ген, названный «соулмейт», теперь передавался из поколения в поколение.

Безусловное большинство видело в новых правилах исключительно положительную тенденцию, хотя, как и в любое другое время до этой революции в генной инженерии, повсюду были протестующие: люди, которым не нравилось, что их лишили свободы выбора партнера. Стоит отметить, что ни одна из стран, принявших участие в данной программе, не приняла закона, обязывающего создавать семью со своим соулмейтом. Это все еще носило добровольный характер, и люди были вольны не следовать рекомендациям.

Будучи подростком, я не слишком хорошо разбиралась в том, как именно это работало, так же как большинство людей не понимали, каким образом из нулей и единиц рождались компьютерные программы. Мы воспринимали новые правила игры как само собой разумеющееся, потому что те, кто помнил прежний уклад жизни, умерли несколько поколений назад.

– Вы никогда не задумывались о том, что все это полнейшее лицемерие? – оратор откинул с потного лба прилипшую прядь вьющихся темных волос. – Имеют ли эти безумцы право называть этот чертов ген «соулмейтом»? С английского это слово переводится как «родственная душа», но как много там от души? Не кажется ли вам, что нас спаривают друг с другом, как животных, в надежде вывести идеальную породу? Эта программа в действительности не оставляет нам выбора, что бы нам ни говорили с экранов телевизоров.

Толпа одобрительно загудела.

– Мне повезло, но я знаю, что многие из вас имеют на запястьях имена людей, которых, возможно, вы бы скорее убили, чем пошли с ними под венец, – увидев, как его аудитория снова одобрительно подняла кулаки в воздух, парень на сцене широко улыбнулся. – Разве это похоже на выбор души? Разве ваша душа испытывает физическое влечение к человеку, имя которого теперь не вывести с руки никакими средствами? Ваша душа заставляет вас находиться поблизости, потому что расстояние начинает причинять боль? Ваша душа, от природы стремящаяся к свободе и полету, желает вам смириться и подчиниться зову плоти?

Что-что, а говорить громкие речи этот парень явно умел. С этим сложно было поспорить.

В своих словах он упомянул о везении, явно намекая на то, что на его запястье не было начертано чье-либо имя. Как и любая другая система, новая программа давала сбой время от времени, и некоторые носители гена не имели соулмейтов. Чаще всего это было связано с неспособностью иметь детей, в крайне редких случаях эти люди просто-напросто имели какой-то дефект развития, а значит, считались «бракованными» в новых реалиях. Процент представителей этого слоя был ничтожно мал, счастливые обладатели родственных душ им сочувствовали, в то время как они сами считали это исключительной особенностью, которая дает им право не играть по правилам нового утопического общества. Одной из таких была моя старшая сестра, которой перед ее совершеннолетием поставили диагноз «бесплодие».

– Нас клеймят, словно скот, а мы должны покорно сложить руки? – еще громче закричал в микрофон лидер сопротивления, практически оглушая меня, несмотря на то, что звук его голоса посылал приятные вибрации по моему телу.

– Нет! – синхронно кричала толпа в ответ.

– Где гарантии того, что они не начнут вмешиваться в наши жизни еще больше? Выбирать, где нам учиться и кем работать, решать за нас, что хорошо, а что плохо? Мы и на это будем согласны?

– Нет!

– Мы должны бороться, друзья, – юноша чуть понизил голос, звуча вкрадчиво. – До тех пор, пока в наших рядах остались здравомыслящие люди, которые не согласны быть частью кем-то придуманного великого замысла по уничтожению нашей воли, мы должны бороться. Пока это в наших силах.

– Да!

Оскал, появившийся на лице оратора, казался немного жутким, но для меня его лицо все еще было самым прекрасным из всех, что я когда-либо видела. Наши взгляды наконец встретились, и меня начало лихорадить. Его кадык дернулся, как только он посмотрел на меня, выделяя из толпы протестующих.

Я знала, что Антон Елизаров, лидер сопротивления в нашем небольшом южном городке, лукавил, когда говорил, что ему повезло не иметь клейма с именем соулмейта на своем запястье. Он прятал под кожаным браслетом мое имя, ведь сегодня, в день моего совершеннолетия, на моей руке появилось его.

Не было ничего романтичного в том, чтобы найти родственную душу в лице человека, который протестовал против новой системы. Еще хуже: он был бывшим парнем моей сестры.

* * *

С кухни тянуло специями для запекания курицы, ровный круглый торт с восемнадцатью свечами ждал своего часа на рабочей столешнице: домашние готовились к празднику в мою честь, не замечая моего совершенно не праздничного настроения. Мне удалось отмыться от запаха гари после сегодняшней демонстрации, я даже послушно оделась в приличное платье перед приходом гостей. Семья Елизаровых все еще была вхожа в наш дом, несмотря на недавнее расставание Антона и Вики, моей сестры: наши отцы дружили со школьных времен, а разрыв их детей прошел без лишних драм, поэтому никто и подумать не мог о том, что последний человек, которого я хотела бы видеть на своем дне рождения, – это бывший парень моей сестры. К тому же никто пока даже не догадывался, что мы были предназначены друг другу еще два года назад.

Похоже, Антон не считал нужным посвящать своих родителей в свою (или, лучше сказать, нашу) маленькую тайну и отчего-то решил, что с ролью гонца, приносящего плохие вести, я справлюсь гораздо лучше него. Оставалось лишь надеяться, что мне не решат публично отрубить голову.

Чтобы скрыть главную причину своего сегодняшнего состояния, я повязала вокруг запястья ленту нежно-голубого цвета, в глубине души надеясь, что расспросы о соулмейте подождут до утра, когда семья Елизаровых уже отчалит восвояси. Мне не хотелось становиться участницей тупого реалити-шоу и слушать охи и ахи от гостей под надменным взглядом Антона, который, конечно, будет чувствовать себя победителем в собственной идиотской игре, затеянной задолго до того, как я узнала, что являюсь в ней вторым недостающим звеном.

Все же обожают расхлебывать за другими дерьмо? Чем я хуже?

Простым движением штампа с перманентными чернилами Антон Елизаров стал огромной нарывающей занозой в моей заднице. Я помнила его еще с начальной школы, потому что он был красивым кудрявым мальчишкой с приклеенной к лицу улыбкой, такой широкой, что иногда казалось, будто уголки его губ привязаны к ушам на бантики. Тогда я была неказистой светловолосой девочкой, к тому же щербатой на один зуб, что сильно влияло на мою дикцию, и Елизаров отказывался со мной играть, потому что я, по его мнению, еще не доросла.

А когда доросла, Антон уже вовсю играл с моей сестрой за закрытой дверью в ее комнате, да так громко, что я предпочитала спать в наушниках. Хоть я и не была беспросветно влюблена в него всю жизнь, но лет с шестнадцати его близость с другими девчонками стала причинять боль, и я сбегала из дома к друзьям, лишь бы не видеть его насмешливых карих глаз. Только сейчас, когда я осознала масштаб проблемы, до меня дошло, что все это время его украдкой брошенные взгляды были очередной провокацией обезумевшего кукловода, который возомнил себя Базаровым двадцать второго века.

Все эти долгие два года, пока я рыдала в подушку, он прекрасно знал о том, что его имя появится на моем запястье, но ни разу даже не попытался намекнуть, что мои чувства взаимны и естественны, что стыдиться мне было нечего. Все это время рядом со мной не было ни одного человека, с которым я могла бы разделить свою боль, а тот единственный, кто мог меня поддержать, причинял еще больше страданий.

Влюбиться всегда неловко. Влюбиться в парня старшей сестры (пусть с недавнего времени и бывшего), в сына друзей семьи – практически катастрофа. Влюбиться в человека, который стремится уничтожить систему, благодаря которой я могла бы быть счастлива с ним до конца своих дней, – апокалипсис. Не мирового масштаба, конечно, но в моем внутреннем славном мирке теперь взрывались ядерные бомбы.

В этом доме никто и никогда не жаловался на мягкость мебели в гостиной, но сейчас диван, на котором мне было велено оставаться, чтобы не мешать на кухне, казался набитым гвоздями, потому что кожу начинало неприятно колоть. Это могло значить лишь одно – семья Елизаровых приближалась к порогу нашего скромного жилища, и мое тело протестовало против того, чтобы я продолжала сидеть в оцепенении, вместо того чтобы вприпрыжку бежать навстречу любви всей своей жизни.

Звонок в дверь не заставил себя долго ждать, и мое сердце оборвалось.

– Ева, открой дверь, у меня заняты руки! – нетерпеливо крикнула мать, продолжая звенеть посудой.

Я двинулась в сторону прихожей на негнущихся ногах, пытаясь нацепить на себя дружелюбную улыбку и скрыть тремор в руках. Родители дали мне библейское имя, которое переводится как «дающая жизнь» и «озорная» с иврита, что сейчас казалось насмешкой, потому что от жизни во мне оставались слабенький пульс и дыхание через раз, а от озорства – желание сбежать с собственного праздника или притвориться мертвой, чтобы никто меня не трогал до приезда полиции и «Скорой помощи».

Жизнерадостная Полина Анатольевна и всегда серьезный Евгений Иванович, которого практически не было видно из-за огромного букета, тепло со мной поздоровались и прямо на пороге вручили подарок, который я пообещала открыть чуть позже. Они мгновенно потеряли ко мне интерес и оставили меня наедине со своим сыном, ведь мой день рождения, очевидно, был лишь формальностью для того, чтобы зайти в гости к старым друзьям, но я нисколько на это не обижалась, прекрасно понимая, что «детские» праздники всегда имели одну-единственную цель – развлечь редко выползающих из рутины взрослых.

Антон смотрел на меня прямо и достаточно долго, чтобы выжечь все мои внутренности, которые и так, казалось, начали перемещаться по моему организму в хаотичном порядке, толкая меня сделать шаг навстречу. Непрекращающийся зуд в конечностях уже сводил с ума, и я всего на мгновение представила, как глотку отпустит, если я наконец дотронусь до чуть загоревшей кожи человека, стоящего напротив. Человека, который продолжал молчать.

– Привет, – глухо прошептала я.

Елизаров кивнул и также молча прошел внутрь дома. Его напускное равнодушие не помогло скрыть от моих глаз одну важную деталь – парень тоже дрожал. Наверное, Антон презирал это чувство и винил позорное клеймо с ненавистным ему именем за то, что он не мог держать себя в руках, когда между нами было меньше метра.

Никто не заметил того, что я задержалась в прихожей несколько дольше, чем следовало, чему я была только рада: объяснять, что я пыталась отдышаться и охладить влажными ладонями горящие щеки, мне не хотелось. Все уже собрались за столом, весело обсуждая новости. К своему неудовольствию, я заметила, что Антон сел рядом с Викой и завел с ней непринужденную беседу. Сестра глуповато хихикала в ответ на его слова и утыкалась лбом ему в плечо, чтобы скрыть улыбку. Единственный пустой стул, который предназначался мне, стоял напротив кудрявого выродка, который смел флиртовать с другой девушкой, прекрасно зная, что я испытывала в этот момент.

– Отставить разговоры, мы собрались здесь не просто так, – весело прощебетала мама, поднимаясь со своего места и сжимая в тонких пальцах бокал с игристым вином. – Совершеннолетие – особенная дата, Ева, и мы рады, что сегодня можем поздравить тебя с этим событием в кругу самых близких.

Я бы исключила из этого круга одно недовольное лицо, но вместо едкого комментария лишь широко улыбнулась, совершенно игнорируя то, что буквально кожей чувствовала на себе взгляд карих глаз.

– Мы очень тобой гордимся, доченька, – немного смутившись, продолжил за мамой отец, тоже поднявшись со своего места. – Ты выросла замечательным человеком, хорошим другом, прекрасной дочерью…

– …и просто красавицей! – невпопад вставил Евгений Иванович, чуть захмелевший от вина, за что получил шутливый тычок в бок от жены.

– Это бесспорно, – подхватил папа, и я немного засмущалась из-за того, что сидящие за столом стали чуть внимательнее меня рассматривать, словно искали в моей внешности подтверждение словам мужчин. – Я искренне желаю тебе счастья рядом с человеком, который будет во всем тебя поддерживать, который будет оберегать тебя, как это делали мы с мамой.

Отец бросил взгляд на мое запястье и растянул губы в улыбке. Все прекрасно понимали, что там было чье-то имя, иначе я не стала бы закрывать его лентой. Я видела, какими спокойными были лица моих родителей, ведь их страх не подтвердился: после рождения первой дочери, которая была бесплодной, отчего оказалась за бортом программы «Соулмейт», они искренне боялись того, что история повторится.

– Ты нам скажешь? – осторожно начала мама, прощупывая почву.

– Я бы не хотела… – робко ответила я, понимая, что от меня ждут имя.

– Если ты боишься задеть мои чувства, то можешь не париться, – Вика закатила глаза и откинулась на спинку стула.

О ее чувствах я думала в последнюю очередь, потому что практически сгорала от собственных. К тому же мы никогда не были с ней близки, потому что сестра невзлюбила меня сразу же после моего рождения, ревнуя родителей и всячески пытаясь завоевать их внимание.

– Ты не обязана, детка, – успокаивающе протянул отец, не отвечая на недовольный взгляд любопытной жены.

– Просто такой день, атмосфера, все свои, – не унималась мама.

В голове начинало звенеть от какофонии голосов, я чувствовала, как от поднимающегося волнения бегущая по артериям кровь шумела в ушах, огни, которыми родители украсили просторную кухню, сливались в одно яркое пятно, дышать было все труднее, и вдруг… мои глаза остановились на спокойном красивом лице, которое не выражало ни единой эмоции. Все вокруг затихло, словно нечто в моем сознании поставило мир на паузу и призвало меня сосредоточиться на одном-единственном человеке.

– Скажи им.

Антон не просил. Он приказывал.

– Я не…

– Скажи им, Ева.

Он словно впервые произнес мое имя вслух; все внутри меня тянулось на звук его голоса, к губам, которые так зло выплюнули ненавистное «Ева», будто их владелец презирал в нем каждую букву. Неожиданная волна негодования, поднявшаяся внутри, заставила меня подорваться с места вслед за родителями и потянуть за край ленты. Голубой шелк соскользнул с руки.

– Покажешь свою? – сквозь зубы прошипела я, подгоняемая нарастающей злостью. – Или планируешь дальше плести интриги?

Губы Антона исказились в ухмылке. Он спокойно щелкнул застежкой браслета и гордо продемонстрировал свое запястье.

«Ева Левицкая».

В хорошем театре в эту минуту должны были бы опустить занавес, но мы словно находились в искаженной параллельной реальности, где пространство сузилось до двух буравящих друг друга глазами людей, где остальные были недовольными спектаклем зрителями, жаждавшими хлеба и зрелищ, которых все еще не получили сполна.

– Какого хрена? – воскликнула Вика и тоже встала, а я еле сдержала смешок: вся наша семья неловко окружила стол, за которым по-прежнему сидела только чета Елизаровых, а мы же, в свою очередь, неловко переминались с ноги на ногу, словно ожидая приглашения присоединиться к трапезе.

Родители Антона явно были ошеломлены, и, как я и предполагала, хозяином положения в этой ситуации оставался только один актер, которому была отведена главная роль.

– Считайте, что я просто люблю сюрпризы, – с нахальной улыбкой произнес он, удобнее усаживаясь на стуле, стараясь даже своей позой показать то, насколько ему было плевать на всех окружающих его людей. – Жизнь кажется такой скучной без капельки драмы.

Вика глотала воздух, как рыба, будто пыталась вытащить из черепной коробки достойный ответ, но, так и не решившись на гневную тираду, ретировалась на второй этаж подобно побитой собаке, оставляя после себя шлейф сладких духов.

– Сын, ты должен объясниться, – строго начал Евгений Иванович, который также хотел подняться со своего места, но был остановлен мягким движением руки Полины Анатольевны.

– Я никому ничего не должен, отец, – парень сверкнул глазами. – С днем рождения, Ева. К моему глубочайшему сожалению, мне уже пора.

Напряжение, повисшее в воздухе, можно было пощупать руками. Никто не смел сказать ни слова, глядя в спину уходящего размеренной походкой парня, пытаясь осознать все услышанное за вечер. Даже в свой день рождения мне не удалось стать виновницей торжества.

Все еще не ушедшая злость погнала меня вслед за ним, и никто из присутствующих не посмел меня остановить. За спиной хлопнула дверь, прохладная летняя ночь растрепала по плечам светлые тонкие волосы, совершенно ни к чему завитые на концах: никто не оценил моих стараний.

– Пожалуй, я впервые в жизни согласна с собственной сестрой: какого черта, Антон? – стоя на крыльце, крикнула я в спину Елизарова, который не успел уйти слишком далеко. – Ты не посмеешь сейчас уйти!

Парень театрально развернулся на пятках и отвесил шуточный поклон.

– Ты, должно быть, рада?

– Чему я должна радоваться? – вспыхнула я. – Ты же меня ненавидишь! Нам либо предстоит прожить совершенно несчастные жизни порознь, либо тебе придется насильно быть со мной.

– Вряд ли насильно, – парень вскинул брови и склонил голову вбок. – Ты же чувствуешь это: все внутри трепещет, представляешь, что будет, если мы друг друга коснемся? Иметь соулмейта – рай на Земле, ты забыла?

– И тем не менее ты не слишком счастлив.

– Почему я должен быть счастлив? – От прежних кошачьих повадок и ленцы в тоне не осталось и следа. – Мы жертвы эксперимента, который вышел из-под контроля, у нас нет свободы воли, нас превратили в животных, которые спариваются по указке. Когда мы находимся рядом, мы оба сходим с ума из-за сраной модификации наших генов. Нас заставляют думать друг о друге. Хотеть друг друга. Но наш ли это выбор?

Антон отвернулся, собираясь продолжить свой путь.

– Подожди, – снова окликнула я.

– Хочешь миленько поболтать со мной о свадьбе, Левицкая? Обсудим цвет букета и рюшечек? – Антон вытащил из кармана куртки пачку дешевых сигарет и закурил, прищурив глаза, чтобы спрятать их от едкого дыма. – Ты же была сегодня на митинге, я видел твое хорошенькое личико в толпе, хотя вынужден признаться, что мое тело, особенно та его часть, что находится внизу, почувствовало тебя еще до того, как ты приблизилась к сцене, – очередная провокация. – Я это к чему: ты еще не поняла, что все эти игры сумасшедших ученых не для меня? За те годы, что я тебя игнорировал, до тебя не дошло, что мы не будем вместе? Не унижайся. Иди домой и ешь торт, мой тебе совет.

Я понимала, что он острит специально, чтобы меня задеть, но от того его слова не стали казаться менее обидными. Мне не так часто приходилось ввязываться в споры с прожженными демагогами, поэтому я понятия не имела, какой тактике следовать в разговоре с Антоном. Решив, что просто буду игнорировать неугодные мне моменты, я собралась с духом.

– Я не просила твоих советов, – педагогически строгий тон я позаимствовала от матери. – Ты слишком суров к новому обществу. Никто не обязывает тебя жениться на мне, ты можешь не переживать на этот счет.

Сделав глубокую затяжку, парень шагнул в мою сторону. Между нами были жалкие два метра, но для тела и разума, которые стремились быть к этому человеку настолько близко, насколько это вообще было возможно, это расстояние казалось километровым.

– Ты не вдупляешь, да? Это же фикция. Лукавство. Попытка сделать вид, что они стараются исключительно для нас, – Антон сплюнул на землю. – А на деле – это западня. В итоге никто не отказывается от своих соулмейтов. Ты видела присутствующих на митинге? Большинству наших последователей еще просто нет восемнадцати. Совершеннолетних отказников всего несколько. За два года наши ряды пополняются ровно настолько, насколько редеют: как только подростки получают святое клеймо на ручонку, они бегут под юбки к своим девочкам.

– Но ты не такой, да? Хочешь во всем быть первым? Раз уж идти, так до конца? – язвительно прошипела я в ответ.

– Ты просто не понимаешь сути вещей.

– Так объясни! – взмолилась я, раскинув руки. – Объясни, что происходит в твоей голове? Какого черта ты устраиваешь подобные сцены? Зачем врешь своим последователям, что у тебя нет, как ты говоришь, «клейма»?

– Потому что так проще. Так задают меньше вопросов, – его голос стал ниже, и Антон сделал еще один шаг вперед. – Ты должна понимать. То, что сидит во мне с рождения, не хочет отказываться от тебя. И никогда не хотело, Ева, но это, – он указал пальцем на свою голову, – знает, что может быть по-другому. Что чувства могут быть искренними.

– Откуда? – возмутилась я. – Откуда ты можешь это знать?

Елизаров бросил бычок в мамину клумбу и за два шага сократил расстояние между нами. Тело само потянулось ему навстречу, стоило парню подняться практически до последней ступени: так разница в росте нивелировалась, и мы могли смотреть прямо друг другу в глаза. Его рука дернула меня за талию, прижимая мое тело вплотную к его. Волна удовольствия пробежалась по моему позвоночнику, каждая часть моего существа словно пела о том, что я наконец оказалась на своем месте: мне было плевать на то, насколько грубыми были прикосновения Антона, его близость словно могла залечивать синяки на коже.

– Я знаю это, потому что влюбился еще до того, как увидел твое имя на запястье в день своего совершеннолетия, – он практически прорычал это мне в губы. – Я был совсем ребенком, но я потерял голову, я не мог спать и есть, я просто сходил с ума, понимаешь?

Наверное, в моих глазах промелькнуло понимание, и, заметив это, он рассердился еще больше.

– Ты злишься, потому что не можешь быть с любимой девушкой из-за меня? – это бы все объяснило, это давало бы ему право так себя вести, но осознание горькой правды оседало горечью в желудке.

Он встряхнул меня, отгоняя мое наваждение.

– Я влюбился в тебя, Левицкая, – его табачное дыхание согрело мои губы. – Мне было восемь, и я еще не достиг половой зрелости, поэтому чертов ген тут был ни при чем. Я влюбился в тебя просто так, потому что ты была умной и красивой девочкой, потому что ты задирала нос и не давала себя в обиду. Задолго до того, как получил клеймо с твоим именем.

Антон будто хотел меня оттолкнуть, но отчего-то прижимал к себе еще сильнее, пока в моей голове взрывались снаряды. Влюбился. Влюбился в меня.

– Но я тоже влюбилась в тебя уже давно, до метки, – выдохнув, прошептала я, пытаясь прочитать выражение его лица, чтобы понять, что он мог сейчас чувствовать.

Его взгляд был затуманен, я видела в остекленевших глазах безумца свое отражение, но больше ничего, что могло бы приоткрыть для меня завесу тайны: почему, испытывая ко мне искренние чувства, он не хочет ответить взаимностью на мои?

– А ты можешь вспомнить, когда именно? – Антон горько усмехнулся.

– Не знаю, мне было пятнадцать или шестнадцать. Незадолго до того, как ты начал встречаться с моей сестрой, – точнее я сказать не могла.

– Могу тебе помочь, дорогая, – елейным голосом произнес он. – Твои чувства ко мне проснулись в день моего восемнадцатилетия. Я сразу же заметил, как изменился твой взгляд, как от прежнего снисхождения и закатывания глаз не осталось и следа. Ты стала заглядывать мне в рот, но в тебе говорило не твое сердце, а сраный ген, который стал откликаться на мой после того, как меня заклеймили.

– И ты решил начать встречаться с моей сестрой назло мне?

– Назло системе. У нее не было клейма, она имела свободу выбора, и мне казалось, что это решение проблемы: быть с человеком, который видит в тебе – тебя, а не подходящий для размножения объект. Мы довольно быстро поняли, что дружить нам гораздо интереснее, чем трахаться, но у этих отношений был определенный плюс: я был вхож в ваш дом. Тогда меня стало тянуть к тебе со страшной силой, я практически не мог сопротивляться, – рука Антона на моей талии чуть ослабла, больше не сжимая нежную кожу. – Думаю, сегодня она отреагировала излишне эмоционально: я уверен – Вика догадывалась, что я с кем-то повязан, просто предпочитала закрывать на это глаза.

Я практически не дышала, пока слушала его монолог.

– Не понимаю, какой смысл теперь геройствовать? – Моя рука скользнула по его оголившемуся предплечью, посылая маленькие разряды тока по всему телу. – Если все встало на свои места и мы могли бы быть счастливы? Посмотри на пары вокруг, на моих родителей, на своих: они же надышаться друг на друга не могут.

Его тело по-прежнему тянулось ко мне, но колючий взгляд отталкивал. Совсем на мгновение в его глазах промелькнуло сожаление, но Антон стиснул зубы.

– А ты сама подумай. Каково мне будет жить, зная, что ты не разделяешь мои чувства искренне? Что ты влюбилась в меня не потому, что я был для тебя особенным, а потому что я, по экспертному мнению ученых, идеально подхожу тебе на генетическом уровне? Это не любовь, Ева. Это суррогат. А я терпеть не могу ложь.

Елизаров сделал шаг назад и поморщился, словно превозмогая боль.

– То, что я чувствую к тебе – не ложь. Ты связан со мной, ты должен ощущать это, – последняя попытка.

Антон скривился и помотал головой.

– Я ощущаю. Попробуй подрочить. Говорят, помогает.

И он ушел, словно этот разговор ничего для него не значил, а я не нашла в себе сил побежать за ним.

Все еще пытаясь восстановить дыхание, я вернулась на кухню, не поднимая глаз на ошарашенных новостями родителей и гостей, плюхнулась пятой точкой на стул, прямо напротив так и не разрезанного торта, демонстративно зажгла каждую из свечей подготовленной заранее зажигалкой и яростно задула их, даже не подумав о желании. Все равно не сбудется.

– С днем рождения меня!

26 июля 2163 года.

Отец выманил меня из комнаты коробкой с кислым мармеладом, когда решил, что я уже достаточно нарыдалась в одиночестве и заслуживаю угощения. Он работал удаленно, но все равно взял себе пару выходных, чтобы побыть рядом со мной и следить за режимом моего питания и нормой потребления воды. В прошлом он был врачом, потому за физическим состоянием своих детей следил не меньше, чем за нашим ментальным здоровьем.

– Сходи в душ, выжми подушку от слез и спускайся вниз, посмотрим фильм, пока все на работе. Сегодня даже можно ругаться матом, если захочется, – сомнительный аргумент, но я все же улыбнулась.

Дурацкая комедия совершенно не поднимала мне настроение, сладости справлялись с этим гораздо лучше, но ничто не могло привести меня в нормальное состояние: воспоминания о вечере своего дня рождения постоянно всплывали в сознании, и переключиться на что-то более позитивное казалось невозможным.

Мама с папой знали о том, что случилось на крыльце нашего дома, и тактично не задавали лишних вопросов. Они уже привыкли, что у обеих их дочерей все шло по одному месту, и решили относиться ко всему философски. Любовь любовью, а обед по расписанию, главное, чтобы все были живы и здоровы, потому что даже самые глубокие раны со временем превращались в шрамы, которые до конца жизни напоминали о том, что ты справился с некоторым дерьмом.

– Это нечестно, пап, – неожиданно для самой себя выдала я. – Я бы хотела, чтобы у меня было как у вас с мамой, но с Елизаровым это не прокатит.

– Это у них семейное, – добродушно отозвался отец. – Отец Антона в молодости тоже был тем еще бунтарем, сын просто пошел по его стопам. Женя поменял свои взгляды, когда познакомился с Полиной, может, поэтому они снисходительно относятся к желанию своего ребенка идти против системы. Знают, что это юношеский максимализм.

– Не похоже, что Антон решит отступиться от своих идей, – возразила я. – Лучше бы я вообще была негодной, как Вика!

Попахивало отчаянием: я с подросткового возраста, начитавшись современных любовных романов, мечтала о том, что встречу родственную душу по достижении совершеннолетия. Подобные высказывания были мне несвойственны.

– Не говори глупости, все наладится, вот увидишь.

– Но как?

– Антон молод, поэтому пока мало понимает в жизни, – папа беззаботно пожал плечами и закинул мармеладку в рот. – Он борется за идею, в которую искренне верит, но вряд ли задумывается о том, что Новый мир был создан не дураками. Да, конечно, в этой системе все еще есть изъяны, зато любовь между соулмейтами не проходит с годами, люди не изменяют друг другу, рожают здоровых детей. Эта программа помогла нам избежать многих проблем, которые влияли на нашу эффективность как вида. Смотри, какой произошел скачок в прогрессе благодаря новым поколениям, насколько беззлобным стало общество. Как часто мы слышим новости о военных конфликтах? Градус негатива в мире близится к нулю, потому что теперь им правит любовь, – отец тепло улыбнулся. – Думаешь, в прежние времена люди не искали родственные души? Перебирали десятки партнеров, пробовали, ошибались, иногда находили тех самых, но чаще тратили всю жизнь на людей, которых в итоге ненавидели. Не думаю, что человечеству стоит стремиться к откату к прежнему строю. Что, если те ученые что-то да понимали в жизни?

– Антон говорит, что все это искусственное. В этом нет души, – разочарованно протянула я.

– А мне плевать, что он там говорит: пару лет назад оторвался от мамкиной титьки, а мнит себя всезнайкой, – папа серьезно посмотрел мне в глаза, и я почувствовала, как внутри зарождается желание действовать. – Я смотрю на твою маму и каждый день влюбляюсь в нее все больше, так что у меня своя правда. И пусть во мне говорит ген, а не здравый смысл, но я бы полюбил эту женщину, даже живя в Старом мире, потому что она самый искренний, добрый и умный человек, которого мне приходилось встречать. Разве это не о душе?

* * *

Отец попросил меня не задерживаться и честно сказал, что выглядела я не очень. Опухшие глаза выдавали бессонные ночи, но он похвалил меня за то, что из меня больше не текли сопли.

Поместье Елизаровых располагалось в соседнем районе, но Антон еще два года назад перебрался в скромный домик на соседней улице, и только сейчас я поняла, что он просто переехал поближе ко мне. Непосредственная близость с соулмейтом граничила с эйфорией, короткая дистанция ощущалась спокойно, а вот большие расстояния повышали тревожность. Хороший ход. Будучи уверенными, что он не имел родственной души, никто не заподозрил в этой смене локации намерения.

Я нашла Антона на заднем дворе у большого костра, в котором тлели плакаты с последнего митинга. Внутри что-то дрогнуло, но я решительно двинулась в сторону парня, сидевшего на скамейке и лениво разглядывавшего огонь.

– Решил отступиться от своих протестов? – громко спросила я, но Елизаров не вздрогнул от моего голоса, почувствовав мое приближение заранее.

– Какой теперь в этом смысл? Все узнают, что я лгал об отсутствии соулмейта.

– Я могу сохранить это в тайне, если так тебе будет спокойнее, – я произнесла это достаточно уверенно, чтобы он мог не сомневаться в моем обещании.

Между нами повисла неловкая пауза. Я прятала руки в карманах толстовки, пытаясь скрыть дрожь. Антон даже не повернулся в мою сторону, продолжая безучастно смотреть перед собой. Мне так хотелось, чтобы наши взгляды встретились, чтобы он понял, что я здесь, рядом, что я не собираюсь сбегать, чтобы он увидел в моих глазах то, ради чего стоит заткнуть свою гордость и сделать шаг.

– Это не единственная причина.

– Расскажешь? – я подошла к нему ближе и села рядом.

Мы не смотрели друг другу в глаза, не касались друг друга плечами, лишь наблюдали за языками пламени, пожирающими то, во что верил Антон.

– Я ненавижу ложь, помнишь?

– Помню.

Он тяжело выдохнул, словно готовился к непростому признанию.

– На каждом из митингов, когда я стоял на сцене, я говорил правду. О том, как я ненавидел систему, о том, что она лишила нас свободы, что нас приравняли к домашнему скоту.

– Я была на том митинге, можно без подробностей.

– В тот вечер, когда я держал тебя за талию, когда ты касалась моей руки, я захотел стать домашним скотом, Ева, – уже знакомая горькая ухмылка появилась на его губах. – В этом вся проблема. Эту мысль сгенерировал мой мозг, и я больше не имею права убеждать юнцов в том, что они должны бороться, потому что я сам не хочу этого. Я хочу иметь возможность каждый день касаться тебя, я хочу быть влюбленным. Это ломает меня. Крушит все мои принципы. Но я ничего не могу с этим сделать. Я выдохся.

Я осторожно взяла его за руку, сплетая наши пальцы.

– Сегодня мой отец сказал, что у каждого своя правда, и его правда в том, что он полюбил бы мою маму несмотря ни на что, в каком бы мире он ни жил. И я вдруг подумала о том, что я бы тоже влюбилась в тебя: это было неизбежно. Ты так заразительно смеешься, ты столько всего знаешь, не боишься бросать вызов этому миру, у тебя на все есть свое мнение.

– Еще я очень красивый.

– И это тоже, – я улыбнулась, и мы наконец встретились глазами. – Не забывай: я хотела играть с тобой, еще когда была совсем крохой, потому что уже тогда ты чем-то мне приглянулся. Хоть ты и не хотел таскаться с мелкой девчонкой под ручку.

– У тебя не было одного зуба, это испортило бы мне всю репутацию.

– Ты шутишь, это хороший знак, – он сжал мою руку чуть крепче. – Что, если те ученые что-то да понимали в жизни? – Я повторила папину фразу, чтобы звучать убедительнее.

В карих глазах снова отражался огонь, я словно перенеслась в день протестов на набережной, только в этот раз от безумного взгляда не осталось и следа. Антон смотрел на меня так, словно я была всем его миром, отчего бабочки в моем животе превратились в тугой узел.

– Можешь больше не стараться, Ева. Я все равно уже проиграл.

– Или, наоборот, выиграл, – мои пальцы скользнули по его щеке, и он прижался лицом к моей ладони, зажмурив глаза. – Поцелуй меня, – прошептала я.

И он поцеловал.

Сьюзи Литтл

Облако из озерных вод Тадзава [26]

С

тех пор, как из великого хаоса первородный бог создал Нихон, екаи [27] берегут и охраняют благословенную землю. Незримой тенью падающего лепестка сладкой сакуры они кружат над островами, следя за благополучием островов. Они живут среди нас, принимая человеческий облик, и по сей день. Так было всегда, так будет и до конца дней, пока великий хаос не обрушится на землю и не уничтожит все живое. Так было и в те времена, когда вихрь огненных войн охватил землю, и не было такой страны, которой не пришлось бы участвовать в ней.

Среди екаев существовали те, что могли с помощью ритуального танца, имитирующего поле брани, породить в небе звезду, которая способна остановить любую войну. Только лазурный дракон и Алая Птица, пылающая вечным огнем, создающие брачные узы, как Инь и Ян, способны породить ту звезду. В то время все екаи ждали ритуального танца – уж больно силен и неподатлив был враг. Только, вот беда, последняя Алая Птица ушла в долину желтых рек давным-давно и не возрождалась уже несколько столетий. Все острова, над которыми восходит солнце, ждали чуда, ибо последний лазурный дракон был слишком мал и не способен спасти страну в одиночку…

Япония, 9 августа 1945 г.

Вот уже двести лет подряд ему снился один и тот же сон. В прошлой жизни, когда он был человеком, у него была молодая жена Камико, что значит высший ребенок. Красивая, как бутон магнолии, распустившийся весенним свежим утром, и добрая сердцем, как природный дух, созданный любить все живое на Земле. Они только поженились и только начали пробовать на вкус первые бутоны супружеской жизни, чья сладость подобна молодому сливовому вину. Казалось, ничто не может помешать их счастью. Он служил при императоре во дворце и пользовался благосклонностью потомка богини Аматерасу. Все самые важные и тайные дела император поручал молодому вельможе. Когда его отправили с особым поручением в замок Эдо к сегуну Токугава, он обещал молодой супруге вернуться с милым подарком – самым красивым кимоно, которое только сможет найти. Непременно с вышитыми золотом аистами и тяжелыми ветвями сосны, в знак верности семьи, благоденствия, постоянства и долголетия. Камико хотелось наряд непременно из красного шелка. Молодой супруг сдержал обещание – выбрал самое роскошное, шелковое, расписанное и расшитое лучшими мастерами. Пара тонконогих журавлей на фоне солнца готовы были взмыть в небо, чтобы воссоединиться в волнах ветра в брачном танце. Довольный покупкой, молодой вельможа ехал не торопясь, представляя, как жена обрадуется такому подарку. Но увидеть счастливую улыбку на лице возлюбленной было не суждено.

Во время его отъезда по чьей-то неосторожности загорелся императорский дворец. Все в панике бросились прочь из охваченного пламенем дворца. Камико же первым делом побежала спасать беспомощных детей императора. Надышавшись огненного воздуха и копоти, передав последнего ребенка в руки императрицы, девушка упала замертво в ноги императору и испустила дух. Ничего не подозревающий супруг вернулся на пепелище, которое осталось от императорского замка, и с разбитым сердцем лег на холодное супружеское ложе. Все краски мира вмиг погасли перед его глазами. Новую любовь он за всю жизнь больше не нашел – остался служить при императоре и умер с именем жены на устах: Камико.

После смерти он долго очищал свою израненную жестокой судьбой душу. Лишь спустя сотню лет великие боги [28] решили, что время очищения подошло к концу. Его дух переродился в теле лазурного дракона на озере Тадзава, где смертные построили святилище в его честь. Боги дали ему имя Хитоку – цветок сочувствия. Он стал добрым екаем в теле дракона и помогал смертным, принося им удачу, успех и процветание. Днем дракон заботился о смертных, а ночью к нему во сне приходила возлюбленная из прошлой жизни, где он из раза в раз менял былую реальность и спасал свою супругу из огня. В ночных грезах Хитоку проживал счастливую долгую жизнь с Камико вдали от невзгод прошлой жизни. Каждое утро, когда первые лучи солнца едва касались гор, окружавших озеро Тадзава, он не хотел просыпаться, желая продлить мгновение, где он был счастлив с той, кого потерял много столетий назад.

– Просыпайся, ленивый дракон! – трехсотлетний тенгу Кенсиро легонько пнул свернувшегося клубком дракона кончиком гэта. – На нас беда надвигается!

Лазурный дракон, лежавший на огромном камне, возвышавшемся над водой прямо посреди озера и служившем ему постелью, лениво приоткрыл глаз.

– Отстань, крикливая птица, ты не даешь мне досмотреть сон о моей возлюбленной, – закрыв глаз обратно, Хитоку ударил своим длинным хвостом по ногам тенгу, и тот, не удержавшись, рухнул в остывшее за ночь озеро. Кенсиро вынырнул из воды, выплюнул воду и молниеносно взлетел обратно на камень. Смех Хитоку разносился горным эхо – сон как рукой сняло.

– Еще раз так сделаешь, – он со всей силой пнул товарища в бок, пока тот хохотал во весь голос, – я закидаю тебя своими острыми как меч железными перьями, и ты станешь похож не на дракона, а на змею, которая имела глупость напасть на ежика!

– Ой, – дракон потер трехпалой лапой ушибленный бок. – А незачем нарушать мой сон, я тебя в гости сегодня не звал.

– Не звал, я сам пришел, – тенгу сел на край камня и начал выжимать промокшее черное кимоно. Набравшие силу солнечные лучи играли с его длинными волосами и переливались в них всеми оттенками черного. – Беда надвигается, а ты все грезишь о том, что прошло. Нельзя застревать в прошлом, когда в настоящее пришли страшные времена.

– Что там опять произошло у смертных? – Хитоку перевернулся на другой бок, обмакнул в воду хвост и протер им заспанное лицо.

– Помнишь, что на днях произошло в Хиросиме? – натягивая на себя все еще влажное кимоно, спросил тенгу.

Хитоку тут же оторвал голову от камня, сел, вытянув свое длинное тело, и свесил морду у лица Кенсиро:

– Помню…

– Я летал сегодня утром у того берега, где обычно появляются вражеские [29] железные птицы. Сегодня я увидел, как над океаном неслись три таких.

– Всего три? – фыркнул дракон и снова лег на камень. – Их обычно больше прилетает, и тогда они представляют реальную угрозу. А тут лишь три, а ты расшумелся, будто их сотня.

– Да погоди ты! – Тенгу нетерпеливо махнул рукой. – Я сделался невидимым и полетел к ним навстречу, чтобы подслушать, о чем совещались сбившиеся в кучку военные, которые управляют железными птицами. Из их разговоров я узнал, что самая большая из них несет в себе бомбу, которую назвали Малыш. Она мощнее той, которую скинули на Хиросиму. Они снова хотят заживо сжечь людей, Хитоку. Надо придумать что-то, чтобы остановить их. Я пытался – выпустил в них пару сотен своих железных перьев, но ни одно из них не причинило вред железной птице. Все отскакивали от этого чудовища, даже не поцарапав.

Дракон вдруг стал серьезным и задумчивым. Он медленно поднялся, посмотрел в небо, ища лазурными глазами что-то, что могло бы указать ему на надвигающуюся опасность, а потом перевел взгляд на тенгу и спросил:

– Ты знаешь, в какой город они летят?

– Да, – кивнул Кенсиро, – в Кокуру.

– Сколько у нас времени?

– У нас час, чтобы спасти город и людей, живущих в нем.

– Значит, у нас есть несколько коротких минут, чтобы найти способ остановить смертоносных железных птиц. Давай думать, что мы можем сделать.

Два екая – тенгу и дракон сидели на краю камня и пытались вспомнить, в чем уязвимость вражеских железных птиц. Вспомнили, что, когда дует ветер, птицы не могут приземлиться. Но сегодня они не планировали совершать посадку в Кокуре. Когда идет дождь, полет затрудняется, но они продолжают лететь.

– Вспомнил! – Кенсиро поднял палец вверх. – Когда над городом сгущаются тучи, железные птицы не могут найти нужную цель, и они улетают.

– Всего-то? – обрадовался Хитоку и хлопнул друга по плечу. – Мой дорогой ворон, ты, видимо, забыл, что имеешь дело с озерным драконом. Я наберу из Тадзавы воду, превращу ее в черные тучи и отнесу их к городу. Железные птицы не смогут ничего разглядеть сквозь них и улетят!

Лазурный дракон сорвался с камня и нырнул в озеро. Вода почернела, забурлила, огромные пузыри вырывались на поверхность и шумно лопались. Наконец голова Хитоку появилась над поверхностью воды. Дракон взмыл в небо, обдавая мириадами брызг все вокруг. Подсохшее было кимоно Кенсиро снова промокло насквозь. Тенгу поднял голову вверх, следя за драконом, а тот, совершая круги в небе, выдыхал из себя воду, и та тут же превращалась в облако. Когда облако стало таким огромным, что могло накрыть собой не один, а два города, Хитоку выпустил из пасти черный дым, и облако потемнело, превратившись в грозовую тучу.

– Подожди меня здесь, – крикнул сверху дракон, – я быстро вернусь.

– Конечно, я останусь здесь, – пробормотал себе под нос тенгу, в очередной раз выжимая кимоно и выбирая из складок ткани прилипшие водоросли, – куда я улечу в таких мокрых одеждах? Я сейчас похож не на могущественного ворона, а на мокрую крысу, – Кенсиро дунул, пытаясь убрать прилипшую ко лбу прядь волос.

Довольный дракон вернулся достаточно быстро. Железные птицы покружились над Кокурой, но так и не смогли одолеть тучи, которые развесил над городом Хитоку. Сделав очередной круг, враги улетели, так и не сбросив бомбу на встречавший новое утро город. Довольные собой екаи решили позавтракать и отметить свой успех. Хитоку выловил из озера несколько крупных карпов, а Кенсиро приготовил в котле рис с ростками бамбука.

– Подожди, у меня тут батат растет неподалеку, – сказал дракон и взлетел в небо.

– Батат, – хмыкнул тенгу и достал из складок одежды глиняный кувшинчик с саке. – Бататом победу не отпразднуешь.

Пир двух друзей прервала мощная вспышка света. Она была такой яркой, что само солнце померкло и стало невидимым. Все затмил ослепляющий световой столп, на который больно было смотреть. Тенгу и дракон зажмурились, прикрывая ладонью [30] слезящиеся глаза. Мир лишился звуков, его накрыла оглушающая тишина. Птицы, цикады, стрекозы, шум воды, голоса людей – все утратили свои голоса. Казалось, мир стоит на грани погибели. Наконец свет отступил, в мир вернулись краски, и вместе с ними звук оглушительного взрыва, и следом удушающая, горячая волна, молниеносно бегущая по воздуху. Она безжалостно сбрасывала ветки с деревьев, лишала птиц перьев, снимала крыши с домов, срывала с людей одежды. Взрывная волна обжигала своим горячим дыханием, сметая все на своем пути. Вслед за ней, там, где родилась вспышка света, вырос гигантский гриб, закрывая собой небо.

Хитоку проглотил забытый во рту кусок рыбы и встревоженно посмотрел на Кенсиро:

– Где это?

– Кажется, в Нагасаки, – не отрывая взгляда от страшного гриба, который только увеличивался в размерах, ответил Кенсиро.

– Значит, они решили сбросить бомбу на другой город, раз им не удалось скинуть ее на Кокуру, – Хитоку поднялся на все четыре лапы и напружинился, готовясь оттолкнуться короткими задними лапами от земли, чтобы взлететь.

Вслед за ним тенгу тоже сменил свой человеческий облик и обернулся вороном.

– Похоже, наш план провалился, нужно лететь в Нагасаки. Там наша помощь не будет лишней, – Кенсиро взмахнул крыльями, поднимая в воздухе пыль.

– Судя по всему, там будет так же, как несколько дней назад в Хиросиме.

Екаи переглянулись и без лишних слов пришли к единому мнению:

– Я, как и в прошлый раз, буду вытаскивать из-под завалов выживших и раненых и относить их в больницу, – тенгу поднялся в небо.

– А я буду дежурить в больнице и помогать лечить раненых, – вдогонку крикнул дракон, тряхнул длинными тонкими усами и тоже поднял в небо свое змееподобное, переливающееся лазурными красками тело.

* * *

Рядом с медицинским университетом Нагасаки стояла больница, где практиковались и лечили раненых солдат студенты. По счастью, она уцелела после взрыва. Сюда и приземлился, приняв человеческий облик, дракон. Здесь царил ад и хаос. Схватив на бегу случайно попавший под руку медицинский халат, Хитоку нырнул во мрак больничного коридора. Стоны и мольбы раненых о помощи заглушали все остальные звуки. Вместо людских тел на носилках и просто на полу лежали обугленные куски человеческого мяса.

Раненые прибывали большим потоком, словно где-то прорвало дамбу, и теперь стихия вырвалась наружу, и ее было невозможно остановить. Хитоку переходил от одного раненого к другому, еле сдерживая слезы.

– Моя жена, – еле слышно прошептал мужчина, одежда на котором вся сгорела, а кожа стала черной, как уголь в печи.

– Что? – стоя на коленях, дракон приложил ухо к обожженным губам страдальца.

– Моя жена… – прерывисто дыша, продолжал мужчина. – Она была во дворе… когда произошла вспышка света… От нее остался лишь черный силуэт на стене и горстка пепла на земле…

Ужасная картина предстала перед глазами Хитоку. От одной только мысли о том, что осталось от супруги этого горожанина, по позвоночнику пробежали мурашки. Он посмотрел на обугленное лицо мужчины и увидел, как из того, что осталось от глаз, текли слезы.

– Вам пока не нужно разговаривать, набирайтесь сил. Я смажу ваши ожоги мазью и наложу повязки.

Дракон осмотрелся по сторонам в поисках медсестры и увидел хрупкую молоденькую девушку в одежде врача. «Очевидно, студентка медицинского университета», – решил он. Хитоку привстал на ноги, чтобы та заметила его.

– Простите, – окликнул дракон незнакомку, – где я могу взять мазь и бинты?

Девушка обернулась и махнула рукой, подзывая к себе. Взгляд Хитоку задержался на ее лице. В этот момент его будто молния ударила в спину, а сердце готово было выпрыгнуть из груди. Живот скрутило, и дракон забыл, как дышать. Она была точь-в-точь похожа на девушку из его снов. Это и была она, Камико, Хитоку не сомневался в этом. Ничего не забывшее сердце кричало ему: «Это она! Ты нашел свою Камико!» Он подошел к ней, и та заговорила.

– Простите, вы доктор? Я не видела здесь вас прежде, – даже голос ее был тем же, Хитоку больше не сомневался в том, что перед ним его супруга из прошлой жизни. Наконец-то переродилась, и они смогли встретиться не только в его снах.

– Я врач, приехал из соседнего города сегодня рано утром, и, как вижу, моя помощь здесь не будет лишней.

– Это так, – кивнула она, – рук не хватает, а раненых людей прибывает все больше и больше. Вам нужны бинты и лекарства? Пойдемте, я покажу, где их можно взять.

Девушка повела его по длинному коридору, на полу которого плотными рядами лежали раненые, мертвые и умирающие. Хитоку с болью в сердце смотрел на них. Но мысль о том, что он наконец отыскал свою любовь, не оставляла его. Нужно было заглянуть ей в глаза, чтобы она увидела и вспомнила его. Дракон стал искать повод, чтобы встретиться с ней взглядом или хотя бы прикоснуться к ее ладони. Но врач шла очень быстро, попутно отмечая для себя, кто из раненых нуждается в помощи больше.

– Простите, – решился снова заговорить Хитоку, – как я могу называть вас?

– Камико, – не оборачиваясь на собеседника, ответила врач, – а вас как зовут?

– Хитоку, – ответил дракон, а у самого внутри все перевернулось. Ее зовут так же, как звали его жену! Больше сомнений не было. Оставалось подловить момент и встретиться с ней взглядом, чтобы и Камико узнала его.

Он чуть отстал, чтобы еще раз рассмотреть девушку и удостовериться, что не ошибся и это точно она. Хитоку смотрел ей вслед и не мог поверить своим глазам: даже походка грациозной кошечки осталась прежней. Тела меняются, а душа из жизни в жизнь остается прежней.

– Вот здесь вы можете брать бинты и противоожоговую мазь, – показала на деревянный шкаф со склянками внутри Камико, когда они наконец добрались до перевязочной. Она подошла к комоду и выдвинула широкий ящик. – А здесь у нас лежат антибиотики, чтобы избежать заражения. Рядом пузырьки с обезболивающим… Но его не так много, а раненых прибывает все больше… Боюсь, что на всех не хватит. Пожалуйста, расходуйте его экономно, по возможности. Тратьте его на детей и тех, кто пострадал больше всех и может умереть от болевого шока.

Камико мельком взглянула на него и тут же отвела глаза, не дав Хитоку зацепиться взглядом. Она поклонилась и быстро вышла, бросив на ходу:

– Найдите меня, если вдруг понадобится моя помощь.

Камико ушла, оставив Хитоку разбираться с лекарствами.

– Ладно, позже заставлю ее взглянуть мне в глаза, сейчас нужна моя помощь смертным.

Взяв в руки деревянный гладкий короб с низкими стенками, дракон начал складывать в него как можно больше бинтов и склянок с мазями, антибиотики, шприцы и ампулы с обезболивающим. Оттуда, из-за стен процедурного кабинета, доносился многоголосый стон, наполненный болью, страданием и безумием. Хитоку с трудом отыскал мужчину, чья жена стала горстью пепла. Осторожно, стараясь лишний раз не тормошить, чтобы не причинить боль, присыпал ему раны антибиотиком и смазал мазью. Затем аккуратно наложил бинты и пошел к очередному раненому. Рядом без сознания лежал совсем еще крошечный ребенок, который наверняка недавно научился ходить. Матери рядом не было видно. Малыш с трудом дышал. Из его обуглившейся, местами сожженной до мяса кожи сочилась сукровица. К нему страшно было прикоснуться, чтобы не содрать еще больше клочками свисающую кожу. Хитоку понял, что ребенок вот-вот испустит последний дух. Железные тиски сжали сердце дракона. Он чуть было не взвыл от боли: проклятые чужестранцы на своих железных птицах убили столько людей, из-за них умирают наши дети! Хитоку осмотрелся по сторонам, убедился, что на него никто не смотрит, и приоткрыл мальчику рот. Он решил поделиться с ним дыханием дракона, которое способно продлевать жизнь смертных и дарить им исцеление. Хитоку наклонился над малышом и легонько, чтобы не навредить, подул ему в рот. Поток голубого, мерцающего, словно светлячки в ночи, воздуха полился в открытый рот ребенка. Дракон поделился дыханием совсем чуть-чуть, но и этого было достаточно, мальчик закашлялся и открыл удивленные, ничего не понимающие глаза. «Неплохая экономия обезболивающих», – удовлетворенно хмыкнул про себя екай и повернулся к раненой женщине.

Переходя от одного пострадавшего к другому, Хитоку, сдерживая слезы, спасал жизни смертных. Тем, кто вот-вот умрет, он тайком, стараясь быть не замеченным, дарил свое дыхание. Дракон вытягивал из цепких лап царства Еми всех, кого успевал спасти. Тех, кто уже в ничьей помощи не нуждался, выносили во двор и складывали, словно спиленные бревна – все, что осталось от умерших, когда-то цветущих, наполненных жизнью деревьев.

Время от времени краем глаза он замечал уставшую, но старающуюся держаться стойко Камико. Проходя мимо, она бегло одаривала его измученной улыбкой и снова склонялась над чьим-то обожженным телом. Ближе к вечеру, когда поток раненых немного ослаб, Хитоку начал ловить себя на мыслях, вселяющих страх в его душу.

«Камико переродилась смертной, я же рожден в теле дракона. А вдруг она увидит мой истинный облик, испугается и не захочет общаться со мной? Зачем ей нужен синий, с телом огромной змеи, с кожей, похожей на рыбью чешую, и четырьмя куцыми лапами, на которых по три когтистых пальца, над которыми не упускает случая посмеяться тенгу. Если уж этот ворон-екай смеется над моей внешностью, то что можно сказать о смертной? Смертные всегда приходят в ужас при виде магических существ. Камико точно не захочет видеть меня таким. Видимо, придется всю жизнь скрывать от нее, что я дракон, иначе любовь всех моих жизней отвергнет меня и прогонит прочь». Чем больше Хитоку думал об этом, тем мрачнее становился.

– Ты слишком громко думаешь, – оторвал от мыслей Кенсиро. Он аккуратно положил рядом с Хитоку тело девчушки лет пяти. Глаза ее сварились от волны жара, которую вызвала атомная бомба, и теперь покрылись белой пленкой. Она едва дышала и тихо звала маму. – О чем твои мысли, мой друг? Я вижу, что они не о том, что сегодняшнее утро принесло много жертв.

– Я нашел ее, – оглядываясь по сторонам, прошептал дракон.

– Кого? – Тенгу погладил девочку по голове и поднес указательный палец к ее носу. – Кажется, ей уже не помочь.

– Девушку из своих снов, переродившуюся Камико.

– Не может быть! – воскликнул Кенсиро и, поняв, что это было слишком громко, зажал рот рукой и осмотрелся по сторонам. – И где? Она среди раненых?

– Нет, – покачал головой дракон. – Она врач, с ней все в порядке.

– Тогда о чем же ты печалишься? Она жива, с ней все в порядке, ее нет среди раненых. Ты двести лет ждал встречи с ней. В чем причина твоей печали?

– Камико человек, а я дракон. Она может не принять меня и отвергнуть. Я для нее чудовище, – поникшим голосом прошептал Хитоку.

– А она тебя узнала?

– Нет еще. Не было времени – слишком много раненых.

– Ну, знаешь, – развел руками тенгу, – ты не можешь решать за нее. Если это правда она и вы так сильно любили друг друга в прошлой жизни, то знай: истинно любящее сердце не смотрит на внешнюю красоту, оно любит за то, что находится внутри тебя. А внутри моего друга истинное доброе и очень любящее сердце. Такого, как ты, нельзя не полюбить.

– Не знаю, я думаю, как только Камико увидит меня в теле дракона, сразу же убежит и больше не захочет видеть.

Кенсиро положил ладонь на плечо друга и кивнул в сторону лежащей перед ними девочки:

– Когда будет время, откройся ей без страха. Уверен, она примет тебя таким. Смотри, кажется, девочка умирает, – тенгу снова обратил внимание дракона на пострадавшее дитя.

Хитоку склонился над ребенком:

– Прикрой меня, чтобы никто не заметил, я вдохну в нее жизнь.

Тенгу поднялся на ноги, развязал кимоно и сделал вид, что поправляет его, заслоняя собой дракона и девочку. В это время Хитоку склонился над лицом дитя и выдохнул ей в приоткрытый ротик драконье дыхание. Кенсиро с восхищением наблюдал, как к ребенку возвращается жизнь, а с глаз слетает белая пелена и восстанавливается зрение.

После полуночи поток облученных и обожженных людей схлынул. Изможденные врачи и медсестры валились с ног от усталости. Некоторые засыпали на ходу или валились без сил. Главный врач решил дать возможность части медицинского персонала отдохнуть, пока другие работают, и установил смены для непродолжительного отдыха. Дракон в отдыхе не нуждался. У Хитоку закончились бинты, и он отправился за ними в процедурную. Путь сюда он уже мог найти с закрытыми глазами – столько раз за день бегал сюда. В маленькой процедурной царил полумрак. Когда глаза привыкли к темноте, Хитоку заметил женский силуэт, который стоял у окна. Это была Камико, он сразу ее узнал. Плечи девушки подрагивали.

– Вы плачете, Камико-сан? – Хитоку подошел к ней поближе.

Врач вздрогнула, быстрыми движениями вытерла слезы и повернулась лицом к говорившему.

– Это вы, Хитоку? – спросила Камико, не поднимая глаз на собеседника.

– Вас кто-то обидел? – участливо спросил Хитоку, стараясь заглянуть ей в лицо, но Камико все ниже опускала лицо, пытаясь спрятать заплаканные глаза.

– Нет, меня не обидели, просто мне больно.

– Вы ранены? – Дракон с тревогой осмотрел Камико, пытаясь найти на ней рану.

– Я не ранена, Хитоку-сан. Мне больно от того, что сегодня произошло. Я еще никогда не видела так много людского горя. Столько невинных людей пострадало. И эти дети… они никому не причинили зла и не должны умирать в страшных муках. – По лицу Камико скатилась слеза. – И я не смогла их никак защитить, не смогла предотвратить это! Ах, если бы я могла это предугадать, то никогда не позволила бы этому случиться.

Она закрыла лицо руками и разразилась тихими рыданиями. Хитоку прижал ее к себе и удивился, что девушка даже не попыталась вырваться.

– Камико-сан, вам не в чем себя винить. Никто не мог предугадать того, что произошло. Некоторые, возможно, попытались их остановить, отогнать от другого города, но самолеты решили сделать своей целью Нагасаки… Вы не смогли бы остановить их и защитить целый город.

– А должна была! – упрямо возразила Камико.

Хитоку осторожно взял ее за подбородок и приблизил к молодому врачу свое лицо. В этот раз она не стала отводить взгляд, и их глаза встретились. Тысячи горячих стрел вонзились в тело дракона. Они проникли в вены, сделали полный круг и проникли прямо в сердце. В голове заиграла музыка – это пел сямисен, напоминая о далекой любви. Камико широко распахнула глаза, позволив взгляду дракона проникнуть внутрь и коснуться души. Произошло узнавание. «Ну, здравствуй, Камико», – мысленно поприветствовал Хитоку. «Здравствуй, Хитоку-отто», – также мысленно ответила она. Хитоку вздрогнул: «Ты меня вспомнила?» – «Сразу, как только ты появился в стенах больницы. Было так много раненых, и я не могла отвлекаться на нас». – «Да, я понимаю. – Дракон провел большим пальцем по ее лицу. – Утром было не до нас. Я искал тебя повсюду. Каждую ночь видел тебя во сне. Ты не представляешь, как я счастлив снова встретить тебя». Камико убрала от своего лица палец Хитоку и положила голову ему на грудь.

– Я тоже искала тебя, мой муж, – Камико решила продолжить разговор вслух. – Никогда не оставляла надежды встретить тебя.

– Значит, мы снова сможем быть вместе? – с надеждой в голосе спросил дракон.

– Я помню, как сильно мы любили друг друга в прошлой жизни, и хотела бы это продолжить. Давай не будем расставаться с тобой до тех пор, пока судьба не разлучит нас снова.

– Я не допущу этого. Только не в этой жизни.

– Мне бы этого очень хотелось, – печально усмехнулась Камико и посмотрела ему в глаза.

Тонкая мягкая женская рука скользнула по щеке Хитоку. Он прижал ее к себе и склонился над ее худым, уставшим, но таким красивым лицом. Камико приподнялась на цыпочках и обвила его шею руками. Ее губы скользнули по мочке уха Хитоку и обдали горячим дыханием. Мурашки пробежали по спине дракона. Он прижал ее к себе еще крепче и накрыл ее губы своими. Поцелуй вышел жарким и долгим. Они несколько сотен лет ждали этого момента и теперь не могли насытиться.

Там, в глубине маленькой больничной комнаты, стоя у окна, за которым этим утром был сожжен и разрушен целый город, встретившиеся после долгой разлуки родные души не могли оторваться друг от друга. Временами Хитоку казалось, что Камико своим поцелуем здоровается и прощается одновременно. Он очень хотел признаться ей в том, что родился в этой жизни не человеком, а драконом, но не мог дождаться подходящего момента. Слишком хорошо ему было здесь и сейчас, и не хотелось прерывать сладостный момент, несмотря на то, что за стенами этой комнаты было слишком много боли и горя. Хитоку заслужил этот островок личного счастья среди того ада, который принесли с собой железные птицы. О том, что он дракон, Хитоку признается в другой раз – слишком хорошо было сейчас и слишком силен был страх перед тем, что Камико отвергнет его. Он не мог себе позволить вновь потерять ее.

Когда за окном начало сереть, дракон нашел в себе силы оторваться от возлюбленной и заглянул ей в лицо. Слабые лучи ночной лампы осветили ее лицо, и он заметил, как под глазами Камико пролегли тени усталости.

– Тебе надо отдохнуть, – прижав ее к себе, сказал Хитоку. – Сходи поспи, а я подежурю здесь за тебя.

– А ты? – Камико смотрела на него влюбленным взглядом.

– Я пойду спать, когда ты проснешься. Кто-то же должен облегчить боль тем несчастным.

– Ты прав, – Камико провела ладонью по его лицу, и дракон отпустил ее.

– Больше не позволю им бомбить наши города, – тихо пробормотала она и скрылась за дверями врачебного кабинета.

Хитоку вышел из процедурной и прошелся по палатам в поиске того, кому нужна еще помощь. В конце коридора он услышал чей-то стон и подошел ближе. На полу, на потертом, залитом кровью татами, лежала молодая беременная женщина.

– Мой ребенок, – простонала она.

– Что вас беспокоит? – спросил Хитоку и со знанием дела пощупал ее пульс. Он был слабым, но под покрытой ожогами кожей все еще теплилась жизнь.

– Мой ребенок, – повторила женщина, – он все еще жив, там, внутри?

Нащупав в кармане халата деревянный стетоскоп, Хитоку приложил ухо к раковине трубки и послушал живот. Там, внутри, он расслышал два сердцебиения. Они были робкими и неуверенными, но не желали сдаваться.

– Ваш ребенок жив, – успокоил женщину Хитоку.

Беременная облегченно выдохнула.

– Как же хочется пить.

– Я принесу вам воды, – сказал дракон и отправился на поиски кружки и крана с водой.

После долгих поисков Хитоку вернулся со стаканом воды и обнаружил женщину без сознания. Весь прошлый день он делился с умирающими своим драконьим дыханием, пока остатки своих сил не истратил на умирающую девочку. Чтобы помочь этой беременной, ему нужно было набраться сил самому. Поэтому остаток ночи он возился с ней, приводя в чувство и обезболивая, пока она не заснула. Убедившись, что жизнь женщины вне опасности, Хитоку упал рядом с ней и заснул мертвецким сном.

– Вот ты где? – Кто-то несильно толкнул дракона в бок. – А я тебя ищу повсюду.

– Кенсиро! – протирая глаза, сел на татами Хитоку. И осмотрелся вокруг. – Ты не видел Камико? Она уже проснулась?

– Нет, с ночи ее не видел. Тебе удалось с ней поговорить?

Друзья вышли на улицу и после суток, проведенных в больнице, где царил запах жареного мяса, бинтов и лекарств, наконец вдохнули свежего воздуха. Хитоку рассказал тенгу о ночном разговоре с Камико, не сдерживая счастливой улыбки.

– Ты так и не признался ей в том, что не человек? – поинтересовался Кенсиро.

– Не смог, подходящего момента не было, – отмахнулся дракон.

– Лучше скажи, что струсил! – поддразнил друга тенгу.

– Я не струсил! – огрызнулся Хитоку.

– Тогда пойди и расскажи ей все сейчас! – подначил тенгу.

– Вот пойду и расскажу!

Разозлившийся на друга Хитоку отправился на поиски возлюбленной. Он обошел всю больницу, опросил всех врачей и медсестер, но те лишь удивленно разводили руками – Камико нигде не было. Ни главный врач, ни профессор медицины, преподававшие у Камико, с которыми успел познакомиться друг тенгу, не смогли дать ответа, куда она подевалась. Кенсиро умудрился разузнать адрес, где жила Камико, и они вместе пошли искать ее. Но дома ее со вчерашнего утра не было. Хитоку не на шутку встревожился. В переполненной пострадавшими после бомбежки больнице, где Камико провела последний день, искать было некому – все были заняты ранеными.

– Может, она где-то в городе, ищет под завалами раненых? – предположил тенгу.

Идея выглядела странной, но друзья, не видя другого выхода, отправились искать Камико в город. То место, которое называлось Нагасаки, сложно было назвать городом. Сгоревшие до основания дома, сложенные как карточные домики постройки – это все, что осталось от города, где еще вчера проснулись и встретили свое утро люди. Екаи искали пропавшую девушку и по пути помогали вытаскивать из-под разрушенных домов тех, кто выжил. Работы было много. Когда на Нагасаки спустились сумерки, тенгу и дракон вернулись в больницу – никто не видел Камико. Она словно сквозь землю провалилась. Хитоку решил ждать внутри здания, не могла же она бросить столько раненых.

– Я чувствую, что с ней что-то случилось, – поделился он с другом своими переживаниями.

– Жди ее здесь, а я попробую поискать ее еще где-нибудь, – предложил Кенсиро и ушел в ночную мглу.

Ночь была полна тревог, неизвестности и похожего на нестерпимую пытку ожидания. Хитоку не сидел сложа руки и продолжил помогать лечить смертных, отдавая им свои силы. Драконьего дыхания уже было недостаточно для того, чтобы вдыхать жизнь в умирающих людей. Ему самому уже требовалось восстановление. Воды озера Тадзава восстанавливали его, но оно сейчас было далеко, а Хитоку нужен был здесь, в Нагасаки. Только к утру он смог забыться тревожным сном.

– Хитоку, вставай, я узнал, куда делась Камико, – тенгу осторожно тряс его за плечо.

Дракон поднял голову и широко открыл глаза – сон испарился, как туман в горах, едва его коснутся первые лучи восходящего солнца.

– Где она?

– Я разговаривал с военными, которые были на берегу. Они рассказали мне про молодую девушку, которая назвала себя Камико. Она взяла у них лодку-камикадзе синье. Это быстроходная лодка. Камико взяла с собой несколько канистр бензина, очень много взрывчатки и отправилась на остров Тиниан. Там находятся вражеские авиабазы. Именно с этого острова взлетели самолеты, которые сбросили атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки. Она решила пожертвовать собой, чтобы уничтожить авиабазу и чтобы их самолеты больше не могли прилетать и бомбить наши острова.

– До Тиниана на быстрой лодке два дня пути! – Хитоку вскочил на ноги и бросился прочь из стен больницы. Тенгу последовал за ним. – Если она отправилась на остров позапрошлой ночью, то уже этой ночью она должна быть на месте. У меня есть время перехватить ее и спасти. Я не дам Камико умереть – слишком долго ждал встречи с ней.

– Что ты планируешь делать? Возьмешь лодку?

– На лодке я не успею. В теле дракона я очень быстрый и за день смогу догнать ее.

– Но она же увидит твой истинный облик, – Кенсиро едва поспевал за другом.

– Зато узнает мой истинный облик. Пусть даже отвергнет меня, я все равно спасу свою любимую.

– Я полечу с тобой, – сказал тенгу и обернулся вороном, когда они добежали до пустынного пляжа и их никто не мог увидеть. Хитоку последовал за другом и взмыл в небо в облике дракона. – Скорее бы закончилась эта ужасная война. Невозможно смотреть на смерть людей. Это слишком больно. Жаль, что последняя Алая Птица умерла несколько столетий назад. Ритуальный танец с ней остановил бы все войны на Земле.

Хитоку ничего не ответил другу, оставаясь в безмолвии. Лишь небесный ветер да шелест крыльев тенгу нарушали тишину.

Жаркое летнее солнце беспощадно пекло екаям спины. Время от времени, чтобы облегчить жар, друзья ныряли в воды океана и, всплывая, возвращались в небо. Не было времени на передышку – Камико не должна была достичь берегов Тиниана раньше Хитоку.

Только когда небо окрасилось красным светом, перед екаями открылся вид на остров Тиниан. Там в лучах закатного солнца поблескивали крылья стальных птиц, на которых враг летал бомбить Японию. Хитоку посмотрел вниз и заметил маленькую точку в водах океана, которая подплывала к острову.

– Я вижу ее! – воскликнул дракон и ускорился.

Быстроходную лодку, которой управляла Камико, заметил не только Хитоку. Береговая охрана тоже заметила камикадзе синье и принялась стрелять по ней.

– Нет! Камико, стой! Ты не должна делать этого! – во весь голос закричал дракон. До лодки оставалось лететь совсем чуть-чуть, но расстояние было все еще недостаточным, чтобы Хитоку смог дотянуться до Камико и забрать ее из лодки.

Те, кто был на берегу острова, открыли огонь из автоматов и пулеметов. Пули свистели над головой отважной девушки и царапали борт лодки. Камико подняла вверх голову, посмотрела на дракона и продолжила путь. До берега оставалось всего несколько метров. Одна из пуль попала в канистру с бензином, и та взорвалась. В последний миг, когда лодка была объята пламенем, Хитоку нырнул вниз головой, схватил за талию Камико и молниеносно взмыл обратно в небо. Через секунду лодка взорвалась, так и не достигнув берега.

– Что ты наделал? – гневно закричала на дракона Камико.

– Спас тебя, – невозмутимо ответил Хитоку и крепко прижал ее к себе.

Те, что были на острове, заметили в небе огромного дракона и ворона и сначала в панике попытались спрятаться от двух огромных чудовищ. Военные с криками разбегались в разные стороны в поиске укрытия – не каждый день можно увидеть в небе двух японских екаев. Затем из самой большой палатки выбежал офицер и, не растерявшись, достал из кобуры пистолет и принялся стрелять в небо. Он что-то прокричал перепуганным солдатам, и те вдруг остановились, выбрались из укрытий, достали автоматы и принялись обстреливать огромных чудовищ, летящих прямо на них. Первым это заметил тенгу и поспешил предупредить друга:

– Осторожно, они стреляют в нас!

– Возьми Камико и отлети с ней подальше, я разберусь с ними, – ответил Хитоку и попытался передать в птичьи лапы свою возлюбленную.

– Не нужно отдавать меня в лапы тенгу, – Камико внимательно посмотрела на дракона. – Вижу, Хитоку, ты не человек. А я переживала, что ты не примешь мой истинный облик, испугаешься и отвернешься от меня.

– Истинный облик? О чем ты? – Дракон непонимающе посмотрел на возлюбленную.

– Отпусти меня, и я покажу тебе себя. Не бойся, я не упаду в океан.

Хитоку послушно раскрыл драконьи лапы, и Камико начала падать вниз. Он было хотел полететь за ней, боясь, что та упадет в воду, но девушка широко раскинула руки в стороны, издала птичий крик и через мгновение обернулась птицей. Тело Камико было объято огнем, пылало каждое перо. Ничего не понимающий Хитоку, широко раскрыв глаза, смотрел на ее преображение.

– Алая Птица! Твоя возлюбленная Алая Птица! – закричал тенгу и сделал кульбит в небе. – Победа будет наша, мы остановим войну! [31]

Там, внизу, раздавались крики ужаса и паники. Вражеские солдаты бегали вдоль берега, не понимая, что происходит. Кто-то в страхе бросал оружие и, прикрыв голову руками, ложился на песок. Кто-то беспорядочно стрелял из автомата в воздух, надеясь попасть в небесных чудищ. Три екая были так высоко, что пули просто не долетали до них. Хитоку выдохнул с облегчением.

– Я так боялся, что ты испугаешься моего драконьего облика, а ты оказалась той, чье появление мир ждал веками, – паря в воздухе, сказал дракон.

– Я появляюсь тогда, когда мир больше всего нуждается во мне. Я винила себя за то, что не смогла предотвратить трагедию в Хиросиме и Нагасаки, и решила это исправить. Дух Алой Птицы, находящийся внутри меня, просыпается, только когда рядом находится лазурный дракон.

– Со мной у тебя все получится, – ответил Хитоку. – Начнем?

– Дай мне пару минут, – попросила Камико и ястребом бросилась на остров.

Несмотря на пули, которые пролетали возле нее, Алая Птица летела над крышами складов с боеприпасами и бросала на крыши свои огненные перья. Склады тут же охватывало пламя, и смертоносные бомбы, предназначенные для городов Японии, взрывались. Смертные, находившиеся на берегу, надеясь спастись, бежали к самолетам и поднимали их в небо. Когда последний склад был взорван, Камико вернулась к наблюдавшему в небе Хитоку.

– Начнем? – спросила Алая Птица.

Не говоря ни слова, дракон бросился к Камико. Он сделал вид, что сейчас накинется на нее и разорвет на куски, но в последний момент отступил и отлетел в сторону. Камико в свою очередь полетела на Хитоку как на заклятого врага, грозя сжечь его огненными перьями, и также отступила в последний момент, не навредив ему. Странный небесный танец, похожий на битву двух чудовищ, длился до самой ночи. В небе сверкали огненные искры, которые начинали светиться синим пламенем, когда сталкивались с брызгами лазурной воды, которая выходила из пасти дракона. Небо осветил полный лик луны, и из нее на землю пролился серебряный луч. Он упал на одну из пламенных лазурных искр, которая сразу увеличилась в размерах, обратилась в шар и, пылая ярким светом, полетела вверх, навстречу звездам. Светящийся шар рос все больше и, наконец, достигнув небесных высот, где живут звезды, вспыхнул ярким светом, озарив ночное небо. Так родилась новая звезда, которая способна остановить войны и подарить земле мир.

Лишенный в долгом танце последних сил дракон потерял сознание и упал в океан. Мрак накрыл его разум – слишком много сил он истратил в последние дни. Вместо восстановления на родном озере он истратил последнее, что поддерживало в нем жизнь, на ритуальный танец с Алой Птицей.

* * *

Его разбудили голоса.

– Император объявил о капитуляции? Но как это возможно, тенгу?

– Ради спасения жизни своего народа наш повелитель решил сдаться, и теперь на земле воцарился мир.

– Какое счастье, что война закончилась.

– Как закончилась? – Хитоку открыл глаза и посмотрел вокруг.

Он лежал на своем любимом камне, посреди озера Тадзава, а рядом с ним в человеческом обличье сидели улыбающиеся Камико и Кенсиро. Дракон прислушался к своему телу и обнаружил, что ничего не болит и силы снова вернулись.

– Ты наконец проснулся, – Камико с нежностью погладила его драконью голову.

– Сколько я проспал? – сладко потягиваясь, спросил Хитоку.

– Несколько дней, – рассмеялся тенгу. – Я уж было думал, что ты никогда не проснешься, и Алая Птица останется одна.

– Никуда вы от меня не денетесь, – заявил дракон, принимая человеческий облик. – Нам еще свадьбу надо отпраздновать. Ты выйдешь за меня замуж, Камико?

– Я так надеялась, что ты это спросишь. – Она обвила руками шею Хитоку и поцеловала его. – Конечно, выйду.

Так закончилась Вторая мировая война. Екаи незаметными тенями по-прежнему охраняют человечество. Возможно, и вы знакомы с ними, только не знаете об этом.

Алиса Волкова

Раскрасить серые будни

Посвящается моему любимому сыну, делающему мои дни яркими.

Маме, которая была со мной в самые серые времена.

Лучшему другу, верному редактору и поистине родственной душе Ники.

Питер в сотый раз посмотрел на картину, добавил очередной штрих, отошел, но опять остался недоволен. Взгляд на картине все еще был не тем, что нужно. Не так загадочная девушка из снов смотрела на него. Уже два дня он пытался придать ее глазам то самое выражение, но все равно вышло совсем не так. Питер не мог понять, какая именно деталь ускользает, ведь он запомнил даже незначительные вкрапления белого, выделяющегося на черном. Они походили на небольшие реки, вырисовывающиеся на суше. Выжженная, сухая пустыня и оазис. Источник благодати. Это все, что волновало его в данный момент. Но все равно картине чего-то не хватало – так сильно, что хотелось сжечь ее к чертовой матери, чтобы не раздражала несовершенством.

Питер швырнул кисти в банку с водой. Сегодня его природного оптимизма не хватало, чтобы снова попытаться сделать совершенную и прекрасную картину. У него был талант – это признавали многие. Он шикарно владел техникой, ведь учился долго и упорно, стремясь достигнуть идеала. Питер мечтал о собственной картинной галерее. Хотел, чтобы люди увидели мир его глазами.

Вот только он сам видел его черно-белым. И пусть многие, не встретившие родственную душу, видели мир так же, для Питера это было ударом. Черно-белые картины, лишенные жизни, раздражали и доводили до исступления.

Банка с растворителем полетела в картину, выжигая белое пятно там, где должна быть радужка глаза, стирая то, что Питер никак не мог заполнить, сколько бы ни стремился. Растворитель растекался по полотну, уничтожая следы картины так же, как отсутствие красок разъедало душу Питера, оставляя только пустоту и отчаяние.

Закат окрасил комнату серыми, блеклыми лучами, но Питер этого уже не видел. Он сидел на полу с закрытыми глазами.

Завтра Питер снова станет неунывающим оптимистом с верой в то, что даже серый мир можно сделать ярким, но сегодня у него на это уже не осталось сил.

* * *

Марша возвращалась домой в приподнятом настроении, ведь ее слова все-таки смогли убедить Джонатана, что ему стоит сотрудничать именно с ними. Он обещал уже на следующий день наведаться в офис, чтобы подписать контракт. Впрочем, по нему было заметно, что это радует его даже больше, чем Маршу. Джонатан Кейн определенно рвался домой и хотел закончить с делами как можно скорее. Маршу никто не ждал дома, но она сама не была любительницей затягивать деловые встречи. Она очень хорошо уяснила, что время бесценно, поэтому тратить его попусту – просто непозволительная роскошь. И она гордилась тем, как смогла в красках расписать преимущество их компании перед другими.

Марша открыла дверь и моментально скинула туфли. Что она любила больше всего – мягкие теплые ковры, чтобы ноги буквально утопали в них после трудного рабочего дня. Правда, такой имелся только в спальне – вся остальная квартира была выдержана в духе минимализма и напоминала скорее офис, чем жилое помещение. Кинув на кресло в гостиной сумочку и пиджак, она поспешила в комнату. Налить бокал вина, включить какую-нибудь комедию и просто отдохнуть. Сегодня Марша собиралась позволить себе это. Все-таки ей удалось спасти сделку с Джонатаном Кейном, а это дорогого стоит. Многие говорили, что успеха ей не добиться. Впрочем, Марша привыкла к тому, что это предсказание преследовало ее буквально всю жизнь.

В комнате пахло сандалом – с детства любимый запах позволял расслабиться. Тарелка с нарезанным сыром, вино, приглушенный свет. Марша уставала от суеты, вечного движения, и порой просто хотелось покоя. Стены комнаты украшали различные картины. Живопись всегда была слабостью Марши, особенно она любила находить еще не известных художников, но с огромным потенциалом.

Например, взять пейзаж с изображением оживленной улицы Нью-Йорка, выполненный углем. Марша купила его три с половиной года назад прямо с рук у симпатичного паренька, рисовавшего за столиком в кафе на обычном листе формата А4. Это потом уже Марша заказала для него красивую раму, и пейзаж стал выглядеть полноценной картиной. Она и сама не поняла, что тогда привлекло ее внимание. Парень выглядел одиноким и грустным, но при этом настолько поглощенным рисунком, что это и подкупило. Видно, что рисовал он с душой.

Это сейчас имя Дерека Джефферсона известно приличному количеству людей. Но Марша уже тогда точно знала, что у парня талант. А главное – он делал то, что любил. Марша Уолш была такой же – она любила то, что делала. Горела своей работой, но всегда приходилось сдерживать себя, не показывать истинных эмоций. Принимать поздравления сдержанно, хладнокровно и с уверенностью. Она никогда не должна показывать, что хоть на секунду допускает мысль о провале. В бизнесе умение блефовать даже нужнее, чем в покере.

И Марша Уолш овладела этим искусством в совершенстве.

Обманывать удавалось даже саму себя. Марша умело делала вид успешной и несгибаемой бизнес-леди, коллекционирующей картины ради статуса. Но на деле она часами могла сидеть возле картин, рассматривая и придумывая, какими цветами нарисовал ее художник. Каким оттенком зеленого изобразил листву дерева. Светлее или темнее трава. Синее или голубое море. Она пыталась угадать это по настроению картины, по тому, что читала о море или художнике. По тому, как в книгах описывали цвет.

Но читать про зеленый и увидеть его – не одно и то же. И Марша заменяла цвета: запахами, ощущениями, вкусом. Она так старалась заполнить жизнь всем этим, чтобы не чувствовать себя неполноценной. Чтобы не завидовать тем, кто нашел соулмейта в раннем возрасте. Ведь редко кто доживал до тридцати трех, так и не увидев настоящего цвета собственных глаз.

Марша сделала глоток вина, прикрыла глаза и провела рукой по бархатистой поверхности дивана. И ей хотелось верить, что цвет у бархата такой же приятный.

* * *

Питеру хотелось послать все к чертовой матери, но настойчивый, раздражающий до зубного скрежета звук не позволял. Кто вообще придумал ставить на будильник такие отвратительные мелодии? Его терзало желание выблевать вчерашний ужин, но сосед и великий блюститель чистоты точно вынесет за это весь мозг. К тому же взгляд упал на календарь, висевший на стене. Именно он напоминал Питеру, что платить за квартиру все-таки придется. С виду вполне себе приятный календарь с кошечками, но взгляд цеплялся не за милого сфинкса, а за обведенное толстой линией число и жирную надпись «Скоро». Питер предполагал, что Джордан выбрал красный цвет. Красный почему-то считался привлекающим внимание, ярким и бросающимся в глаза. Питер не мог оценить этого в полной мере, хотя оттенок серого в его восприятии и правда был неприятным, хотя так, скорее всего, действовала толстая и жирная линия, в которую было вложено очень много сил и нервов.

Пятнадцатое мая действительно приближалось стремительно и неумолимо, поэтому Питер соскочил с постели и подхватил валяющиеся около нее джинсы и футболку. На душ оставалось всего пять минут, и не стоило тратить их просто так. Если бы не нужда платить за квартиру, Питер продрых бы до обеда, а то и до ужина. Того, что он зарабатывал от продажи картин, на еду пока что хватало. Он мог бы и вовсе не переживать о квартплате, если бы не уничтожал картины, решая, что они недостаточно хороши. Джордан давно говорил, что он должен послать перфекционизм к черту, потому что еда и блага цивилизации важнее его загонов. Тот даже предлагал подбирать цвета за него, ведь сам уже давно обзавелся родственной душой. Но Питер лишь закатывал глаза и отмахивался. Он хотел сам подбирать оттенки красного, желтого или фиолетового, а не надеяться, что его восприятие совпадет с видением Джордана. А нарисовать зеленым он мог и так, ведь цвета были подписаны заботливой рукой того же Джордана. До него это делала мать Питера, верившая в его талант.

Стоило выйти из душа, как кот Бакс тут же бросился под ноги. Питер видел, как шерсть оседает на джинсах, и без того измазанных в красках. Джордан говорил, что Бакс рыжий. Питер же видел его шерсть белыми мазками по черным джинсам – так же растекались и пятна краски, хотя он знал, что использует разные цвета. Но разве кто-то виноват, что в порыве вдохновения Питер испачкал последние чистые джинсы? Впрочем, его белая футболка тоже оставляла желать лучшего, поэтому, быстро насыпав сухого корма Баксу, Питер рванул к гардеробу. Хотя старый потрепанный шкаф именовать таким гордым именем, как «гардероб», было как минимум странно. Зато это старье, как и все в квартире Питера, имело свою личность. Именно «обретением личности» Питер гордо именовал процесс нанесения рисунков на любую поверхность, находившуюся в зоне доступности.

Быстро вытащив из гардероба чистую футболку, Питер направился в кухню, по дороге собирая длинные, слегка вьющиеся черные волосы в неаккуратный хвост. Он закрепил его резинкой и, бросив мимолетный взгляд в зеркало, скорчил рожицу самому себе.

В кухне Питер обнаружил, что кофе, который он успел поставить вариться перед душем, подлым образом сбежал, а тосты сгорели, значит, его снова ждал «Старбакс». Во всяком случае, лучше чуть-чуть опоздать на работу, чем есть пригоревшие тосты. Тут не поможет даже клубничный джем, который Питер просто обожал. Поэтому, оставив записку Джордану, что сегодня его очередь готовить ужин, Питер набросил джинсовую куртку и поспешил покинуть квартиру. Пока Бакс был увлечен едой, сделать это было куда проще.

* * *

Весеннее солнце грело, поэтому путешествовать с открытыми окнами оказалось довольно-таки приятно. Конечно, починить кондиционер и передвигаться вообще без всяких проблем было бы предпочтительней, но Питер старательно избегал трат, без которых можно обойтись. Купить новые дорогие кисточки – это в любом случае лучше. А машина может и подождать. Хотя старенький «Форд» пытался протестовать, периодически глох и явно был недоволен хозяином, но Питер относился к этому скептически. В конце концов, нравиться всем невозможно. А с машиной, как с женщиной, всегда виноват именно ты.

Бросив «Форд» на парковке для сотрудников, Питер поспешил к офисному зданию. Ему всегда было интересно: если не работать на Манхэттене, тут можно припарковаться или все-таки нет? Задумавшись об этом, Питер толкнул дверь и наткнулся на преграду. До него не сразу дошло, что врезался он не во что-то, а в кого-то. Кем-то оказалась высокая женщина в строгом деловом костюме. На ее белоснежной блузке растекалось пятно от кофе. В этот момент Питер проклял дурную привычку выкидывать крышечку со стаканчика, когда только покидаешь «Старбакс». Может, тогда последствия были бы не столь ужасны.

– Кофе, – улыбнулся он и протянул полупустой стаканчик.

Она смерила его презрительным взглядом и, судя по всему, собиралась разразиться гневной тирадой, но вместо этого замерла, не в состоянии отвести от него взгляд.

А Питер смотрел в глаза, которые так часто видел во снах. И сейчас он точно знал, что вкрапления зеленые, действительно похожие на оазис.

Его личный оазис, к которому он так долго шел.

Ярослав Зарин

Рыжий кот и упавшая звезда

Ж

ил в одном городе рыжий-рыжий кот. Среди сородичей отличался он спокойным характером и немного странными привычками. Белая кошка, живущая в подвале, говорила, что он не любит драться за вкусный кусок; серые коты, которые хозяйничали на крыше, замечали, что он никогда не принимает участия в их шумных затеях. Черно-белый кот, король двора, отмечал, что рыжий никогда не вставал у него на пути. Но, в общем-то, он никому не мешал, и кошачье сообщество милостиво терпело его вместе со всеми его странностями.

Днем кошки нежились в лучах солнышка или прятались от дождя и снега в подвале, вечером выходили по своим кошачьим делам, а рыжий кот отправлялся на крышу, где всю ночь напролет сидел, не меняя позы и глядя в небо.

Все знали, что смотрит он на звезду. И когда ее затмевали тучи, он был печален, а если бродяга-ветер открывал взглядам спокойствие небес, то рыжий кот снова мурчал от радости.

Никто из кошек не понимал такого увлечения астрономией, по их кошачьему разумению, смотреть вверх на какую-то там звезду было ну совершенно неподходящим занятием. Но опять-таки – рыжий никому не перебегал дороги и не сбивал с истинно кошачьего пути малышей, и потому никто не трогал его на заповедной крыше и не мешал таращиться в небо, сколько ему угодно.

А сам рыжий кот в глубине сердца звал звезду своей истинной любовью.

Пришел месяц кошачьих свадеб, а рыжий так и сидел себе на крыше, пока внизу во дворе творились дела любви и белая кошка, что жила за мусорным баком, крутила хвостом перед черно-белым котом – королем двора. И пока пели коты внизу о кошачьей простой любви, о вкусной еде и теплом лете, рыжий кот все смотрел на свою звезду и совершенно не тяготился одиночеством.

А когда у белой кошки за мусорным баком появилось пятеро котят, звезда упала.

Ветер принес с собой тревогу, все во дворе в один момент подняли головы, все кошки встопорщили шерсть на загривке, потому-то каждый увидел, как сияющим алмазом звезда рыжего кота расчертила небо и упала. Показалось даже – совсем близко, вот здесь, за парком, что через дорогу, парком, где было много собак и детей и за которым, говорят, раскинулось самое настоящее озеро. Да только никто со двора не знал, так ли оно на самом деле, никогда порядочные кошки не ходили это проверять.

Сначала всех поразило увиденное, а потом кто-то промурчал:

– А у рыжего теперь-то звезды нет…

И долго смеялся весь двор, пока рыжий кот неверяще глазел в ставшее таким пустым бескрайнее небо.

А утром, когда все укладывались подремать в неверном еще свете, рыжий кот решительно пересек двор. Путь ему преградил черно-белый:

– Эй, ты куда это собрался?

– Искать звезду, – рыжий взглянул на него спокойно, и не было в его глазах ни тоски, ни горя. Он точно знал, что теперь делать.

– Да как же ты найдешь ее? – удивился король двора. – Выдумал, тоже мне.

– Я узнаю ее, я ведь столько смотрел ей в глаза, – рыжий сделал еще шаг.

– Да нет у звезд глаз, – встрепенулся старый трехцветный кот, бывший когда-то домашним. – Люди говорят, что звезды – это лишь газовые шары, а когда они падают на землю, то превращаются в камни.

– Люди ничего не понимают в звездах, – и рыжий пошел прочь, а весь двор смеялся ему вслед.

Путь лежал через двор собак, но рыжего это не пугало, он верил, что если идет за звездой, то никто не причинит ему вреда. И когда сторож двора собак преградил ему путь, угрожающе рыча, рыжий даже не двинул хвостом.

– Куда это ты идешь, кошачье отродье? – прорычал сторож.

– Я иду искать свою звезду, – отозвался рыжий, – так что дай мне пройти. Я не враждую с вами, и мне не нужен ваш двор или кусок мяса.

– Странный кот, – зарычал пес. – Не верю я твоим словам и словам твоих сородичей. Все вы воры!

– Прежде чем говорить так, поймай меня на воровстве, – ответил ему рыжий и пошел себе дальше.

Сторож двора побежал за ним след в след, но, конечно, рыжего больше занимала звезда, и собаки остались ни с чем.

К вечеру рыжий устал, но сумел добраться до парка, который оказался гораздо дальше, чем полагали коты со двора. В парке было тихо, и высокие деревья виделись рыжему коту настоящими великанами. Но он бесстрашно шагнул в их тень и пошел вперед, избрав наугад одну из тропинок.

Ночью парк словно ожил: завозились мыши в траве, закричали совы в ветвях, а рыжий все шел и шел вперед, пока одна из сов не упала перед ним в траву.

– Ты кто такой и что делаешь в нашем парке? – осведомилась она враждебно.

– Я ищу свою звезду, – ответил рыжий кот.

– Звезду? – сова щелкнула клювом, и вдруг глаза ее загорелись ярче. – Ночью упала звезда в озеро. Тебе не вытащить ее!

– Я постараюсь, – ответил покладисто рыжий кот и, обойдя сову, двинулся дальше даже быстрее, чем прежде.

Он очень беспокоился за звезду – как-то ей там одной в озерной воде? Нужно скорее ее вытаскивать.

Только к полуночи рыжий кот остановился на берегу озера, поросшего высокой болотной травой, названия которой он не знал, ведь котят со двора не учат названиям трав. Над озером стоял туман, а воды его были черны, и рыжий кот покачал головой – если бы вода приняла звезду в свои объятия, разве была бы она так же темна?

Опечалился рыжий кот впервые с начала своего путешествия. Как же так, неужели зря он бежал? Неужели звезду уже вытащил кто-то еще? Неужели звезда упала куда-то дальше?

Огляделся рыжий кот и выбрал самое высокое дерево в округе. Решил, что залезет на верхушку и осмотрится. Вдруг где-то мерцает упавшая звезда?

Он карабкался долго, но и с самой верхушки не увидел своей звезды, да и вообще никакого света, только деревья, и озеро, и чернильную тьму небес, в которых теперь была для него только пустота.

Рыжий спустился к корням и заметил меж ними уютную пещерку-норку, там он решил провести остатки ночи, чтобы с утренним светом отправиться на поиски. Рыжий кот не терял надежды.

Но когда он заглянул в ту норку, то заметил, что там уже кто-то спит. Черный клубок еще влажной шерсти, весь дрожащий. Рыжий кот влез туда и улегся рядом, близко-близко, чтобы согреть незнакомца. Он и сам не мог понять, почему вдруг так захотел сделать это.

Сперва они оба дрожали, но потом пригрелись, и рыжий закрыл глаза. Незнакомец же не просыпался, видимо, усталость и холод заставили его крепко-крепко заснуть.

Утром рыжий кот проснулся от того, что кто-то ворочается у него под боком, и увидел черную кошку, такую черную, каких и не встретишь ни в одном кошачьем сообществе.

– Доброе утро, – промурчал рыжий кот.

– Доброе, – обернулась к нему черная кошка.

И рыжий совершенно растерялся. Золотые глаза черной показались ему такими знакомыми.

Так смотрела всю ночь напролет его звезда!

– Ты согрел меня ночью, – продолжала черная кошка тем временем. – Как мне благодарить тебя?

– Мне ничего не нужно, – покачал рыжий кот головой. – Только скажи… Не видела ли ты, куда упала звезда: позавчера ночью, когда она сорвалась с небес, мне казалось – она летела сюда.

– Ну… – черная кошка задумчиво склонила голову – совсем не по-кошачьи. – А зачем она тебе?

Рыжий смущенно отвел взгляд, не зная, как ответить на этот вопрос тому, кого только что встретил.

– Ну же, допустим, я знаю, куда она упала, – настаивала черная кошка.

– Я хотел сказать ей, что нет никого прекраснее нее и что я люблю ее и всегда любил, – отозвался рыжий кот, опустив голову от смущения.

Черная кошка ничего не ответила, лишь подошла ближе, и стоило только рыжему поднять на нее глаза, как он увидел, что черная шерсть незнакомки начала испускать серебряный звездный свет.

– Разве не видишь, я и есть твоя звезда, – прошептала звездная кошка.

– Я так и подумал, – рыжий робко коснулся ее носом. Всем известно, что так кошки понимают поцелуй.

И в ночи стало очевидно: два этих сердца связаны красной нитью, которую невозможно ни разорвать, ни разрушить, даже если одно принадлежит звезде, а второе – рыжему коту, что привык проводить ночи на крыше.

– Я не упала, – звездная кошка рассмеялась. – Прочитав в твоем сердце, что ты любишь меня, я поспешила к тебе, потому что и сама люблю тебя даже больше, чем простор небес.

В тот вечер над парком поднялись в небо две звезды и стали мерцать рядом. И никто из кошек со двора не знал, что одна из звезд – это рыжий кот.

Примечания

1

Строки из песни «Отречение» музыкального коллектива Flеur.

2

Выделенная комната в отделении для врачей.

3

Сведения о болезни и жизни больного.

4

Непроизвольные колебания глазных яблок влево-вправо с высокой частотой.

5

То же, что и название заболевания.

6

Наследственное заболевание, при котором гибнут клетки ЦНС. Также наиболее часто повреждаются клетки сердечной мышцы и поджелудочной железы.

7

Сплошная линия на ЭКГ, остановка сердечной деятельности.

8

Праздник зимнего солнцестояния в Китае, отмечается 22 декабря (иногда в день до или после 22 декабря), когда световой день наиболее краток.

9

Чан-Э, Чанъэ – в китайской мифологии и даосизме почитается как богиня Луны.

10

Верность, отвага, честность.

11

Одна из великих богинь китайского (даосского) пантеона, создательница человечества, избавительница мира от потопа, богиня сватовства и брака.

12

Китайский прямой меч, 70–80 см.

13

Госпожа моя.

14

Мама, смотри, русалка! (англ.)

15

Развлекаешься, детка? (англ.)

16

Да, конечно, а ты? (англ.)

17

Как сын Ареса и Афродиты? (англ.)

18

А твой друг, наверное, Фобос? (англ.)

19

Эй, что с вами? (англ.)

20

Пошли веселиться! (англ.)

21

Система страховки для погружений в виде троса, цепляющегося к запястью.

22

Особые подводные часы-глубиномер.

23

Отсылка к пьесе Евгения Шварца «Обыкновенное чудо».

24

Начало мобильного номера на Кипре.

25

Имя Маргарита не только означает «жемчужина», но также является одним из эпитетов самой Афродиты, то есть «истинной любви».

26

Все события являются художественным вымыслом и к реальным событиям 1945 года не имеют никакого отношения.

27

Екай – сверхъестественные существа в японской мифологии. Также это могут быть оборотни, такие как кицунэ (девятихвостые лисы), тенгу, драконы и проч. Они обладают сверхъестественной силой и могут либо причинить вред, либо помочь человеку. Все зависит от разновидности екая.

28

В Японии одним из верований является синтоизм, в котором довольно обширный пантеон богов, которых называют ками. Одними из первых великих богов считается супружеская пара Идзанами и Идзанаги. Именно они являются родителями великой богини солнца Аматерасу и других не менее великих ками. Позже из Китая в Японию перебрался буддизм, но он так и не смог окончательно вытеснить синто. Со временем эти две религии перемешались. И сегодня в Стране восходящего солнца до сих пор можно встретить храмы, посвященные синтоистским богам, таким как Инари – богине плодородия и риса; Аматерасу и проч.

29

Здесь имеются в виду американские самолеты, которые бомбили японские города во время Второй мировой войны.

30

Все екаи в Японии имеют два облика: человеческий и истинный (енот, дракон, ворон, лисица и проч.). В данном контексте тенгу и дракон завтракают в человеческом облике, поэтому здесь употреблено слово ладонь, а не лапа.

31

На самом деле японцы проиграли войну, император подписал пакт о капитуляции. В данном контексте цель сакрального Танца дракона и Алой Птицы – остановить войну и смерти мирных жителей, а не победа японской стороны.

Content

SOULMATE AU

Юлия Мухина Венок из папоротника

Ольга Платонова Вопреки законам логики

Дженнелин М. М О вечном и земном

Юлия Кода Все, что ни делается

Даня Р История одного засоса

Лисс Локхарт Невозможный Сценарий

Глава 1 Неудачная пьеса в кафе на углу

Глава 2 Архив Сценариев

Глава 3 Девочка с кинопленки

Глава 4 Норд-Холлоу

Глава 5 Невозможный Сценарий

Кэтрин Болфинч Эй, можно потише?

Нелли С Запретный плод

Анна Романова Фарфоровые сны

Анна Обухова Туманное дело

Gusarova Две жемчужины для Маргариты

1 Петра-ту-Ромиу

2 Пафос

3 Айя-Напа

4 Лимассол

5 Акамас

Миника Рюн Объятия тьмы

К ней

К нему

Mauregata Первые в своем роде

Ар Фин Сумасшедший мир

Nox_Atra Сапфировые глаза

Виолетта Винокурова Не разрезать

Tate Engine Протест

Сьюзи Литтл Облако из озерных вод Тадзава

Алиса Волкова Раскрасить серые будни

Ярослав Зарин Рыжий кот и упавшая звезда

Примечания