Роман Елиава

Тульский детектив

1.

В этот тихий тёплый июньский вечер пахло грозой, что подтверждали темные облака на горизонте, которые более эмоциональный человек мог бы назвать даже тучами. Однако, несмотря на затишье и духоту, дождь мог начаться и позже, ночью, а то и вовсе пройти мимо имения «Родники», где нынче собралось благородное общество послушать новости о коронации Александра Третьего.

Управляющая имением, дама за сорок, со строгим выражением узкого лица с небольшими серыми глазами, всё-таки распорядилась перенести ужин из беседки в зал второго этажа, откуда открывался вид на ближайший лес и на облака, низко нависшие над кронами деревьев. Окна были открыты нараспашку, но это не помогало, и помещику из соседнего имения, Шляпникову Василию Ивановичу, приходилось изрядно потеть. Причиной сего была не только тёплая погода лета восемьдесят третьего года, а ещё изрядное брюшко и плотная, официального покроя, одежда этого господина. Василий Иванович старался не налегать на горячий чай и часто вытирал платком пот со лба уже лысеющей головы.

А вот жена его, тоже полноватая, но миловидная дама, чувствовала себя гораздо уютнее, поскольку оделась в более лёгкое летнее платье и предусмотрительно запаслась веером.

В центре беседы был благообразный господин в сюртуке, с привлекающими внимание большими и ухоженными бакенбардами. Это был земский врач Александр Францевич Рар, обычно живущий в Туле, но периодически навещавший окрестных помещиков по врачебным (и не только) делам.

– Что было в самом Успенском соборе, знаю только понаслышке и из газет. Кто же пустит туда столь малозначительную персону? – отвечал он на вопрос Людмилы Павловны, которая управляла поместьем, где собрались гости. – Могу только отметить, что сам собор выглядел лучше. Наконец удосужились сделать реставрацию.

– Я читал в газете, – сказал господин в темном сюртуке, с квадратной челюстью и носом с горбинкой, нависшим над небольшими узкими губами, – что генерал Баранов подал державу, а граф Валуев скипетр.

– Но как же сам государь? – перебила управляющая этого господина, который звался Иосиф Григорьевич Сошко и состоял директором сахарного завода, также принадлежавшего владельцу имения «Родники». – Как Мария Федоровна? Как они показались?

– Ну как? Одета она была в белое платье, а государь – в генеральский мундир с аксельбантами. Потом поехали они на обед в Грановитую палату.

– Я не про это, Александр Францевич, здоровы ли, как смотрелись на коронации?

– Ах, Людмила Павловна, – развел руками врач, – я же слепой. Даже в очках вижу только невдалеке. Вы же знаете это. Лиц не рассмотрел. Но говорят, что всё хорошо прошло, без огорчений. Газетчики пишут: император был доволен.

– Давно пора уже было, – вставил своё мнение потеющий Шляпников.

– Что давно пора уже? – спросил его молодой человек лет двадцати или чуть более с правильными чертами лица и выразительными карими глазами, хозяин поместья и сахарного завода по фамилии Торотынский.

– Давно пора было коронацию провести, Михаил Алексеевич. Сколько уже времени прошло с того бесовского события?

– Вы про убийство? – переспросил Торотынский.

– Про него, конечно же!

– Около двух лет, – подсказала жена Шляпникова.

– Вот! – Шляпников поднял ложку, испачканную вареньем так, будто бы она служила доказательством его словам.

– А я думаю, как раз негоже было бы устраивать церемонию сразу после того, как твоего батюшку убили, – несколько экспрессивно возразил Торотынский. – Правильно, что подождали. Вон и Успенский собор успели отремонтировать и Храм Христа Спасителя доделали. Вы, кстати, посетили его, Александр Францевич?

– Не в первый день, но, конечно, конечно, – растягивая слова ответил земский врач, крещенный православным в детстве, в отличие от родителей, которым пришлось сменить протестантскую веру на православную уже после переезда в Российскую Империю. – Скажу вам, что это просто великолепно! Каждому русскому человеку нужно посетить его и вознести в нём молитву. Этот Храм, несомненно, станет маяком веры для православных во всём мире. Несомненно!

– Мы с Ваней собираемся в июле в Москву. Да? – попросил подтвердить это своего друга Михаил Торотынский.

– Собираемся. Если служба позволит, – ответил Иван Трегубов, сидевший справа от Михаила. Он только что прошел испытательный срок и был прият на государственную службу.

– Что за служба? Я кажется один ещё не в курсе? – поинтересовался врач.

– Урядник, – ответил, покраснев молодой человек, – это – младший полицейский чин.

– Не нужно смущаться, – воскликнул, заметив это Александр Францевич. – Вы будете служить государству Российскому.

– Да и содержание не помешает, – без лишней щепетильности вставила Людмила Павловна. – Батюшка-то Ваш кроме долгов ничего не оставил.

Иван Иванович Трегубов, голубоглазый шатен с правильным овалом лица, снова смутился и, по примеру Шляпникова, тоже стал ковырять ложкой варенье.

– Однако, это очень ответственно, молодой человек, – продолжил земский врач. – Должен сказать, что урядник – это не просто полицейский чин, это ответственность: это и пожарная безопасность в вашем ведении, и даже оказание первой медицинской помощи. В этом аспекте, если у вас будут вопросы, прошу обращаться ко мне без стеснения. Всегда помогу советом.

– Я уверен, что Ваня справится, – Торотынский посмотрел на друга и улыбнулся, – а мы все ему поможем. И урядник – это только первая ступень в карьере. Ещё увидите, господин Трегубов станет исправником всей Тульской Губернии.

– Дай Бог, дай Бог! – сказала Людмила Павловна. – Но почему же ты меня не предупредил, что хочешь уехать в Москву? Надолго ли?

– Нет, ненадолго, на пару дней, может быть. Знаю, сейчас столько хлопот с крестьянами. Куда уж надолго?

– Вот это, вы верно заметили, – снова вступил в разговор Шляпников, как только тема оказалась близка его переживаниям помещика, – совсем они разболтались, слова не скажи. Приходится теперь иметь дела с этими старшинами, которые возомнили о себе.

– Вы не правы, Василий Иванович, – возразила ему Людмила Павловна. – Ещё чаю? Петька, что стоишь? Подлей! – повернулась она к опрятно одетому худому подростку, который выполнял роль прислуги на ужине. – Раньше Вам нужно было самому во все вникать, чтобы вести дела. Сейчас же этим занимаются как раз сельские старшины и старосты. Они сами всё решают со своими, и они лучше нас знают, где надавить, а где отпустить. Иначе сами останутся без денег и прокорма своих семей.

Пятнадцатилетний паренек быстро подхватил чашку и подлил горячей воды из большого и дорогого самовара фабрики Баташева, достойного не только этого общества, но, возможно, и стола самого Императора.

– Но они такие неприятные, – Шляпников смотрел на горячий чай, не решаясь его попробовать. – Нужно делать вид, что они равные, разговаривать с ними вежливо.

– Зато у них теперь у самих есть потребность и устремление собрать больше урожая, получить больше денег. А значит и мы больше получим, – поучительным тоном отреагировала Людмила Павловна на слова соседа.

– К тому же, они – люди, такие же люди, как и мы, – заметил Торотынский, – нужно к этому привыкать. Крепостное право давно стоило отменить, как в Европе. Рабство – постыдно.

– Ах, молодой человек, – отмахнулся от него помещик, – это в Вас молодость и непримиримость к обычаям говорят, а они, эти обычаи, позвольте заметить, не на пустом месте возникли. Вон, посмотрите на Вашего друга! До чего его довели эти новые законы? Батюшка из-за долгов грех совершил, а он теперь в урядники пошёл, как крестьянский сын. А ведь с Вами в гимназии учился, надежды подавал.

– С Иваном всё будет хорошо, – вступился за друга Михаил. – Времена сейчас другие: нужно меняться. Хватит сидеть на крестьянской шее! Нужно самим что-то делать.

– Вам хорошо говорить, – обидчивым тоном проговорил Шляпников. – А если бы Вы жили только на сельском хозяйстве! А так у Вас и лесопилки, и завод сахарный. А мужик – он всё равно глупый, им управлять надо. А если не управлять, то нет пользы ни нам, ни самим мужикам.

– Здесь я с Вами не соглашусь, – тихо, но отчетливо произнёс молчавший ранее Иосиф Григорьевич Сошко. – У меня на заводе кто работает? Бывшие мужики, крестьяне. И из них много очень пытливых и сметливых, порой поумнее некоторых благородных будут.

– Этак Вы до народовольских речей договоритесь, Иосиф Григорьевич, – начал горячиться и снова потеть Василий Иванович.

– Вася, не нужно, – попыталась упокоить мужа Шляпникова, положив ему ладонь на руку.

– Нет уж, я скажу! Вот великий был человек, Александр Второй, освободитель земель славянских от басурман всяких. Освободил ещё и мужиков этих. А они что сделали? А?! Бомбой в него! И это в знак благодарности? А вы говорите «сметливые». Грабить да убивать они сметливые. Банк Херсонский ограбить хотели!

– Говорят, что отец Перовской – потомок Разумовских, – отметил Сошко.

– Да – да, она не из крепостных, а из благородных, – заметила Людмила Павловна.

– Из благородных, но спуталась с этим, как его, Андрейкой Желябовым, – горячился Шляпников, – он то как раз из этих, мужиков крепостных. Вот она благодарность: ему свободу, а он бомбу кидать, и ещё благородного происхождения молодежь затягивать во всякую «Народную Волю». Всё разлагается вокруг… Страна держится на правилах! На Императоре – батюшке! А тут что?

Неизвестно, куда бы дальше завел спор, зашедший в такое неожиданное русло, что Михаил Алексеевич уже, привстав, хотел не менее горячо возразить Шляпникову и выступить в защиту позиции Иосифа Григорьевича, как вдруг с улицы послышался громкий крик.

– Торотынский! Подлец! Бери саблю и выходи! Разберемся, как мужчины!

– Кто это? – удивился Александр Францевич.

– Капитан Медведев. Опять, наверное, пьян, – ответил Иван.

Гости вскочили со своих мест и подбежали к окнам. В сумерках они увидели во дворе фигуру в белой рубахе, сидящую на серой лошади с саблей в руке.

– То-о-о-роты-ы-ы-нский! – протяжно закричал пьяный всадник.

– Ну всё! На этот раз я с ним разберусь! – вскричал Михаил. – Петька, саблю мне!

Петька неуверенно двинулся в сторону двери.

– Петька, стой! – остановила его Людмила Павловна. – Михаил, что за смертоубийство ты хочешь учинить у всех нас на глазах?!

– Ах, Людмила Павловна! – в отчаянии воскликнул Михаил, – ну сколько можно терпеть эти выходки? Как напьется, всё время одно и то же!

– Ты хочешь зарубить пьяного, или, не дай Бог, он тебя порешит? Он опытный офицер, а ты только и знаешь с какого конца саблю берут.

– А что прикажете делать? – с безысходностью проговорил Михаил.

– Пугани его ружьем, прошлый раз подействовало, – предложила управляющая.

– Петька, беги к Степану, принеси ружье! – приказал Михаил отроку.

– Ружьё? – удивился Александр Францевич.

– Оно не заряжено, – сказал Михаил, – пугач, если кто из лихих людей в дом залезет.

– Вот именно, – продолжила Людмила Павловна. – Нужно снова напугать этого вояку и отправить восвояси, пусть проспится.

Петька сбегал к садовнику, Степану Игнатьевичу, и принёс старое охотничье ружье. Михаил взял ружье, вышел из комнаты и спустился вниз.

– Медведев, уезжай по доброму, иначе, не ровен час, пристрелю лошадь, а то и тебя, – он встал в нескольких шагах от лошади, выставив вперед ружьё, чтобы его можно было хорошо разглядеть в сумерках.

Фигура в седле покачнулась, и, казалось, вот-вот упадёт с коня. Но каким-то чудом капитан удержался верхом. Он поднял голову и, узнав Михаила, задумчиво опустил руку с саблей и расслабился в седле. Конь переступил с ноги на ногу, почувствовав немного свободы. Гости облегченно вздохнули. Инцидент был почти исчерпан.

– Торотынский! Подлец! – внезапно встрепенулся в седле капитан. Он снова поднял саблю и направил коня прямо на Михаила.

– Ах ты, гад такой! – воскликнул Торотынский. – Стой или стреляю!

Он вскинул ружье так, чтобы Медведев увидел, что дуло смотрит в его сторону.

Но капитан потянул на себя поводья, и конь стал подниматься на дыбы над молодым хозяином «Родников».

Прогремел громко выстрел. Медведев не удержался и упал с коня.

– Что такое? – удивился Михаил, не сводя глаз с неподвижно лежащего Медведева, – ружьё же не заряжено?

Из дома выскочили Петька и протирающий спросонья глаза садовник, Степан Игнатьевич.

– Кажись, они мертвые, – сказал Степан, наклонившись над Медведевым.

– Что? Не понимаю… как? – Михаил с удивлением посмотрел на ружьё в своих руках.

– Что ты мелишь такое, Игнатьевич, от чего он умер? – выкрикнула из окна управляющая.

– Да вроде от пули. Кровь течёт, – ответил Степан.

– От какой такой пули? – растерянно проговорил Михаил Алексеевич.

– Так. Мне нужно спуститься вниз, – заявил Александр Францевич и посмотрел на Ивана. – Вы со мной, молодой человек?

2

Илья Петрович Столбов, один из приставов Тульской губернии, медленно возвращался в полицейский дом. Медленно, потому как тяготили его думы о текущем положении на службе. Мрачные мысли неторопливо осмысливались в его голове и, возможно, телепатически придавали эту медлительность его лошади, бредущей настолько медленно, что казалось она вот-вот должна остановиться.

Илья Петрович возвращался от губернатора. Сергей Петрович Ушаков был личностью незаурядной и не лишенный некоторых талантов, недаром был отмечен несколькими наградами. Он успел послужить Отчизне в разных уголках Российской Империи, был опытен и терпелив. Но сегодня, когда он собрал исправника и приставов Тульской губернии, чтобы расставить приоритеты в их службе и текущей деятельности полицейских чинов, Сергей Петрович явно был на взводе. Его внутреннее состояние выражалось в покрасневшем лице и трясущихся бакенбардах, когда он с несвойственной для себя манере повышал голос.

Столбова не миновали слухи, что после безвременной кончины Марии Александровны, супруги губернатора, подарившей ему четырех детей, Сергей Петрович стал задумываться об отставке, что было объяснимо – человек он уже немолодой. Семейные дела – пока Ушаков занимался вверенной ему Императором губернией – вела трагически попавшая под лошадь Мария Александровна. Сейчас же всё это лежало исключительно на его плечах.

Сам Илья Петрович Столбов, хотя и не имел семьи и хозяйства, был тоже уже немолод, поэтому прекрасно понимал губернатора. Однако, если ему ранее прочили стать исправником, и это находило в нем живейший интерес, то после сегодняшнего утра пришлось задуматься, нужно ли ему это повышение. Брать такую большую ответственность на себя в такое время…

Илье Петровичу было на вид около пятидесяти лет. Его слегка вьющиеся светлые волосы начинали заметно редеть, а некогда атлетического склада фигура расползалась во всё более объёмные и вместительные мундиры. Жалованье пристава было не единственным доходом Ильи Петровича. Он получал пенсию по инвалидности. Столбов прошел всю Крымскую компанию, в завершении которой получил контузию по причине артиллерийского обстрела позиций. Ранение не позволяло далее служить Отечеству и Императору в армии, поскольку Илья Петрович стал немного туг на уши и иногда страдал сильными головными болями. Ввиду отсутствия собственного имения и крестьянских душ, раненный ветеран с помощью сослуживцев был вынужден устроиться в полицию Тульской губернии на должность уездного пристава с годовым содержанием в шестьсот рублей. За годы усердной и честной службы он показал свою способность к профессии, и был намедни повышен до помощника исправника. Этот чин тоже не смотрелся как постоянный, – многие думали, что именно Столбов может стать следующим исправником.

Впрочем, если вернуться к мыслям, одолевавшим сейчас Илью Петровича, то можно было понять, что его заинтересованность в повышении сильно снизилась после утренней речи Сергея Петровича Ушакова.

Губернатор озвучил то, что давно зрело в обществе, и всего лишь облек существующие настроения в слова, спущенные, возможно, с самого Императорского трона. Эпоха Александра Второго заканчивалась, и начиналась эпоха его второго сына – Александра Третьего. Начиналось отступление от движения к свободам и обновлению уклада жизни, которое начал в Империи его покойный отец, и которое, кстати, принесло очень много забот полиции, ибо обнищавшее крестьянство было склонно к множеству бытовых преступлений и разбою. Губернатор нацелил верхние чины полиции на ужесточение надзора за соблюдением текущих установок.

Сами установки тоже менялись. Как сказал губернатор, отныне нужно усилить внимание и наблюдение за антиправительственными проповедниками, народовольцами и прочими бомбистами.

Это, конечно, неудивительно. Сколько было уже покушений, которые завершились убийством Императора! Столбов перекрестился при этом воспоминании. Однако он по-другому представлял себе полицейскую деятельность. В ней бомбист был просто преступником, одним из многих их видов. А сосредоточиться на вольнодумстве молодёжи в то время, когда не хватает людей, чтобы ловить душегубов, разумным для него не казалось. Губернатор приказал изучить новейшие и, как представлялось, эффективные методы жандармского подполковника Судейкина по установлению слежки и вербовки информаторов.

Но как, скажите, пожалуйста, относиться к тому, что под подозрение попадают люди, не совершившие никаких преступлений, а всего лишь имеющие пытливый ум? Шутка ли сказать, установили негласное наблюдение за графом Толстым. Зачем, спрашивается? Гордость России, известный писатель! Столбов знал графа лично ещё по защите Севастополя. Лев Николаевич был храбрый офицер, радеющий об Отчизне, а тут полицейский надзор над ним. Происходило что-то неправильное. Столбов пока не мог сформулировать для себя окончательное отношение к происходящему, что и являлось причиной его мучительных раздумий.

Лошадь наконец добрела до полицейского дома. Илья Петрович в задумчивости спрыгнул с коня и угодил сапогами, начищенными до блеска по случаю приёма у губернатора, прямо во взбитую многими ногами и копытами жижу грязи. Всю неделю были грозы и дожди, которые размыли все дороги. Илья Петрович оглядел сапоги и чертыхнулся, но делать уже было нечего. Он стоял по щиколотку в грязи.

Открылась дверь и вышел один из его городовых.

– Ничего, Петрович, не грусти, отмоется. Сейчас все мы такие – грязь везде, не объедешь и не обойдешь, – попытался он успокоить Столбова, не поняв настоящей причины его плохого настроения.

Илья Петрович молча передал поводья городовому и прошел внутрь.

– Вас там ожидают, – крикнул ему вдогонку городовой.

– Кто?

Но навстречу ему уже поднимался со стула, что стоял рядом со столом писаря, молодой незнакомый человек в форме урядника. Столбов обратил внимание, что на черных погонах выпушка была не из оранжевой, а из бело – жёлтой шерсти.

«Из благородных, – подумал Илья Петрович, – наверное, что-то просить пришел».

– Урядник Трегубов, – представился молодой человек. – Только поступил на службу, – добавил он, видя недоумение на лице Столбова.

– А – а, ну, заходите, – Илья Петрович прошел к себе в кабинет. – Закройте дверь и садитесь.

Пристав взял со стола графин с остатками вчерашнего кваса и двумя жадными глотками допил его, пока молодой урядник, ёрзая, усаживался на стуле. Столбов тоже сел напротив него, через стол, задумчиво поглаживая уже появившуюся с утра небольшую щетину на щеках. Он был ещё в своих мыслях. Затем медленно перевел взгляд на Трегубова.

– Ну – с, что Вы хотите, молодой человек?

– Мне крайне неловко, но я хотел бы просить Вас об услуге, – начал Иван.

«Я угадал», – подумал про себя Столбов, а вслух сказал:

– Молодой человек, я понимаю Ваши амбиции, но у нас все начинают с уездных деревень. Вас ведь туда направили?

– Да, – смутился молодой урядник, – но я не об этом.

– О чём же тогда? – нетерпеливо прервал его пристав.

– Мой друг – Михаил Торотынский, его заключили в тюрьму по подозрению в убийстве.

– И что же?

– Я знаю, что Вы специалист по таким делам, и очень часто открывали правду.

– Разве следствие не будет вестись?

– Будет, – ответил Иван.

– Разве Вы подозреваете губернскую полицию в предвзятости, молодой человек?

– Ни в коем случае! – горячо возразил Иван. – Но случай очень сложный.

– Нет доказательств?

– Наоборот, – торопливо проговорил Трегубов, – слишком много. Все видели, как произошёл сей несчастный случай, в том числе и Ваш покорный слуга.

– Тогда, – сказал Илья Петрович, вставая со стула и давая таким образом понять, что разговор закончен, – Вашему другу нужен хороший адвокат.

– Именно, – ответил Иван, тоже вставая, но продолжая диалог, – а такого нет. Тут нужен был бы кто-то, как Анатолий Фёдорович.

– Какой Анатолий Фёдорович?

– Кони.

– Ваш друг что, убил градоначальника? – забеспокоился Столбов, вспомнив утренний приём у губернатора и то, что Кони несколько лет назад защищал Засулич, стрелявшую в градоначальника Петербурга Трепова.

– Нет, – ответил Трегубов. – Понимаете, ружье выстрелило случайно, и при этом все вокруг видели выстрел. Кажется, особенно и расследовать нечего, но Михаил даже не знал, что оно заряжено.

– То есть Вы считаете это несчастным случаем? – пристав снова сел, с облечением от того, что на вверенной ему территории не случилось громкое политическое убийство.

– Да, но я опасаюсь, что никто не примет это в расчет.

– Послушайте, молодой человек, у Вашего друга есть деньги?

– Есть, но…

– Мой совет остаётся тем же: пусть наймёт адвоката.

– Но, может быть, Вы могли бы провести допрос? – зашёл с другой стороны Иван. – Не могу же я допрашивать его. Я друг и свидетель одновременно.

– Нет, конечно, Вы не можете, – сразу согласился Столбов. – Тем более Вы только поступили на службу, и опыта у Вас соответствующего нет. Допрос проведёт…

Столбов задумался: кому поручить это дело? И понял, что в ближайшую неделю точно все заняты, людей в полиции совершенно не хватало. Служба в ней была непопулярна среди образованной молодежи. Он посмотрел на молодого урядника. Может, действительно, ему съездить на допрос и заодно оценить новоиспеченного сотрудника? Интересно, зачем этот пошел служить в полицию? Сразу видно – из благородной семьи, и, судя по речи и манерам, с хорошим образованием.

– Хорошо, – вздохнул Илья Петрович. – Рассказывайте, что там приключилось у Вашего друга.

– Это – несчастный случай, – облегченно заторопился вновь севший на стул Трегубов. Мы собрались на ужин в поместье моего друга.

– Что за поместье? – уточнил пристав.

– «Родники» называется.

– Сахарозаводчика Алексея Торотынского?

– Да! То есть нет, – поправился Иван, – теперь его сына, Михаила, а Алексей Константинович, ныне покойный, его отец.

– Стало быть, это и есть Ваш друг? Продолжайте.

– Мы собрались.

– Мы – это кто?

– Я, Михаил, соседи Шляпниковы, управляющая имением, директор завода. Ах, да, ещё доктор Рар был.

– Знаю такого, земский врач. Дальше.

– И тут опять приехал пьяный Медведев. Он, собственно, и есть жертва.

– Тоже приглашен был? Опоздал? Откуда он приехал? – спросил Столбов.

– Э… Нет, не был приглашен, а приехал из своего поместья. Он тоже сосед, – ответил Иван.

– Понятно, не был приглашен и был пьян. Какая цель визита?

– Э… – Иван снова задумался, как сформулировать ответ. – Приехал зарубить Михаила на дуэли саблей.

– Этому есть причина? – Илья Петрович поднял глаза на Трегубова.

– Да. Понимаете, бывшая невеста капитана Медведева, Мария Александровна, теперь стала невестой Михаила Алексеевича.

– То есть, у Вашего друга был полный резон застрелить капитана Медведева? – твердым голосом задал вопрос Столбов.

– Э… Как раз нет, – Иван смутился от того, что перечил своему начальнику, – невеста ушла к нему, а не наоборот. Это капитан Медведев хотел убить Михаила. У него был резон.

«А он не глуп», – подумал об уряднике Столбов и спросил:

– У невесты есть фамилия?

– Мглевская Мария Александровна. У них тоже имение рядом, соседи.

– Не слышал о таких. Что было дальше?

– Дальше Михаил взял ружье, пугач, которое никогда не заряжают пулями, а оно случайно выстрелило.

– Насколько случайно?

– Капитан был на лошади, а Михаил стоял перед ним, он просто хотел отпугнуть ружьем Медведева, тот был с саблей, а тут лошадь на дыбы. Он и нажал курок случайно.

– Выглядело бы, действительно, как случайность, но есть одно но, – прервал Трегубова Илья Петрович.

– Пуля? – Иван посмотрел на пристава.

«Да, совсем неглуп», – снова подумал Столбов и сказал:

– Да, пуля. Вы говорили, что ружье всегда было не заряжено. Получается, что Ваш друг зарядил его перед тем, как выйти к капитану, а это значит, он имел намерение не только испугать его.

– Всё так и выглядит. Вы правы. Именно поэтому я и пришёл к Вам. Если мы узнаем в ходе сыска, что Михаил не имеет отношения к пуле и не знал о ней, значит, это – случайность, и не нужны хорошие адвокаты.

– Пока сложно сказать, но да, такое возможно, – ответил Столбов. – Ответьте мне на один вопрос.

– Какой?

– Вы так уверены в своём друге? – пристав пристально посмотрел в лицо Трегубова.

– Да, уверен, – твердо заявил Иван.

– Хорошо, что есть такие друзья. Где содержат Михаила?

– В новой городской тюрьме.

– Завтра навестим его, а сейчас идите, приступайте к своим обязанностям.

3.

Утреннее солнце грело уже совсем по-летнему. Два всадника, беседуя, двигались бок о бок по направлению из города. Молодой урядник рассказывал Илье Петровичу Столбову почему он пошёл в полицию.

– Может быть, мне стоило пойти в училище, а затем в армию, однако батюшка распорядился пойти в гимназию. Очевидно, он питал какие-то планы на моё будущее, которые не сбылись по причине известных событий.

– Получается, что Вы на службе, чтобы иметь жалованье для Вас и Вашей сестры? Двести рублей жалованья в год, хотя бы и с компенсацией за жильё и обмундирование, совсем негусто на двоих.

– Пока нам хватает. Мы и не привыкли к роскоши. В последние годы у нас было совсем плохо с деньгами – батюшка всё проигрывал. Но я бы не сказал, что у меня не было выбора. Если Вы подразумеваете это, конечно.

Столбов промолчал, ожидая продолжения от своего молодого спутника.

– Выбор был. Михаил предлагал работать у него. Кроме того, были варианты и с государственной службой.

– Тогда почему именно полиция? – удивился Столбов. – Платят немного, а забот не счесть. Не лучше ли было сидеть в конторе и бухгалтерствовать, например?

– Я бы хотел служить, а не сидеть всю жизнь в конторе. Трудностей я не боюсь, кроме того, мне интересна работа в полиции.

– Чем же это?

– Здесь можно применять свои способности к расследованиям. Это же очень интересно! Вы читали Эдгара По?

– Нет, не слышал про такого, – признался Столбов.

– Американский писатель, очень модный. Пишет так, что зачитаешься. У него есть произведения про Огюста Дюпена. Так вот, этот господин Дюпен одной лишь силою ума расследует преступления. Например, в рассказе «Убийство на улице Морг» он понимает, что ужасные убийства женщин совершила обезьяна.

– Хм, обезьяна… вот как, – скептически отозвался пристав. – Однако, в наших краях обезьяны не водятся. Это Вам не Америка!

– Там действие происходит в Париже.

– Не важно. Тем более, от Парижа мы тоже далеко. У нас, извините, и преступления другие – никакой экзотики: напился мужик и в горячке зарубил топором жену. А Вам всё это придётся разгребать и оформлять. Большой силы ума такое не требует, а вот усердие и терпение нужны.

Трегубов растерялся, не зная, что и ответить, но уверенности в том, что его слава, как следователя громких преступлений ещё впереди, слова Ильи Петровича ее не поколебали. Тем более, что он видел явные параллели в происхождении и судьбе себя и Огюста Дюпена: оба из благородных семей, оба оказались разорены, оба вовлечены в расследование убийства.

Тем временем они добрались до Всехсвятского кладбища. Показалось здание новой тюрьмы, построенное купцом Басовым взамен уже обветшалой прежней. За каменной стеной в несколько метров высотой, располагалось трехэтажное здание с четвертым подземным этажом, из нескольких объединенных корпусов. Полицейские подъехали к воротам, укрепленным железными конструкциями.

– Доброго утра. Мне нужен дежурный офицер, – обратился Столбов к часовому.

– Вы по гражданским, Ваше благородие?

– Да.

– Тогда Вам в тот корпус. Поручик Липецкий должен быть сейчас там.

– Да, знаю, не первый раз тут. Поехали, Иван.

Поручик Липецкий оказался худым невысоким офицером с острым носом и резкими движениями.

– Илья Петрович, – приветствовал он Столбова, бросив мимолетный взгляд на Трегубова, – какими судьбами?

– Нужно допросить Торотынского Михаила Алексеевича, знаете такого?

– Да, недавно поступил, в моё дежурство как раз. Сейчас посмотрю… Ага, камера номер три. Давайте, я Вас сопровожу.

Липецкий повёл полицейских в мужскую часть корпуса. Дверь с железной решетчатой форточкой запиралась снаружи железным засовом. Поручик открыл дверь и первым прошёл в камеру.

– Прошу.

Илья Петрович и Иван прошли в камеру, имевшую два зарешеченных окна и кирпичную голландскую печку внутри. Но внимание Трегубова сразу привлек поднявшийся с деревянных нар Михаил. Под глазами молодого человека были темные круги, черты лица заострились, а на щеках выступила щетина.

– Ваня? – удивленно проговорил он.

– Спасибо Алексей, – повернулся к Липецкому Столбов.

– Хорошо, я пошёл, если что будет нужно, сразу зовите.

– Спасибо, – ещё раз сказал Столбов, и Липецкий покинул камеру, прикрыв дверь.

– Мы здесь официально, господин Торотынский. Иван будет записывать наш разговор, – пристав бросил взгляд на Ивана, давая тому понять, что пришло время заняться исполнением служебных обязанностей.

– Иван убедил меня заняться этим делом. Но общаться вам тет-а-тет, как участникам инцидента, свидетелю и подозреваемому, я запрещаю. Не обессудьте. Вы меня поняли?

– Да, – сказал Иван, а Михаил просто кивнул, при этом друзья обменялись взглядами.

– Хорошо, давайте присядем и начнем. Меня, молодой человек, зовут Илья Петрович, на данный момент я исполняю обязанности помощника исправника Тульской губернии. Как Вас зовут я, естественно, осведомлён, и Вашу историю в интерпретации урядника Трегубова уже слышал. Теперь хочу послушать Вас.

– С чего мне начать? – спокойно спросил Михаил.

– А Вы сами как думаете, где начало этой истории?

Торотынский задумался и вздохнул.

– Я думаю, что началось всё тогда, когда Медведев узнал, что мы с отцом Марии Александровны договорились по осени сыграть свадьбу. С точной датой ещё не определились.

– Когда это было? – спросил Столбов и посмотрел на урядника, чтобы убедиться, что тот всё записывает.

– Договорились около месяца назад, а когда узнал капитан Медведев, не знаю, – ответил Михаил.

– Что дальше?

– Дальше он начал преследовать Марию Александровну. Не понимаю, что у него там в голове было, но он совершенно безосновательно считал, что она его невеста. Он приехал к ним в имение, и её батюшка всё доходчиво ему объяснил. Однако он продолжал проявлять упрямство, и я уже хотел поехать к нему и поговорить с ним сам.

– Но этого не случилось?

– Нет.

– Почему?

– Мария Александровна, зная характер Медведева, отговорила меня, сказав, что нам не нужен скандал, нужно подождать чтобы всё само улеглось.

– А что за характер был у капитана?

– Про покойников плохо нельзя, но он был шебутной, игрок, пьяница и, говорят, что бабник и дуэлянт, – внезапно встрял в разговор Иван.

– Я Вас не спрашивал, молодой человек, – строго осёк его Столбов, – Ваше дело молча писать. Если это повторится, выйдете за дверь, – предупредил он Ивана, который сразу уткнулся в свои бумаги.

– Иван прав: если не углубляться в частности – у Медведева была плохая репутация, – продолжил Торотынский, – но смерти он, конечно, не заслужил. Это был несчастный случай.

– К несчастному случаю мы ещё вернёмся. Давайте по порядку. Что было дальше? Вы не поехали к Медведеву?

– Да, – горько усмехнулся Иван, – он сам приехал.

– Когда?

– Ровно за неделю до происшествия.

– Кто его видел?

– Я, – Михаил задумался, – Людмила Павловна – это управляющая. Возможно, Игнатьевич – это наш садовник. Я как раз был у него, когда приехал Медведев, который стал звать меня и оскорблять. Он был пьян, как часто бывает. Но не так сильно, как в тот раз. Я взбесился и схватил ружьё.

– То самое ружьё?

– Да, папенька с ним на охоту ходили. Я то не охотник, и вообще к оружию отношения не имею. В армию не попал по причине здоровья. Занимаюсь хозяйством.

– Ружье, – Столбов вернул к своему вопросу Торотынского.

– Да, ружье. Сейчас оно у Игнатьевича хранится, пугать, если кто залезет. Оно не заряжено, чтобы никого не поранить.

– И Вы испугали им Медведева в тот раз?

– Да. Я был в бешенстве. Думаю, он не был так пьян, чтобы не понять, и он не знал, что ружьё не заряжено. Я ему сказал убираться, а то пристрелю. Он что-то пробормотал, что мы, мол, ещё встретимся, и уехал.

– Что было дальше?

– Дальше Иван Вам, наверное, рассказывал?

– Я хочу послушать Вас.

– Он приехал снова, через неделю, когда у нас был ужин.

– Кто был на ужине?

– Я, Ваня, доктор Рар, Шляпниковы – наши соседи, Иосиф Григорьевич – директор сахарного завода, и Людмила Павловна – управляющая.

– Слуги, челядь?

– Петька был – прислуга, и потом Степан Игнатьевич – наш садовник – подошёл.

– Итак, приехал капитан Медведев…

– Да. Совсем пьяный, еле на лошади держался. Опять начал свои оскорбления сыпать и стал звать на дуэль, биться на саблях.

– А Вы?

– Ну мне кровь в голову, я хотел взять саблю – от папеньки тоже осталась – и выйти к нему. Но Людмила Павловна отговорила.

– Экономка?

– Управляющая.

– Что она сказала?

– Сказала, нечего мол устраивать смертоубийство, пугани его, как прошлый раз. Я и послал за ружьем к Игнатьевичу.

– Кого?

– Петьку.

– Он быстро принёс?

– Да сразу же. Я понимаю, к чему Вы клоните: нет, зарядить бы они не успели, всё быстро произошло.

– Итак, Вы вышли к Медведеву с ружьём. И?

– И сначала я подумал, что он успокоился и уедет. Но вдруг его лошадь дернулась прямо на меня. Не знаю, как это произошло, наверное, я был очень напряжен и от неожиданности нажал на крючок. Ружьё выстрелило, но я сначала не понял, что попал. Это Игнатьевич уже когда вышел… Говорю же, это – несчастный случай!

– Кто зарядил ружьё? – четко спросил Столбов глядя прямо в глаза Торотынского.

– Не знаю, у нас и пуль то нету к нему, – ответил Михаил, не отводя взгляда.

– Хорошо, спрошу по-другому: кто мог зарядить ружьё?

– Только Игнатьевич, кроме меня.

– Но он не заряжал? – спросил пристав.

– Нет. Он клянётся, что не заряжал. Может, ещё Фёдор умеет, не знаю, но его в тот день не было. Он уехал в Москву.

– Фёдор?

– Да, конюх. Но не думаю, что он мог бы.

Столбов замолчал и задумался.

– Что Вы думаете об этом деле? – тихо спросил Михаил.

– Пока не знаю. Боюсь составить превратное мнение, не зная всех деталей, – ответил Столбов.

– Каких деталей?

– Нужно опросить всех ваших домочадцев. Пуля же откуда-то появилась?

– Появилась, – грустно сказал Михаил.

Столбов посмотрел на него, помолчал ещё несколько секунд, что-то обдумывая, потом сказал:

– Я пока не вижу причины, по которой бы Вам нужна была смерть капитана Медведева. Поэтому буду честен: пока это выглядит, как неумышленное убийство. Но, поскольку, как я понимаю, капитан Вам физически не угрожал в момент выстрела, то маловероятно, что это можно будет квалифицировать как самозащиту.

– И что всё это значит? – встревожился Торотынский.

– Скорее всего, это не смертная казнь, но тюрьма или каторга на долгие годы. Не знаю, как решит присяжный суд.

– Но что же мне делать?

– Как я говорил уже Вашему другу, искать хорошего адвоката. Министра из столицы, конечно, не заполучить, но, например, в той же Москве есть хороший адвокат по фамилии Плевако. Деньги у Вас есть. Поговорите с ним. Он творит чудеса. Пару лет назад курсистка из ревности к подруге застрелила ухажёра из револьвера, умышленно. Так этот господин Плевако повернул всё так, что она избежала наказания.

– Как так? – удивился Михаил. Трегубов тоже с любопытством оторвался от своих записей.

– Он сказал в суде речь о том, что девушка была в подавленных чувствах, имела проблемы в семье, и была не в себе во время выстрела.

– И что дальше? – спросил Михаил.

– Дальше её отправили лечиться в больницу, – ответил Столбов.

– Я не хочу, чтобы меня отправили в больницу, – сказал Торотынский.

– Я же не говорю, что это случится непременно! Адвокат предложит выход, а решать Вам.

– И что? Это единственный выбор для меня – каторга или больница? – тоскливо пробормотал Михаил.

– Сами виноваты, молодой человек. Нужно осторожнее вести себя с оружием, – выговорил пристав. – Но я думаю… – Столбов замолчал.

– Что? – спросил Михаил.

– Я буду заниматься этим делом, пока не разберусь во всём досконально, – прервал свои размышления Столбов. – Может, появление заряженного ружья ничего и не значит, а может это не случайность. Нужно разобраться, откуда в нём появилась пуля. Иван, зовите Липецкого.

Когда полицейские выехали из тюрьмы, Иван снова спросил погруженного в раздумья Столбова:

– Вы считаете, что есть хоть небольшой шанс для Михаила выпутаться из этой ситуации?

– Есть, но крайне призрачный. Зачем, спрашивается, экономка предложила принести ружьё, скажите на милость?

– Управляющая.

– Какая разница! И ещё вот что: а почему Ваш друг не пригласил свою невесту на ужин, на который приехал капитан Медведев?

– Она ещё слаба, – ответил Трегубов.

– В каком смысле «слаба»?

– Доктор прописал ей постельный режим. Она сильно отравилась чем-то пару недель назад, чуть Богу душу не отдала.

– Вот как! Отравилась чем-то, а потом бывшего жениха застрелили! – воскликнул Столбов. – Едем быстрее, мне ещё нужно успеть к исправнику – в новые обязанности вхожу.

4.

– У нас мало времени, – говорил Столбов Трегубову. – На следующей неделе могут уже назначить судебного следователя.

Пристав и урядник встали с самого утра, с петухами, и сейчас направлялись в имение «Родники» переговорить с домочадцами Торотынского. Они ехали по проселочной дороге, которую с двух сторон окружал густой лес. Дорога была пуста. Никто не просматривался в утреннем тумане ни сзади, ни навстречу.

– И что это значит? – спросил Трегубов.

– Может и ничего, а может следователь решит, что всё в деле ясно, и нужно передавать его в суд. У них тоже сейчас людей не хватает, по двадцать дел ведут за раз. Какое тут разбирательство! Лишь бы скорее закрыть.

– Но как же такое возможно, когда человеческая судьба зависит от расследования?!

– А вот так! Каждый только о себе думает, – недовольно сказал Столбов. – Не дай Бог ещё Истомина назначат.

– Почему?

– Этот никогда оправданий не ищет, ему легче обвинить кого.

– Тогда нам нужно поторопиться и всё выяснить до судебного следователя, – сказал Трегубов.

– Я об этом и говорю. Скоро у меня вообще времени не станет, как только дела приму у исправника, буду больше бумажками заниматься, – вздохнул пристав.

– Если Вы не любите заниматься бумагами, зачем идете помощником?

– Как зачем? Карьера, жалованье выше. Может, исправником стану, нынешний уже в годах. Да чем ещё заниматься?

– А Ваша семья?

– Семьи у меня нет, – ответил Столбов. – Вдовец я. Жена умерла в родах, когда на войне был. Так больше и не женился. Семья моя – это служба.

– Вы были на войне? В Крыму?

– Да, был, – мрачно ответил пристав, – теперь голова по вечерам раскалывается – контузия.

– Я бы тоже хотел попасть на войну, – мечтательно произнес Иван. – Совершить что-нибудь, поступок какой! Но, видно, не судьба.

– Ну и хорошо, нечего там делать, – проворчал пристав.

– Как это нечего? А защищать Отечество, как Нахимов, как Ушаков!

– Отечество обойдется и без Ваших подвигов. Нет в войне ничего героического – только дурость и кровь. Читали «Севастопольские рассказы» графа Толстого? Нет? Почитайте обязательно. Это он ещё причесал всё. Но картину общую даёт. Не человеческое это занятие – война.

– Но люди постоянно воюют, – возразил Трегубов.

– Потому как дурость в головах. Человеку в отличие от скотины дан Богом ум и язык, чтобы договариваться, а не стрелять друг в друга из орудий. Вон сколько народа в Крыму полегло от пуль и болезней! А какой в этом прок?

– Ну… – начал Иван.

– Никакого проку! – оборвал его пристав. И мне думается, что Его Императорское Величество, царствие ему небесное, тоже понял это. Сколько потом полезного сделал для Империи!

Тут Столбов вспомнил про новые указания, поступившие полиции после коронации нового Императора, насупился и замолчал. Трегубов тоже молчал, поскольку не понимал такого неприятия героического служения Отчизне в собственном начальстве. Так молча они и доехали до имения.

Двухэтажная усадьба бледно желтого цвета с белыми классическими колоннами в окружении стриженных кустов содержалась в полном порядке, что говорило о благополучии хозяев. Так было далеко не со всеми помещичьими домами в эти времена.

Полицейские спешились. Из пристройки выскочил белобрысый парень, нос картошкой, лет пятнадцати или шестнадцати.

– Петька, возьми лошадей. Людмила Павловна дома?

– Да вот же она!

Управляющая имением, одетая в строгое серое платье, показалась на ступенях крыльца.

– Иван? Какие новости о Михаиле? – обеспокоенно спросила она.

–

Добрый день, Людмила Павловна. Пока ничего не могу сказать. Это пристав Илья Петрович Столбов. Он приехал поговорить с Вами, хочет помочь Михаилу.

– Если так, то милости просим в дом, – управляющая оглядела Столбова с ног до головы. Они прошли в дом и поднялись на второй этаж, как раз в ту комнату, где проходил тот злополучный ужин. О чем сразу упомянул Иван.

– Мы как раз здесь сидели тогда.

– Что-то хотите с дороги? – спросила управляющая.

– Чаю бы, – попросил Столбов.

– Хорошо. Располагайтесь, я схожу распоряжусь.

– Вы отсюда смотрели? – спросил пристав урядника, подойдя к окну, когда вышла Людмила Павловна.

– Да, – Трегубов тоже подошёл к окну. Медведев на лошади был вон там, напротив того куста, а Михаил перед ним в одном или двух метрах.

– О чём Вы хотите со мной поговорить? – управляющая вернулась и села за стол.

Столбов отодвинул стул и присел напротив. Трегубов разместился сбоку.

– Я бы хотел подробно разобрать, что здесь произошло, что за люди были. Может быть, это поможет Михаилу.

– Что ему сейчас грозит?

– Тюрьма или каторга, – пожал плечами пристав, – но, вероятно, есть какие смягчающие обстоятельства. Вы давно здесь работаете?

– С рождения Михаила. И что это могут быть за обстоятельства? – Людмила Павловна посмотрела на полицейского.

– Пока не знаю. Вам здесь нравится? Как бы Вы описали Вашего хозяина?

– Михаила? Он образованный, добрый и интеллигентный юноша. Он вырос у меня на глазах, и почти как сын мне. Вот Иван может подтвердить.

– Иван сейчас при исполнении, и он будет записывать нашу беседу.

Трегубов спохватился под строгим взглядом Столбова и начал судорожно доставать письменные принадлежности.

– Значит, Вы давно работаете здесь? А где живете?

– Здесь же, в имении. У меня две комнаты во втором этаже.

– У Вас есть семья? – спросил пристав.

– Нет, я не замужем.

– А были?

– Нет, не была. Но к чему эти вопросы? Разве они помогут?

– Я пока не знаю, просто составляю картину.

В комнату вошла дородная женщина средних лет с подносом и молча поставила по чашке чая перед полицейскими.

– А кто был ещё в тот день? – спросил пристав, дождавшись пока женщина вышла.

– Шляпниковы, потом доктор.

– Давайте по очереди: Шляпниковы, – прервал её Столбов. – Шляпниковы – это кто?

– Наши соседи. Василий Иванович, помещик, у них большие земли вокруг. Он друг покойного Алексея Константиновича. Как и Александр Францевич, который тоже был тут.

– Врач?

– Да, врач.

– И ещё был директор завода? – спросил Столбов.

– Да, Иосиф Григорьевич.

– А по какой причине был ужин?

– Да особенно и не было причины. Приехал Александр Францевич, а поскольку он дружен с Василием Ивановичем, я позвала и Шляпниковых.

– А зачем приезжал доктор? Извините за нескромность, кто-то заболел?

– У нас он был проездом, – ответила Людмила Ивановна. – Он ездил осматривать Мглевскую Марию Александровну. Ей не здоровится.

– Я слышал об отравлении. А к Вам зачем приехал?

– Приехал рассказать Михаилу, как его невеста.

– Понятно. И Вы пригласили его на ужин?

– Да, раз уж он здесь.

– А Иосиф Григорьевич по какой причине навестил имение?

– Я его вызвала, поговорить по делам завода.

– Понятно. То есть, получается так – если не так, поправьте меня, пожалуйста, – что господин доктор был проездом, остальных гостей пригласили Вы, и Вы организовали ужин. Это не инициатива Михаила?

– Да, всё верно, – медленно проговорила Людмила Иванова, – Вы думаете это как-то может помочь?

– Не знаю, пока не знаю.

– Михаил говорит, что ружье после смерти Алексея Константиновича, который был заядлым охотником, не заряжалось?

– Всё верно. Не то чтобы заядлым… вот доктор – тот да, – но за компанию ходил, – подтвердила управляющая.

– Он сам пошёл за ружьем, Михаил? Где оно, кстати, хранится?

– Нет, послал Петьку. Вы его видели. А хранится оно в первом этаже у садовника Степана Игнатьевича.

– Почему там?

– На случай, если воры залезут, да и обращаться с ним никто больше не умеет.

– Что говорил Медведев, когда приехал?

– Он не говорил, а кричал спьяну, звал Михаила драться на саблях.

– А что Михаил, не захотел драться на саблях? Пошёл сразу за ружьем?

– Да. То есть нет, сначала хотел тоже пойти за саблей, от Алексея Константиновича осталась, армейская, но потом передумал и послал Петьку за ружьём.

– А почему передумал? – как бы невзначай спросил пристав.

– Кто-то сказал, что не нужны здесь дуэли, что просто надо его выгнать.

– А кто сказал?

– Мне кажется, что я.

– То есть Вы предложили взять это ружье?

– Да. Так и было, как за неделю до этого, когда капитан уехал.

– Понятно. Вы знали, что ружьё заряжено?

– Нет, конечно! – возмутилась Людмила Павловна.

– То есть, Вы уверены, что оно было не заряжено?

– Я за ним не слежу, не знаю, – управляющая поджала губы. – Спросите лучше Степана.

– Спросим, конечно. Можете его позвать сейчас?

– Ко мне больше нет вопросов? – резко спросила она.

– Нет, спасибо, – ответил пристав.

Управляющая метнула злой взгляд на Ивана, который опустил голову и сделал вид, что не заметил этого, и вышла из комнаты.

– Ну – с, что думаете, молодой человек? – Столбов повернулся к уряднику.

– Вы имеете ввиду, что Людмила Павловна всех собрала, и что именно она предложила принести ружьё?

– Да.

– Не знаю, что и сказать, может, и подозрительно, а, может, и нет. А зачем ей всё это? А ну как всё-таки случайность?

– Нужно разобраться, откуда в ружье пуля, – ответил пристав.

Вошел Степан Игнатьевич и стал мяться на пороге.

– Садись, Степан, – Иван указал на место, где до этого сидела управляющая.

– А что, Степан Игнатьевич, говорят, тут браконьерством занимаетесь потихоньку? – сразу пошёл ва-банк Столбов.

– Да кто? Да как? Да Вы что, Ваше благородие! Нет! Ни в коем случае! Никогда! Вы бы вот Людмилу Павловну спросили. Я даже при Алексее Константиновиче. Нет. Зверюшек мне жалко.

– Ладно, ладно, тогда зачем ружьё то зарядили? От воров боязно? – участливо спросил Столбов.

– Нет, не заряжал я. Да и патронов то давно нет. Никто не охотится, вот и не покупают, – заволновался Степан Игнатьевич.

– А кто ещё берет ружьё?

– Никто, – Степан пожал плечами. – Так оно и стоит в шкафу. Только барин молодой брал раз, когда в прошлую неделю капитан ругаться приезжали. А больше и не трогал его никто.

– Хорошо, – сказал Столбов мы тебе верим. – А кто ещё был тогда в доме из прислуги кроме тебя?

– Петька и Ильинична, кухарка.

– А скажи, это ты заметил, что Медведев мертвый?

– Да. Услышал выстрел, думаю, случилось что? Прибежал, смотрю: его благородие лежат. Смотрю: кровь.

– А ты сам где был?

– Спал уже, намаялся за день, пока лето – работы с утра до ночи. Выстрел разбудил. Вскочил, думаю, случилось что, может, лихие люди? Сейчас времена то какие!

– А что, капитан, говорят, уже приезжал?

– Да, приезжал. Но я прошлый раз его не видел, работал за домом.

– Скажи, кто ещё умеет с оружием обращаться, кроме тебя? Кто может зарядить ружьё?

– Думаю, что только молодой барин, – сказал, подумав, Степан.

– А этот, конюх?

– Федька? Да нет, куда ему.

– Хорошо, спасибо.

– Могу идти?

– Да, ружье только принеси, мы его заберем. Людмилу Павловну предупредим, – ответил Столбов на вопросительный взгляд садовника.

Управляющая ждала полицейских за дверями комнаты.

– Ну что, много полезного для Михаила Алексеевича узнали? – спросила она, скептически глядя на Ивана.

– Узнали достаточно, – ответил за Трегубова пристав, – а вот насколько оно полезное – подумаем ещё.

– Ну, Бог Вам в помощь.

– Да, и ружьё мы заберем – улика.

– Забирайте, ради Бога, одна беда от него.

Разговаривая, они вышли во двор. Петька уже привел лошадей.

– А что, тебе Степан ружьё передал, когда молодой хозяин просил принести? – спросил ненароком Столбов, влезая на коня.

– Нет, не было его, спал уже. Я ружьё в шкафу взял и бегом принёс. Ситуация требовала.

– А, ну понятно. До свидания, Людмила Павловна.

Подошёл Степан и принёс ружьё. Когда полицейские отъехали от имения, Столбов сказал молодому уряднику:

– Смотри, ружье якобы бесхозное, а кто-то хорошо почистил и смазал его недавно.

5.

Доктор, которого тем же вечером посетили Столбов и Трегубов, владел небольшим, но опрятным двухэтажным особняком на Калужской улице. Он пригласил полицейских в гостиную, которую также можно было назвать и библиотекой, и кабинетом. Иван оценил количество книг в двух огромных, до самого потолка, книжных шкафах, которые занимали целую стену напротив двери. У другой стены, против двух окон, стоял массивный письменный стол. Однако доктор, закинув ногу на ногу, устроился в потертом кожаном кресле, стоявшем в центре комнаты. Рядом с ним было второе такое же, в нём мгновенно разместился пристав, поэтому Ивану ничего не оставалось, как присесть на деревянную скамейку между окон. Сесть за письменный стол доктор ему не предложил, так что молодой урядник достал письменные принадлежности и приготовился писать на коленях.

– Я, конечно, ждал кого-то из полиции, – сказал доктор Рар, – но приятно удивлён, что это Вы, Илья Петрович. Чем я могу быть Вам полезен?

– Мне взаимно приятно посетить Вас, доктор. Что касается нашего следствия, я уже хорошо представляю картину происшествия. Тем более, что есть непосредственный свидетель, – Столбов указал на Ивана. – Но хотел бы уточнить некоторые детали.

– Сначала позвольте полюбопытствовать, каковы Ваши цели? – спросил доктор.

– Безусловно, исполнение правосудия, Александр Францевич. Как иначе?

– Ах, Илья Петрович, я же не об этом! Это само собой разумеется. Вы же меня поняли? Я о Вашем отношении к Михаилу Торотынскому. Какое несчастье с ним приключилось! Что Вы думаете об этом, на мой взгляд, достойном молодом человеке?

– Пока я склонен думать, что это несчастный случай. Но погиб человек, и надобно до конца разобраться в причинах его возникновения. Здесь ещё остаётся много вопросов.

– Ну, что же, если я могу помочь на них ответить, задавайте вопросы!

– Начну, пожалуй, быть может с неожиданной стороны: чем отравилась невеста Торотынского? Вы же к ней ездили в тот день?

– Хм, действительно, неожиданно. Да, ездил к Марии Александровне. Чем отравилась – сложно сказать, да я и не сразу тогда приехал, не в день отравления.

– Но отравилась сильно? – спросил пристав.

– Да, возможен был летальный исход, но организм молодой, справился.

– Александр Францевич, а Вам знакомы работы профессора Пеликана?

– По судебно-медицинской токсикологии? Конечно, я же врач, – раздраженно ответил доктор. – Вы хотите сказать, что это могло быть намеренное отравление?

– Не знаю, Вы мне скажите: могло или нет?

– Явных признаков не было, – задумавшись, ответил доктор. – Но я не сразу приехал, и я не думал в эту сторону, когда осматривал её.

– То есть, возможность такая существует?

– Существует, – после небольшой паузы, сказал Рар.

– А мы можем сейчас это установить, раз у нас появился такой интерес? – спросил Столбов.

– Прошло много времени, и это зависит от того, чем она отравилась. Задача очень сложная, но выполнимая.

– Быстро это прояснить можно?

– Насколько быстро?

– За пару дней, например.

– За пару дней точно нет. Нужны, как минимум, реактивы, поскольку исследование полагает быть широким, раз я не заметил ничего примечательного сразу.

– Плохо. Мы можем сделать так: подумайте, что может пригодиться, а мы попробуем обойтись без экспертизы. Но если что, обратимся к Вам за советом.

– Но почему Вы думаете, что это возможно? С чего бы кому-то травить Марию Александровну? – удивился доктор.

– Хороший вопрос. Я не думаю, я просто отрабатываю все возможности. А Вы только что сказали, что такое возможно.

– Да, сказал. Но кто может желать зла девушке?

– Может, и никто. Но согласитесь, если бы не молодой и здоровый организм – так Вы выразились? – у нас было бы два трупа: бывший жених и его невеста. Вам не кажется это странным? Совпадение? Может, и совпадение. А если нет? Затем и существует расследование, чтобы раскрыть всё, чего мы пока не знаем, ответить на все вопросы.

– Я понял Вас, и, как сказал ранее, готов на них ответить.

– Вы давно знаете капитана Медведева, госпожу Мглевскую? Что заставило её передумать в отношении капитана и согласиться выйти за Торотынского?

– Я их знаю, конечно, но, скорее, как доктор. Мне сложно что-то говорить о человеческих отношениях или чувствах людей, не столь близко мне знакомых. Могу только сказать про капитана, что я не удивлен тому, что с ним случилось. Его кончина соответствует его характеру и поведению, а госпожа Мглевская достаточно разумная и практичная особа. Мне сложно представить их вместе, если уж честно.

– А что Вы можете сказать про Шляпниковых, например. Не было ли у них каких-либо трений с Медведевым или Торотынским?

– Шляпниковы были самые богатые землевладельцы в окрестностях. Но, думаю, в последнее время, после реформы крепостного права, дела идут у них не очень. Но это – лишь моё предположение. Лучше спросить у них. Что касается проблем с Медведевым или Торотынским, если таковые и были, то я ничего о них не знаю, – покачал головой доктор. А вот у Сашко были!

– У директора завода? – встрепенулся пристав.

– Да.

– И что это за проблемы?

– Не могу сказать, не знаю. Но я видел их несколько дней назад у церкви Святой Троицы. Я проходил мимо и хотел поздороваться. Но они спорили друг с другом на повышенных тонах. На меня не обратили внимания. Наверное, не заметили. Ну, я и не стал тогда подходить здороваться, неловко как-то было бы.

– Не помните, когда?

– Вроде бы в четверг, я ехал от предводителя дворянского собрания. Минуту подождите.

Доктор встал, подошёл к письменному столу и открыл большую тетрадь в кожаном переплете. Через минуту он подтвердил.

– Да, так и есть – Свечин Фёдор Александрович. Встречались в четверг. Хочу у него собаку взять. Он, знаете, разводит, помимо лошадей. А я тоже охотник. Мы и с покойным батюшкой Михаила ходили на охоту.

– А что, он тоже был заядлым охотником? – спросил Столбов.

– Алексей? Нет. Так, баловался. Ружьё купил дорогое. Кто же знал тогда, что из-за него такое может приключиться? – огорченно проговорил доктор.

– Ружьё тут ни при чём, – возразил пристав, – можно и палкой человека убить. Виноваты люди, а не орудия.

– Да, да, как Вы правы, Илья Петрович! – согласился доктор, затем на мгновение задумался и тут, очевидно, его посетила какая-то новая мысль. – А вот скажите мне, вскрытие уже делали?

– Делали. А почему Вам так интересно? – спросил пристав.

– Да так, подумалось, когда про ружья начали говорить. Вдруг выстрелило другое ружьё, а у Торотынского было не заряжено. Может быть, что капитана застрелил кто-то другой? На охоте, знаете, разные случаи бывали.

– Это мне кажется очень маловероятным в такой ситуации, это не охота, – сказал Столбов.

– Но Вы же все варианты проверяете? – поймал Рар пристава на его же словах.

– Да. Доктор Щепкин делал вскрытие, и он считает, что пуля явилась причиной смерти, и что то, как она вошла в тело, соответствует описанию происшествия.

– Доктор Щепкин? Обычно у Вас проводит вскрытия этот аптекарь, как его…

– Филимонов. Но в этот раз, ввиду обстоятельств, я попросил доктора Щепкина. Он как раз более квалифицирован в этом, ученик Пирогова, и имеет соответствующий опыт.

– Ну, раз ученик самого Пирогова… тогда я снимаю свой вопрос, – сдался Александр Францевич.

– У меня к Вам ещё несколько вопросов, доктор. Можете уделить мне ещё немного времени?

– Да, конечно. Надеюсь, это всё поможет Михаилу. Не хотелось бы, чтобы ещё он пострадал от этого несчастья. Достаточно одного капитана.

– Скажите, кто Вас пригласил на ужин?

– Я приехал по собственной инициативе, Илья Петрович, рассказать Михаилу о состоянии его невесты, успокоить, сказать, что она идёт на поправку. Всё равно дорога шла мимо «Родников».

– То есть, это не Людмила Павловна Вас пригласила?

– Формально она, но это был жест вежливости. Я уже был в гостях, вряд ли бы Михаил отпустил бы меня без ужина.

– Кто посоветовал взять Михаилу ружьё?

– А вот это она! Это я хорошо помню. Михаил хотел взяться за саблю.

– Вы считаете это было оправдано?

– Абсолютно! Мы все были в растерянности от выходки капитана. К тому же, он был в таком состоянии, что мог нарубить таких дров, в прямом и фигуральном смысле. А тут Михаил взял инициативу на себя, и мне показалось, что на Медведева это произвело впечатление. И если бы его лошадь не дёрнулась…

– Скажите, – прервал доктора Столбов, – лошадь сама дернулась, или её Медведев направил?

– Я понимаю, куда Вы клоните. Самооборона. Но не могу точно сказать. Было уже достаточно темно, да и события развивались очень бурно. Нет. Не могу поручиться ни за то, ни за другое.

– А можно было бы зарядить ружьё за то время, что паренёк за ним бегал?

– Петька? – доктор опять задумался. – Можно, но это умение нужно, а откуда оно у паренька. Я бы смог, на ходу и быстро, но я опытный охотник. А он вряд ли. Меньше минуты прошло. Он бегом его принёс.

– Хорошо, понятно. Отмечайте, Трегубов. А что Вы скажите про Людмилу Павловну?

– В каком смысле?

– Что за человек, давно её знаете?

–

Она – хорошая, добрая женщина. Очень деловая, ведёт не только дела имения, но и дела Михаила. Тот же Сошко, он ей докладывает прежде всего. Знаю её уже давно, как с Алексеем познакомился, много лет назад. Она уже тогда жила в имении.

– А какие у неё отношения с Михаилом?

– О! Она как мать ему, она его вырастила.

– Стало быть, она на всё для него пойдёт? – резюмировал пристав. – А где его родная мать? Умерла?

– Нет, кажется, – поморщился Рар, – там была какая-то мне непонятная и неприличная история с побегом: то ли с офицером, то ли ещё что-то такое. Не знаю подробностей, не буду врать. И не знаю, жива ли. Алексей избегал этой темы, а я не спрашивал. А знаете, спросите у Шляпниковой. Вроде, они дружили с матерью Михаила.

– Хорошо, обязательно спросим. Благодарю Вас! Вы нам очень помогли. – Столбов поднялся из кресла, Трегубов тоже стал собирать свои письменные принадлежности.

– А как у Вас дела, Иван? Как Вам служба? – спросил доктор, который тоже поднялся проводить гостей. – Моя помощь не нужна?

– Пока нет, Александр Францевич, спасибо. Служба нормально. Но вот по Вашей части, если говорить про крестьян, то я даже не представлял сколько из них заражены дурной болезнью. Это какой-то ужас – женщины с дырами вместо носа!

– Вы про люэс? – помрачнел доктор. – Остерегайтесь сами, молодой человек! Гигиена и ещё раз гигиена! Это реальная эпидемия, и она перебирается в города.

– Почему же этим никто не занимается?

– А кто будет заниматься? Врачей в деревнях мало, земские врачи появились только недавно. Но главная проблема не в этом, а в том, что крестьяне нам не доверяют. Они доверяют знахарям и своим соседям, которые советуют им знахарей, да и сами дают советы по лечению один дивнее другого. Лечатся баней и ртутью, дома никакую гигиену не соблюдают. А мы, доктора, для них не авторитет, – вздохнул Александр Францевич.

– Что же тогда делать? – спросил Иван уже на пороге.

– А что Вы сделаете? Тут может помочь только просвещение, но на это уйдут годы. До свидания, господа, и удачи вам в вашем расследовании.

– Спасибо и Вам. Всего хорошего, – откланялся Столбов.

– Ну – с, – посмотрел пристав на притихшего во внимании Трегубова. – Не нравится мне всё это.

– Что именно, Илья Петрович?

– Не могу пока уловить. Но интуиция мне подсказывает, что есть чья-то идея за отравлением и выстрелом. Две случайности одновременно? Не думаю.

– Но кому это может быть нужно? – спросил Иван.

– С этим, молодой человек, и нужно разобраться.

6.

Следующие два дня Столбов был занят новыми обязанностями. Поэтому расследование происшествия в «Родниках» приостановилось. Ивану тоже пришлось мотаться по своему уезду, так что даже не было времени задуматься, о том, каково там Михаилу в камере тюремного замка. У помещиков Воеводиных сгорело зернохранилище, и они обвиняли в этом соседей, с которыми у них были извечные дрязги по непонятным причинам ещё со времен предыдущих поколений. В другой деревне мужик напился какой-то дряни и зарубил всю семью топором. Утром он проснулся весь в крови и сдался местному старшине. Трегубов сразу вспомнил слова пристава, о том, какие в губернии бывают преступления, когда вошел в избу, из которой сразу же и выскочил совсем бледный, чтобы глотнуть свежего воздуха. И везде сифилис. Трегубов, напуганный словами Александра Францевича, старался никого лишний раз не касаться и при любой возможности мыл руки.

На второй из этих двух дней, уже вечером, Иван возвращался домой со службы. Коня он оставил в конюшне при полиции. Он снимал две комнаты с отдельным входом в доме на Петровской улице, которая была параллельна Киевской. В этой части улицы дома были попроще, чем те, что ближе к Посольской, и достаточно большая часть из них сдавалась либо целиком, либо по комнатам.

Ивану пора уже было думать, как переселиться за город или в пригород, ближе к деревням и посёлкам, за которые он сейчас отвечал. Но он никак не мог придумать, как решить вопрос с сестрой. Их мать умерла при рождении Софьи, а отец по причине долгов наложил на себя руки. Софья училась в женской гимназии на Посольской улице, поэтому Иван и снял комнаты поближе к ней. Но сейчас ему приходилось ежедневно уезжать из города в удаленные уголки губернии. Это его выматывало. Но другого решения пока не было – иначе придется возить её в Тулу из деревни, что было совсем неудобно.

Около двери своего жилища Иван заметил какого-то человека. Подойдя ближе, он узнал Николая Канарейкина, их с Михаилом однокашника по Тульской гимназии, по так называемому благородному пансиону. После гимназии Николай, сын одного из самых богатых тульских купцов, уехал жить в Москву и поступил на историко-филологический факультет Московского университета.

– Трегубов, дай-ка я посмотрю на тебя в мундире. Какой ты серьёзный! – нарочито громко заявил Николай. – Не знал, что ты пошёл служить в полицию.

– Ну не все вокруг дети миллионщиков. Дай обниму, дружище.

– Да, матушка мне писала про беду, приключившуюся с вашим семейством, – отстраняясь проговорил Николай.

– Что же ты на улице, а не в доме? – сменил неприятную для себя тему разговора Иван.

– Софья не пустила, – ухмыльнулся Николай. – Говорит, не помнит меня, а ну как я злодей и решил дом обнести. Но, я смотрю, теперь тульским злодеям не поздоровится!

– Проходи.

Дверь открывалась сразу в комнату, которая служила и сенями, и гостиной, и спальней Ивана. У печи стояла железная кровать. Посреди комнаты – простой деревянный стол, накрытый чистой скатертью, и четыре стула вокруг него. Около печи стоял ещё один стол, на котором была сложена посуда. У окна – комод, а у двери – вешалка для одежды. В комнате их встретила девочка с косичками, в гимназическом платье, лицом совершенная женская копия Ивана.

– Что, небогато? – поймал Иван взгляд Николая. – Софья, что ж ты друга моего на улице продержала?

– Не знаю я, друг он или бандит, – ответила девочка и поджала губы.

– Как уроки?

– Пошла делать, потом спать. Скорей бы уже учебный год кончился.

– Осталось меньше месяца, потерпи.

– Спокойной ночи. Ужин в печи, – Софья бросила подозрительный взгляд на Канарейкина и скрылась за дверью второй комнаты.

– Не доверяет, – ухмыльнулся Николай.

– Так, что у нас тут… картошка и остатки вчерашнего окуня, – проговорил Иван, осмотревшись. – На двоих хватит.

– Я с собой захватил хлеба, буженины и, внимание, – сказал Николай, доставая из сумы бутылку горилки.

– Что ты! Мне же завтра с утра на службу!

– А ты не злоупотребляй. Так, где у тебя посуда?

– Вон там, – показал урядник, снимая портупею с револьвером в кобуре. – Аккуратнее, не испачкай костюмчик, небось дорогой.

– Ага, из самой Вены заказывал, – ответил Канарейкин, накрывая на стол. – Сколько мы не виделись?

– Пару лет точно.

Друзья уселись за стол. Иван ещё раз посмотрел на друга. Он сильно изменился: и так длинный нос стал ещё длиннее. Николай теперь носил очки в круглой оправе, которые ему придавали серьезный и интеллигентный вид, при этом увеличивая небольшие, близко посаженные, глаза.

– Я так понимаю, что ты в связи с продажей имения пошёл на службу. Мог бы сказать мне, глядишь, мы бы с батюшкой что получше предложить могли бы. Ты человек серьезный и надёжный.

– Спасибо, но я сам.

– Экий ты гордец! Ну, давай, за встречу.

Трегубов только пригубил, в то время как Николай быстро проглотил содержимое своей рюмки и снова её наполнил.

– Торотынский мне тоже предлагал работу, – вспомнил Иван и помрачнел. – Миша в тюрьме.

– Да ты что! – Канарейкин оторвался от еды. – Как он там оказался? Состоял в ячейке?

– В какой ячейке? – не понял Трегубов. – Застрелил капитана Медведева, помнишь его?

– Нет, не помню. На дуэли что ли?

– Нет, старое охотничье ружьё его батюшки случайно выстрелило.

– Ну дела! – проговорил Николай. – И что теперь?

– Пока не знаю, идёт следствие.

– Но что теперь? Каторга?

– Не знаю, говорю. Пытаемся разобраться, помочь ему.

– А помнишь, как нас троих Марков поймал за курением? – спросил Канарейкин.

– Конечно, помню. А ты помнишь, как Михаил сжёг журнал опозданий, и всё заново считать начали?

– Тоже помню. Давай за него, – Николай выпил ещё рюмку. – Ты что-то халтуришь, Трегубов.

– Говорю, завтра на службу. Как раз Михаилом нужно будет заняться.

– Тогда ладно, а я выпью, устал с дороги, – сказал и сделал Канарейкин.

– Конечно, отдыхай.

– А помнишь, как тому же Маркову, который нас поймал, глобус со шкафа на голову упал?

Иван и Николай рассмеялись до слёз.

– Это Господь! Он всё видит! – сказал Николай, снова наливая себе.

– Да брось ты, он хороший и умный человек. А ты не гонишь?

– Да кто же спорит про него? Соглашусь, наши преподаватели молодцы были, только мы не понимали этого тогда. А про горилку не боись, – сейчас допьём, и домой пойду. Завтра тоже дела.

– Расскажи, как там, в Москве?

– Всё то же самое, ничего необычного.

– Говорят, Исторический музей открыли для посещений?

– Открыли, но я там ещё не был, поэтому ничего не смогу рассказать. Слышал только, что ещё не вся экспозиция готова.

– Ну а как у тебя дела, как учёба?

– А что учёба? Всё нормально. А вот в университете хуже становится.

– Что такое?

– Будут новый устав на следующий год готовить. Приказ поступил.

– Зачем?

– Прикрыть лавочку вольнодумства в учебных заведениях хотят, угроза самодержавию, так сказать.

– Что за угроза может быть в образовании? – недоумевал Иван.

– А вот, видишь ли, может быть люди. Они, когда получают знания, учатся вопросы задавать. Могут и какой неприятный поставить.

– Какой же вопрос неприятный? – спросил Иван подвыпившего Канарейкина.

– Почему вся страна принадлежит самодержавию, например? Это что же – такой государственный капитализм? Когда всё принадлежит одному человеку и его прислужникам, которые творят беззакония?

– Я тебя не понимаю. О чём ты? Так заведено издавна.

– Так не заведено, Ваня, – горячо возразил Канарейкин. – Люди должны быть свободными.

– Но крепостное право отменили. Все свободны.

– Как же, свободны! А земля у кого? У тех, кто возделывает её? Нет, ничего не изменилось. Крестьяне работают, а деньги получает помещик.

– Они могут уйти, если не хотят.

– Ага, но нужно выкупить себя, семью. Да и куда им идти? Нет ни дома, ни работы!

– Постой, сейчас появились сезонные рабочие, которые уходят на заработки. Вон у Торотынских на лесопилке и на заводе работают бывшие крестьяне.

– Правильно ты сказал: работают. А сам Торотынский работает? Одни работают, а деньги у других. Земля должна принадлежать крестьянам. А страной не должен управлять один человек.

– Как ты себе это представляешь?

– Помнишь, во Франции была революция?

– Это когда всем головы рубили? – возмутился Иван.

– Придётся пройти через кровь, царизм сам не отдаст власть!

– Что же, опять убить царя нужно?

– А если бы и так! – воскликнул Николай. Лицо его стало красным, глаза за стеклами очков возбужденно блестели.

– Чем это помогло? Александр дал свободу крестьянам, гимназии строились, чтобы люди как раз образование получали. И ты забываешь, что я теперь в полиции, и не должен слушать такие речи, – вдруг произнес Трегубов.

– И что, ты меня сдашь, посадишь в тюрьму, как вы посадили Мишу?

– Подожди, не приплетай Торотынского, он здесь ни при чем.

– Хорошо! Но ты согласен, что Россия требует обновления, что власть должна принадлежать всем людям, что на местах должно быть самоуправление, а полиция должна служить людям, а не местечковым сатрапам?

– Я и так служу людям, с утра до вечера. Что за самоуправление? Ты что, предлагаешь вместо губернатора, сатрапа, как ты его называешь. Посадить управлять губернией необразованных мужиков? Да только сегодня один из них, напившись, всю семью топором на куски. Что будет, если такие получат власть в стране? Сколько они отправят под топор?

– А этот твой губернатор тоже хорош!

– Ушаков? А он то тебе чем не угодил?

– Он – внебрачный сын Николая Первого. А помнишь, что тот устроил на Сенатской площади в двадцать пятом?

– Во-первых, мы точно не знаем всего, что там происходило, чтобы делать выводы. Во-вторых, сын за отца не может отвечать, тем более, незаконнорождённый, и, тем более, Сергей Петрович – хороший человек.

– Тем не менее, он служит самодержавию, а оно уже изжило себя. И лучше бы ему…

– Что лучше? – перебил Трегубов.

– Ничего, – вдруг оборвал дискуссию Николай. – Не ожидал я такого от друга детства.

– Чего не ожидал?

– А того, что он пойдёт служить в полицию и будет супротив меня. Как не стыдно?

– А с чего мне стыдиться? Я служу людям и Отечеству. И я сам себе теперь зарабатываю. И я не супротив тебя. С чего это мне быть?

– Ты намекаешь, что я бездельник и живу на папенькины деньги? – разошёлся выпивший Канарейкин.

– Я ни на что не намекаю, – Иван опустил глаза, поняв, что сказал лишнее.

– Да пока ты тут служишь всяким угнетателям, – распалялся ещё больше Николай, – я, я за тебя, я за вас всех!

Он вскочил на ноги. Вдруг открылась дверь в соседнюю комнату, и высунулась голова с косичками.

– Нельзя ли потише, я уже спать легла, – сказала Софья и снова закрыла дверь.

– Ладно, – сказал Канарейкин уже спокойным тоном, сев на место. – Ты был прав, что-то я разогнался с этой горилкой.

– Коля, скажи мне, ты же не связался с этими? – обеспокоенно спросил Иван.

– С кем? – не понял Канарейкин.

– Ну, с этими, кто Александра убил, банк Малороссии грабил?

– «Народная воля» что ли? Слушай, мне пора.

Николай вскочил на ноги.

– Не прощаюсь, ещё заскочу к тебе до отъезда, если всё успею.

Иван проводил Николая и в тягостных мыслях лёг спать. Ночью ему снилось, как мимо него на коне ехал Александр Второй, и вдруг рядом с ними из толпы приветствующих вышел бомбист. Черная, закутанная в плащ, фигура с размытым лицом. Бомбист медленно замахнулся, а Иван хотел его схватить, но руки были настолько тяжелыми, что их было не поднять. И вот бомбист медленно, медленно замахивается и бросает бомбу. Взрыв!

Иван проснулся в холодном поту. За окном светало. Нужно уже вставать. С утра встреча с Ильей Петровичем.

7.

Иван постучал в дверь Столбова.

– Войдите!

Трегубов открыл дверь и хотел поздороваться. Но вдруг опешил, услышав:

– Доброе утро, Павел Сергеевич.

– Павел Сергеевич? – удивился он.

– Он самый, – услышал Иван скрипучий голос из-за спины. – Посторонитесь – ка, молодой человек.

Иван хотел уйти, но Столбов его остановил.

– Трегубов, Вы мне нужны. Останьтесь. Павел Сергеевич, думаю, ненадолго.

Поскольку некий Павел Сергеевич уже занял единственный свободный стул напротив Столбова, Трегубов скромно отошёл к стенному шкафу с документами.

Вошедший был одет в поношенный серый сюртук, имел неопрятную прическу с седыми бакенбардами. Тело было грузным, и даже в сидячем положении был заметен свисающий живот. Точно также с лица свисали щеки. Павел Сергеевич положил на стол папку, и Иван обратил внимание на его грязные ногти.

– Чем обязан? – спросил Столбов, отложив в сторону бумаги, которые читал до прихода посетителей.

– Я по поводу дела Торотынского, – ответил Павел Сергеевич, сразу насторожив Трегубова.

– А что с ним?

– Слышал, Вы проявляете к нему активное любопытство? – Павел Сергеевич пристально смотрел на пристава.

– Почему Вы так решили? Просто все были заняты, и оно попало ко мне, – пожал плечам Столбов.

– То есть, Вы в нем не заинтересованы, и я могу его брать в разработку? Вы знаете, что меня назначили на это дело?

– Нет, не знаю, я был занят. Как Вы должно быть в курсе, я теперь исполняю обязанности помощника исправника.

– Да, я в курсе. Поздравляю Вас с повышением!

– Спасибо. Поэтому я закрою оставшиеся вопросы по этому делу, как только смогу, и Вы можете его забирать.

– Хорошо. У Вас неделя, господин помощник исправника. Я тоже сейчас занят и не могу заняться им тотчас, – произнёс Павел Сергеевич, вставая.

– Спасибо, что навестили, Павел Сергеевич, – попрощался Столбов.

– Да, – повернулся на выходе судебный следователь, – никаких вопросов там нет. Простое дело. Один молодой повеса застрел из ревности другого. Всё совершенно ясно. Хороший адвокат поможет избежать смертной казни. До встречи, Илья Петрович.

Когда Павел Сергеевич вышел, и Трегубов убедился, что тот далеко, то сказал Столбову, сидевшему в задумчивости:

– Какой неприятный человек и глупый! Сразу делает выводы, не ознакомившись с подробностями дела.

– Будьте осторожны, Трегубов, – посмотрел на Ивана снизу Столбов, – Вы недооцениваете Истомина, его внешний вид – это созданный им же самим образ, чтобы его не принимали всерьез. Я надеюсь, что мы не показали своей заинтересованности в деле Торотынского, иначе у нас будут проблемы.

– Какие?

– Понимаете, Ваш друг богат, а полицейские и следователи не всегда таковые, каковыми кажутся с первого взгляда, и некоторые из них рассматривают свои должности, как способ разрешить свои проблемы. Вы понимаете?

– Вы, Вы имеете ввиду, – нерешительно произнес Трегубов, – что Павел Сергеевич мздоимец?

– Я ничего не имею ввиду, молодой человек, но Вам нужно понять, что в полиции и суде служат разные люди. Некоторые хорошие, некоторые нет, некоторые честные, а некоторые нет. Всё как в жизни. Понятно?

– Понятно.

– Тогда скажите, что у нас сегодня по плану?

– Едем к директору завода, у которого был конфликтный разговор с Медведевым.

Завод находился на земле Торотынских, но достаточно далеко от имения. Иосиф Григорьевич принял полицейских у себя в конторе, которая представляла собой небольшую избу с большими сенями и двумя комнатами вокруг печи. В одной комнате стоял стол, за которым сидел сам директор. За его спиной на стене были деревянные полки с бумагами и книгами. Перед столом стояла деревянная скамья, на ней то и устроились полицейские. Трегубов, уже не задумываясь, достал письменные принадлежности и приготовился записывать.

– Что вы хотите узнать господа?

– Расскажите, пожалуйста, про вечер, когда погиб капитан Медведев.

Сашко рассказал то, что Столбов и Трегубов уже знали, ничего нового для них в его рассказе не было.

– Значит, Вы подтверждаете, что ружьё попросила принести Людмила Павловна? – спросил пристав.

– Да, конечно, у Михаила было состояние, когда он не мог сразу принять решение, что делать, своего рода растерянность. Он хотел пойти за саблей и устроить, хм, импровизированную дуэль. Но это, конечно, не вариант в такой ситуации, тем более, что и не по правилам. Ну, Вы понимаете о чём я?

– Понимаю, – ответил Столбов. – То есть, Вы не находите ничего странного в происшествии?

– Ну, как же: непонятно кто зарядил ружьё. Оно всегда было незаряженным. Из-за этого Михаил Алексеевич в тюрьме теперь. Ну, Вы понимаете о чём я? Не нашли ещё, кто это сделал?

– Нет. А почему интересуетесь?

– Ну, как же, возможно, это поможет ему на суде. Суд же будет?

– Да, будет, – согласился пристав. – А скажите, почему Мглевская передумала выходить за Медведева и решила выйти за Торотынского?

– Про Медведева ничего не знаю, не скажу, как там было. А Михаил съездил и договорился с Мглевским, с отцом, значит, Марии Александровны. Понимаете о чём я?

– Какие у Вас отношения были с капитаном?

– У меня?! – сделал удивленное лицо директор. – Да никаких. А какие могли быть у меня отношения с ним?

– Вас видели спорящими на прошлой неделе у Святой Троицы.

– Вот как? – директор отвел взгляд в сторону. – Кто же видел?

– А что, разве не было такого? – Столбов проигнорировал вопрос Сошко.

– Медведев был недоволен, что я сразу не могу отдать ему долг, – тихо проговорил Иосиф Григорьевич.

– Вы были должны ему денег? – удивился пристав. – И много?

– Больше ста рублей.

– Ничего себе! – присвистнул Илья Петрович.

– Но я половину отдал сразу, при встрече. Это карточный долг. Обычно я не играю на столько денег, а тут пришел он, и с ним трудно не выпить. Обычно я не пью за игрой, а тут, знаете ли, вроде немного и выпил, но…

– Медведев жульничал? – перебил бессвязную речь директора Илья Петрович.

– Нет, нет, я его не обвиняю. Сам виноват. Но у меня сразу всей суммы не оказалось, я отдал половину при встрече. Вот он и был недоволен.

– То есть до его смерти Вы так и не отдали ему долг? – спросил пристав.

– Нет. Вы, что же это, меня подозреваете, что я мог зарядить это ружьё? Да что Вы! Чтобы я за такую сумму человека жизни лишил!

– А за какую могли бы, если не за эту?

– Да нет, ну хватит. Я собирал деньги, чтобы отдать ему. И отдал бы. Да и откуда бы я знал, что он приедет, что Людмила Павловна предложит взять ружьё.

– Ниоткуда, – согласился Столбов. – Зачем Вы приехали к Людмиле Павловне в тот день?

– На доклад по делам завода.

– А почему не к Торотынскому?

– Дела ведёт Людмила Павловна.

– Так было всегда? – спросил Столбов.

– Даже при покойном батюшке Михаила Алексеевича. Завод – это её детище и лесопилка тоже.

– Да что Вы говорите! А как идут дела?

– Хорошо, думаем второй завод открыть.

– Не знал, что производить сахар так выгодно! – удивился пристав.

– Подождите, скоро мы, российские заводчики, обгоним Германию, мы уже продаём часть сахара в Европу.

– Итак, господин директор, Вы хотите сказать, что идея открыть завод принадлежала Людмиле Павловне, и она же ведёт дела? – вернул разговор в нужное ему русло Илья Петрович.

– Алексей Константинович, отец Михаила, был совершенно не деловым человеком. Он считал, что это не дело дворянина. Но после крепостной реформы дела пошли хуже, что-то нужно было делать. Людмила Павловна поехала в Михайловское и осмотрела завод Бобринского, после чего решила, что нужно сделать то же самое.

– Василия Алексеевича Бобринского, – встрепенулся Трегубов, – который на нашу гимназию в особняке Лугининых двадцать пять тысяч пожертвовал?

– Нет, – ответил Сошко. – У Алексея Григорьевича Бобринского, сына графа Орлова и Екатерины Второй, было три сына: Василий, который был предводителем тульского дворянства и открыл Тульскую гимназию – это младший сын, а Михайловский завод построил старший Алексей. Он потом уехал в Малороссию и там запустил ещё несколько производств свекольного сахара. Людмила Павловна ездила и туда, чтобы договориться о покупке оборудования фирмы Дерон и Кайл.

– Очень интересно, – сказал Илья Петрович, на этот раз не одернув вмешавшегося в разговор Трегубова. – Получается, что благосостояние семейства Торотынских – это заслуга Людмилы Павловны?

– В полной мере, – ответил Иосиф Григорьевич. – Если бы не она, то имение Торотынских приходило бы в упадок, как это постепенно происходит со Шляпниковыми.

– Да, кстати, а что Вы думаете о Шляпниковых? У них не было проблем с Торотынским или Медведевым?

– Нет, ни о чём таком не знаю. Шляпников, он, как и покойный Алексей Константинович, – человек старой формации. Всё новое для него трудно и неприемлемо.

– А что Вы думаете о матери Михаила Алексеевича? – внезапно спросил Столбов.

– Да ничего не думаю. Кажется, она давно умерла, сразу после рождения Михаила, я тогда здесь ещё не работал. Людмилу Павловну спросите о ней.

– Спросим, а сейчас откланяемся, пора ехать.

Пристав и урядник после завода решили сразу навестить Шляпниковых, поскольку их имение было недалеко, чтобы два раза не ездить сюда из Тулы. Они надеялись, что застанут семейство дома.

– Что думаете о директоре, молодой человек? – спросил пристав.

– Мне он показался достойным человеком, только картёжник, конечно.

– Думаете, он не мог зарядить ружьё?

– Нет, слишком много случайностей. Кроме того, половину долга он отдал, оставалось пятьдесят рублей.

– Пятьдесят рублей, – усмехнулся Столбов, – большие деньги! Убивают и за меньшее. Тем не менее, мне тоже кажется, что это не он. Однако, пока он в списке, потому что пока единственный, кто имел мотив.

– Единственный, о ком мы знаем, что имел мотив, – заметил Трегубов.

– Хорошее уточнение, – согласился пристав. – А что думаете про новые обстоятельства о Людмиле Павловне?

– Они меня удивили, – ответил Иван.

– Признаться, меня тоже.

8.

Поместье Шляпникова правильно охарактеризовал директор сахарного завода, – слово «упадок» было наиболее подходящим. Это была ещё не разруха, а именно упадок во всём. Дом был больше, чем у Торотынских, но местами нуждался в покраске и мелком ремонте. Огромный сад нельзя было назвать диким, но его не содержали в таком порядке, как это делал Степан Игнатьевич. Усадьба производила тягостное впечатление запустения.

Вместо слуг был конопатый мальчишка лет двенадцати. Он доложил господам, которые были дома, о приезде полицейских.

Гостиная полностью соответствовала внешнему облику дома. Те же проблемы бросались в глаза. Обои местами отставали от стены. Когда-то дорогая обивка кресел в стиле последних французских королей была сильно потерта.

Тем не менее, это всё не касалось одежды встречавших их хозяев. Василий Иванович был одет в модный костюм в полоску и новые ботинки на шнуровке. Платье Светланы Ивановны тоже ещё не вышло из моды, правда, она куталась в шерстяную шаль. Несмотря на начало лета, в доме ощущалась сырость.

– Здравствуйте, Ваня. Представите своего спутника для нас? – спросил, доброжелательно улыбаясь, Шляпников.

– Илья Петрович Столбов, помощник исправника Тульской губернии, а это – Василий Иванович и Светлана Ивановна Шляпниковы, – представил всех друг другу Иван.

– Очень приятно познакомиться, – ответил Столбов, слегка наклонив голову.

– Нам тоже, – ответила Светлана Ивановна, – рассаживайтесь, господа, прошу. Может, чаю? Утром привезли свежие пряники с фабрики Гречихина. Вы же знаете, что он поставщик Императорского двора?

– Тогда непременно, – согласился Столбов, присаживаясь за стол.

Трегубов был тоже доволен, что сел за стол. Пряники он не любил, равно как и писать на коленях. Молча ждавший мальчишка исчез, чтобы принести через десять минут пряники, а затем и остальные приборы к чаю. Гости тем временем обсудили последние тульские новости и подобрались к сути визита полицейских чинов в имение.

– Что, господа, Вы бы хотели услышать? Наверняка у Вас есть вопросы?

– Расскажите про тот злополучный ужин, – попросил пристав.

Шляпников рассказал свою версию происходящего, которую Трегубов, несмотря на то, что сам был свидетелем инцидента, аккуратно записал. «Любое слово, может склонить решение суда в ту или другую сторону, но мы заранее не знаем какое, поэтому важно каждое», – говорил ему Илья Петрович.

– Что я думаю про взаимоотношения Мглевской с Медведевым и Торотынским? Такова современная молодежь. Извините, Иван, я не про Вас конкретно, – вещал Шляпников. – В наше время такого не было. Обручился, дал слово, женился. А сейчас что? То один жених, то другой, полная, позволю заметить, неразбериха. Вот и происходят отсюда все несчастья. Медведев думал, что он в правах, Торотынский – что он, а в результате что? Смертоубийство. Вот мы со Светланой Ивановной, например, обручились и венчались. И живем теперь душа в душу столько лет. А всё почему? Потому что о браке договорились наши родители, они тогда были уже в годах, стало быть, мудрее нас молодых. А сейчас что? Кто слушается родителей? Никто. Вот такая молодежь пошла.

– Но Медведева и Торотынского сложно в этом обвинять: у обоих родители умерли, – возразил Илья Петрович, откусывая пряник. – Однако, действительно, вкусно!

– Да, здесь соглашусь с Вами. И хотя жена Алексея Константиновича ещё жива, вреда бы от этой вертихвостки было бы больше, чем пользы.

– Не называй её так, – возразила Светлана Ивановна, – просто заблудшая душа.

– Ну-ну, добрая ты, Света, иногда через чур.

– А что, правда, мать Михаила жива? Куда же она делась? – ловко прикинулся озадаченным пристав.

– Сбежала с офицером в Москву, сразу после рождения Михаила. Как Вам такое? Вот времена и нравы!

– А не знаете, где её можно найти?

– Света, она же писала тебе? – Шляпников повернулся к жене.

– Да, писала, наверное, через несколько месяцев после отъезда. Писала, что всё с ней хорошо, чтобы я не волновалась. Мы с ней дружны были, семьями дружили всегда с Торотынскими.

– Адрес свой она Вам не дала? – наклонился над чашкой Столбов.

– Дала, но просила не говорить никому. Но тут такой случай – сын в тюрьме. Пойду поищу.

Когда Светлана Ивановна удалилась, пристав обратился к Шляпникову.

– Как же, Алексей Константинович не искал свою жену?

– А зачем ему её такую искать, скажите на милость? Итак позору было на весь уезд.

Вернулась Шляпникова. В руках хозяйки был пожелтевший от времени конверт.

– Вот, возьмите, там адрес.

– Спасибо, – поблагодарил Столбов, передавая письмо Трегубову. – Продолжая тему родителей: у капитана Медведева родители умерли, сестёр и братьев нет. Я знаю, что у него есть родственники, но досконально ещё этим не занимался. Не знаете, кто ему наследует?

– Ой, – всплеснула руками Шляпникова, – да тут все друг другу родственники: кто близкие, кто третий кисель на молоке.

– Да, все семьи в округе давно живут, – пояснил Василий Иванович. – Трудно найти кого-то совсем нового в этих местах. Так бывает, что и троюродные теперь женятся, куда деваться.

– А, кстати, – Светлана Ивановна перевела взгляд на Трегубова и взяла эффектную театральную паузу, а потом выдала, продолжая глядеть на Ивана, – а не Михаил ли Торотынский может наследовать? Они же тоже троюродные братья, Иван?

– Та – а – к, – Столбов медленно повернул голову в сторону Трегубова.

– Да, троюродные братья по материнской линии, – испуганно затараторил молодой урядник, – но, я, правда, не знаю, кто наследник Медведева. Родственников, действительно, много – все вокруг. Не думал, что это так важно.

– Не думал он, – разочарованно проговорил пристав.

– Вы думаете, это может быть умышленно? – почему-то полушёпотом спросил пристава Шляпников. – За наследство?

– Пока рано говорить, – отрезал Илья Петрович. – Вы не знаете, было ли у капитана завещание?

– Я не знаю. Но наш общий с Медведевыми и Торотынскими нотариус, Лесников Тимофей Денисович, должен знать.

– А где же нам его найти?

– Где? В городе, конечно. Адрес я вам дам.

Полицейские стали прощаться с хозяевами. Светлана Ивановна навязала Столбову пакет с пряниками, хотя, нужно признаться, что тот не особенно и отказывался.

В Тулу Столбов и Трегубов вернулись уже поздно. Илья Петрович всю дорогу молчал, а Иван не смел начать разговор первым, чувствуя себя с одной стороны виноватым, с другой – обиженным на то, что он должен был дать информацию, о которой его никто не спрашивал.

Перед тем, как расстаться, пристав всё же нарушил молчание.

– Послушайте, молодой человек. Я занимаюсь этим делом не только потому, что оно странное – а оно весьма странное, за последнее время я не припомню таких – а ещё потому, что вижу в Вас потенциал и хочу помочь быстрее освоиться на новом месте. Не секрет, что в полиции нехватка молодых образованных людей, а у Вас ещё есть склонность к работе в полиции, умение подмечать детали и умение анализировать их. Вы многого можете добиться в нашей профессии и достаточно быстро, особенно в такие времена. Но для любой работы и особенно нашей нужна дисциплина. Это значит в том числе, что нужна любая мелочь, любая информация для создания общей картины. Нельзя пренебрегать ничем. А тут такое! Оказывается, Торотынский может наследовать убитому! И как мне это воспринимать? Вы же не умышленно скрыли это? Или умышленно?

– Прошу простить меня, – Иван не мог поднять глаз на Илью Петровича, – но по неопытности я не думал, что это важно, потому что сам не представлял Михаила, как наследника капитана. Может это и не так?

– Может это и не так. Но пока у нас появился второй подозреваемый с мотивом. Так, завтра с утра я буду у исправника. А Вы поедете к этому нотариусу в Заречье и привезете мне содержание завещания Медведева. Всё ясно?

– Да, Илья Петрович.

– Вот и ладно. До завтра.

9.

Утром Иван съездил в Заречье. Было ещё очень рано, но город уже просыпался, и на чугунном мосту, построенном пять лет назад вместо Ямского, шло активное движение в обе стороны.

Нотариус Лесников оказался высохшим сгорбленным старичком, который, к тому же, плохо слышал.

– Что, говорите? Завещание Медведева? Какого ещё Медведева?

– Капитана Медведева, – уточнил Иван.

– Не знаю я никакого капитана Медведева! – громко заявил нотариус.

– У него имение ещё рядом с имением Шляпникова Василия Ивановича.

–

Что? А! Василия Ивановича знаю, конечно, – заявил нотариус и задумался, облизывая сухие тонкие губы. – А – а, молодой Медведев… Вспомнил. Как же, как же. Видный такой офицер.

– Очень хорошо, – облегчённо вздохнул Трегубов.

– А что же, он уже умер? – громко спросил Лесников, глядя снизу вверх на Ивана.

– Да, скончался на прошлой неделе.

– Ай, какое несчастье, такой молодой, – сокрушенно проговорил нотариус.

– Завещание, – урядник напомнил о причине своего визита.

– Что Вы говорите? Ах, завещание. Так нету никакого завещания, он собирался написать, но так и не собрался. Наверное, не ожидал такой скорой своей кончины.

Пришлось Ивану вернуться в полицейский дом ни с чем. Столбова ещё не было, и Трегубову пришлось его подождать, коротая ожидание болтовней с писарем, который, как Юлий Цезарь, мог делать сразу два дела: переписывать какой-то документ и вести светскую беседу.

Столбов вернулся от начальства сильно взвинченным. Вместо того, чтобы сразу пройти к себе, он приказал собрать всех, кто на текущий момент был в полиции.

– Господа, – начал он, – как вы помните, благодаря подполковнику Судейкину в марте прошли аресты террористов. Сейчас поступила информация, что были арестованы не все, и кто-то скрывается здесь у нас в городе. Мне срочно нужны данные по съему жилья с марта сего года по нашей территории: кто, когда, откуда, приметы. Оповестите всех городовых, кого сейчас здесь нет. Вечером жду отчеты. Трегубов, что за выражение лица? Вы что-то знаете?

– Нет, – ответил Иван, – которого вопрос застал врасплох, в момент, когда он задумался о приезде Канарейкина. – Я просто подумал: что, если такими опросами мы их спугнём?

– Думать – это хорошо, Трегубов. Если спугнём – это тоже хорошо, – затаятся и не сделают какую-нибудь задуманную мерзость. А найти то мы их всё равно найдём. Это наш город. Сивцев и Королёв – ко мне. Семёнов, ты на воскресенье в Москву собирался?

– Да, – ответил урядник с пышными усами, стоящий рядом с Иваном.

– Опросишь одну особу в Москве.

– Но, Илья Петрович, позвольте…

– Не позволю. Через час зайдёшь ко мне, дам тебе вопросы с адресом. Трегубов?

– Да, – настал черед Ивана.

– Что там у нас с завещанием, кто наследует имение?

– Завещания нет. Медведев не успел составить.

– Уф, придётся на следующей неделе разбираться с родословной и родственными связями, а времени совсем нет. Истомин хочет отдавать дело в суд.

– Я помню, – обреченно сказал Иван.

– Помнить мало, нужно делать. Топчемся на месте. Бери ружьё, оно с виду дорогое, может, какие пули фирменные нужны, нужно объехать все магазины.

– Все? – удивился Иван.

– Да все. Если в доме не было пуль, наибольшая вероятность, что пуля, убившая капитана, куплена недавно в магазине.

– А почему недавно? – спросил Трегубов.

– Думаю, что два наших происшествия – выстрел и отравление – связаны с помолвкой Торотынского, которая случилась всего месяц назад. Всё! У меня полно дел. Нужно найти магазин. Вечером жду доклад.

Пока Трегубов ждал Столбова, в городе прошел дождь, и Иван, открыв дверь, угодил заново в размокшую грязь. Сколько людей в полиции, и хоть кто-нибудь удосужился бы положить доски, чтобы можно было нормально ходить! Ближе к центру были мощенные улицы, например, та же Посольская. Но здесь, как дождь, так не пройти. Опять все сапоги в грязи.

«Интересно, никто не занимается грязью перед дверью потому, что думают, что это сделает за него кто-то другой?» – задал себе риторический вопрос Иван, залезая на лошадь и придерживая шашку левой рукой, потому что в правой были поводья и ружьё. «Ну, хотя бы дождь кончился.»

Иван был уверен, что найти покупателя будет невозможно. Это же Тула. Сколько магазинов и сколько пуль! Он считал, что это абсолютно глупая идея, и Столбов предложил её от безысходности, поскольку больше ничего не оставалось. Но приказ есть приказ, его нужно было выполнять.

Ещё Трегубова волновал Канарейкин и его речи в связи с заявлением Столбова о террористах из Москвы. Не был ли он к ним как-то причастен или знаком? Конечно, он приехал не в марте, а сейчас, и жил не на съемной квартире, а в большом кирпичном доме отца с электричеством на Московской или, как её называли, Миллионной улице, где жили все богачи Тулы, и где пару лет назад даже проложили конную железную дорогу. Размышляя о своём друге детства, Иван доехал до первого магазина, со вздохом слез с лошади и привязал её.

– Добрый день, – приветствовал его молодой, примерно его же возраста, приказчик с открытым, доброжелательным лицом.

– Я здесь по долгу службы, – ответил ему Иван.

– А я было уже решил, что Вы охотник. Занятное у Вас ружьецо.

– А что в нём занятного? – спросил молодой урядник, который совсем не разбирался в охотничьем оружии.

– Как же, настоящий Ланкастер! Стоит не меньше пятисот рублей.

Иван по-новому посмотрел на предмет, который держал в руках и который стоил больше, чем он зарабатывал за два года.

– Что же такого в нём особенного? – удивился Трегубов.

– Это английское ружьё. Уже это делает его дороже, чем, например, аналоги, которые производятся у нас в Туле.

– Но ни это его отличает, верно? – догадался урядник.

– Да, конечно, не это. Ружьё, которое Вы держите в руках, имеет дульное отверстие специфической запатентованной формы – овальной. Так называемая овальная сверловка. Изначально была разработана для артиллерии, а потом перенесена на ружья.

– И что, это даёт какие-то преимущества охотнику?

– Не только охотнику. Во время войны карабины Ланкастера использовала английская армия.

– Крымской? – переспросил Иван.

– Да, Крымской. Превосходство в оружии во многом и предопределило результат тот войны. Такие ружья, как это, хоть и гладкоствольные, то есть, не имеют резьбы в дуле, обладают некоторыми свойствами нарезного оружия, поскольку пуля делает несколько оборотов в стволе и приобретает вращение в полёте.

– Какие же свойства это даёт? – заинтересовался Трегубов.

– Во-первых, можно стрелять и дробью, и пулей, поскольку ствол гладкий, во-вторых, ружьё имеет хорошую убойную силу и точность на короткой дистанции. То есть, можно не только на среднего зверя идти, но и на крупного, – видя недоумение на лице урядника, пояснил приказчик. – Конечно, у любой монеты есть обратная сторона.

– Какая же тут? – полюбопытствовал Иван.

– Как не трудно догадаться из моих слов, это низкая точность на дальних расстояниях. Дальше двухсот метров попасть из него во что бы то ни было очень сложно.

– А скажите, таких ружей много может быть в нашей губернии? – наконец перешёл к делу Трегубов.

– Не думаю. Ружьё дорогое и не универсальное, – ответил приказчик.

– Ага! Значит, количество покупателей патронов к ним тоже немного?

– Да, относительно немного. Да и сами патроны дорогие.

– А они отличаются от обычных? – спросил Иван.

– Да, сейчас покажу. – Приказчик достал ключ и открыл железный шкаф, похожий на сейф. Затем достал из него одну коробку и положил на витрину. – Смотрите.

Иван взял один патрон с круглым наконечником и повертел его. Он не понял, чем такой патрон отличается от других, но постарался запомнить размер и форму.

– Скажите, сколько у вас было продано коробок за последний месяц? – Спросил Трегубов, положив патрон в коробку.

– Ни одной, – ответил приказчик, убирая коробку в шкаф и снова запирая его.

– Как так? – удивился Иван.

– Я же говорил, ружьё дорогое, редкое, как и патроны. А ещё сейчас не сезон.

– Что значит «не сезон»?

– В нашей губернии, в отличие, например, от Новгородской или той же Нижегородской, на каждого зверя или птицу установлен сезон охоты, а также период, в который стрелять нельзя.

– И когда же он начинается, этот сезон?

– По-разному, – пожал плечами приказчик, – смотря на какую дичь любите ходить. Но в целом, большинство запретов на охоту установлены с весны до середины или конца июля.

– То есть, сейчас у вас мало покупают оружия и патронов к нему? – с появившейся надеждой в голосе спросил Иван.

– Увы, – ответил приказчик.

– Благодарю, – искренне сказал Иван приказчику.

– Я Вам помог?

– Не представляете как! До свидания, и хорошей торговли.

Окрыленный надеждой, Иван вскочил на коня и отправился в следующий магазин. Ему всё же удалось объехать все, что располагались в центральной части города, и о существовании которых он узнал. Если Иван и пропустил какой неизвестный магазин то, по его мнению, в неизвестных магазинах вряд ли продавались дорогие патроны для дорогих ружей. Вечером Трегубов, уставший, но довольный собой, вернулся в полицию, где застал Столбова, сидящего у себя в кабинете над кипой бумаг.

– А… Трегубов, – пристав отвлекся от чтения. – Проходите и садитесь, я сейчас закончу.

Иван подождал, пока пристав дочитает бумаги, соберет их и уложит в шкаф.

– Ну, что там с нашим делом? Рассказывайте.

– Вы были совершенно правы, Илья Петрович, ружье, действительно, дорогое, не меньше пятисот рублей стоит.

– Ничего себе!

– Да и пули к нему тоже дороже обычных, а ещё редко где продаются.

– Так, что ещё выяснили?

– Сейчас не сезон, и покупают меньше, чем обычно.

– И что, такие пули нигде не покупали? – разочаровано откинулся на спинку стула пристав.

– Покупали! В двух местах!

– Так, продолжайте, – глаза Столбова заинтересованно заблестели.

– Вернее, если быть точным в мелочах, то в первом случае непосредственно покупка не состоялась. Сначала я нашёл магазин, где хозяин поведал мне одну историю, но я думаю, что это не наш случай.

– Ну-ка, расскажите.

– Пришёл к нему неделю назад мальчишка, сказал, что играл с хозяйскими патронами и один потерял, что барин строгий и обязательно выпорет его, если узнает. Просил продать ему один патрон. Сказал, что у него есть деньги.

– И что хозяин?

– Тот ему ответил, что несовершеннолетним запрещено продавать оружие и патроны. Тогда мальчишка расплакался, и хозяину стало его жаль. Он подарил ему этот патрон.

– Что за мальчишка?

– Он не знает, никогда не видел. Я описал ему Петьку, но тот сказал, что мальчишка моложе, стриженный и с веснушками. Больше ничего не помнит. Раз это не Петька, то я не думаю, что это наш вариант. А вот второй случай очень даже интересный.

– Чем же?

– Тоже неделю назад коробку с такими патронами купил наш общий знакомый Александр Францевич.

– Так, – Столбов снова откинулся на спинку с довольным выражением лица. – Молодец, Иван! Это уже зацепка. Не факт, что наш подозреваемый – сам доктор, но теперь, думаю, мы нашли эти патроны. Не думаю, что это просто совпадение. Осталось только проследить путь одного из них до ружья. Надо бы нам обсудить дальнейшие действия, но сегодня я уже не могу, – столько всего было. Времени у нас совсем в обрез… – Столбов задумался. – А знаете что, завтра воскресенье, приходите ко мне на обед! Заодно и обсудим наши дела, чтобы понедельник начался более продуктивно. Знаете, где я живу?

10.

Утром Иван взял лошадь Семёнова, который был в Москве, и отвез Софью к тетке за город, сказав ей, что нечего сидеть в доме в такую погоду, а у него дела. Пообещал, как закончит, сразу забрать её домой. После этого урядник отправился на лесопилку, где ему выпилили и скрепили три доски. С трудом пристроив конструкцию на лошади, Трегубов отвёз её к полиции. Длины досок хватило, чтобы перекрыть растоптанный участок между дверью и дорогой. После этого довольный собой Иван поехал к Столбову.

Пристав жил достаточно далеко от центра, в опрятной одноэтажной избе на берегу Упы, реки, пересекающей город и впадающей в Оку. Столбов встретил его у изгороди, очевидно, заметив в окно. На приставе были форменные брюки и сапоги, а сверху простая белая рубаха.

– Давай, Иван, слезай со своего коня. Мы же можем на ты?

– Конечно, Илья Петрович.

– Проходи, проходи, вон моя дверь. Я снимаю пол избы с отдельным

входом у Марьи Ивановны. Она – вдова, семья сгорела несколько лет назад во время пожара, она одна уцелела. Ты её сейчас увидишь. Готовит нам обед, сам то я не мастер в этом деле.

Они прошли в опрятную горницу. На столе – белая вышитая скатерть, на окнах – такие же занавески. У печи суетилась женщина лет тридцати пяти или сорока. Трегубов понял, почему пристав предупредил его о пожаре. Хозяйку можно было бы назвать миловидной или даже красивой, если бы не большой след от ожога на левой щеке. Руки тоже были все в рубцах.

– Добрый день! – приветствовала она Трегубова. – Вот Вы какой, Иван Иванович! Интересно посмотреть на Вас.

– Здравствуйте, Мария Ивановна. Почему это так интересно?

– Да, Илья то, как сыч, всё один и один, никого к себе не зовёт и не приглашает. Вот я и удивилась.

– Мы по работе, – смутился Иван.

– Понятное дело, – Мария Ивановна разлила щи по тарелкам. – Сейчас картошку выну и уйду, а вы тут секретничайте.

– Маша, ну какие от тебя секреты! Просто времени на работе не хватает.

– Что это за работа такая, скажите на милость? – сказала Мария Ивановна скорее для себя, чем для Ивана. – Садитесь давайте, готово уже, а я пошла к себе.

– Спасибо, большое, Машенька! Иван, давай пристраивайся на любое место. Будешь для аппетита? – Столбов достал графинчик с водкой.

Марья Ивановна взяла какую-то посуду в кулек, кинула взгляд на Илью Петровича и вышла из избы. «Интересно, какие у них отношения, – подумал Трегубов, – оба вдовцы», а вслух сказал:

– Нет, спасибо, Илья Петрович, мне ещё сестру из гостей вечером забирать.

– Ну, как знаешь! Я же только для аппетита, – Столбов выпил рюмку и взялся за щи.

– А своего дома у Вас нет? – спросил Иван, беря ложку.

– Так я, Ваня, не местный, не тульский, хотя очень полюбил этот город за эти годы. Такая история, такие люди – Демидовы, Бобринские… Сколько производства современного! Пряники эти… А какой центр города красивый, тульский Кремль! Это я не говорю, что электричество и водопровод строят.

– То есть, в душе Вы – туляк? – улыбнулся Трегубов.

– Безусловно, не по рождению, а по состоянию души. Но вот жильем некогда заниматься. Сначала я снимал комнату в центре. Потом захотелось природы и спокойствия. Встретил вот Марью Ивановну, и она мне предложила снять у неё пол избы. И мне хорошо: она готовит, стирает, и ей доход. Так что, я эту избу и считаю сейчас своим домом.

– Я тоже снимаю две комнаты, с сестрой. Буду копить на собственное жильё. Но с полицейским жалованьем это будет небыстро, конечно. Когда она подрастёт и выйдет замуж, станет попроще.

– Я говорил уже, сейчас такие времена наступают, что образованные люди в полиции будут быстро продвигаться по службе. Ты же видел, что у нас в основном полуграмотные, да и возрастные полицейские, людей не хватает, а нужно смену готовить. Не понимаю, почему у молодежи больше бомбисты в почёте, чем те, кто государству служат?

– Не знаю, Илья Петрович. Вы же видите, я то здесь, в полиции, – снова улыбнулся Иван. А если серьезно, думаю, разные причины. У кого-то это модно, кто-то хочет перемен в государстве: предыдущий Император, царствие ему небесное, многое начал, но завершить не успел. А кто-то просто идеалист, как мне кажется.

– Ну хорошо, хочется перемен – делай что-то! Почему террор? Ты правильно заметил, что всё меняется и многое к лучшему.

– Однако, мне мой товарищ по гимназии – он в Москве учится сейчас – говорит, что сворачивают сейчас полезные начинания в образовании.

– Уверен, что многое полезное останется, прогресс – его не остановить. Но есть опасения и у меня, как бы сейчас ко временам Николая жизнь не повернулась. Надеюсь, не дойдёт до этого. Но и ты пойми: взрывают, стреляют, Императора убили. Ну куда это годится? – горячился Илья Петрович. – Ты накладывай давай сам: курочка, капуста, вот картошка, теплая ещё под полотенцами.

– Я всё понимаю, Илья Петрович, только что толку от нашего понимания?

– Не скажи! Я считаю, от нас всё и зависит, от каждого на своём месте. Если каждый будет делать всё по совести, то и жизнь вокруг станет лучше.

– В деревнях ужас, что творится, – помрачнел Иван. – Да, некоторые адаптировались, даже есть зажиточные крестьяне, но некоторые – совсем нет, голодают. И они рассуждают так: мол, раньше при крепостном праве лучше было, спокойнее. Зачем нам эта свобода, если есть нечего?

– Ничего не происходит мгновенно, даст Бог, всё наладится, и эти тоже будут жить лучше. Но нужно время. Это только мечтатели с бомбами считают, что взорвали жандарма, подстрелили градоначальника, и наступило всем счастье. Это же какими безумцами нужно быть, скажи?

– А что, – осторожно спросил Иван, – у нас в городе тоже они завелись?

– Надеюсь, нет. Пара приезжих. Есть на них ориентировка, мелкие сошки. Ускользнули от Судейкина. Боюсь только, как бы только они тут свой кружок уже не открыли.

– Надеюсь, быстро их поймаем.

– Поймать то поймаем, но как бы они не учинили чего? – покачал головой Столбов. – А ну, наливай чай и пойдём на улицу. Погода то какая отличная! У меня на заднем дворе скамейка и вид на лопухи и реку. Благодать!

Иван налил себе чаю и вышел вслед за приставом. Погода сегодня, действительно, радовала, а то начало лета задалось дождливым. Трегубов устроился рядом с Ильей Петровичем на старую потрескавшуюся от времени деревянную скамейку и поставил чашку на небольшой деревянный столик, имеющий всего одну ножку, врытую прямо в землю. Лопухи были, действительно, знатные – большие и густые, а сам вид на медленно текущую воду – умиротворяющий.

– Наверное, хорошо здесь отдохнуть от службы? – спросил Иван, присаживаясь на скамейку.

– Да, только времени на это бывает нечасто, – вздохнул Столбов. – Вот и сейчас вместо отдыха нам нужно с тобой определиться с дальнейшими действиями.

– А что тут определяться? – пожал плечами Иван. – Нужно идти к доктору и задавать вопросы.

– Конечно, нужно. Но не думаю, что сам доктор как-то причастен к этому. Он может ничего и не знать.

– Но он же купил патроны! Если и сам не причастен, – а я думаю тут также, как Вы, – мог их дать кому-то. Тому же директору завода, раз Вы считаете, что он мог совершить преступление, чтобы карточный долг не отдавать.

– Мог то он мог, но как он всё это организовал: зарядил ружьё, узнал, что капитан приедет, что Торотынский ружьё возьмет?

– Загадка… Нам бы сюда Огюста Дюпена, – мечтательно сказал Иван.

– Молодой человек, – повернулся к нему пристав, – нам нужно самим разобраться, а не уповать на литературные персонажи.

– Вы правы, Илья Петрович, – пристыженно согласился Трегубов. – А не может такого быть, что кто-то ружьё зарядил без злого умысла, а теперь просто боится признаться?

– Скажи мне, какой такой умысел мог быть у домочадцев Торотынского зарядить старое ружьё?

– Не знаю.

– Вот, то-то и оно. Конечно, мог Степан ружьем баловаться, но я ему верю. К тому же проще птицу дробью бить, чем ездить в город за дорогими патронами.

– Там ещё этот конюх, который отсутствовал. Может, он зачем-то зарядил ружьё? – вспомнил Иван.

– Да, Фёдор, его, конечно, нужно допросить. Но я не думаю, что это он, и что это – случайный выстрел. Моя интуиция говорит мне, что убийство Медведева и отравление Мглевской – не случайное совпадение. Есть какая-то одна причина этому.

– А Ваша интуиция не подсказывает Вам имя злоумышленника? – лукаво спросил Трегубов.

– Нет. Но возможность зарядить была и у управляющей, а не только у садовника и конюха – не так это сложно научиться делать. Женщине это по силам. И женщина она очень неординарная. Нужно иметь ум, терпение и способности, чтобы заниматься имением, заводом и лесопилкой. Причем, делает она это, судя по всему, успешно, что не каждому мужчине дано. В моём списке подозреваемых она на первом месте. Не забывай, что взять ружьё – её идея.

– Но какой её резон? Я не вижу такого, – возразил урядник.

– Да, резона у неё совсем нет, – согласился Столбов. – И не могла она знать, что Медведев приедет, и к Михаилу, как к сыну привязана.

– Может, это всё-таки случайность?

– Случайно ружья не заряжаются сами по себе. У нас есть ещё Михаил Торотынский, он мог зарядить ружьё после прошлого приезда капитана. Да и с наследованием нужно разобраться. Что, если он и есть наследник?

– Михаил богаче Медведева, зачем ему его имение? – снова возразил Трегубов.

– Бывает, что люди такие жадные, что хотят больше, сколько бы не имели.

– Но Михаил не такой! Ему это не важно, я его давно знаю. Да Вы сами видели его. Он похож на стяжателя?

– Не похож, – признался Столбов. – Но он совершил выстрел и имел возможность зарядить ружьё, поэтому как подозреваемого вписываем его рядом с Людмилой Павловной.

– И Иосифом Григорьевичем, директором сахарного завода, – добавил Иван.

– Да. И доктора рано вычеркивать, до беседы. Патроны то он купил.

– Получается, – подвел итог Трегубов, – если мы думаем, что злоумышленник присутствовал на ужине, то под подозрением четыре человека – все, кроме Шляпниковых.

– Да, Шляпниковы кажутся ни при чём. Я уверен, что тот, кто всё это придумал, был на ужине. Не знаю, как он всё это организовал, но он должен был держать свой замысел под наблюдением и совершать какие-то действия для его исполнения. Но ты забыл ещё одну персону, – сказал Илья Петрович, – урядника Ивана Трегубова.

– Ах, да, нельзя упускать ни одной детали, помню. – спохватился Иван и спросил:

– А меня Вы в какую категорию внесёте?

– А у тебя были причины желать смерти капитана Медведева или госпожи Мглевской? – нарочито строго спросил пристав.

– Не знаю, не знаю… Может, допросить самого себя? – задумчиво сказал Иван.

Полицейские рассмеялись.

– Пока не поговорим с доктором, мы в тупике, – уже серьезно сказал Иван.

– Я не думаю, что мы в тупике. У нас уже много информации, просто мы пока не понимаем с какой стороны на неё правильнее смотреть, – возразил Столбов. – Сейчас достаточно небольшого толчка, чтобы картина преступления ясно сложилась в нашем представлении. Нужно побеседовать с доктором, это может стать тем самым решающим моментом в расследовании. Потом мы для ускорения процесса разделимся – Истомин нас с тобой ждать не будет. Ты поедешь и опросишь конюха. Не думаю, что там мы что-то новое узнаем, но нужно собрать все детали, даже самые незначительные. А мне уже давно пора побеседовать с госпожой Мглевской, которая является видимой причиной убийства. Может, всё совсем просто и прав окажется господин судебный следователь.

– Я уверен в невиновности Михаила, – ответил Иван. – Мы – его надежда.

Чтобы забрать сестру, Ивану нужно было пересечь город. Трегубов поехал в сторону Троицкой улицы и Пулковского моста, выстраивая в голове различные версии убийства, а затем критически их разрушая. После того, как Иван подъехал к трехэтажному дому Гречихиных, его размышления были прерваны появлением Канарейкина. Николай вышел из бакалейного магазина, расположенного на первом этаже, в сопровождении господина лет тридцати пяти, одетого опрятно, но заметно бедно.

– Николай! – окликнул его Иван.

Канарейкин удивленно оглянулся, а от внимания Трегубова не ускользнуло, что спутник Николая напрягся при виде конного полицейского. У него было широкое лицо азиатского типа, но ярко голубые, слегка раскосые, глаза, которые пристально наблюдали за Иваном.

– Привет! Как дела? Коля, ты собирался ко мне зайти? – теперь Трегубов увидел, как напрягся и Николай.

– Привет, Ваня. Это мой одноклассник по гимназии, – пояснил Канарейкин своему спутнику, – не представляя того Трегубову. – Знаешь, я, действительно, закрутился. Обязательно к тебе ещё заскочу. А сейчас, извини, спешу. Софье от меня привет передавай.

– Хорошо, я как раз еду её забирать от тетки. Заходи обязательно. Хочу с тобой поговорить.

Трегубов продолжил свой путь, чтобы забрать домой сестру, а Канарейкин с молчаливым спутником, так и не проронившим ни одного слова, быстро пошли в другую сторону.

«Странный тип, – подумал Иван. – Николай с такими никогда не общался раньше. Похож больше на рабочего, чем на студента, купца или помещика». Он решил спросить завтра Столбова, есть ли приметы террористов у полиции.

11

Ночью опять шёл дождь, и полгорода совершенно размокло, а при отсутствии солнца ещё и не просыхало. Поэтому первое, что сделал Столбов, когда подъехал к полиции, оценил уложенные кем-то через грязную лужу доски.

– Сивцев, – обратился он к одному из городовых, стоявших у входа, – не знаешь у кого, наконец, хватило ума положить эти доски?

– Никак нет, Ваше благородие. С самого утра тут лежат.

Иван Петрович приехал пораньше, но как будто попал в уже разворошенный кем-то улей. Ещё не дойдя до своего кабинета, выслушал несколько докладов. Работа шла вовсю. Зайдя к себе, он вдруг что-то вспомнил и повернулся к писарю:

– Белошейкин, а Семёнов здесь?

– С утра был, но потом куда-то уехал.

– Он мне ничего не оставлял? Бумаги?

– Нет, ничего.

– Ладно, – Столбов уселся за стол и начал работать.

Через полчаса приехал Трегубов. Ему пришлось подождать своей очереди за болтовнёй с Белошейкиным, пока городовые что-то докладывали приставу.

– Так, собираемся к доктору? – спросил урядника Иван Петрович.

– Да, только я хотел спросить, есть ли у нас приметы террористов?

– Тебе это зачем? Не забивай голову, на тебе расследование, помимо своих деревень в уезде.

– Но вдруг они мне попадутся на глаза в какой-нибудь деревне, а я их не узнаю.

– Трегубов, во-первых, такие персоны не прячутся в деревнях, потому что там все на виду, особенно чужаки, во-вторых, их уже нашли и установили наблюдение. Так что занимайся своими делами и не отвлекайся на чужие.

– Хорошо, Илья Петрович, как скажете. Едем к доктору.

– Так-то.

Очевидно, что сегодня был день ожиданий. У доктора был приём, и полицейским пришлось подождать, пока из кабинета не выйдет седая престарелая женщина в чёрном платье, напоминающем траурное.

Доктор похоже был не в духе или с самого с утра, или после этого приема.

– Что снова привело Вас ко мне, господа? Ах, да, Вы, возможно, снова про отравление? У меня ещё не было времени этим заняться, извините.

– Нет, мы по другому делу, – ответил Илья Петрович, бесцеремонно и без приглашения устраиваясь в кресле, в котором уже сидел давеча.

Александр Францевич также был вынужден сесть, не стараясь скрыть своё недовольство таким поведением пристава. Трегубов уже по обыкновению расположился у окна и приготовился записывать.

– По какому же, осмелюсь полюбопытствовать, господин пристав? – нарочито официально спросил доктор.

– Вы недавно покупали патроны? – спросил Столбов.

– Да. А какое это имеет отношение?

– Почему Вы нам об этом не сказали в прошлый раз? – Илья Петрович проигнорировал вопрос Александра Францевича.

– Вы разве спрашивали? – снова вопросом на вопрос ответил Рар. Трегубов чувствовал, как накаляется обстановка в кабинете доктора, да, похоже, и сам доктор.

– Вы купили патроны для ружья Торотынского? – совершенно спокойно продолжал Столбов, снова игнорируя вопрос и, казалось, не замечая раздражения Александра Францевича.

– Нет. Представьте, для своего, – наконец ответил доктор и заложил ногу на ногу, откинувшись в кресле.

– Так я и подумал, – сказал пристав. – У вас такое же ружьё?

– Да, – подтвердил доктор. – Мы вместе с Алексеем Константиновичем заказывали два одинаковых ружья за границей. Здесь такие тогда было не купить.

– Покажите Ваше, пожалуйста, – попросил пристав.

Александр Францевич как на пружине подскочил в кресле.

– Вы что? Вы подозреваете меня? – возмущенно спросил он.

– Пока что нет, – честно ответил пристав. – Но мы пытаемся разобраться в том, как пули попадают в ружья и убивают людей.

Доктор с виду слегка успокоился и вышел из кабинета. Через пару минут он вернулся с ружьём и протянул его Столбову. Трегубов издалека видел, что оно такое же, как и то, из которого был убит Медведев. Пристав осмотрел ружье, провел пальцем внутри ствола.

– Пыль, – сказал он.

– И что это значит? – спросил доктор.

– Это значит, – ответил Илья Петрович, возвращая ружьё доктору, – что из него давно не стреляли.

– Конечно, ещё не сезон.

– Раз так, у Вас, Александр Францевич, должны остаться все патроны в целости.

– Что же Вы сразу не сказали, что нужны ещё и патроны? Опять придется за ними идти!

Доктор вышел с ружьём и через некоторое время вернулся с коробкой патронов. Столбов проверил, что все патроны на месте и все одинаковые. Он повернулся к Ивану.

– Трегубов, ты такие патроны видел в магазине?

Иван подошёл к приставу, взял коробку и подтвердил, что это те самые патроны.

– Спасибо, Александр Францевич, Вы нам очень помогли, – сказал Столбов, вставая с кресла, – Иван, отдай коробку Александру Францевичу и пойдём.

– А от Вас, молодой человек, я такого не ожидал, – только и сказал в ответ, злобно раздувающий щеки, доктор.

– Как-то неловко вышло, – сказал Трегубов уже на улице.

– Привыкай, Ваня. Я специально вывел его из себя и заставил нервничать.

– Но зачем?

– Глядишь, потерял бы контроль над собой и сказал бы что лишнее неожиданно для себя. Учись, Иван, работать с людьми.

– Но он теперь обиделся.

– Такая у нас работа. Ты же хочешь помочь своему другу? – Столбов остановился и посмотрел в глаза Трегубову. – Вот то-то и оно! Тогда учись работать.

– Я понял, – ответил Иван.

– У нас опять ничего нет, – вздохнул Илья Петрович, – признаться, я думал, что доктор передал кому-то часть пуль, и мы могли узнать, кому.

– Но как Вы узнали, что у него может быть такое же ружьё?

– Потому что он покупал патроны себе. Если бы он покупал их кому-то другому, например, Михаилу Торотынскому, то он упомянул бы о них первый раз. Он же не дурак, как думаешь?

– Думаю, да, упомянул бы, – согласился Иван.

– Там был ещё мальчик и один патрон?

– Да, – подтвердил Трегубов.

– Мы упустили эту версию, не приняв её всерьёз, а очевидно, что это и есть наша пуля, убившая капитана Медведева. Тебе придётся ещё раз съездить в тот магазин и ещё раз поговорить с хозяином или приказчиком. Кто там отдал пулю мальчику?

– Хозяин. Только он уже сказал мне всё, что помнит. Ничего такого, чтобы нам помогло найти этого мальчишку. Их тысячи в городе.

– А ты скажи этому хозяину, что он отдал пулю несовершеннолетнему, и этой пулей убили человека. Это поможет ему вспоминать лучше.

– Хорошо, так и сделаю. Хотел спросить Вас, Илья Петрович.

– Говори, что хотел?

– Вы не думали, что могли два человека сговориться? Один – кто имеет мотив, другой – тот, кто имеет возможность.

– Ну-ка, ну-ка, – с интересом посмотрел на урядника пристав, – «а парень, действительно, не промах», – поясни?

– Например, Вы говорите, Людмила Павловна имела возможность, а Иосиф Григорьевич имел мотив, но не имел возможности. А ну как они сожительствуют? – покраснев, предположил Иван, – Они всё вместе и придумали.

– Молодец, Иван, нестандартно мыслишь! Да, такое возможно. Я обдумывал вариант, что преступников двое, но тогда всё это сильно усложняет дело, если только это не Шляпниковы.

– А они вне подозрений.

– Да, они у нас вне подозрений. Два человека при подготовке и исполнении даже одного убийства оставили бы в два раза больше следов, а если говорить об отравлении Мглевской, то, думаю, мы бы уже что-то заметили или что-то узнали. Нет, я думаю, что это один человек, и нам просто не хватает последних капель информации, чтобы они прорвали плотину. Это поначалу, когда не понимаешь, что случилось, то думаешь: «как всё сложно!». А когда у тебя есть уже вся информация, то оказывается, что преступление настолько простое, что диву даешься, как не догадался раньше. Теперь, что касается твоего предположения про директора завода и управляющую: я считаю, что нет. Если бы было так, как ты говоришь, ей было бы проще одолжить ему пятьдесят рублей, с учётом того, какими деньгами она управляет, чем подставлять себя под смертную казнь. Нет, нет, тут другое, и мы это скоро узнаем. Я поеду, наконец, навещу Мглевскую, а ты давай, опроси ещё раз хозяина магазина. Завтра дашь отчёт.

Перед тем, как поехать в магазин, Трегубов решил сам навестить Канарейкина, поскольку того и след простыл. Он очень волновался, пытаясь сопоставить то, что ему рассказал сегодня Столбов, и встречу с Николаем. Вдруг этот его приятель и есть один из террористов, вдруг Коля будучи в Москве ввязался во все эти дела, а сейчас за ним следит полиция? Эта мысль не давала ему покоя, не давала возможности полностью посвятить себя делу Торотынского. Он не знал, что именно ему нужно делать, но решил, что пора задать Николаю прямые вопросы.

Канарейкина дома не оказалось. Более того, Ивана угораздило нарваться на его мать. Последствия этой встречи вылились в обед, от которого Трегубов не смог отказаться, и в котором она заботливо пыталась его перекормить. За обедом были только они вдвоем, младшие сестры Николая в это время ещё не вернулись из гимназии на Посольской улице, той же, в которой училась Софья Трегубова. Старший брат был в какой-то конторе, а отец – в отъезде. Семья Канарейкиных вела разнообразные дела: они производили оружие, торговали сукном и занимались сельским хозяйством. У них был один из самых богатых домов в городе.

Однако, обед прошёл не совсем бесполезно, матушка Николая пожаловалась, что тот стал меньше уделять внимания семье и учебе, у него появились странные друзья, и он стал нервным и молчаливым. Это всё только усугубило ощущение Трегубова, что его друг вляпался во что-то плохое. Также активом этого обеда – хотя это смотря с какой стороны посмотреть – стал большой узелок пирожков для Софьи, от которого Иван не смог отговориться.

12.

Мглевская полулежала в кресле, как бы говоря этим, что она ещё не вполне оправилась от отравления. Однако жесткий взгляд её светло-серых глаз на миловидном волевом лице с тяжелым подбородком, говорил, что она не теряет контроль над собой и происходящим. Шикарные светлые кудри спускались на дорогое шелковое платье девушки. Столбову показалось, что он чувствует от неё запах табака даже с расстояния в несколько шагов.

– Не знаю почему все считали Митю моим женихом. Я и он? Право слово, просто смешно так думать! Может, сам Митя так и думал, но я не давала ему повода. В детстве, когда их семья приезжала к нам в гости, ему поручали, как более взрослому, следить за мной в саду, пока настоящие взрослые были заняты своими беседами. Может, поэтому он начал считать себя моим женихом и постепенно привык к этому? Но теперь этого уже не узнать, правда? – Мглевская пожала плечами, посмотрев на Столбова.

– Я правильно понимаю, Вы говорите, что он не был Вашим женихом?

– Абсолютно правильно! И никогда не был! С чего бы? Кто вообще всё это выдумал и распускает эти слухи, скажите мне на милость?

– Тем не менее, он сам так считал, Вы только что мне подтвердили. И мне сказали, что он приезжал сюда, к Вам, заявлять о своих правах.

– Приезжал, – после короткого раздумья признала Мария Александровна, – только сама я с ним не виделась. С ним общался мой папенька, он умеет вести такие беседы, после чего Митя нам не докучал более.

– А где Ваш батюшка сейчас? – поинтересовался пристав.

– В Петербурге, конечно, – изумленная таким вопросом, ответила Мглевская, хотя для Ильи Петровича это совсем не было очевидно.

– Но капитан начал, как Вы сказали, докучать Торотынскому?

– Да, – девушка скривила губы, – но я хорошо знаю Митю, вернее, знала, поэтому попросила Мишу не реагировать на его выходки.

– Почему?

– Потому что Митя не мог долго заниматься чем-то одним, даже докучать кому-то или представлять в своем воображении, что именно я – его суженая. Он даже в армии долго не продержался. Хотя, кажется, имел награды за храбрость.

– Какой он вообще был? И почему он не продержался в армии? Поясните, пожалуйста.

– Какой он был? Пустой, легкомысленный – ответила Мглевская, и Столбову в первый раз послышались какие-то эмоции в голосе девушки. – Неглупый, совершенно неглупый, но пустой.

– Извините, немного Вас не понимаю? Как это «пустой»?

– Он был задира и пустомеля, любил подраться ещё с детства. Его слова ничего не стоили. Он легко давал обещания и тут же про них забывал. Внутри человека обычно скрыта его натура, а Митя будто был весь на поверхности, будто внутри и не было ничего. Я думаю, из-за этого и возникали у него проблемы в жизни, вот и из полка его выгнали. Впрочем, это его ничему не научило.

– Выгнали? За что?

– Не знаю точно, как это у них называется, у военных, отставка или отпуск. Короче, его убрали с глаз долой, когда он убил сослуживца на дуэли.

– Какова была причина дуэли, не знаете?

– Вроде бы карточный долг, но утверждать не возьмусь.

– И что же, не было никаких последствий? Он просто ушёл в отставку?

– Я же говорю, подробностей не знаю. Кажется, что все знали, что это сделал он. Но доказательств не было. Вы же знаете, эти мужчины, особенно офицеры… Кодекс чести, правила дуэли и всё такое.

– Да, знаю, имел честь сам служить, – вздохнул Столбов.

– Ну, вот, тогда не мне Вам рассказывать.

– Вернемся к Михаилу. Вы предложили Торотынскому не предпринимать ничего и выжидать, пока Медведев сам не успокоится, верно?

– Конечно, подождать, пока Митя угомонится. Может даже переключит внимание с моей персоны на какую другую, более доступную особу. Да, да, я знаю это про него, он всегда был такой. Поэтому я и не понимаю, как могут моё имя с ним связывать!

– А Михаил не такой? – спросил пристав.

– Он совершенно другой, что Вы! Миша – благородный человек, настоящий дворянин и потомок знатного рода. Он папеньке нравится, потому как серьезный.

– Он к Вам посватался, и Ваш батюшка согласился?

– Да, осенью будет свадьба. Я планирую её не здесь, конечно, не в деревне, а в Петербурге.

– Подождите, подождите, – прервал Марию Александровну удивленный Столбов. – Михаил в тюрьме, Вы же в курсе? Ему предъявят обвинение, будет суд!

– Ах, бросьте Вы это, право слово. Через неделю вернется папенька и разберется со всем этим. Миша же не виноват!

– Как так «папенька разберется», не понимаю? Ваш батюшка кто, чтобы разбираться с Торотынским?

– Он тайный советник, – жеманным тоном ответила Мглевская. – У него очень большие связи при дворе.

– Я правильно Вас понял: Вы не волнуетесь за Михаила, потому как Вашему батюшке по силам вытащить его из тюрьмы? И Вы уже обдумываете свадьбу? – Илья Петрович начал сомневаться в душевном здравии собеседницы.

– Конечно, Вы всё верно поняли. Не может же он моего жениха оставить в тюрьме? Как Вы сами думаете, э…?

– Илья Петрович, – подсказал Столбов девушке.

– Да, Илья Петрович. Вы же понимаете всю ситуацию?

– А Вы, Мария Александровна, понимаете, что убит человек, и открыто судебное следствие? Как, по – Вашему, это всё прекратится? Бумаги испарятся, или капитан оживёт?

– Я не знаю как. Папенька это будет делать, – пожала плечами Мглевская. – Может, поговорит с дядей Серёжей.

– Кто такой дядя Серёжа? – живо поинтересовался Столбов.

– Сергей Петрович Ушаков, губернатор здешний. Вы разве не знаете его?

– Знаю, – проговорил Столбов, начиная представлять объем будущих проблем на службе, если они с Трегубовым не разберутся во всём на этой неделе, до приезда папеньки.

– Ну вот, Вы же согласны, что в Петербурге лучше, и гостей можно больше собрать? – снова переключилась на обсуждение свадьбы девушка.

– Конечно, город Петра с проспектами – это не Тульская губерния, – не стал спорить пристав, чтобы не развивать эту тему. – Расскажите мне, пожалуйста, от чего Вы заболели и пропустили тот ужин, где погиб капитан Медведев?

– Отравилась чем-то. Думала, уже умру. Правда – правда! Целый день

выворачивало наизнанку, и горячка была. Такой кошмар был, Вы и представить себе не можете! Даже вспоминать об этом не хочется.

– Но сейчас всё в порядке, надеюсь? – участливо спросил Иван Петрович.

– Сейчас да.

– А какова причина отравления?

– Откуда же мне знать? – удивилась Мглевская.

– А как Вы думаете? Предполагаете, может, что-то?

– Да кто ж знает, может, здесь съела что, а может, за ужином у Миши? Хотя, Анастасия Ильинична у них хорошо готовит, не допустила бы такого.

– Анастасия Ильинична, насколько помню, кухарка у Торотынского? Получается, накануне отравления Вы у них ужинали? А кто ещё был на ужине, не помните?

– Помню, конечно. Шляпниковы, доктор мой, этот директор завода со смешной такой фамилией.

– Сашко? Почему же она смешная? – спросил Столбов, а сам подумал, что на ужине была всё та же компания.

– Просто смешная и всё, – улыбнулась девушка.

– У Вас со всеми хорошие отношения из тех, кто присутствовал? Ни с кем Вы не ссорились?

– Да, конечно! Со всеми всё замечательно! Ни с кем никогда не было ссор, – ответила Мария Александровна. – Только мне кажется, что Шляпникова меня недолюбливает.

– Вот как? И почему же?

– А кто же её знает, – задумавшись, ответила Мглевская.

– Но, Мария Александровна, Вы же умная девушка, – польстил Столбов, – неужели у Вас нет предположений?

– Не знаю, – неловко улыбнулась Мглевская, краснея, – неприлично даже говорить.

– Скажите уж, пожалуйста, дело то серьёзное. Ваш жених в смертоубийстве замешан.

– Может, ревнует, – сдалась Мглевская, – знаете, Василий Иванович иногда на меня такие взгляды бросает… Ну… Понимаете, о чём я?

– Да, понимаю. И это всё?

– Мне ещё эта управляющая, Людмила Павловна, не нравится.

– Почему же?

– Мне кажется, она меня недолюбливает, может, тоже ревнует к Мише. Хотя так смотрит странно на него иногда.

– Как?

– Не знаю… С неприязнью, что ли. И ещё всё время его поучает: что и

как делать. Ещё меня поучать пыталась, но я то быстро её на место поставила. И всё время про эти деньги разговаривает. Ограниченная такая, сразу видно, что из крестьян, ни о чём с ней больше не поговоришь. Всё прибыли и убытки.

– Но разве это не важно? Она же ведёт дела Торотынского, можно сказать, что обеспечивает Вам с ним будущую жизнь.

– Ах, о чём Вы говорите! У Михаила достаточно денег, он богат. Вы, может, этого не поняли?

– Как раз это хорошо понял, – ответил Столбов. – А с директором, у которого смешная фамилия, у Вас какие отношения? Тоже есть нюансы?

– Да нет. Я и видела его всего пару раз.

– А доктор?

– А доктор – это другое, – Мглевская снова чуть заметно и лукаво улыбнулась одними только уголками губ, – мне кажется, что он тоже ко мне в неравнодушных чувствах, но тщательно это скрывает. В возрасте уже, а туда же.

– То есть, другими словами, Вы нравитесь мужской части общества и не нравитесь женской, но в целом, стало быть, без ссор или других эксцессов.

– Как верно Вы подметили! – удивилась девушка. – Я и не думала об этом. Это у Вас профессиональное, недаром Вы – полицейский.

– А вот скажите мне, Мария Александровна, Медведев и Торотынский были родственниками?

– Какими-то дальними. Но знаете, я не удивлюсь, что и я их дальняя родственница. Здесь все друг другу в какой-то степени родственники, за столько то лет все не раз породнились.

– Кто бы мог бы знать все местные родословные? – спросил Мглевскую пристав.

– Не могу знать. Хотя! Может отец Афанасий? Ему, наверное, лет сто. Он всех знает, крестил всех местных помещиков и их детей.

– Благодарю, – сказал Столбов. – Пора мне откланяться.

– Может, останетесь на ужин? – вежливо предложила Мглевская.

– Нет, нет, благодарю, нужно вернуться в город, – Илья Петрович поморщился, начинались головные боли – следствие контузии.

13.

Трегубов встал пораньше. Он хотел расспросить коллег о слежке за народовольцами, пока не приедет Столбов. Может, удастся что-то узнать. Вечером он планировал снова навестить Канарейкина, в надежде что перед сном тот будет дома. Ещё нужно было подумать, что купить Софье. Скоро первое июля и в гимназиях начнутся месячные летние каникулы. Иван собирался отправить сестру к тётке. Она сильно выросла за последний год и теперь имела крайне ограниченный гардероб, который нуждался в обновлении. Сшить что-то на заказ они уже не успеют. Прямо рядом с их домом, на пересечении Киевской и Посольской, был магазин готового платья. Но там продавались самые модные платья и другая одежда, в том числе из Парижа. Трегубов небезосновательно полагал, что этот магазин не про его жалованье урядника. Так что придётся вместе с Софьей выбрать время и сходить в Торговые ряды на Воздвиженской площади, а до этого нужно у кого-то проконсультироваться, что сейчас носят, чтобы не попасть впросак.

По приближении к полиции бытовые мысли стали вытесняться служебными. Ничего нового от хозяина оружейного магазина Иван вчера не добился. Получил только более подробное описание мальчишки, но кто знает, не приврал ли хозяин с испугу после фразы про несовершеннолетних, которую он произнес по совету Ильи Петровича. А сколько таких мальчишек! Как его найти? Никаких зацепок, чтобы помочь Михаилу.

Погруженный в свои мысли, Трегубов открыл дверь и прошел внутрь помещения. Воцарилась тишина. Иван огляделся: несколько его коллег молча смотрели прямо на него. Из-за их спин вышел судебный следователь Истомин.

– Иван Иванович, приветствую Вас, но не говорю «доброе утро». Думаю, что это недоброе для Вас утро.

– Почему? Что-то случилось? – непонимающе спросил Трегубов.

– По долгу службы, так сказать, вынужден Вас арестовать. Сивцев, разоружите господина Трегубова и препроводите в тюремный замок, там его уже ждут.

– Но… – начал Иван, когда открылась дверь.

В помещение полиции вошёл Илья Петрович. Он не спал всю ночь из-за головной боли, отголоски которой мучили его до сих пор, и был в дурном расположении духа.

– Что за сцена? – удивился он тому, что вокруг царит непривычное молчание, взамен обычного шума и суеты.

– Осмелюсь доложить, – вышел вперёд Сивцев, – Павел Сергеевич приказали арестовать Иван Иваныча Трегубова и отвезть в тюрьму.

– Какого ч…! Гм… Истомин, что происходит? – с трудом сдержал себя Столбов.

– Урядник Трегубов арестован и будет доставлен в тюрьму для дальнейшего допроса.

– По какой причине?

– По подозрению в умышленном убийстве капитана Медведева.

– Как так? – растерялся Столбов.

– Поступила новая информация.

– Какая такая информация?

– Сделайте запрос в установленном виде, и я Вам её предоставлю, а пока это тайна расследования, и я не могу при всех это говорить, – спокойно ответил Истомин.

– Допросить Трегубова можно и здесь, в полиции. Незачем его таскать в тюрьму.

– А я настаиваю! – заявил Павел Сергеевич.

– Я сейчас же поеду к исправнику.

– И зря сделаете, его нет у себя. Более того, я предвидел Вашу реакцию и вчера заехал к нему, разъяснив нашу ситуацию. Вот его приказ для Вас.

Столбов выхватил лист бумаги из руки Истомина и быстро пробежал глазами. Он посмотрел на побелевшее лицо Ивана.

– Ничего, Ваня, мы разберемся с этим.

Из слов Столбова Сивцев понял, что ничего сделать прямо сейчас для Трегубова не получится, и попросил того сдать шашку и револьвер. Иван снял портупею и положил на соседний стол. Сивцев вывел его наружу.

– До свидания, Илья Петрович. Вижу, Вам не здоровится, – проговорил Истомин, – желаю Вам скорейшего выздоровления.

– Зря Вы, Павел Сергеевич, так с молодым человеком, ой, зря, – многозначительно вымолвил пристав.

– Я всего лишь беспристрастный слуга закона, – сказал Истомин и вышел вслед за Сивцевым и Трегубовым.

Столбов молча стоял посреди помещения и своих людей, пытаясь осознать происшедшее. Зная Истомина, он предположил, что арест Ивана – это камень в его собственный огород помощника исправника, жирный минус в карьере и продвижении. Его человек обвинен в преступлении и помещён в тюрьму, а он, как начальник, тоже нес свою ответственность. Чтобы там ни случилось, какая ещё могла быть необходимость и причина отправлять молодого урядника в тюрьму? Если были вопросы, то их можно было бы задать прямо здесь!

Илья Петрович тяжело вздохнул, его взгляд слегка прояснился и наткнулся на озабоченное лицо Семёнова, стоявшего напротив.

– Семёнов, я от тебя ждал вчера отчёт по опросу в Москве. Ты провёл его или нет?

– Обижаете, Илья Петрович. Конечно, провёл. Вчера утром сразу положил Вам его на стол.

Столбов быстро открыл дверь в кабинет и подошёл к столу. Ещё раз его осмотрел.

– Но здесь ничего нет. Где отчёт?

– Не могу знать, – ответил удивленный Семёнов, – вчера с утра я положил прямо на стол.

– Истомин, – вдруг сказал писарь.

– Что Истомин? – встрепенулся Столбов.

– Он заходил к Вам вчера утром, – продолжил Белошейкин. – Вас ещё не было, сначала хотел подождать в кабинете, затем вскочил и ушёл.

– Что же ты мне вчера не сказал?! – зарычал на писаря Столбов.

– Так не думал, что это важно. Спросил Павла Сергеевича, когда тот уходил, передать что Вам. Он сказал, не надо, мол, сам зайдёт ещё раз. Я и забыл про него в суматохе.

– Вы думаете, что господин судебный следователь взял мой отчёт без Вашего спроса? – поинтересовался Семёнов.

– А как может быть по-другому? Что там было то, можешь вспомнить своими словами?

– Зачем своими словами, у меня черновик остался, я его начистую переписал. Вы ж меня всё время ругаете за почерк и кляксы.

– Давай его сюда, – нетерпеливо попросил Столбов.

– Так дома ж он.

– Дуй домой и быстро назад с ним, – приказал Столбов.

Пока Семёнов ездил за черновиком, в полицию нагрянули жандармы из Москвы, которые собирались производить арест террористов из «Народной воли», за которыми уже установила слежку тульская полиция. Жандармы получили все вводные от Ильи Петровича, а затем ушли составлять план ареста.

Проводив жандармов, Столбов обратился к писарю:

– Белошейкин, ты уже подготовил запрос Истомину?

– А нужно было, Илья Петрович?

– Ты чем слушаешь? Или ты не хочешь, чтобы мы Трегубова вытащили из тюрьмы как можно скорее?

– А вдруг он, действительно, виноват? Вы же не знаете, что в тех бумагах.

– Не знаю. Пиши давай!

Вернулся Семёнов. Черновик был, действительно, в кляксах, исправлениях, а ещё он был смят, и в центре первого листа расползлось жирное пятно.

– Семёнов? – поднял глаза от бумаги пристав.

– Так черновик же, – смущенно отвел глаза Семёнов.

14.

Столбов уселся и начал изучать принесенные каракули. В них сокращение «ВАТ» означало Варвара Анатольевна Торотынская, урядник Семёнов обозначался заглавной буквой «Я». Некоторые вопросы дал Семёнову Столбов, а некоторые он задавал сам по ходу опроса. Илья Петрович пропустил шапку документа, вступление и приступил к чтению непосредственно самого допроса.

Я: Варвара Анатольевна, Вы являетесь женой Торотынского Алексея Константиновича?

ВАТ: Да, я ею была. Но, насколько я информирована, он давно умер, так что я – вдова.

Я: Как давно Вы с ним встречались последний раз?

ВАТ: Не помню точную дату. Перед тем как уехала из имения, много лет назад.

Я: И Вы больше не возвращались и не видели его?

ВАТ: Нет. Я не была больше за пределами Москвы.

Я: Алексей Константинович не подавал на развод? По закону он имел право подать через пять лет отсутствия супруги.

ВАТ: Я не знаю, я не в курсе этого.

Я: То есть Вы думаете, что Вы его вдова?

ВАТ: Я же уже ответила Вам, что не знаю.

Я: Бывший муж Вас не содержал?

ВАТ: Нет.

Я: Чем Вы занимаетесь? На какие доходы существуете?

ВАТ: Преподаю в женской гимназии. Вы же не расскажете им, что я была замужем, когда устроилась? Замужним женщинам нельзя преподавать.

Я: Я не уполномочен это делать, но за начальство ручаться не могу. По какой причине Вы оставили мужа?

ВАТ: Я бы не хотела к этому возвращаться. Какое это имеет значение?

Я: Позвольте решать нам, что имеет значение, а что нет. От этого зависит правосудие и судьба человека.

ВАТ: Не могу поверить, что Митя Медведев мертв, помню его совсем маленьким.

Я: Отвечайте, пожалуйста, на поставленный вопрос.

ВАТ: Хорошо, если от этого зависит судьба человека. Мой муж мне изменял, поэтому я и уехала от него.

Я: У меня другая информация: мне сказали, что это Вы совершили измену и сбежали с офицером.

ВАТ: Я знаю про эту выдумку, это он и придумал.

Я: Вы же сказали, что не возвращались больше и не уезжали из Москвы. Как Вы узнали?

ВАТ: Я получила пару писем от Шляпниковой Светланы Ивановны, она как раз тогда венчалась с нашим соседом Василием Ивановичем. Мы с ней были дружны в то время.

Я: Значит, Вы поддерживали связь с подругой, но ни разу не навестили и не связались с мужем или сыном?

ВАТ: Два письма давным-давно… Думаю, это не называется «поддерживать связь». Про мужа я Вам уже говорила.

Я: Я ещё спросил про сына. Вам не интересно было увидеть?

ВАТ: У меня нет никакого сына.

Я: Позвольте, а как же Михаил Алексеевич Торотынский, о котором я Вам говорил при встрече?

ВАТ: Это не мой сын. Он сын его любовницы.

Столбов прервался и откинулся на спинку. «Это же всё меняет, всё переворачивает с ног на голову», подумал он и с интересом продолжил чтение, продираясь сквозь дебри почерка Семёнова.

Я: То есть Вы в здравом уме утверждаете, что Михаил Алексеевич Торотынский – не Ваш сын, а сын любовницы Вашего покойного мужа Алексея Константиновича Торотынского?

ВАТ: Совершенно верно.

Я: И Вы можете назвать мне имя этой любовницы?

ВАТ: Да, это Людмила Павловна Иванова, его бывшая крепостная.

Илья Петрович снова прервался. Людмила Павловна – это мать Михаила! А он то подозревал её. Ну и история получается. Достойная пера графа Толстого.

Я: Это из-за неё Вы и уехали с этим офицером?

ВАТ: Да. Она уже жила в поместье, как прислуга, когда мы поженились. Поначалу я ничего не подозревала. Потом у неё начал расти живот. Тогда-то я и обратила на это своё внимание, стала их подозревать.

Я: Почему именно тогда подозревать? Что-то случилось? В беременности же нет ничего необычного.

ВАТ: Необычность этой беременности была в отсутствии мужа и ухажера у Людмилы. Потом как-то раз я их застала вместе, сразу после рождения Михаила. Потому что начала следить.

Я: А затем уже сбежали с этим офицером?

ВАТ: Что Вы заладили: «офицер, офицер»? Это мой двоюродный брат, и это его квартира, где мы сейчас с Вами находимся.

Я: А сам он где сейчас? Он сможет подтвердить Вашу историю, если нам будет нужно?

ВАТ: Нет, к моему глубокому сожалению. Он погиб, пять лет назад на войне с турками. Можете проверить, если хотите. После него осталась эта квартира по завещанию.

Я: Получается, как только Вы узнали о изменах Торотынского, Вы уехали?

ВАТ: Не сразу. Я написала Сергею. Он приехал из Москвы, забрал меня. Хотел вызвать Алексея на дуэль, но я была против.

Я: Сергей – это Ваш брат? Почему Вы были против дуэли?

ВАТ: Да, мой брат. Так его звали. Боялась за Сергея, конечно, а ещё не хотела отнимать отца у малыша. Зачем всё это нужно, когда уже все уничтожено и ничего не исправить?

Я: Почему Вы не подали на развод, если имели доказательства измены?

ВАТ: Как Вы себе представляете, что женщина может подать на развод, да ещё по такому поводу? Вы много видели таких женщин? То-то и оно.

Я: По Вашим словам, Вы переехали в Москву к брату, устроились в гимназии работать учительницей, больше ни с кем не общались после переписки с Шляпниковой Светланой Ивановной, и сейчас ничего не знаете о текущих делах в имении. Правильно?

ВАТ: Всё верно.

Я: Скажите, Варвара Анатольевна, правда ли что Дмитрий Медведев был троюродным братом Михаила Торотынского?

ВАТ: Юридически – не знаю, наверное, да. Если Алексей усыновил Михаила.

Я: Не пойму Вас: что значит «юридически» не знаете?

ВАТ: Это значит, что не был братом по крови. Медведевы – родственники по моей линии, и поскольку мать Михаила не я, то по крови Михаил не является троюродным братом Мити, в отличие от, например, сына Ивана Трегубова, одногодка Михаила.

Я: Я Вас правильно понимаю, Дмитрий Медведев не является троюродным братом Михаила, а троюродный брат Медведева – Иван Иванович Трегубов. Я всё верно записал?

ВАТ: Да.

Столбов вскочил со стула и налил себе воды. Мысли его метались. Трегубов то, а, каков! И не сказал! Вот почему его забрал Истомин. Он пришёл, прочитал отчёт Семёнова и понял, что Ивана можно сделать подозреваемым. Неужели он является наследником? Нужно узнать у этого отца Афанасия. Но Трегубов! Ничего не сказал! Может он, действительно, замешан?

15.

Иван сидел на деревянных нарах, прислонив затылок к жесткой стене. Несмотря на лето, было сыро, но печку, конечно, не топили. Он был опустошен. Он не понимал, как очутился здесь. Что такое могло быть у Истомина на него, что даже исправник выписал приказ об аресте и заключение под стражу? Ещё он чувствовал вину за то, что не успел помочь безвинному другу выйти из тюрьмы. Ему так и не удалось выстроить убедительную версию, даже с помощью Столбова. Какой-нибудь умный человек, такой, как Огюст Дюпен, справился бы на его месте, но у него не получилось. «А что же будет теперь с Софьей, как она будет без меня», подумал он, когда открылась дверь, и вошёл Павел Сергеевич Истомин. Выглядел он как обычно неряшливо. Вслед за Истоминым в камере появился небольшой человечек в сером сюртуке, с бумагою под мышкой.

Иван продолжал сидеть и не сдвинулся с места в то время, как судебный следователь и его помощник усаживались напротив, на других нарах, предварительно проверив их чистоту.

– Ну – с, молодой человек, – заговорил Истомин. – Я Вас слушаю.

– Мне нечего Вам сказать, – ответил Иван.

– Ну как же, любому человеку есть, что сказать, а уж Вам тем более. Облегчите себе душу. Просто всё расскажите, и станет легче.

– В чём Вы меня обвиняете? – спросил Трегубов.

– А Вы разве не были со мной в полиции? Я уже говорил, в убийстве капитана Медведева.

– Очень интересное обвинение. С чего бы мне нужно было убивать Медведева? – презрительно спросил Иван. – Можете ответить?

– Конечно, могу. Вы, голубчик мой, наследуете имение Медведева по нисходящей от Вашего общего прадеда. Я всё проверил, Вы – ближайший родственник и выгодополучатель по закону о наследовании.

– Бред какой-то. Ничего об этом не знаю.

– Не знаете, что Вы родственник Медведева? – переспросил следователь.

– Знаю, конечно, но мы все родственники в округе. Не знаю, что именно я наследник, если, конечно, это правда.

– Это правда, – подтвердил Истомин.

– Хорошо, пусть так. Всё равно, я не убивал капитана, даже если и существовал такой надуманный мотив. Так что у Вас ничего не сходится, – заявил Иван.

– Ну, почему же надуманный, вполне себе реальный. Вы родились в богатой семье и имели всё, пока Ваш батюшка не спустил состояние в карты. Сейчас у Вас денежные затруднения, опять же, сестра на иждивении. Вы вынуждены служить в полиции среди людей, которым бы раньше и руки не подали. А Ваши друзья, тот же Торотынский, продолжают наслаждаться беспечною жизнью в богатстве. Разве это не обидно?

– Во мне нет зависти, в отличие от Вас, ибо кто, как не завистник, может так хорошо описать это чувство. И я не стрелял в Медведева, все это видели. Стрелял Михаил.

– Это и легло в основу вашего плана с Торотынским?

– Какого ещё плана?

– Выйти сухими из воды, – Истомин повысил голос и наклонился в сторону арестованного урядника.

– Вы бредите, – фыркнул Иван.

– Конечно, вы думали, что вы такие умные, когда сговаривались. У одного был мотив, но не было возможности, а у другого, стрелявшего, якобы нет мотива. Именно поэтому вы с Торотынским и думали, что убийство сойдёт с рук.

– Это всё бездоказательные фантазии, – огрызнулся Трегубов на давление со стороны следователя.

– Но и это не всё! – продолжал наращивать градус напряжения Павел Сергеевич, – Вы обаяли этого старого дурачка Столбова, который всегда хотел иметь такого сына – умного, образованного, – чтобы передать ему свой опыт. Вы вошли к нему в доверие, и этот простофиля купился. Теперь Вы могли контролировать ход расследования и, при необходимости, корректировать его в свою пользу. Не так ли?

– Что за гнусные инсинуации! – Трегубов в негодовании вскочил на ноги.

– Садитесь, садитесь уже, – спокойно предложил Истомин. Ни один мускул не дрогнул на его лице, в отличие от откровенно испугавшегося помощника, – садитесь, Вы же разумный человек. Или позвать охрану?

Трегубов успокоился и сел. Он поправил одежду, сложил руки на груди и закинул ногу на ногу, всем видом давая понять: говорите, говорите, а мне всё равно.

– И правильно, – одобрил судебный пристав. – Вы так старались выгородить этого Торотынского, что это выглядело подозрительно.

– Что тут подозрительного? Он мой друг. Вам знакомо такое понятие?

– Да, такой друг, что можно многое доверить. Сделать соучастником. Одному другу нужны деньги капитана, другому – невеста капитана. Признаюсь, план у вас был недурной. Вы только не учли в нём Павла Сергеевича Истомина, который насквозь видит таких прохвостов.

– Повторюсь, что не желаю слушать Ваши фантазии и оскорбления, – сказал Иван, смотря на что-то в зарешеченное окно.

– Послушайте, Трегубов, – внезапно тон судебного следователя сменился на дружелюбный, – зачем Вам губить себя? Вы же ещё молодой человек, тем более, стреляли не Вы. Ну отсидите несколько лет, потом выйдете и ещё сможете устроить свою жизнь. Просто скажите, что это план Торотынского, он придумал, и он стрелял, он и будет отвечать по всей строгости.

Иван повернул голову и с удивлением посмотрел на Истомина, а тот продолжал:

– Смотрите, у Вас сейчас есть эта возможность. А потом не будет, потом я пойду с таким же предложением к Торотынскому, и если он согласится мне помочь, то вся тяжесть преступления ляжет уже на Вас. Подумайте над этим, молодой человек.

– Не согласится он! – отрезал Иван.

– Почему? Я угадал? Он и есть организатор?

– Какой такой организатор?! Он невиновен!

– То есть виновны только Вы! Это Вы подложили ему заряженное ружье? – яростно повышая голос, спросил Истомин.

– Мы оба невиновны, поэтому сказать Вам нам нечего!

– Смотрите, Трегубов, не перехитрите сами себя. Примите моё предложение, пока можете.

– У Вас нет никаких доказательств сговора, ружье выстрелило случайно.

– Вот как? У Торотынского не было злого умысла?

– Нет, не было! – почти выкрикнул Иван.

– Зачем же тогда он пригласил капитана решить спор саблями, как подобает благородным людям?

– Что? Что такое Вы несёте? Этого не может быть!

– Ещё как может, – торжественно заявил Павел Сергеевич. – Мы нашли письмо в доме Медведева, которое написал Торотынский в тот день. Он пригласил капитана сразиться на саблях, так сказать, за ценный приз в виде госпожи Мглевской.

– Не может быть! Зачем бы это ему?

– Я же уже говорил: помочь другу с деньгами и избавиться от докучливого соперника. Медведев ответил на вызов и приехал, но Торотынский и не собирался драться с ним на дуэли, вместо этого он заряжает ружьё и хладнокровно убивает капитана у всех на глазах, представив это как несчастный случай. Далее его друг Трегубов, уже устроившийся к тому времени в полицию, предпринимает все усилия, чтобы следствие так и думало, что ружьё выстрелило случайно. Или же не случайно, но в этом виноват кто-то другой, а не Михаил Торотынский. Что же Вы замолчали, молодой человек? Не оспариваете уже?

– Дивлюсь полёту Вашей фантазии! Вам бы книги писать – поспорили бы с самим Эдгаром По.

– Не хочу я спорить ни с каким там Эдгаром. Вы принимаете моё предложение или нет? У Вас последний шанс облегчить себе участь.

– Идите к чёрту!

– Ну, что же, юноша, я Вам предлагал, теперь пеняйте на себя. А мы пойдём к Вашему другу. Уверен, что он умнее Вас и примет моё предложение.

Следователи вышли, а Трегубов откинулся назад и стукнулся затылком о стену. Чувство досады полностью захлестнуло его.

16.

Столбов сидел у себя в кабинете и смотрел в окно. Неужели он мог так ошибаться в человеке… Неужели этот молодой урядник столько времени водил его за нос… Перед ним лежал ответ от Истомина, где следователь извинялся за то, что «позаимствовал» – дословное выражение Истомина – отчёт с допросом Торотынской Варвары Анатольевны у него со стола, а также сообщал, что он установил прямого наследника имения, которое по существующему закону наследования не могло быть разделено на части между остальными родственниками и доставалось только одному прямому наследнику. И этим наследником был Иван Трегубов. А ещё он прозевал эту записку, которой Михаил Торотынский вызвал на дуэль капитана Медведева.

«Стар я становлюсь, – подумал Столбов, продолжая смотреть в окно. – А ещё в начальство собрался, старый дурак. Может, там и место таким, на административной работе с бумажной волокитой». Он наклонился и ещё раз прочитал письмо.

«Ну, хорошо. А всё же, где же Торотынский взял пулю для ружья? Все говорят, что в доме их давно не было. Стало быть, он должен был купить этот патрон. Купить незаметно. Как это сделать? Послать мальчишку с выдуманной историей в магазин, чтобы самого Торотынского никак не связали с покупкой. Логично? Логично – сам себе ответил пристав.

Он встал из-за стола. Нужно найти эту пулю, чтобы снять все оставшиеся вопросы.

Столбов вспомнил, что видел конопатого мальчишку у Шляпниковых, которых они с Трегубовым сразу вывели из круга подозреваемых. – Предположим, Торотынский попросил их сделать это, купить пулю. Но почему они ничего не сказали? Может, всё-таки замешаны по какой-то причине?»

Илья Петрович решительно вышел из кабинета.

– Семёнов, коня мне, ты тоже со мной, и возьми запасного.

Василия Ивановича не оказалось в имении, их встретила снова кутающаяся в шаль Светлана Ивановна.

– Могу я взять на день у вас отрока, которого видел здесь давеча?

– Тимофея?

– Наверное, такой весь в веснушках, – уточнил пристав.

– Да, конечно, а зачем он Вам?

– Для расследования, это пока тайна.

– Хорошо, хорошо. А правда, что Ваню Трегубова арестовали за убийство Медведева?

– Правда.

– Но…

– Потом, Светлана Ивановна, все вопросы потом, после окончания расследования.

Пристав, урядник и Тимофей спешились у оружейного магазина. Мальчик был горд, что угодил в полицейское расследование, и доволен тем, что на сегодня избавлен от работы по дому.

– Похож, – ответил хозяин на вопрос Столбова. – Но не он.

– Точно?

– Очень похож, но точно не он, – ещё раз подтвердил хозяин магазина.

– Ну, что же, – разочаровано проговорил Столбов, – Семёнов, верни мальчика в имение Шляпниковых, а у меня ещё дела.

Вернувшись домой, Столбов не переставал думать, что он упустил, какую информацию не собрал.

– Что случилось? Что-то на службе, неприятности? – угадала хозяйка, накрывавшая ужин Ивану Петровичу.

– Мне кажется, Маша, у меня никогда не было такого дела, по крайней мере, давно, – ответил Столбов.

– Не верю я, что твой Ваня преступник, не похож.

– Не похож. И интуиция моя супротив этого. Но всё говорит за то, что они сговорились с Торотынским.

– Как жаль.

– И мне.

Утром Илья Петрович открыл глаза, и первая его мысль была: «конюх». Почему его не было ни в день убийства, ни во время расследования? Это единственный человек с кем они так и не смогли переговорить. Через полчаса пристав сидел на коне.

– Не рано на службу? – спросила хозяйка.

– Я в «Родники». Может, это и пустое уже, но нужно довести всё до конца.

В имении он сразу наткнулся на садовника.

– Игнатьевич, а где Людмила Павловна?

– Так она на завод спозаранку подалась, вернется теперь, поди, только к вечеру.

– А что ваш конюх то, вернулся из Москвы?

– Федька то? Да, возвернулся недавно. Позвать что ль?

– Да. Вон в беседке с ним поговорю.

– Давайте коня, поставлю пока в конюшню и напою.

Столбов прошелся до белой деревянной летней беседки, увитой вьющимися растениями с неизвестными ему названиями. Туда скоро и подошёл конюх.

– Фёдор? – пристав посмотрел на поджарого и опрятно одетого мужчину лет тридцати в начищенных сапогах и щеголевато сдвинутой кепке.

– Он самый.

– Присаживайся. Мое имя Илья Петрович. Хотел с тобой поговорить.

– Вам лошадь нужна?

– Нет, что ты. А почему так спросил?

– Ну, я – главный знаток в округе, – гордо приосанился Фёдор, – ко мне все ходят за советом. Думал, вот и Вы тоже.

– Нет, лошадь мне не нужна, но скажи, зачем ты ездил в Москву?

– Так… Как раз Людмила Павловна и послала лошадей подобрать, – там выбор больше, чем у нас. Хотя и у нас есть хорошие заводчики, Свечин тот же.

– И много ты купил коней?

– Да, ничего, – раздосадовано ответил Фёдор, – столько времени потратил, людей отвлёк, а она говорит: «передумала».

– Кто? Людмила Павловна?

– Да, она. Говорит, больше не нужно. Ну как так можно! Я уже людям пообещал. Они коней придержали. Эх!

– Кто у вас, кроме Степана Игнатьевича, ещё ружьями занимался? Вот ты для чего его брал, ружьё?

– Я брал? Да кто Вам такое сказал?! В жизни с ними дела не имел. Это только Степан, молодой барин, да Людмила Павловна.

– Людмила Павловна?

– Ну да, как раз до отъезда встретил её с ружьём этим, что у Степана стоит. Говорю: «На охоту собрались, Людмила Павловна?» – так, в шутку. А она говорит: «Почистить брала».

– А скажи мне ещё вот что, Федя… – начал Столбов, уже почувствовав азарт, – Стой, подожди, а это кто?

Фёдор обернулся. По дорожке в сторону имения двигался рыжий мальчишка лет двенадцати с двумя ведрами.

– Это Васька, сын Анастасии Ильиничны. За водой для кухни, наверное, ходил.

– Фёдор, спасибо. Можешь отнести ведра сам, а мальчика ко мне прислать.

– Ну, хорошо, – недовольно согласился Фёдор. Очевидно, таскать ведра с водой было не его, не конюхово дело.

Фёдор взял ведра, а мальчик с опаской подошёл к приставу. Всё лицо его было покрыто веснушками.

– Василий, не бойся, подойди. Меня зовут Илья Петрович, я из полиции.

– Я вижу, – паренёк опустил глаза.

– Тут намедни один приказчик, заявил, что у него парень, похожий на тебя, украл дорогой патрон от ружья. Это правда? Это был ты?

– Брешет, он! – возмутился Василий, сильно покраснев. – Он сам пулю отдал.

– Отдал? Просто так?

– Да, сам отдал, только не говорите Людмиле Павловне.

– Почему?

– Я деньги себе оставил. Я же купить должен был, а смог так выпросить, на жалость, – ответил Василий, снова опустив глаза и покраснев ещё больше, до невозможного для обычного человека цвета.

– Людмила Павловна попросила тебя купить ей пулю, но тебе удалось выпросить её. Но ты же ей отдал её, пулю эту? Правда, ты же честный мальчик, и не оставил её себе?

– Угу, – пробормотал мальчик.

– Не бойся, я не скажу ей.

На душе Ильи Петровича стало легче. Теперь он знал, как пуля попала в злополучное ружьё. Однако, это ещё не означало, что Трегубов не замешан в сговоре с Михаилом Торотынским или его матерью, или вместе с ними двумя.

17.

Столбов заканчивал обсуждение деталей предстоящей операции с московскими жандармами, когда Сивцев и Семёнов привезли Людмилу Павловну. Поэтому её подсадили подождать на стул к болтливому Белошейкину. Только в этот раз писарю не удалось извлечь ни единого слова из своего собеседника, и диалог превратился в монолог.

Открылась дверь кабинета пристава, и из неё вышли два жандарма. Один из них на прощание повернулся к Илье Петровичу и сказал:

– Координация во времени, это важно, обратите на это внимание. Не забывайте, за результатом операции следят на самом верху, – жандарм закатил глаза вверх и, сверкнув белками, вышел.

Илья Петрович вздохнул и перевел взгляд на неподвижно сидящую с абсолютно прямой спиной управляющую «Родников».

– Сивцев, ко мне задержанную. Семёнов бери бумагу. Нет, стой! Отставить. Белошейкин, бери бумагу и ко мне.

Людмила Павловна села напротив пристава, Белошейкин пристроился с торца стола на табуретке, которая осталась от жандармов. На какое-то время воцарилось молчание. Писарь смотрел на Столбова, ожидая, когда тот начнёт, Столбов обдумывал стратегию разговора, Людмила Иванова смотрела сквозь Столбова. Наконец Илья Петрович собрался с духом и начал:

– Людмила Павловна, буду с Вами честен. Мы всё знаем, – он немного помолчал, ожидая эффекта от своих слов, но управляющая продолжала смотреть куда-то вдаль. – С конюха мы уже сняли показания о том, как он Вас видел с ружьём. До того, как Вы отправили его долой с наших глаз на время расследования. Сын кухарки подтвердил, что отдал патрон для ружья Вам. Так что это Вы зарядили ружьё и организовали убийство Медведева. – Столбов сделал паузу, но женщина продолжала молчать, глядя перед собой, и он решился на блеф. – Мы провели химическую экспертизу и выяснили, что госпожа Мглевская была отравлена на вашем ужине.

На Людмилу Ивановну и это не подействовало, её лицо оставалось полностью безмятежным и бесстрастным.

– Послушайте, мы всё знаем и всё можем доказать в присяжном суде. Вам уже не уйти от наказания, никаким образом. Только прошу, скажите мне: зачем? Я совершено Вас не понимаю. У Вас всё было. Обеспеченная жизнь с Вашим сыном… Да, мы знаем, что Михаил Ваш сын. Зачем всё это?

Женщина вздрогнула и повернула голову, чтобы встретиться взглядом с приставом.

– Хорошо, – сказала она ровным и спокойным голосом, – я всё расскажу Вам, чтобы Вы поняли. Только для этого. Остальное мне неважно. Только чтобы Вы всё поняли с самого начала. Я родилась в нищей, но многодетной крепостной семье. Как-то мимо с охоты проезжал Алексей Константинович, он тогда был ещё достаточно молод. И он обратил своё внимание на меня. В те времена это было абсолютно нормально для барина – взять себе в дом понравившуюся крестьянку. Это делают и сейчас, только, я думаю, меньше. Мне даже понравился этот молодой барин и дом, в который он меня взял. В тот день я ещё не понимала, что он всегда носит на людях маску, маску благородного господина, а на самом деле он очень жестокий человек. Я узнала это, когда он пришёл ко мне ночью. На следующий день я сбежала, но меня поймали и… Опустим это. Раньше с крестьянами можно было делать всё, что угодно. И мне пришлось остаться, но не только поэтому. Алексей помогал моей семье едой и деньгами. Такое тоже было принято. Они стали жить относительно сыто, поэтому я оставалась и терпела всё это ради них.

Потом Торотынский женился. Однако, он не мог делать со своей благородной женой то, что делал со мной, иначе кто-нибудь мог узнать, и маска благородного господина была бы сброшена. В какой-то момент я забеременела, и Варвара Анатольевна стала что-то подозревать. Потом родился Михаил, и Торотынский снова начал посещать меня по ночам. Однажды случилось то, что когда-то должно было случиться: она нас застала. Она ничего не сказала, и они не разговаривали несколько дней. Потом приехал её брат и увез ее из имения. Я предложила способ, как малым позором избежать большого. Торотынский объявил Михаила своим сыном, а жену – сбежавшей изменщицей. Ему даже стали сочувствовать. Конечно, всю челядь пришлось сменить. Алексей всех продал куда-то на Кавказ за бесценок. Так мы и стали жить. У меня не было обязанностей прислуги по дому, и от скуки я начала учить грамоту. Торотынский, увидев это, даже нанял мне учителей. Не знаю почему, может, совесть, а, может, надоела моя невежественность. Я оказалась способной. Постепенно я начала заниматься делами имения, поскольку Алексей был равнодушен к ним. Охота, балы и светские ужины – вот такой был круг его интересов. Потом отменили крепостное право, и через какое-то время я поняла, что денег становилось всё меньше и меньше, расходы превышали доходы. Но Торотынский ничего не хотел об этом слушать. В то время я уже была управляющей имением, и стала присутствовать на некоторых ужинах. На одном из них я услышала рассказ про Бобринского и сахарный завод. Трудно было поверить, что сахар можно было делать из свеклы, а ещё зарабатывать на этом хорошие деньги. Я попросила Алексея, и он организовал мне поездку на завод. Там я сразу поняла, что это единственный способ сохранить имение. Я купила оборудование и набрала рабочих. Сначала Алексей снисходительно относился к этой затее, считал моим капризом и увлечением, но потом узнал, что я потратила на это последние свободные деньги. Он был страшно зол. В ту ночь мне пришлось очень плохо, и я несколько дней не выходила из комнаты, сказываясь больной. Что, в принципе, было правдой. Он приказал закрыть завод и распустить людей, не понимая, что он не вернет деньги и потеряет возможность их заработать. Люди на заводе потеряют работу, а имение уйдет с молотка. И тогда я решилась.

– Вы его отравили, – догадался Столбов.

– Да, – без выражения каких-либо эмоций на лице сказала Людмила Ивановна. – Я не могла позволить ему пустить нас всех по миру.

– Но я всё равно не понимаю. Сейчас же у Вас всё хорошо. Сошко сказал, что Вы даже собираетесь второй завод открывать. Что могло произойти такого, что потребовалось убить Медведева?

– Мглевская, – коротко ответила Людмила Ивановна. – Произошла Мглевская. Они гуляли в саду, была уже весна, и окно в моей комнате было открыто. Я слышала каждое слово. Она сказала, что я ей не нравлюсь, что я слишком высокомерная, что она не потерпит меня в своём доме, и хочет, чтобы Михаил меня уволил до свадьбы.

– И что Михаил? – спросил Илья Петрович.

– Михаил ответил, что обдумает, как это устроить.

– И Вы попытались отравить Мглевскую?

– Это был мой дом, который я построила своими руками, который я выстрадала. И что? Меня должны были просто выгнать из него? Никакой благодарности за все эти годы работы и унижений?

– Но почему бы Вам не сказать Михаилу, не признаться, что Вы его настоящая мать?

– Знаете, когда он был маленький, я была очень привязана к нему, но тогда был жив Алексей, и я не могла сказать. А когда он подрос, он стал слишком похож на него. Одно лицо. Вы этого не поймете. У Михаила то же лицо, та же походка, тот же голос. Того самого человека, который навещал меня по ночам. Он стал мне неприятен.

– Почему же, я понимаю, – сказал Столбов. – Но Вам не удалось отравление, Мария Александровна выжила.

– Да, я не хотела, чтобы она умерла у меня за столом и положила слишком мало отравы. Она выжила. Я стала ждать другой удобный случай.

– И тут приехал капитан Медведев…

– Да, приехал этот напыщенный наглец. Но когда я увидела Михаила с ружьём, я подумала, что если бы он сейчас выстрелил, то его забрали бы в тюрьму, и все проблемы, возможно, до конца моей жизни будут решены. А он, когда выйдет, то получит хороший капитал, который я ему оставлю.

– И Вы решили повторить их встречу, только зарядив ружьё? – поразился Столбов.

– Да. Я отправила Ваську за пулей, зарядила и взвела ружьё, предварительно почистив и смазав, чтобы курок легко нажимался. Меня Алексей научил. Оставалось только положить палец и нажать на курок.

– Но тут Вас заметил конюх, и Вы убрали его из имения на неделю.

– Да, Фёдор неожиданно увидел меня с ружьём. Я не думала, что это станет проблемой, но на всякий случай, отослала его. Я вообще не думала, что станут искать пулю. Но… раз есть ружьё, значит должны быть и пули, которыми ружьё может выстрелить. Выстрел и несчастный случай. Я собрала на ужин свидетелей для этого несчастного случая.

– И пригласили запиской капитана Медведева? Запиской, написанной от лица Михаила? – догадался Столбов.

– Он приехал, да ещё был совершенно пьян. Всё складывалось наилучшим образом. Я предложила взять ружьё, как в прошлый раз. Лошадь подалась вперёд, и Михаил нажал на курок. Бах! Всё, как я запланировала. Все сыграли свои роли.

– Кроме Трегубова, который начал копаться, чтобы помочь другу, и привез меня, – сказал Илья Петрович. – А я всё-таки, нашел эту пулю, которую кто-то другой может и не стал бы даже искать.

– Ваня – хороший человек, я не желала ему зла. К нему тоже жизнь была несправедлива. Его отпустят?

– Да, как и Михаила, надеюсь.

– Что будет со мной? – спокойно спросила Людмила Ивановна.

– Будет суд, – пожал плечами Столбов, – как там решат. Я не судья Вам.

18.

Канарейкин вышел из дома и оглянулся, не заметив ничего подозрительного. Он пошёл дальше по улице, подняв воротник не по погоде тёплого костюма. На голове у него была кепка, натянутая до предела, чтобы можно было увидеть минимум его лица. Быстро вспотевшая ладонь сжимала в кармане рукоять револьвера. Он был напряжен, как пружина. По позвоночнику скатилась первая капля пота.

«Господи, во что я ввязался», – подумал Николай. Канарейкин не заметил, что как только он удалился на достаточное расстояние, от стены его дома отделился человек и медленно пошёл за ним.

Канарейкин шёл к вокзалу, и его бросало то в дрожь, то в жар.

Зачем, зачем он это делает? Зачем он в это ввязался? Но теперь уже было поздно, он уже не мог отступить. Но он же не убийца! Но есть долг, он должен. «Кто ещё? Кто-то же должен делать и такое. Это не убийство, это восстановление справедливости. Он – сын Николая Первого и должен за это заплатить. Заплатить за страдания народа, как подлый сатрап, как угнетатель крестьян», – он постарался вспомнить всё, что ему говорили на собраниях и встречах. Это придало ему уверенности, и он пошёл дальше, вцепившись в револьвер.

Навстречу стало попадаться всё больше и больше людей. Ему казалось, что все вокруг смотрят только на него, оборачиваются, как только он проходит. Николай сильнее сжал рукоять пистолета. Сейчас кинутся и схватят, а там – позор, тюрьма, матушка с батюшкой отвернутся от него.

Чтобы избежать этих мыслей, Канарейкин решил срезать путь обычно безлюдным переулком. Он свернул направо, прошёл несколько шагов и вдруг увидел стоящую впереди фигуру. Она не двигалась. Николай тоже остановился, потом попятился и налетел на кого-то сзади. Он отскочил вперед и увидел, что первая фигура двинулась прямо к нему. От страха он не мог рассмотреть лица. Солёный пот со лба залил глаза. Канарейкин вытащил револьвер, его руки тряслись.

– Я же говорил, что он срежет здесь, – сказала первая фигура голосом Трегубова.

– Ты был прав, я и не спорил, – ответил Ивану Торотынский.

– Иван, Михаил… – изумленно пробормотал Николай, опустив руку с револьвером и узнав своих друзей по гимназии. – Что Вы здесь делаете?

– Пытаемся не дать тебе совершить главную ошибку в твоей жизни, – сказал Михаил Торотынский, подходя ближе.

– Но ты же должен быть в тюрьме? – продолжал удивляться Канарейкин.

– Да, я был там, но благодаря Ване теперь на свободе. И, поверь мне, тебе тоже там нечего делать! Это не место для нормального человека.

– Но я должен, я обещал, это нужно людям, – уже неуверенно проговорил Николай.

– Коля, нужно не мстить за народ, а помогать ему. Или ты думаешь, что хоть кому-то станет лучше от того, что ты убьешь Ушакова? Что это даст народу, крестьянам?

– Но откуда ты знаешь про Ушакова?

– Тут сложно не догадаться, – ответил Иван.

– Иван, прав, – сказал Михаил, – убивая людей, нельзя никого осчастливить. Лучше придумай, как им помочь, раз уж ты этого так хочешь. Вон, смотри, Ваня пошёл служить. Ловит душегубов, принимает роды.

– Зачем я только тебе рассказал! Это было один раз, а ты теперь рассказываешь всем подряд.

– Коля – это не все подряд, – сказал Михаил, – помнишь, как его побили, когда он заступился за Кольцова?

– Конечно, помню. Настоящий Дон Кихот! Коля, ты же не такой. Что с тобой случилось? – спросил Иван.

Канарейкин стоял между друзей, и что-то начало шевелиться внутри. Он вспомнил, как они мечтали в гимназии, как хотели путешествовать, как хотели исправить несовершенство и несправедливость в этом мире. Он удивленно посмотрел на револьвер в руке. Как он к этому пришёл? Туман в его голове начал рассеиваться, как будто беседа с друзьями прервала гипнотический сеанс, и Николай снова обрёл ясность мысли и вернул собственное «я».

– Вы правы. Не понимаю, что со мной было, как пелена какая-то в голове, – медленно проговорил он и с силой отшвырнул револьвер в кусты.

Вдруг со стороны вокзала раздался выстрел и крики. Канарейкин вздрогнул.

– Не бойся, – положил ему руку на плечо Михаил. – Там не было губернатора.

– Как не было? – удивился Николай.

– Там засада московских жандармов, на твоих, надеюсь, бывших друзей. Скажи спасибо, что Ваня узнал время, и мы тебя перехватили.

Николай понял, чего он сегодня избежал, практически случайно. Как ему повезло, что Иван и Михаил остановили его. Он мог умереть или уничтожить всю свою будущую жизнь ради исполнения чужой воли, не оставляющей никакой свободы для его собственной.

– Спасибо, друзья, – выдавил он из себя.

– Всё будет хорошо, не волнуйся, – Михаил хлопнул Канарейкина по спине. – А сейчас мне пора.

– Куда? – удивился Иван.

– На вокзал, на тот поезд в Москву, в котором якобы должен был поехать губернатор.

– Погоди, мы же собирались вместе в июле, когда я Софью пристрою у тётки?

– Я по делу, хочу найти хорошего адвоката Людмиле Павловне. Нет, не так: маме, – поправился Михаил.

– Ты уверен?

– Да, уверен. Не помнишь, как фамилия адвоката, которую упомянул тогда твой Столбов? Того, который девушку в больницу отправил вместо тюрьмы?

– Плевако, – подсказал Иван.

Content

Роман Елиава
Тульский детектив

1.

2

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.