Николай Леонов, Алексей Макеев

Конкурс убийц

Конкурс убийц

Глава 1

— Никаких дач и рыбалок! — Мария была категорична и с вызовом посмотрела на мужа — полковника уголовного розыска Льва Ивановича Гурова.

— Это почему еще? Вообще-то, это наш отпуск, и мы можем распоряжаться им как хотим, — пытался возразить Станислав Крячко, но его собственная супруга Наталья так многозначительно посмотрела на него, что друг, соратник и сослуживец Гурова сразу же сник.

Они спорили уже целый час, и спор этот происходил вечером на даче у Крячко, где они справляли день рождения Натальи. Кроме Гурова и его жены, на этот семейный праздник был приглашен и генерал Петр Николаевич Орлов — друг и по совместительству непосредственный начальник Гурова и Крячко, которые уже больше тридцати лет служили под его началом в Главном управлении уголовного розыска МВД России. Именно он и был, так сказать, виновником этого самого спора, а вернее, не он сам, а его решение отпустить своих подчиненных в заслуженный отпуск. Причем сразу обоих, да еще и в июле, что было само по себе не просто редким, но просто-таки уникальным случаем. Обычно Орлов строго придерживался правила, которое установил сам для себя как начальник главка, — не разбрасываться кадрами и в отпуск отпускать сотрудников только по одному.

Что же стало причиной таких перемен в решении, и почему он вдруг нарушил установленное им же самим правило, оставалось загадкой и для Гурова, и для Крячко. Их начальник и друг не стал распространяться на сей счет, и на все вопросы подчиненных отвечал только загадочной усмешкой и пожатием плеч.

Узнав о таком решении начальства, Лев Иванович и Станислав, конечно же, обрадовались и стали строить планы. И эти планы, которые касались безмятежного отдыха на даче Крячко и, соответственно, спокойной и продуктивной рыбалки на местном озере и реке, протекающей неподалеку, вдруг были безжалостно и коварно нарушены их женами.

Узнав от супругов, что им предоставили целых три недели безмятежности, женщины созвонились, встретились на нейтральной полосе — в одной из многочисленных кофеен на Пятницкой — и пришли к выводу, что они, как жены полковников уголовного розыска, достойны большего, чем быть кухарками и огородницами на даче. А потому решили нарушить планы своих мужчин и провести совместный отпуск в Анапе. Солнечные ванны, туры на пароходике, посещение дельфинария и океанария, вечерний променад по набережной, прогулки по магазинам прельщали их куда больше, чем каждодневная чистка наловленных мужьями окуньков и карасей.

О своем решении Наталья и Мария объявили своим вторым половинкам сразу же после праздничного обеда. Мало того что дамы заявили протест и категорически отказали мужьям в том виде отдыха, который они запланировали, они еще и поставили их перед фактом, заявив, что уже нашли подходящий отель и даже забронировали в нем два номера.

— Вы просто не представляете, каких усилий нам стоило найти в разгар сезона отпусков эти номера! — заявила Мария. — Хорошо еще, что у меня в Анапе живет давняя подруга, и у нее есть знакомая, сестра мужа которой работает в одном из отелей. Та быстро обзвонила своих знакомых и нашла один-единственный более-менее приемлемый вариант — отель «Фантазия» с опцией «все включено» и не с варварским ценником. Въезд через два дня.

— Интересно, а как мы туда будем добираться? — ехидно прищурился Станислав Крячко.

Лев Иванович хмуро промолчал. Зная свою супругу, он подозревал, что их жены не только забронировали номера, но и позаботились о билетах на самолет. Но он ошибся.

— Поедем на нашей машине, — безапелляционно заявила Наталья. — С билетами на самолет мы пролетели, все уже выкуплены заранее, а на поезде мы бы не успели ко времени заезда в отель. Машина новая, водителя у нас два — ты и Лева, так что доберемся туда меньше чем за сутки. Нужно только заранее наметить удобный маршрут. Чем я вам и предлагаю заняться прямо с завтрашнего утра.

Крячко с растерянной улыбкой посмотрел на Льва Ивановича, ища у него поддержки и безмолвно спрашивая, есть ли у них еще варианты отмазок, чтобы не ехать на юга, но Гуров только хмуро пожал плечами. Тогда оба они молча посмотрели на Орлова, который сидел в шезлонге с баночкой пива, улыбался загадочной улыбкой Джоконды и, как кот, щурился на солнце. В ответ на хмурые взгляды своих друзей он лишь чуть приподнял брови, как бы говоря, что он тут вовсе ни при чем и спросу с него никакого.

Пауза затянулась. Дамы уже праздновали победу, переглядываясь с довольным видом, а их мужья сидели насупившись и уныло просчитывали, сколько дней у них останется на рыбалку и дачу после того, как они вернутся из Анапы обратно. Ни Станислав Крячко, ни Лев Иванович Гуров никак не ожидали, что их жены, узнав о совместном отпуске мужей, так быстро получат добро от начальства и на свой двухнедельный отпуск, что и позволило им, собственно, затеять эту поездку на море.

— Кстати, порыбачить вы можете и на море, — нарушил молчание спокойный голос генерала Орлова. — Помнится, лет пять назад, в Сочи, я выходил на рыбалку на яхте и поймал приличного саргана и еще кучу всякой мелочи. Мне ее там же, на судне, почистили, разделали и пожарили. Ставрида там очень вкусная. Да и бычки… — Петр Николаевич закатил глаза, словно бы говоря, что у него нет слов, чтобы описать все прелести морской рыбалки и вкуса свежепожаренной рыбы.

Гуров и Крячко воззрились на Петра Николаевича, осмысливая полученную информацию, а потом, заговорщицки переглянувшись между собой, с улыбкой посмотрели на жен.

— Ну раз уж вам так хочется на море… — начал Крячко.

— То как мы можем лишить вас этого удовольствия, — продолжил Лев Иванович.

Наталья Крячко, которая была по характеру и натуре своей наивной и не так догадлива, как Мария, обрадовалась:

— Вот так бы и давно! А то не поедем, нам и тут неплохо…

На этот раз промолчала Мария Гурова, но при этих словах Натальи она наклонила голову и улыбнулась так таинственно, что Лев Иванович заподозрил, что их негласные планы и надежды порыбачить в открытом море находятся под большим вопросом. Он тоже промолчал, но для себя решил, что поговорит со Станиславом чуть позже, когда они останутся один на один и будут разрабатывать маршрут до Анапы, по которому поедут на машине Крячко.

Глава 2

Пятиэтажный отель «Фантазия» не был самым шикарным отелем на побережье, до моря нужно было идти не меньше ста пятидесяти метров, а до центра города и вовсе добираться на автобусе. Но ни Льва Ивановича Гурова, ни Станислава Крячко это обстоятельство, в отличие от их жен, нисколько не волновало. У них были планы несколько другого рода, чем прогулки по антикварным лавочкам, сувенирным магазинам и посещение океанариума. Хотя они и согласились на предложение жен подождать с этим невероятно увлекательным занятием и хотя бы три дня просто позагорать на пляже.

Лев Иванович не любил загорать в силу того, что его кожа быстро сгорала на солнце, и все усилия Марии, а вернее, тех защитных кремов, которыми она щедро намазывала и себя, и мужа, никак не способствовали приостановке этого процесса. Но зато Гуров любил плавать, и плавал он просто отлично. Это поднимало ему настроение и сглаживало все остальные неприятные моменты пребывания на общественных пляжах. Он также не любил пляжную толпу и предпочитал отдых в спокойной обстановке вдалеке от суеты и от бестолкового снования туда-сюда полураздетых людей. Поэтому на общественных пляжах он и вовсе чувствовал себя не в своей тарелке.

Нет, Лев Иванович не был интровертом в полном понимании этого слова и не чурался людей. В конце концов, его работа в уголовном розыске предполагала активное общение и с коллегами, и со свидетелями, и с агентурой. Гуров просто не любил безликую толпу, а не самих людей как таковых. Ему было проще общаться с кем-то индивидуально, тет-а-тет, видеть в человеке личность, смотреть ему в глаза, слышать голос, улавливать интонацию, читать язык жестов и поз. Тогда он четко понимал, с кем и как нужно разговаривать, какой подход найти к человеку, будь он хоть свидетель, хоть жертва, хоть преступник. Гуров легко определял характер людей, с которыми ему приходилось общаться, чуть ли не с первого взгляда, что и помогало ему в его нелегкой работе.

А вот как можно иметь дело с многоликой, многогласной и многохарактерной толпой — он не понимал. Да и не хотел понимать. Толпа для него была не человеком, а некой инопланетной бездушной субстанцией, от которой никогда не знаешь, что ожидать.

Впрочем, Гуров знал, что ко всему, в том числе и к пляжам, заполненным народом, можно привыкнуть. Вернее, привыкнуть не к самой толпе, а к вынужденной ситуации. Нужно только подождать какое-то время, и тогда уже начинаешь не обращать внимания и на гул голосов вокруг, и на постоянное мельтешение тел перед глазами, и на то, что десятки пар глаз могут рассматривать тебя, как зверушку в зоопарке, оценивать, сравнивать…

Номера в «Фантазии» супруги Гуровы и Крячко получили на разных этажах. Жены Гурова и Крячко стояли в очереди к регистрационной стойке, а их мужья маялись рядом в ожидании, когда можно будет отнести вещи в номер и переодеться. Духота стояла неимоверная, и кондиционеры в холле с ней явно не справлялись.

— Других свободных номеров не было, — вздохнула Мария. — Все остальные номера были забронированы еще в апреле. И это все потому, что именно в эти дни наши столичные писатели решили провести итоги какого-то литературного конкурса не в душных залах своего союза, а с комфортом — на морском побережье. Как говорится — совместить полезное с приятным. Это нам еще повезло, — добавила она, — что четыре человека не смогли по каким-то причинам приехать, и номера остались свободными.

— М-да, — только и нашелся, что ответить жене, Лев Иванович.

Даже Станислав Крячко, который обычно никогда не лез за словом в карман, вдруг как-то неожиданно притих и только оглядывался на активно снующих по холлу мужчин и женщин.

Все гости отеля, по наблюдениям Гурова, были возрастом далеко за сорок и одеты практически одинаково — на всех были надеты белые футболки с логотипом «Наследники Шерлока Холмса». Большинство — мужчины, и все как на подбор — с бородами разной длины и формы и заметными брюшками. Женщины, которых было в разы меньше, были, наоборот, худыми как сельди и молодящимися. Несмотря на ужасную жару, на них был такой слой макияжа, что Гурову удивительно было, почему весь этот грим до сих пор не потек с них разноцветными ручьями. Жена Льва Ивановича, Мария, хотя и была актрисой театра, никогда не позволяла себе вне спектаклей такого безобразия и красилась только слегка. А в летнюю жару и вовсе обходилась только гигиенической губной помадой.

«Наверное, именно поэтому она у меня такая красавица и даже сейчас выглядит намного моложе своего возраста», — подумал Лев Иванович и посмотрел на супругу с такой теплотой и любовью, что Мария, почувствовав его взгляд, повернула к нему голову и ободряюще улыбнулась.

Станислав Крячко, в отличие от своего друга Гурова, к толпе относился спокойно и даже снисходительно. Его гораздо больше заинтересовала надпись на футболках, чем количество народа, толкущегося в холле.

— Скажите, а что у вас тут за мероприятие проходит? — обратился он с вопросом к проходящему мимо него сотруднику отеля.

— Писатели въезжают, — кивнул тот на небольшую компанию в белых футболках, которая о чем-то негромко разговаривала, встав в кружок. — Они у нас на неделю сняли все номера и конференц-зал заодно. Это, так сказать, детективщики. Будут решать, кто лучший детективный рассказ в этом сезоне написал. Они к нам каждый год наведываются.

Сотрудник посчитал, что свой долг он выполнил, и поплыл дальше с важным и значимым видом.

— Ну надо же! Вот так совпадение! — удивился Станислав и рассмеялся.

Лев Иванович, который внимательно и хмуро слушал ответ, ответил:

— Нехорошо это.

— Что нехорошо? — поинтересовалась Мария, повернувшись к мужу. Она закончила регистрацию и уступила место Наталье, которая протянула секьюрити паспорта.

— Все нехорошо, — мрачно заметил Лев Иванович. — И что народу много, и что весь этот народ является графоманами, которые пишут на тему, в которой совершенно не смыслят, и что мы оказались с ними в одном отеле.

— Ты имеешь в виду детективный жанр? — улыбнулась Мария и посмотрела на кучку писателей, стоявших неподалеку. — Так вот, я хочу тебя обрадовать. Ни один писатель — ни романист, ни детективщик, как выразился охранник, или фантаст — никогда еще не писал о том, что он сам испытал, или о том, что он знает, как свои пять пальцев. Искусство писательства хотя и требует погружения в произведение, но не требует от писателя быть главным героем своего произведения на сто процентов. Разве что писатель пишет свою автобиографию. Ты ведь не думаешь, что Конан Дойл перед тем, как придумать Шерлока Холмса, сам начал ловить преступников, применяя им же придуманный дедуктивный метод?

— Сравнила Конан Дойла и этих, — усмехнулся Гуров. — Сегодня таких самозваных писателей вон сколько развелось, — кивнул он на проходящих мимо мужчин и женщин в белых футболках. — Косой косить можно.

— Ну не все же они графоманы, — попытался смягчить настроение друга Станислав. — Наверняка среди них найдется кто-то, кто вдумчиво вникает в то, о чем пишет.

Лев Иванович скептически посмотрел на Крячко и промолчал. Станиславу оставалось только улыбнуться и похлопать Гурова по плечу.

— В конце концов, каждый зарабатывает свой хлеб, как умеет, — примирительным тоном заявила присоединившаяся к ним в разговоре Наталья. — Ну что, идемте по номерам. Отдохнем, распакуем вещи, а потом спустимся пообедать и решим, что будем делать дальше, — предложила она.

* * *

Через час они вчетвером сидели на улице за столиком кафе при отеле и просматривали карту меню. Все были голодные и поэтому больше обращали внимание на названия блюд, чем на окружавших их людей.

— Простите, у вас можно взять свободный стульчик?

За спиной Льва Ивановича раздался приятный женский голос. Он оглянулся и увидел симпатичное миниатюрное создание. Миниатюрное не в смысле возраста, а в смысле комплекции. Женщина была невысокого роста, худенькая, стройная, с некрупными чертами лица. Если бы Лев Иванович увидел ее со спины, то никогда бы не подумал, что это зрелая женщина в возрасте за сорок, скорее подросток. Но лицо женщины хотя и выдавало ее возраст, было все-таки моложавым и вполне соответствовало народной мудрости, что «маленькая собачка до старости щенок». Да и накрашена она была лишь слегка, что сильно отличало ее от всех остальных женщин, которых Гуров наблюдал в холле отеля. Было в ее внешности и еще что-то неуловимое, что затронуло Гурова. Но не как мужчину, которого привлекла яркая или необычная внешность, а как эстета другого рода. Ему показалось, что эта женщина словно светится изнутри каким-то светом, присущим только добрым и ранимым людям.

— Да-да, конечно, берите, — улыбнулась женщине Мария, пока Лев Иванович соображал, что ответить незнакомке.

Женщина легко подняла за спинку довольно тяжелый деревянный стул и, сказав «спасибо», отошла к столику по соседству. Лев Иванович смутился и своего оценивающего взгляда, и того обстоятельства, что сам не ответил ей сразу на просьбу. Но это смущение длилось недолго. Мария отвлекла его вопросом о заказе, и он тут же забыл и незнакомку, и свет, исходящий от нее, и свое смущение.

— Ну, так чем же мы сегодня займемся? — поинтересовался Станислав Крячко, когда официант — молодой парнишка (наверное, подрабатывающий на каникулах студент) принял заказ и отошел от их столика.

Обсуждение и разработка маршрута прогулки по городу отвлекли Льва Ивановича от неприятных мыслей и предчувствий, которые накатили на него после того, как он узнал, что две недели ему предстоит жить бок о бок с писателями, пишущими на тему раскрытия разного рода (в основном, конечно же, кровавых) преступлений. Он сам не понимал, почему, но ощущение дискомфорта появилось в нем именно тогда, когда он узнал, на какую тему пишет собравшаяся под крышей отеля писательская братия.

* * *

Второй раз Лев Иванович увидел миниатюрную женщину из кафе уже ближе к вечеру того же дня, когда они вчетвером возвращались с прогулки по городу. Женщина, которую сопровождал мужчина лет пятидесяти пяти, вместе с Гуровыми и Крячко вошла в лифт и назвала этаж, на котором поселились и Лев Иванович с Марией. По тому факту, что на ней было надето симпатичное ситцевое платье в мелкий цветочек, а не дурацкая белая футболка с еще более дурацким, по мнению Крячко и Гурова, логотипом, полковник решил, что она не имеет отношения к писателям, а является такой же простой отдыхающей, как и они. То обстоятельство, что днем в кафе она села за один столик с «белофутболочниками», совсем вылетело у него из головы.

Женщина узнала их и улыбнулась Марии.

— Кажется, мы с вами соседи, — сказала она, когда они вчетвером вышли на третьем этаже, а Крячко поехали выше. И это предположение прозвучало так просто и обыденно, что Гуров даже на мгновение забыл, что он не в Москве, а в Анапе, и ехал он в лифте не в свою городскую квартиру, а в номер отеля.

— Вы в каком номере остановились? — приветливо поддержала разговор Мария.

— Мы с мужем живем в триста третьем.

— Тогда точно — мы соседи, — Мария протянула женщине руку и представилась: — Маша. А мужа зовут Лев. Лев Иванович, — поправилась она, искоса глянув на Гурова.

— Ольга, — просто и открыто ответила женщина. — А это мой супруг — Евгений Петрович. — Она повернулась и с улыбкой посмотрела на серьезного и, как показалось Гурову, чуть надменного мужчину в легком летнем сером пиджаке, сшитом из дорогого сукна.

— Кирьянов, — в свою очередь нехотя протянул тот руку Льву Ивановичу, по всей видимости ожидая, что эта фамилия вызовет у оппонента восторг.

Но Гуров на фамилию никак не отреагировал и только слегка пожал мягкую и безвольную руку.

Все четверо на мгновение замерли, не зная, что еще сказать. Мария уже было повернулась, чтобы открыть ключом свой номер, но Ольга вдруг предложила:

— Не хотите присоединиться к нам на ужине? Приглашайте своих друзей тоже. Мы с мужем обычно ходим ужинать в одно очень милое местечко. И если вы, конечно, не против дальнейшего знакомства…

Мария вопросительно посмотрела на мужа, но тот только пожал плечами, продолжая вежливо улыбаться, а потому она ответила сама:

— Что ж, мы не против. Позвоню друзьям и встретимся… Где?

— Через час в холле у регистрационной стойки, — предложила Ольга, и все с некоторым облегчением, что неловкие первые минуты знакомства закончились, разошлись по номерам.

— Это было обязательно — соглашаться на совместный ужин?

Лев Иванович не то чтобы был недоволен решением жены, но ему как-то не очень хотелось начинать отпуск с новых ни к чему не обязывающих знакомств. Он все еще никак не мог отделаться от ощущения, что его пребывание под одной крышей с детективщиками добром не кончится.

Мария, угадав его настроение, подошла к нему и, обняв за шею, заглянула в глаза.

— Лева, да расслабься ты наконец. В кои-то веки мы проводим отпуск вместе, на море, да еще и с друзьями. Дались тебе эти писатели. Забудь о них, расслабься и получай удовольствие от воздуха, природы и моря.

Лев Иванович, растаяв от прикосновений супруги, улыбнулся, поцеловал ее в кончик носа и пообещал:

— Я очень постараюсь получить удовольствие и от моря, и от воздуха, и от…

Он не договорил и поцеловал жену долгим и нежным поцелуем.

Глава 3

Ужинали они в кафе ресторанного типа под названием «Сад и море». Заведение и в самом деле оказалось достойным и по выбору блюд, и по обслуживанию. Разговор, который поначалу не очень вязался, после второго бокала вина оживился.

— Нет, это просто поразительно! — воскликнула Ольга, когда узнала, кем являются Гуров и Крячко. — Никогда не думала, что могут быть такие совпадения — полковники-оперативники и писатели детективов под одной крышей. Женя, как ты находишь такое совпадение? — повернулась она к мужу.

Кирьянов, который в начале ужина и знакомства вел себя весьма сдержанно и немного высокомерно, узнав, кто сидит перед ним, вдруг оттаял и стал непосредственным и даже веселым.

— Я думаю, что нужно пригласить вас обоих, — обратился к полковникам Евгений Петрович, — на одно из наших заседаний. Полагаю, что многим нашим писателям будет полезно пообщаться с настоящими оперативниками и задать им вопросы по существу. Знаете, скажу вам по секрету, — понизил он голос, — многие пишут настолько откровенную чушь, что мне как председателю комиссии конкурса читать, а тем более оценивать, такие тексты не просто противно, а даже смешно.

— Как вам идея? — улыбнулась Ольга и посмотрела на Льва Ивановича с искренним восторгом.

Гуров, не зная, что ответить, посмотрел на Станислава Крячко, который с улыбкой пожал плечами и неопределенно сказал:

— Ну, если позовете…

— Обязательно позовем! — воскликнул Кирьянов. — Через три дня у нас будет подведение итогов, а потом мы наметили провести мастер-классы. Знаете, это когда матерые писатели делятся с молодыми, начинающими авторами своим опытом и мастерством. Вот именно тогда, как мне кажется, и нужны будут ваши консультации. Ведь это просто восторг, что вы приехали отдыхать именно в наш отель! — радовался Евгений Петрович. — Оленька, как тебе моя идея?

— Думаю, что она просто отличная. — Ольга посмотрела на вдруг притихших полковников и тактично добавила, глядя на Гурова и Крячко: — Но если вам неудобно или у вас другие планы, то мы, конечно же, не станем навязываться со своим предложением.

И было это сказано таким грустным и огорченным голосом, что Льву Ивановичу вдруг стало жаль Ольгу. Он не знал, почему к нему пришло это чувство, но ему вдруг стало даже немного стыдно за то, что если они вдруг откажутся от предложения Кирьянова, то они этим самым отказом обидят эту хрупкую женщину с добрыми синими глазами. И он тихо и спокойно ответил:

— Что ж, мы не против поделиться опытом. Тем более что сегодня и вправду редко кто пишет хорошие, реалистичные и правдивые детективы.

— Вот и отлично! — обрадовался Кирьянов. — Давайте выпьем за наше с вами сотрудничество.

К радости Крячко и Гурова, больше к вопросу об их работе в этот вечер не возвращались. Говорили о разном — о вещах, о которых обычно говорят малознакомые люди, познакомившиеся на курортном отдыхе. Женщины, сев поближе друг к другу, вели разговоры на темы, которые были интересны только им — мода сезона, домашний уют, интерьерный дизайн, современные гаджеты, помогающие в хозяйстве. Мужчины же завели разговор о хобби.

Узнав, что полковники оба заядлые рыбаки, Кирьянов вдруг тоже загорелся и напросился рыбачить вместе с ними.

— Я, конечно, еще тот специалист по рыбам, — смеялся он, — и ни разу в своей жизни ни одного окунька не поймал, разве что в магазине на прилавке. Но отчего бы не попробовать? В жизни всякий опыт нужен. А тем более в жизни писателя. А как вы думали! Допустим, захочу я, например, написать про полковников уголовного розыска, которые на досуге любят порыбачить, — хитро посмотрел он на Гурова и Крячко, — вот и опишу все, что наблюдал или переживал сам, когда ловил. Как вам такая идея?

— Да, отлично, — снисходительно и как-то неопределенно откликнулся Станислав.

— Я считаю, что так и нужно писать книги — правдиво описывая пережитый опыт, — откинувшись на спинку стула, высказался Кирьянов. — Если писатель не пишет о своем, о личном, о том, что его волнует или что он когда-либо пережил, то это вовсе и не писатель, а так…

Евгений Петрович как-то вдруг изменился в лице и в позе. Сделался важным. Сев, по всей видимости, на своего любимого конька, он долго и со вкусом рассуждал о писательстве, о его значении и влиянии на жизнь общества. Сетовал на то, что читать стали меньше, а писать — больше.

— Все сегодня мнят себя писателями, причем не какими-нибудь заштатными, — говорил он, — а великими, способными встать на одну ступень с Пушкиным или Достоевским. Вот скажите, много ли вы читаете? — обратился он к Гурову.

— Да практически каждый вечер, если не на работе, — смутился Лев Иванович. — Классику в основном, — быстро добавил он, чтобы его вдруг не заподозрили в том, что он читает детективы.

Кирьянов снисходительно улыбнулся и кивнул головой, словно бы принимая ответ Гурова, но не слишком ему доверяя.

— Вы, скорее, исключение из правила, — таким же снисходительным тоном, как и его улыбка, заметил он. — Писать не пробовали? — задавая этот вопрос, он на сей раз посмотрел на Крячко, словно именно его он подозревал в этом неблагородном для полковника уголовного розыска деле.

— Нет, — смеясь, ответил ему Станислав. — У меня в детстве за сочинения всегда тройки были. Неспособный я к писательскому творчеству.

— И это правильно! — с важным видом согласился Кирьянов. — Я имею в виду не тройки по сочинениям, а про опыт писательства. Знаете, кто в основном сейчас становится писателем? — со всезнающим выражением он посмотрел на полковников. Те с вежливой улыбкой покачали головой, и тогда Евгений Петрович с торжествующим видом изрек: — Именно бывшие троечники и становятся писателями! Знаете ли, из тех, которые в свое время не поступили в университет оттого, что и трех слов связать не могли. Ручками работать им лень, вот мнят себя маститыми писателями.

Еще минут пятнадцать Кирьянов рассуждал на тему бездарных писателей, при этом постоянно возвращаясь к своей, как он полагал, уникальной автобиографии. Он все время приводил в пример себя, цитировал себя и упивался собой. Гуров и Крячко слушали его со скучающим видом и с прилепленными к лицу вежливыми улыбками, кивали, словно бы соглашаясь с выводами и предположениями Евгения Петровича, и ждали, когда же его монолог закончится. Один раз Гуров, осматриваясь по сторонам, поймал на себе взгляд синих глаз Ольги, которая наблюдала за ними с легкой и все понимающей улыбкой.

— Женя, — позвала она мужа. — Нам пора идти. Завтра рано вставать. Ты забыл, что начало первого заседания в восемь утра?

Кирьянов сначала недовольно и хмуро посмотрел на жену, которая прервала его разглагольствования, но потом вздохнул и с сожалением произнес:

— Прости, дорогая, я так увлекся, что совсем забыл, что я нахожусь в этом замечательном городе не на отдыхе, а на работе. — Он посмотрел на циферблат дорогущих часов у себя на запястье и добавил, обращаясь к Марии и Наталье: — Прошу дам простить, но нам действительно пора.

— Ох, это вы нас извините. — Мария встала, а за ней и все остальные. — Нам тоже пора возвращаться в отель. День был долгий, и все устали. Вызовем такси. У вас есть номер? — посмотрела она на Ольгу.

— Да, конечно же, есть, — ответила Кирьянова, доставая из сумочки телефон. — Мы ведь в Анапу не первый год приезжаем, и город знаем, как свои пять пальцев.

— Да, нашему конкурсу уже шестой год, — гордо добавил Евгений Петрович. — И каждый раз на подведение итогов и награждение конкурсантов мы приезжаем в Анапу. Кстати, именно Оленька и нашла для нас этот замечательный отель, — снисходительно улыбнулся Кирьянов и с видом покровителя положил руку на плечо жены. — Она — прирожденный организатор. Придумала и сам конкурс, и спонсора нашла…

— Женя, ты преувеличиваешь мои способности, — смутилась Ольга и извиняюще улыбнулась.

В такси — минивэн на восемь человек — вместились все. По дороге обратно больше молчали, словно пресытившись общением. Гуров рассеянно и сонно смотрел в окно, когда услышал, как Ольга говорит Марии, с которой она сидела рядом:

— Вы знали, что в нашем отеле, на крыше, есть открытый бассейн?

— Нет, — оживилась Мария. — Я думала, что бассейн один — во дворе. И что, туда тоже свободный доступ?

— Не совсем, — заговорщицки наклонившись к ней, ответила Кирьянова. — Обычно ключ от крыши дают за отдельную плату. Ну, вы понимаете. Даже в отелях, где «все включено», есть вещи, доступ к которым нужно отдельно оплачивать. Люди делают бизнес на всем — на комфорте клиентов, на их капризах. У меня в этом отеле хорошая знакомая — дежурная по этажу. Она за небольшую плату может открывать вам доступ к бассейну в свое дежурство. Хотите, я договорюсь?

— Было бы замечательно, — Лев Иванович, увидев нерешительность на лице супруги, решил ответить сам. — Я не очень люблю плавать, постоянно натыкаясь на чье-нибудь тело. А если, как вы говорите, есть другая возможность… Я только за.

— Было бы здорово поплавать рано утром, еще до завтрака! — вставил свое слово и Станислав Крячко. Лев Иванович молча с ним согласился.

— Но утром поплавать можно и в море, — возразила Станиславу Наталья.

— В море — само собой, — парировал Станислав. — Но и бассейн не помешает. Если есть такая возможность, то почему бы ею не воспользоваться? А до моря нужно еще топать и топать, а потом еще и обратно. Так и к завтраку не успеешь вернуться.

— Как хотите, — пожала плечами Наталья.

— Я как только договорюсь, так сразу зайду и сообщу вам. Хорошо? — улыбнулась Ольга.

— Отлично. Спасибо, — кивнул ей Лев Иванович и подумал, что все-таки не так уж и плохо начинается их отпуск на море, и, может статься, все его тревоги и предчувствия напрасны.

Глава 4

Последующие два дня после проведенного вместе с супругами Кирьяновыми вечера Лев Иванович видел Ольгу и ее супруга только несколько раз, и то мельком. Ольга, правда, заходила к ним пару раз пообщаться с Марией, но при этом Лев Иванович выходил к ним только поздороваться по-соседски, потом снова уходил на балкон и читал прихваченный с собой роман Стейнбека или уходил поплавать в бассейн. В тот самый, который был не для всех. Ольга на следующее же утро после их посиделок пришла к ним и с улыбкой протянула номер телефона своей знакомой. Она пояснила, что и Гуровы, и их друзья могут звонить Кате, так звали женщину, всякий раз, когда у них будет желание поплавать в бассейне. Чем Гуров и Станислав Крячко не преминули воспользоваться.

— Даже если Катя будет не на смене, — пояснила Ольга, отдавая Марии бумажку с номером, — она передаст вашу просьбу дежурной горничной, и та откроет для вас дверь, которая ведет на крышу.

Насколько Гуров был в курсе — один раз Маша и Наталья даже встречались утром с Ольгой и пили вместе с ней кофе. О чем они могли говорить с малознакомой женщиной и что могло их так сблизить буквально за один проведенный вместе вечер — оставалось для Льва Ивановича загадкой. Как, впрочем, и вся женская натура.

Евгения Петровича же он видел в эти дни только в окружении разных писателей и писательниц, с которыми тот то с важным видом о чем-то спорил, то отвечал на какие-то их вопросы, то сам с умным видом о чем-то философствовал. Белые футболки с логотипом сменились у участников конкурса на однотонные рубашки и легкие платья. На шеях писателей болтались на шнурке бейджики с фамилиями. Атмосфера в отеле стала еще более суетливой и беспокойной — толпы людей периодически заполняли холл и этажи, кругом стоял гул голосов, и пробиться к входным дверям было затруднительно. Но иногда, особенно по утрам, в отеле было так тихо, словно бы и не был он переполнен людьми, а пребывал в запустении.

Гуровым снова начало овладевать беспокойное чувство. Ему опять стало казаться, что грядет нечто неизбежное, что нарушит привычное течение жизни отеля и его, Гурова, отдыха. Он не делился своими переживаниями ни с Марией, ни со Станиславом, старался быть спокойным и веселым. Он безропотно, хотя и с некоторой неохотой в душе, принимал участие во всех идейных начинаниях Натальи и Марии, которые водили мужчин то на пляж, то в ресторан, то в океанариум. Оставаясь же наедине со Станиславом, они говорили о предстоящей рыбалке, о которой при женах старались не упоминать. Сами-то они давно уже договорились с хозяином одной из яхт, что в ближайшее воскресенье выйдут с ним в море и проведут весь день за ловлей саргана, бычков и разной другой морской рыбы, которая, по словам местных, только и ждала, когда ее выловят.

И в такие минуты, когда разговор шел о снастях, о приемах лова и прочих тонкостях рыбалки на море, Лев Иванович успокаивался и забывал о своих предчувствиях. Вернее, они отходили на задний план и не так назойливо проникали в мысли и чувства полковника.

За всей этой отпускной суетой, турами и прогулками по городу друзья как-то подзабыли о своем обещании поучаствовать в писательских конференциях. Напоминание пришло к ним вечером третьего дня в виде подошедшей к их компании Ольги Кирьяновой.

— Здравствуйте, — улыбаясь своей тихой и очаровательной улыбкой, поздоровалась она. — Куда-то собрались?

— А, Оля, здравствуйте, — весело поздоровался с ней Крячко, а Мария и Наталья даже обнялись с ней как с давней подругой. — Вот, собрались сходить в местный городской театр на вечер классического и современного балета. Ждем такси.

— Здорово! — восхитилась Ольга искренне и, как показалось Гурову, даже с некоторой завистью. — А мы вот с Женей уже лет сто не бывали ни в театре, ни в кино. Что ж, не буду вас отвлекать. Просто подошла узнать и напомнить. Вы не смогли бы прийти завтра к десяти часам на встречу с нашими писателями, как мы и договаривались? Просто Женя… Евгений Петрович уже анонсировал ваше присутствие, — вдруг смутилась она, увидев на лице Гурова и Крячко немного недоуменное и растерянное выражение. — Конечно, если у вас другие планы…

— Нет-нет, мы всегда готовы, — поспешил заверить ее Лев Иванович. Ему показалось, что Ольга прямо сейчас вдруг расплачется, ее глаза заблестели, а лицо приняло такое извиняющееся выражение, что он невольно поспешил ее успокоить.

— Спасибо, — искренне поблагодарила его Кирьянова и, кивнув, добавила: — Тогда я скажу Жене, что вы придете. Я встречу вас внизу, в холле, и проведу в конференц-зал. Хорошо?

— Если они забудут, мы им напомним, — ответила за всех Наталья и спросила: — А нам с Марией можно будет поприсутствовать на вашем мероприятии?

— Да, конечно же! — Щеки у Ольги чуть порозовели от смущения. — Обязательно приходите! Места найдутся.

Она не успела больше ничего добавить — подъехало такси, и Гуровы с Крячко стали прощаться с ней, заверяя, что завтра к десяти обязательно спустятся в холл. Уже сидя в машине, Лев Иванович посмотрел в окно и увидел Ольгу, которая так и стояла на тротуаре, и вид у нее, как показалось Гурову, был какой-то растерянный и подавленный одновременно.

«И все-таки есть в ней что-то странное, — подумал Лев Иванович, глядя на эту одиноко стоящую фигурку. — Какая-то недоговоренность. Словно она что-то хочет сказать, но то ли не решается, то ли боится».

Машина тронулась и увезла и Гурова, и его мысли совсем в другой мир, мир, отличный от неприкаянности и недосказанности, в котором, как казалось полковнику, жила эта маленькая женщина. А наутро…

Утром, в половине седьмого, когда они с Марией еще валялись в постели и, смеясь, обсуждали и фантазировали, представляя, как сегодня будет проходить первая в жизни Гурова встреча с писательской братией, к ним в номер решительно и настойчиво постучали.

— Кто это так рано? — удивилась Мария.

Она встала, жестом предлагая мужу оставаться на месте, накинула халатик и пошла открывать. Гурова вдруг накрыла волна беспокойства, и он тоже встал, и только натянул джинсы и футболку, как в комнату вошла Маша и шепотом, так, словно их могли подслушать, сообщила:

— Там полиция. Хотят с нами поговорить.

Сердце у Гурова вдруг застучало гулко и тревожно, словно напоминая, что оно у него есть, и что его предчувствия, от которых он так опрометчиво отмахнулся, начинают сбываться.

— Что случилось? — так же шепотом спросил он у жены.

— Кажется, что-то с нашими соседями… — Глаза у Марии были широко раскрыты, и в зрачках плескалась тревога. — Я не знаю, но, когда я открыла дверь, триста третий номер был распахнут настежь, и возле него стояли охранник отеля, медик и полицейский. И мне показалось, что я слышала плач Ольги.

Лев Иванович многозначительно посмотрел на жену, взглядом давая ей понять, что он был прав, когда говорил о своих нехороших предчувствиях, и поспешил выйти в гостиную. Мария, которая быстро переоделась из халата в домашний легкий брючный костюм, вздохнула и последовала за ним.

— Утро доброе, — вежливо поздоровался Гуров с двумя оперативниками, которые топтались на пороге их номера. — Проходите.

То, что это были именно оперативники, а не кто-то другой — следователи, например, — Лев Иванович определил с профессиональной безошибочностью. Одному из мужчин было лет под пятьдесят, и на лице его были видны и усталость, и помятость, и нервозность, которые обычно появляются на лице оперативников с возрастом и после суматошного ночного дежурства. Другой — совсем молодой паренек, пухлощекий и коренастый — еще не имел на своей чисто выбритой физиономии сколько-нибудь отличительных особенностей оперативной работы. Беспокойная жизнь опера еще не успела оставить на нем свой негативный след, и его лицо отражало лишь любопытство, присущее новичкам, считавшим, что быть сыщиком — это круто.

— Вы уж нас извиняйте, что беспокоим в такую рань, но у вас на этаже, вернее, в соседнем номере произошло ЧП. И сами понимаете, работа у нас такая…

Один из оперативников, тот, что был постарше и похудее, прошел в номер. Он по-деловому придвинул кресло к журнальному столику и, сев, жестом предложил Марии и Льву Ивановичу последовать его примеру.

Гуров не стал докладывать оперу, что он понимает, что значит оперативная работа. Ему сейчас было не до этого. Он хмуро присел на подлокотник кресла, в которое усадил свою жену, и приготовился услышать не очень приятное, но вполне привычное для него сообщение о трагедии, которая произошла… Впрочем, не важно когда — прошедшей ночью или уже утром. Важно было другое — с кем и почему это несчастье произошло.

— Кхм, — откашлялся оперативник и, сделав паузу, вздохнул. — Скажите, вы давно видели своих соседей из триста третьего номера? — задал он вопрос.

— Вчера вечером, примерно в половине шестого, мы разговаривали со своей соседкой, Ольгой, простите, не знаю ее отчества, Кирьяновой, — на вопрос ответила Мария, а Лев Иванович только кивнул, подтверждая слова супруги. — А что случилось? — задала она встречный вопрос и тут же предложила топтавшемуся на пороге молодому оперативнику: — Вы проходите, вот стульчик в углу стоит…

Молодой не стал проходить, покосившись на своего старшего коллегу, и только благодарно улыбнулся в ответ.

— Во сколько вы проснулись сегодня? — игнорируя вопрос Марии, продолжил спрашивать оперативник.

— Простите, вы не подскажете нам свое имя и отчество, а заодно и должность? — задал встречный вопрос Лев Иванович и пристально посмотрел на опера.

— Кхм, — снова откашлялся тот, словно в горле у него першило, и нехотя ответил: — Старший оперуполномоченный уголовного розыска Пятаков Илья Ильич. — Он вопросительно и с некоторым вызовом посмотрел прямо в глаза Льву Ивановичу.

— Мы проснулись около половины седьмого, — ответил Гуров, мысленно отметив для себя, что обмануть или убедить этого оперативника было бы нелегко ни виновному, ни тому, кого этот человек просто заподозрил бы в чем-то незаконном.

Взгляд у Пятакова хотя и был усталым, но в то же время жестким и непримиримым, что делало первоначальное впечатление о нем, как о человеке мягком и нерешительном, ошибочным.

— Скажите, что-то случилось с Ольгой? — Мария встревоженно посмотрела сначала на Пятакова, потом на молодого оперативника, а потом и на мужа, словно ища и у него ответ на свой вопрос.

— Я просыпался раньше, — отвечая на взгляд супруги, заметил Лев Иванович. — Посмотрел случайно на часы — было около половины пятого. Потом я снова уснул.

Его ответ, кажется, привлек внимание оперативника, и тот уже более заинтересованно посмотрел на Гурова.

— Ага, отлично, — сказал Пятаков, хотя радости ни в его интонации, ни во взгляде не наблюдалось. — Вы ничего подозрительного не слышали в этот промежуток времени? Ну, пока не уснули?

— А что именно я должен был услышать — стук, хлопок, удар, гул? Что?

Пятаков с интересом и некоторым подозрением посмотрел на Льва Ивановича и снова вздохнул.

— Выстрел, например? — спросил он.

Гуров спрятал улыбку, появившуюся было в уголках губ, и поинтересовался:

— Вы думаете, что я могу отличить выстрел от хлопка петарды или громкого стука закрывающейся двери?

— Лев Иванович, вот только давайте не будем тут говорить всякие глупости, — насмешливо посмотрел на него Пятаков. — Неужели вы думаете, что прежде, чем постучать к вам в номер, я не узнал, кто в нем живет? Весь отель уже знает, что вы — полковник из Москвы, из Главного управления уголовного розыска — Гуров Лев Иванович. Мы тут тоже работать умеем.

Гуров был несколько удивлен, но виду не подал, а лишь улыбнулся чуть виноватой улыбкой.

— Вы уж простите, я не хотел обижать вас, просто мне даже в голову не пришло, что меня тут уже все знают, — развел он руками. — Так что же все-таки произошло в соседнем номере в период с половины пятого до половины шестого?

— Нас и «Скорую помощь» вызвали по поводу огнестрельного ранения. Когда мы приехали на место, то узнали, что человек уже умер, и помощь медиков нужна только для того, чтобы официально констатировать наступление смерти, — нехотя ответил на вопрос Пятаков. — При первом осмотре места происшествия и опросе свидетельницы было установлено, что Кирьянов Евгений Петрович был убит неизвестными в своей спальне в тот момент, когда его супруга находилась в ванной. Выстрела, по ее словам, она не слышала.

— О господи!

Мария закрыла рот ладонью и испуганно посмотрела на мужа. Лев Иванович успокаивающе опустил руку ей на плечо и спросил у Пятакова:

— Орудие убийства найдено?

Пятаков с сомнением, стоит ли говорить об этом (хотя бы даже и с полковником УГРО из Москвы, но все-таки находящемся на отдыхе), посмотрел на Гурова и, отведя взгляд в сторону, ответил:

— Да. Пистолет, из которого предположительно был произведен выстрел, обнаружился в сумочке у Кирьяновой Ольги Михайловны.

Глава 5

— Кхм, — на этот раз в замешательство пришел сам Лев Иванович. Он как-то не очень представлял хрупкую и улыбчивую Ольгу Кирьянову в качестве хладнокровного убийцы.

— Не может быть, чтобы это сделала Оля! — категорично заявила Мария.

— Вы так хорошо знаете Кирьянову? — строго посмотрел на нее Пятаков, и Маша тут же сникла и лишь молча покачала головой в ответ.

— Вы ее задержите? — после недолгого молчания поинтересовалась Мария Гурова.

— Значит, ничего подозрительного вы не слышали и возле номера ваших соседей никого в период между половиной пятого и половиной шестого утра не видели, — вместо ответа выдохнул Пятаков и тяжело встал. — Что ж, пойдем работать дальше.

— В коридоре есть камеры, — как бы между прочим заметил Гуров. Пятаков неопределенно дернул головой, опустил голову, но промолчал.

— Илья Ильич, — Лев Иванович решительно встал и направился к двери вместе с Пятаковым. — Если не возражаете, то я хотел бы поговорить с Ольгой Михайловной и осмотреть место происшествия.

Пятаков резко остановился в дверях, обернулся всем корпусом к Гурову и посмотрел на него исподлобья.

— Хорошо, Лев Иванович, — коротко ответил он после недолгого раздумья и, развернувшись, вышел следом за своим молодым коллегой.

Гурову все больше и больше нравился этот немногословный оперативник, который не стал строить из себя всезнайку законов и правил оперативной работы, хотя, по всей видимости, таковым и был на деле. Попросив Марию побыть в номере и пока что не звонить и не беспокоить Крячко, Лев Иванович вышел в узкий коридор отеля и через пару шагов уже был возле двери триста третьего номера. Проход загораживал врач «Скорой помощи», который тихо беседовал с плачущей Ольгой, положив руку ей на плечо. Они посторонились, пропуская Пятакова и молодого оперативника, который, как нитка за иголкой, двигался за старшим напарником.

Увидев Гурова, Ольга шагнула к нему и прошептала севшим от пережитого голосом:

— Лев Иванович, я… Я ничего не делала…

И она снова расплакалась. Врач, искоса глянув на Гурова, заглянул в номер и сказал кому-то невидимому: «Мы поехали. Труповозку вызвали, через двадцать минут прибудет», — и быстрым шагом ушел в сторону лифта, возле которого уже стали собираться любопытные — горничные и жильцы с этажа.

Лев Иванович посмотрел вслед медику и только потом перевел взгляд на Кирьянову.

— Ольга Михайловна, расскажите мне все, что случилось, — попросил он.

— Я сама еще все плохо понимаю, — ответила женщина и провела рукой по бледному лбу. — Я словно нахожусь в каком-то страшном сне. Женя, красные от крови простыни, пистолет в моей сумочке…

Кирьянова говорила тихо, чуть покачиваясь, словно в трансе, и Гуров удивлялся, как она вообще еще стоит на ногах.

— Давайте-ка с вами пройдем в комнату. Вам нужно присесть. — Он взял Кирьянову за локоть и повел ее в ее номер. Та послушно, словно сомнамбула, шла и смотрела себе под ноги.

В номер их не пропустили. Дежуривший у дверей молодой оперативник сказал, что в комнатах работают криминалисты и входить пока что нельзя. Гуров понимающе кивнул и сказал:

— Передайте Илье Ильичу, что мы с Ольгой Михайловной будем в моем номере. Вас как зовут? — поинтересовался он на всякий случай.

— Андрей. Андрей Лемешев, — чуть ухмыльнувшись, представился тот и добавил: — Хорошо, передам.

Когда Лев Иванович привел Ольгу к себе в номер, Мария засуетилась, усадила Кирьянову в кресло и, сочувственно пожав ей руку, сказала:

— Поставлю варить кофе. У нас в номере есть и небольшая плита, и джезва, и кофейник.

Кирьянова посмотрела на Марию сначала непонимающе, а потом, слабо улыбнувшись, кивнула:

— Да, спасибо.

Мария тревожным взглядом посмотрела на мужа и отошла, оставив их с Ольгой вдвоем.

— Оля, Ольга Михайловна. — Лев Иванович сел напротив Кирьяновой и, чтобы привлечь ее внимание, склонился к ней и взял ее руку в свою. — Вы можете рассказать мне, что произошло сегодня утром?

— Я не знаю…

Передернув плечами так, словно ей вдруг стало зябко, Кирьянова посмотрела остановившимся взглядом куда-то мимо Гурова, за его спину. Лев Иванович оглянулся, но никого у себя за спиной не увидел.

— Давайте начнем со вчерашнего вечера, — предложил он. — Чем вы занимались с Евгением Петровичем после ужина?

— Пошли прогуляться, — бесцветным голосом ответила Ольга. — Сначала мы пошли к морю и прошлись по набережной, потом свернули на одну из улочек и набрели на какое-то кафе. Выпили мятного чаю. Женя любит мятный чай… Любил.

Она замолчала, судорожно всхлипнула, хотя глаза у нее были сухие, и продолжила:

— В номер мы вернулись около девяти часов.

— По дороге вас кто-то останавливал? Вы с кем-то разговаривали? — прервал ее Лев Иванович.

— На прогулке, на набережной, мы встретились с Игнатом Ивановичем Переделкиным. Это один из писателей. На самом деле он Иванов, а Переделкин — это его псевдоним. Он тоже прогуливался. Но с ним мы только поприветствовались и разошлись. Когда подошли к отелю, то встретили еще двух наших писателей — Ингу Корсун и Артура Павловича Слепакова. Они тоже откуда-то возвращались. Они у нас пара. Хотя и не муж и жена.

— Творческий тандем, — понимающе кивнул Гуров.

— Да, что-то вроде того, — подтвердила Кирьянова. — С ними мы перебросились парой слов. Просто потому, что вместе ехали в лифте. — Ольга нахмурилась, словно в раздумье, а потом нехотя призналась: — Женя со Слепаковым в контрах уже много лет.

— По причине чего? — поинтересовался Лев Иванович.

— Не важно. Это обычные писательские терки, каких немало в нашей среде, — снова нехотя отозвалась Кирьянова. — Знаете, как это бывает — один писатель завидует другому, считает себя лучше, талантливей, а своего оппонента интриганом и бездарью.

— Понятно, — только и сказал Гуров.

Он не стал углубляться в подробности и выяснять, кто из этих двух писателей мнил себя великим, а кого считали интриганом и бездарью. Судя по его наблюдениям за Кирьяновым и другими писателями, скорее всего — оба были хороши.

— Вечером кто-то к вам в номер заходил?

Ольга ответила не сразу. Она сидела, опустив голову, и словно бы раздумывала, как ответить на этот, казалось бы, простой вопрос. Потом вздохнула и сказала:

— Не знаю. По крайней мере, при мне никто не приходил. Но вечером в номере, вскоре после того, как мы вернулись, мы с Женей поссорились, и я ушла плавать в бассейне, на крышу, — призналась она. — Когда я вернулась, он был уже в постели и лежал, отвернувшись, ясно давая мне понять, что не хочет со мной разговаривать. Он очень обидчивый и все всегда принимает слишком близко к сердцу… Вернее, принимал…

Она снова не выдержала и, закрыв лицо ладонями, расплакалась.

Появилась Маша с кофе. Она вопросительно посмотрела на Льва Ивановича, но тот только дернул плечом, давая понять, что он тут ни при чем. Они дали Ольге выплакаться, Маша принесла ей стакан воды, накапав туда пустырника, и через пять минут все уже пили почти остывший кофе.

— Мы вообще-то с мужем очень редко ссорились, — через какое-то время Ольга сама вернулась к своему рассказу. — Но в тот вечер он, после того как столкнулся в холле со Слепаковым, стал раздражительным и резко отреагировал на меня и на мои слова. Я молча легла, читала книгу, потом уснула. В этот вечер мы с ним больше не общались. А утром — я всегда просыпаюсь очень рано в отличие от Жени — я сразу же отправилась в душ…

Тут Ольга замолчала, поерзала в кресле, замялась, а потом нехотя призналась:

— Вернее, это я так полиции сказала, что была в душе. На самом деле в номере меня не было. Я опять поднялась на крышу. Я не хотела подставлять Катю. Ведь если выяснится, что она без позволения администратора открывает доступ к верхнему бассейну, то ее сразу же уволят.

— Кстати, а почему никого не пускают в этот бассейн? — спросила Мария. — Вроде бы как он есть, а плавать в нем нельзя. Странно.

— Просто в прошлом году с крыши отеля упал какой-то пьяный гость, который решил поплавать там ночью. Разбился сильно, не погиб, а только покалечился, и предъявил хозяйке отеля счет, подав на нее в суд. С тех пор, хотя в бассейн и накачивают воду, чтобы не пересохли трубы и вся система не полетела, пускать гостей на крышу запрещено.

— Да, за такое своеволие ее вполне могут выгнать, — согласилась Маша и посмотрела на мужа так, что он вдруг почувствовал себя виноватым в том, что Катю могут выгнать именно из-за него, из-за его посещений этого злополучного бассейна.

Гуров не стал отвечать на взгляд жены, а спросил у Ольги:

— Вы долго отсутствовали?

— Минут тридцать или тридцать пять. Но не дольше, — уверенно ответила она. — Я когда проснулась, то посмотрела на часы — было без четверти пять. Я взяла с собой на крышу телефон. Когда поплавала, посмотрела на время — прошло двадцать минут. Но я не сразу пошла вниз. Посидела еще какое-то время. Не знаю, сколько на самом деле прошло времени, но не так уж и много. Женю я не сразу обнаружила, — тихо, с виноватой интонацией в голосе добавила она. — В номере я сначала стала заваривать чай. Мы с Женей всегда, еще до завтрака, в половине шестого, пьем чай. Потом он какое-то время работает над рукописями, а в половине восьмого мы завтракаем. И такой порядок у нас всегда, независимо от того, где мы находимся, — добавила Ольга и тяжело вздохнула, по всей видимости вспомнив, что теперь этот порядок будет нарушен.

— Я думала, что он, как обычно, сам выйдет, но его все не было, и я пошла посмотреть. Мне было удивительно, что он так долго спит, — продолжила она.

— А когда вы ссорились, он обычно долго обижался? — прервал ее Гуров.

— Ой, нет, он очень быстро отходил! Если ссора была вечером, то уже утром он вел себя так, словно ничего и не было, — махнула рукой Ольга. — Мы с ним вообще жили очень дружно.

— У вас есть дети? — неожиданно спросила Мария.

— Детей с Женей у нас нет, — твердо и, как показалось Гурову, даже жестко ответила Кирьянова и опустила голову.

Лев Иванович переглянулся с женой. Они оба поняли, что этот вопрос является для Ольги весьма болезненным и находится на грани табу.

— Ольга, а вы не в курсе, на выходе на крышу есть камеры? — задал вопрос Лев Иванович, чтобы смягчить неловкость, появившуюся после вопроса о детях.

— Нет, кажется, нет. Хотя я не знаю. Надо у Кати спросить.

* * *

В дверь их номера постучали, и не успели они ответить, как она распахнулась, и вошел Пятаков.

— Я присоединюсь, — не спросил, а твердо заявил он и сел на стул, который поставил ближе к журнальному столику, вокруг которого расположились Гуровы и Кирьянова.

— Хотите кофе? — дружелюбно спросила Мария и встала. — Я как раз собиралась заварить свежий.

— Не буду возражать, спасибо, — коротко ответил Пятаков и тут же задал Кирьяновой вопрос: — Расскажите подробнее, как вы обнаружили тело мужа.

Ольга посмотрела на Гурова, словно спрашивая у него позволения, и тот чуть заметно кивнул ей.

— Какие уж тут подробности, — потупилась Ольга. — Я вошла в комнату примерно около половины шестого и, посмотрев на мужа, который лежал в кровати, увидела, что он… Знаете, — она вдруг испуганно и растерянно посмотрела на Пятакова, — вы удивительно быстро приехали.

— Мы были рядом, — снова кратко ответил оперативник. — Продолжайте.

— А потом — я сразу же вызвала полицию и «Скорую», — ответила Кирьянова. — Хотя — нет. Сначала я позвонила дежурному, а потом уже вам и в «Скорую помощь».

— Вы к мужу подходили? Тело как-то передвигали?

— Н-нет, не подходила, — чуть заикаясь, ответила Кирьянова и снова растерянно посмотрела на Гурова.

— Хорошо, — равнодушно ответил Пятаков и задал следующий вопрос: — Как вы объясните присутствие пистолета в вашей сумочке?

Кирьянова не успела ответить, как Гуров, положив ладонь ей на руку, жестом прося ее подождать с ответом, сам задал Пятакову вопрос:

— Илья Ильич, а как вообще вы так быстро нашли пистолет в сумке свидетельницы? Как это случилось?

Пятаков посмотрел на Льва Ивановича, как на назойливую муху, но ответил спокойным и ровным голосом:

— Я попросил Ольгу Михайловну дать мне паспорта — ее и мужа. Она взяла свою сумочку, и когда открыла ее, то вдруг отбросила ее в сторону от себя и сказала… Привожу дословно ее реплику: «Я этого не делала!»

Пятаков выжидательно посмотрел на Гурова, а потом перевел взгляд на Марию, которая принесла оперативнику чистую чашку и свежий кофе, на этот раз уже в кофейнике.

— Спасибо, — еще раз коротко поблагодарил он, когда Маша налила ему кофе в чашку, и спросил: — А сахар у вас есть? Я только с сахаром пью.

— Нет, — растерялась Мария, но потом предложила: — Хотите конфеты? — Она показала на вазочку со сладостями, которая стояла на тележке.

— Давайте, — вздохнул Пятаков и с самым серьезным видом принялся разворачивать обертку шоколадной конфеты.

— Да, так и было, — наконец-то тихо ответила Ольга. — Но я и вправду не ожидала, что в сумочке окажется пистолет. У нас и оружия-то сроду не было. И вообще, я даже не знаю, с какого конца к этому оружию подходить. Я ни разу в жизни не стреляла.

— Хорошо, — снова неопределенно-тусклым, казенным голосом сказал Пятаков. Он запил конфету двумя глотками горячего кофе и задал очередной вопрос, который на данный момент волновал и Льва Ивановича: — Тогда как вы объясните тот факт, что оружие оказалось у вас в номере и даже в вашей сумочке?

Ольга вдруг задрожала всем телом, ее глаза наполнились слезами, она стала быстро-быстро мотать головой.

— Я не знаю, — выдавила она из себя и осипшим от волнения голосом быстро заговорила: — Это, наверное, тот, кто убил Женю. Это он положил пистолет в сумочку. Но я не знаю, кто бы это мог сделать. Я не видела, я была в ванной…

Она резко замолчала, поняв, что нечаянно, в волнении, едва не проговорилась. Но Пятаков словно бы и не заметил этого, он посмотрел в свою опустевшую чашку и, подняв глаза на Марию, попросил:

— Можно мне еще кофе?

— Да, конечно же, — нервно улыбнулась Маша, налила оперативнику еще кофе и, подвинув ближе вазочку с конфетами, добавила: — Ешьте, не стесняйтесь.

Пятаков кивнул, не глядя на нее, и, протянув руку, взял еще одну конфету. Не торопясь, развернул, откусил половину, запил кофе и только после этого строго посмотрел на Кирьянову.

— Ага, — словно бы согласился с ней Пятаков и посмотрел на Льва Ивановича. Гуров никак не показал, что он что-то знает на этот счет, и оперативник снова перевел взгляд на Кирьянову.

— А вы знаете, что по всем имеющимся на данный момент уликам именно вы, Ольга Михайловна, являетесь подозреваемой номер один?

— Я? Я не… Нет, я ничего не делала, я не убивала Женю. Я даже… Я говорила ведь, что и стрелять не умею. — Ольга была на грани истерики, ее трясло, словно в ознобе.

Маша быстро налила в стакан воды и протянула ей, но она даже не смогла его взять в руки, так сильно они тряслись.

— Ваши соседи за стенкой… — все таким же спокойным тоном продолжал Пятаков. — У вас ведь только одни соседи, с правой стороны, не так ли? — Он посмотрел на Кирьянову, но та никак не отреагировала на его взгляд. — Так вот, они сказали, что слышали, как вы вчера вечером ссорились с мужем. Они как раз вышли в коридор, чтобы идти в кино, и утверждают, что дверь в ваш номер была приоткрыта, и они ясно слышали раздраженные голоса. Повышенные тона, обвинения и все такое…

— И что, были какие-то угрозы со стороны Ольги Михайловны мужу? — не вытерпев, поинтересовался Лев Иванович.

— Нет, угроз они не слышали, — честно ответил Пятаков и положил в рот оставшуюся половинку конфеты.

Его пальцы были испачканы шоколадом, и он оглянулся в поисках салфетки. Маша, зорко следившая за всеми его действиями, тотчас же подала ему влажную салфетку.

— М-да, спасибо, — кивнул Пятаков. — Угроз не было. Но ведь мы с вами, — он посмотрел на Гурова, — и так знаем, что не обязательно угрожать кому-то, прежде чем… Кхм. Давайте сделаем так. — Оперативник немного помолчал и, по всей видимости, пришел к какому-то решению. — Давайте сделаем так. Вы, Ольга Михайловна, сейчас проедете с нами в отделение, и мы с вами еще раз подробно и под протокол обо всем поговорим. А вот что с вами будет дальше, буду решать уже не я, а следователь. И, может быть, даже суд.

— Суд? — Глаза Ольги вдруг стали такими большими, что Лев Иванович подумал, что таких больших глаз он еще ни у кого не видел. — Но как же! Почему суд?! Ведь я не виновата. Лев Иванович, Маша, что же мне делать-то?..

Кирьянова встала с кресла, а потом, словно надломленная, тяжким грузом упала в него снова, и разрыдалась так горестно и безнадежно, что даже Пятаков поморщился. Но не оттого, что ему было неприятно слушать рыдания женщины, как он потом уже, много позже, объяснил Гурову, а потому, что он хотя и привык за время своей службы к подобным сценам, но всегда воспринимал их слишком уж близко к сердцу. Особенно если чувствовал искренность в слезах невольных подозреваемых.

— Оля, не плачь, — обняла Кирьянову за плечи Мария и строго, даже с упреком, посмотрела на Пятакова. — Тебя еще никто ни в чем не обвиняет. Все образуется. Проведут экспертизу, которая докажет твою невиновность. Ты ведь не брала этот пистолет в руки?

— Нет, я только увидела его в сумочке и сразу же ее отбросила, — всхлипывая, ответила Ольга и вытерла нос салфеткой, которую ей протянула Мария.

— Ну, вот видишь, все будет нормально.

Пятаков встал, давая понять, что он должен идти, а заодно и увести Кирьянову.

— Лев Иванович, пожалуйста, — вцепилась в руку Гурова Ольга, — помогите мне! Найдите того, кто убил Женю!

— Ольга Михайловна, я так думаю, что местные оперативники обязательно его найдут, — озадаченно нахмурившись и посмотрев на Пятакова, проговорил Гуров. — Я как бы неофициально тут и не имею права вмешиваться…

— Да-да, Оленька, мы обязательно сделаем все, что в наших силах. — Мария глянула на мужа жгучим взглядом, а потом перевела его на Пятакова. — Илья Ильич, ведь можно сделать так, чтобы мы, вернее, Лев Иванович, немного помог вам? Нет, я не хочу умалять ваших способностей, но…

— Кхм. — Пятаков опустил голову, посмотрел на свои ботинки, немного помолчал, а потом протянул Гурову руку. — В общем, был рад знакомству, Лев Иванович. — И, кивнув на прощание, направился к выходу.

— Ольга, — остановил Лев Иванович Кирьянову, когда она, понурившись и нехотя отпустив руку Гурова, отправилась следом за оперативником. — Я советую вам все-таки рассказать о Кате, когда будете разговаривать со следователем или с Ильей Ильичом. Она — ваше алиби на момент убийства.

Ольга ничего не ответила, а только еще ниже опустила голову в ответ на слова Гурова и поплелась (другого, более точного, слова Гуров тут не находил) к дверям.

Когда двери за ними закрылись, Мария подошла к мужу и, обняв его, приникла головой к его груди.

— Все это так грустно, — сказала она и посмотрела на Льва Ивановича снизу вверх. — Мы можем чем-то помочь несчастной женщине?

— Привет, — от дверей раздался встревоженный голос Станислава Крячко. — Что тут у нас с утра происходит? Нас целый час не пускали к вам на этаж.

— Мы только что видели заплаканную Ольгу в сопровождении полицейского, — добавила вошедшая за мужем Наталья. — Народ в коридоре говорит, что кого-то убили. Лева, Маша, что случилось?

— Кирьянова убили, — хмуро отозвался Лев Иванович.

— Ты говоришь, убили Евгения Петровича? Да, дела… А кто это сделал, еще неизвестно? Впрочем, я уже догадываюсь, кто у местных оперов на подозрении. Ольга?

— Что ты такое говоришь?! — вскинулась было на Станислава Наталья, но потом, посмотрев на хмурую физиономию Гурова и грустное лицо Марии, всплеснула руками и категорично заявила: — Не может такого быть!

Глава 6

— Так что там все-таки случилось? — Крячко посмотрел на друга.

Лев Иванович вкратце рассказал все, что он узнал о происшествии от Пятакова и Ольги, и добавил:

— Так что может или не может такое быть, наверняка знать мы не можем, простите за каламбур. Не так уж много времени вы, вернее, мы все знаем Ольгу Михайловну. Да и каковы ее взаимоотношения с мужем, вы с Натальей наверняка не в курсе. — Он вопросительно посмотрел на жену. — Или?..

— Нет, мы с Олей ни разу не говорили на эту тему, — смущенно согласилась Мария.

— Ну, а раз так, то к чему гадать, — подвел итоги Лев Иванович.

— Чужая семья всегда потемки, а уж что говорить о семье малознакомой, — откликнулся, соглашаясь с Гуровым, Станислав. — Вполне может оказаться, что у нее был некий мотив для убийства, который нам неизвестен.

— И все-таки мне кажется, что Ольга не виновата. Не знаю почему. Скорее всего, это интуиция, какое-то женское предчувствие, — вздохнула Наталья.

— Лева, Станислав, — Мария задумчиво поглядела на мужа и Крячко. — У меня к вам просьба. Думаю, что Наташа тоже ко мне присоединится. Вам нужно обязательно заняться этим делом. Хотя бы до тех пор, пока не станет ясно — причастна Ольга к убийству или нет.

Гуров и Крячко переглянулись, а потом словно по команде одновременно вздохнули.

— Что ж, рыбалку придется отложить на какое-то время, — почесал в затылке Станислав. — Вот только подпустят ли нас к этому делу местные оперативники — это вопрос.

— Неофициальное добро мы уже получили от… — Маша посмотрела на Льва Ивановича, — Пятакова? — уточнила она фамилию оперативника.

— Да, Пятаков, — Лев Иванович снова вздохнул.

— В крайнем случае, у нас всегда есть к кому обратиться, — многозначительно посмотрела на Станислава Наталья, имея в виду их начальника Петра Николаевича Орлова. — К тому же у вас есть мы, которые будут держать ушки на макушке и передавать вам все разговоры и сплетни, касающиеся этого дела. Наверняка сейчас среди постояльцев начнутся пересуды, толки, обсуждения, будут строиться догадки…

— Отличная идея, — поддержала подругу Мария. — Двум любопытным посторонним женщинам наверняка расскажут больше, чем двум полковникам уголовного розыска и местным операм, вместе взятым. Как вы думаете?

— Мы думаем, что раз вы так уж обеспокоены судьбой Ольги Кирьяновой, то нам со Станиславом придется заняться ее делом, — с серьезным видом кивнул Лев Иванович. — Но на голодный желудок заниматься расследованием я не согласен. Так что пойдемте завтракать, а потом мы уже решим, что делать и с чего начать.

— Я за такое предложение двумя руками. Пойдемте поедим, — отозвался Станислав.

Все направились на выход из номера, но в дверях столкнулись с тем самым молодым оперативником, который прибыл на место происшествия вместе с Пятаковым.

— Э… Лев Иванович? — вопросительно посмотрел он на Гурова и, когда тот кивнул, продолжил: — Мне позвонил Илья Ильич и просил передать вам, что вы можете осмотреть номер после того, как уедут криминалисты. Так вот, они уже уехали. И еще… — Парень замялся. — Он сказал, что я могу быть полностью в вашем распоряжении.

— Вот даже как? — удивился Гуров. — Интересно. Ну да ладно, о мотивах такого решения я потом подумаю. — Лев Иванович переглянулся с Крячко. — Что ж, спасибо, Андрей. Я правильно запомнил ваше имя?

— Да.

— Что ж, раз так, то пока оставайтесь на этаже и следите, чтобы никто не сунул нос в номер, пока нас не будет, — добавил Лев Иванович и вместе с супругами Крячко направился к лифту.

— Хотите, мы принесем вам кофе и чего-нибудь перекусить? Наверняка вы сегодня еще не завтракали, — улыбнулась молодому оперативнику Мария, задержавшись и закрывая двери номера.

Парень смутился от такого внимания и отказался:

— Нет, спасибо, не стоит.

— Как хотите, — пожала плечами Маша и быстрым шагом догнала всю компанию.

Возле лифта, кроме Гурова и Станислава с Натальей, стояли еще двое мужчин, которые с любопытством поглядывали на сыщиков и многозначительно переглядывались между собой.

Когда вся компания вошла в лифт, один из писателей обратился к Гурову:

— Извините за неожиданный вопрос, но вы не подскажете, что же все-таки случилось с Кирьяновым Евгением Петровичем, нашим председателем конкурсной комиссии? Вы ведь соседи и должны знать.

— Пока что мы знаем не больше вашего, — ответил Лев Иванович и, в свою очередь, задал вопрос любопытному мужчине: — Вы ведь тоже с этого этажа?

— М-м-м… Да, но с другого крыла, — неопределенно махнул тот рукой в пространство и замолчал.

Все вышли из кабинки и направились в кафе, которое находилось на территории отеля. Писатели хоть и отстали, но шли за сыщиками и их женами как привязанные и даже сели за соседний с ними столик.

— Интересно, они что, теперь все время будут за нами ходить? — шепотом спросил Гуров Станислава, покосившись на парочку, что ехала с ними в лифте.

— Лева, у тебя мания преследования, — так же тихо отозвалась Мария, которая слышала вопрос мужа. — Расслабься. Люди просто пришли позавтракать.

— Кстати, можете распрощаться с идеей насчет того, чтобы узнать что-нибудь от местных сплетниц. Все видели вас с нами и теперь будут осторожны в словах, — заметил Гуров.

Станислав как бы невзначай осмотрелся вокруг и так же, как и Лев Иванович, тихо произнес:

— Мне кажется, что мы в центре внимания. Насколько я успел заметить, все в этом кафе, начиная от официантов и заканчивая постояльцами, прямо-таки…

Он не успел закончить предложение, как к их столику быстро подошел официант.

— Что будете заказывать? Кофе и чай сегодня за счет заведения, — улыбаясь и пытливо глядя на Крячко и Гурова, бойко отрапортовал он.

— У вас сегодня акция? — как бы невзначай спросила Наталья.

— Что-то вроде того, но это только для вас, — продолжал улыбаться официант.

Все четверо понимающе переглянулись и сделали заказ. Когда официант испарился так же быстро, как до этого возник возле столика, Лев Иванович сказал:

— Кажется, вокруг нас что-то назревает. Неспроста все эти вопросительные взгляды, акции только для нас и перешептывания, — кивнул он на соседний столик.

К двоим мужчинам с их этажа присоединились еще трое — две женщины и мужчина. Теперь они сидели и, наклонившись друг к другу, о чем-то тихо переговаривались, изредка бросая взгляды на столик, за которым сидели сыщики с женами.

— Наверняка Кирьянов вчера уже успел заочно нас представить всей этой писательской братии, — предположил Станислав. — Ведь если бы не убийство, то сидели бы мы сегодня в десять часов в конференц-зале и отвечали на разные вопросы относительно нашей работы.

Официант принес заказ, и все занялись завтраком, на время оставив все разговоры и об убийстве, и о предстоящем расследовании. Хотя то, что не обсуждали утреннее происшествие, вовсе не означало, что все о нем забыли. Во всяком случае, Лев Иванович все время видел перед собой бледное личико Ольги и ее умоляющий взгляд. Все ее заверения, что она не убивала мужа, выглядели, по мнению Гурова, вполне убедительно. Но вот то обстоятельство, что у нее не было на время убийства твердого алиби и пистолет был найден именно в ее сумочке, перевешивало для Гурова слова о невиновности.

Лев Иванович прекрасно знал, как хорошо порой могут преступники изображать невиновность. В его практике бывали случаи, когда жены, хладнокровно убив мужей, могли вполне реалистично падать в обмороки, заламывать в отчаянии руки и заливаться безутешными слезами.

В его профессии оперативника не было места для чувств и эмоций. Все доказательства виновности или невиновности строились только на неопровержимых фактах, уликах и свидетельских показаниях. Да, возможно, современные методы поиска преступника и предполагают наличие профилирования — составления психологического портрета преступника, его привычек и индивидуальных особенностей, но Гуров привык больше доверять материальным свидетельствам, чем прогнозам, какие бы умники и профессионалы их ни составляли. Хотя в интуицию он, конечно же, верил. Но опять же, в интуицию, основанную на многолетнем опыте и на знании всех доказательных и вещественных аспектов в деле, на знании мотивов преступника, которые и привели его к преступлению.

Вот и теперь он, тщательно, но машинально пережевывая пищу, размышлял обо всем, что было ему известно об убийстве Кирьянова на этот момент. Лев Иванович все больше приходил к выводу, что однозначного мнения на сей счет он не имеет, и до этого однозначного мнения ему еще очень даже далеко. Мотив убийства пока что не просматривался, а поэтому говорить о том, виновата Ольга или нет, не имело ни малейшего смысла.

— Э, простите, еще раз…

Из задумчивости Гурова вывел знакомый уже голос. Он поднял голову и увидел, что перед их столиком стоит все тот же бородач, что ехал с ними в лифте, а рядом с ним — женщина в сарафане линялого голубого цвета с огромными воланами на груди и довольно безвкусной шляпке с огромными полями. Дама натянуто улыбалась, пытаясь выглядеть приветливой, но ее небольшие глазки настороженно и оценивающе бегали по лицам и нарядам сидевших за столиком Гурова женщин.

— Разрешите представиться, — протянул мужчина руку для рукопожатия, но как-то неопределенно, словно не зная, кому ее лучше протянуть — Гурову, Крячко или кому-то из их жен. — Игнат Иванович Переделкин. Это мой псевдоним, — быстро пояснил он. — А это, — он повернулся к стоящей рядом женщине, — Ирина Яковлевна Реус. Не знаю, слышали ли вы эти фамилии, — нервно рассмеялся он. — Но, впрочем, я не к тому веду. Мы, знаете ли, писатели. Детективы пишем. Впрочем, — снова повторил он это слово, — мы уже слышали о вас от Евгения Петровича… Да. Кирьянова.

— Послушайте, Игнат Иванович, что вы, в самом деле, мямлите как маленький, — вмешалась Реус. Она недовольно посмотрела на Переделкина, а потом, взглянув на Гурова и Крячко, прямо заявила: — Мы бы хотели просить вас заняться расследованием этого неприятного дела.

— Мы — это вы и Игнат Иванович? — скрывая улыбку, поинтересовался Станислав.

— Мы — это все писатели, которые находятся в этом, — она небрежно махнула в сторону входа в отель рукой, — доме, в этой гостинице. Мы не верим в виновность Ольги Михайловны. Мы все знаем ее уже не один год и готовы заявить, что она замечательный человек и не способна на такие вот…

Дама, не находя, по-видимому, нужного слова, покрутила кистью руки в воздухе.

— Да, мы не верим, — эхом отозвался Игнат Иванович.

— А почему вы решили, что мы согласимся расследовать? — Гуров серьезно посмотрел на Переделкина и Реус. — Мы тут в отпуске и не имеем полномочий. К тому же расследованием уже занимаются местные оперативники.

— Ах, — Ирина Яковлевна закатила глаза. — Местные. Какой-то там капитан непонятный и молоденький мальчик, который недавно школу закончил. Что они могут раскрыть? А вы, — она торжественно взглянула на Крячко и Гурова, — вы полковники как-никак, да еще и из Москвы, из Главного управления.

— А вы весьма осведомлены, Ирина Яковлевна! — удивленно приподнял бровь Гуров. — Даже мы не знаем звания оперативника, ведущего расследование.

— Хм, — улыбнулась довольная собой Реус. — Профессия, знаете ли, обязывает. Я ведь, кроме того, еще и журналистка, — с пафосом добавила она.

— Ах, вот как! Ну, тогда мне многое понятно, — Гуров не удержался от иронии и, чтобы не выдать себя улыбкой, откинулся на спинку стула и опустил голову.

— Что понятно? — не понял Переделкин и посмотрел на Реус.

— Лев Иванович имеет в виду, что понял мой намек, — загадочно ответила Ирина Яковлевна.

— А вы на что-то намекали? — В голосе Игната Ивановича пробивались нотки обиды из-за того, что он не смог разгадать игры своей коллеги.

Реус промолчала, за нее ответил Гуров:

— Даже если мы возьмемся за расследование, я не думаю, что мы будем рассказывать вам обо всем, что узнаем, — сказал он.

— А вот с вами мы бы с удовольствием переговорили, — улыбаясь, добавил Станислав Крячко. — Наверняка у вас и ваших коллег по перу найдется много интересного на тему взаимоотношений в писательской среде, и в частности, с Кирьяновым Евгением Петровичем. Может, вы даже знаете некоторые подробности его личной жизни. Ведь ратуете же вы за Ольгу Михайловну по какой-то причине.

— По какой-то причине… — фыркнула Ирина Яковлевна. — Причина одна — эта женщина не могла убить своего мужа, она его просто боготворила.

— Ну, это не аргумент, — все так же улыбаясь, ответил Крячко. — В нашей практике мы повидали всякого.

— В любом случае я так думаю, что вы более компетентны и сможете разобраться в этой истории лучше, чем… — Ирина Яковлевна не договорила, давая понять, что и так все понятно.

Внимательно наблюдавшая за диалогом Мария, взглянув на мужа, поняла, что он готов ответить назойливой даме резкостью, и решила вмешаться.

— Знаете, — сказала она миролюбиво, посмотрев на Реус, — мы и сами думаем так же, как и вы. Обещаю, что наши мужья сделают все возможное, чтобы найти убийцу. Но вы ведь понимаете, что расследование будет неофициальным. Они, — Мария посмотрела на мужа и Станислава, — не имеют права вмешиваться в официальное расследование.

— Боже! Да хоть бы и так. Пусть неофициально. Мы поможем, чем сможем. Правда ведь, Ирина Яковлевна?! — воскликнул Переделкин.

— Конечно. — Тонкая бровь Реус многозначительно приподнялась.

— А теперь можно, мы спокойно доедим наш завтрак? — тихо, но тоном, не терпящим возражения, спросил Лев Иванович.

— Прошу нас простить, — ничуть не смущаясь и абсолютно не жалея о своем бесцеремонном вторжении, ледяным тоном произнесла Реус и, развернувшись, отправилась к столику, за которым за ними внимательно следили три пары глаз.

— Э-э-э, извините нас, что помешали, — чуть ли не расшаркался Переделкин и тоже поспешил ретироваться.

— Вот увидите, спокойно расследовать нам это дело они не дадут, — проворчал Лев Иванович, отодвигая от себя уже остывший кофе.

Глава 7

Едва они встали из-за стола и направились к выходу из кафе, как все вокруг них оживились. Посетители начали оглядываться на них и перешептываться еще активнее. Несколько человек торопливо стали заканчивать свой завтрак и расплачиваться с официантом с явным намерением последовать за всей их компанией.

Наталья и Мария вели себя так, словно не замечали ничего странного, и спокойно прошествовали через зал. Станислав Крячко находил ситуацию забавной и тоже шел, улыбаясь и кивая налево и направо, отвечая на приветственные кивки в их сторону. Один Лев Иванович тяготился этим повышенным вниманием и, хмурый, заложив руки за спину, шагал, не глядя по сторонам.

— Это еще только цветочки, — ворчал он в спину Станиславу. — Ягодки будут, когда мы и выйти из номера не сможем, чтобы не наткнуться на какого-нибудь писаку, дежурящего у наших дверей.

Его прогнозы начали сбываться сразу же по выходе из лифта. На этаже была тьма народу. Причем это были не только гости отеля — писатели, журналисты и рецензенты, но и персонал гостиницы — парочка горничных, какой-то тип в униформе — не то посыльного, не то шофера отеля — и один из дежурных охранников. Гуров и Крячко сразу же выделили их из всей толпы и, переглянувшись, молча шагнули в их сторону, тогда как их жены спокойно направились к номеру, где остановились Гуровы.

— Здравствуйте, — поздоровался Гуров за руку с охранником. — Это хорошо, что вы тут стоите, но вот почему столько народу на этаже? Разве вы не должны следить, чтобы люди не толкались возле места преступления?

— Ну, в общем-то, я тут и стою, чтобы безобразий никаких не случилось, — тут же нашелся с ответом немолодой уже охранник. — Но никто ведь близко к номеру не подходит. Да и вон, — кивнул он в сторону Андрея Лемешева, — оперативник стоит. Они и не посмеют приблизиться. А так-то чего мне их гонять? Писатели — народ любопытный…

Словоохотливый охранник и дальше бы объяснял то, что и без слов было видно и понятно, но Лев Иванович его перебил:

— Кто сегодня дежурил на этаже из горничных?

— Я, — пискнул кто-то за его спиной тонким девичьим голоском.

Лев Иванович оглянулся и увидел симпатичную девчушку лет девятнадцати-двадцати, круглолицую, с ямочками на щечках и с глазами, похожими на две черешенки. Кудрявые черные волосы горничной были спрятаны под бело-голубой платочек, и только одна непослушная завитушка выбивалась кокетливо на висок. Сама она была немного ниже среднего роста, стройная, но несколько полноватая, если сравнивать ее с теми критериями, которая современная мода навязывает всем девушкам ее возраста. Гуров невольно улыбнулся. Девчушка понравилась ему своей необычной внешностью и тем, как она держалась — скромно и чуть боязливо. По ней сразу было видно, что девушка она простая, и эта простота подкупала оперативника.

— Вас как зовут? — спросил он и, взяв ее за локоток, повел в сторону от остального народа. Станислав сразу же приступил к опросу второй горничной — худой и высокой женщины лет тридцати шести, крашеной блондинки, которая назвалась Катериной. Гуров, краем уха услыхав имя, подумал: «Наверное, та самая, которая нам доступ на крышу открывала». Эта мысль отвлекла его, и он не расслышал, как назвалась девушка.

— Простите, я не расслышал. Как вас зовут? — переспросил он.

— Мира, — ответила девушка и настороженно посмотрела на Льва Ивановича. — Мира Евсеева. Мира — с одной «р», — добавила она после некоторой паузы.

— Мира с одной «р», расскажите мне о ваших обязанностях дежурной по этажу, — улыбнувшись, попросил ее Лев Иванович. Он подумал, что если начать с нейтрального вопроса, то девушка постепенно перестанет стесняться или бояться его. Он не мог сразу распознать ее чувств, но знал наверняка, что именно он был причиной ее скованности и зажатости, а не ее скромный характер.

— Моя смена начинается с восьми вечера и длится до восьми вечера следующего дня. Мы работаем сутки через двое, — стала подробно рассказывать Мира. — На этаже работаю я, Лина Бейлина, она сейчас выходная, и Екатерина Васильевна. — Мира кивнула в сторону второй горничной.

— А как фамилия Екатерины Васильевны? — решил уточнить Лев Иванович.

— Роднина. Она, кроме того, что дежурит с нами на этаже, является старшей горничной. Следит за сменами и за тем, как выполняют свои обязанности другие горничные.

— Ага, понятно, — кивнул Лев Иванович. — Так что, какие у вас обязанности на этаже?

— Каждый день убирать мусор в номерах, влажная уборка у нас по графику. Его тоже, кстати, Екатерина Васильевна составляет. Меняем полотенца через день, а постельное белье через пять дней. Если есть отдельные просьбы от гостей, например, принести свежую воду в холодильник или у кого-то нет с собой халата и тапочек, то мы все это приносим. Нам выдают под роспись. Потому что если что-то пропадет, то с нас высчитывают потом, — потупившись, добавила она.

— Странные порядки. Не горничные ведь вещи воруют, почему же с вас высчитывают? — нахмурился Лев Иванович, но Мира только плечами пожала.

— Но в мою смену, — добавила она уже смелее, — еще ни разу ничего не пропадало.

— А уборку вы когда делаете? В смысле — в какие-то определенные часы?

— Ну, генеральную уборку мы делаем сразу после того, как жильцы съезжают. Буквально в течение получаса и делаем. Потому что через час уже другие гости могут заселиться. А вообще следим, когда постояльцы выходят из номера в город или на обед, и заходим, проверяем, что нужно донести, если не хватает, что убрать, что заменить на свежее. Влажную уборку тоже в основном в отсутствие гостей проводим.

— У вас, значит, имеются ключи от номеров…

— Да, универсальный ключ — от всех номеров на этаже.

— Коридоры вы тоже моете?

— Да, конечно же! — Мира тряхнула головой с таким энтузиазмом, что из-под косынки, словно пружинка, выпрыгнула еще одна непослушная кудряшка и упала ей на лоб. — Три раза в день мы обязаны протирать коридор, лестницу и лифт. Утром, пока все завтракают, в обед и вечером, часов в десять, когда в основном все жильцы уже по номерам расходятся.

— Вчера вечером, часов в десять, — уточнил Лев Иванович время, которое его интересует, — вы тоже протирали пол на этаже?

— Да, — кивнула Мира и вдруг нахмурилась, словно вспомнила что-то не очень приятное.

Гуров сразу же обратил на это внимание и спросил:

— Что случилось? Вы что-то вспомнили?

Мира кивнула, но рассказывать не стала, словно ждала, когда ей зададут наводящий вопрос. И Лев Иванович его, конечно же, задал.

— Вы что-то слышали или видели? Что-то необычное или неприятное?

Девушка несколько секунд молчала, а потом нехотя ответила:

— Слышала, как спорили в номере два голоса. Один звучал глухо и спокойно, а второй был громкий и нервный.

— Голоса были мужской и женский? — Лев Иванович словно клещами вытягивал из Миры слова.

— Нет, оба были мужскими.

— И о чем же эти голоса спорили?

— Спорили? Нет, они не спорили. Тот мужчина, что говорил громко, требовал у другого, чтобы он не… Дословно это звучало так: «Не выпендривайся, Женя! Ты же прекрасно знаешь, что Инга написала лучший рассказ в этом сезоне и достойна премии. Ты ведь читал все эти убожества!» Что ему ответили, я не расслышала, голос был тихий, но после этого тот, другой, словно с цепи сорвался и начал еще громче кричать. — Мира перевела дыхание и продолжила рассказывать под требовательным взглядом Гурова: — Потом я включила пылесос и не слышала, о чем они говорили.

— Пылесос… — задумчиво произнес Лев Иванович.

Он припомнил, что вчера вечером тоже слышал из спальни приглушенный звук пылесоса из коридора, но не обратил на это особого внимания.

— Да-да, — посмотрел он на замолчавшую Миру. — Так что там было дальше?

— А потом дверь широко распахнулась. Вернее, даже не просто распахнулась, а чуть не соскочила с петель и не сбила меня с ног, и из номера выбежал мужчина. Высокий, но не худой, темноволосый, растрепанный и красный весь. Я выключила пылесос и хотела просить мужчину, чтобы он не открывал так резко двери, но он не обращал на меня внимания и продолжал кричать.

Мира снова замолчала и, потупив глаза, стала смотреть на носки своих туфелек. Гуров терпеливо ждал.

— Он крикнул: «Ты еще пожалеешь о своих словах и будешь плакать кровавыми слезами и умолять меня».

Девушка снова замолчала и вопросительно посмотрела на Льва Ивановича, словно ожидая от него какой-то особой реакции на свои слова, но тот молчал, и тогда Мира пояснила:

— Второго мужчину, который жил в номере… Ну, тот, которого убили… Его видно не было. Он, наверное, был где-то в глубине комнаты. А высокий, не дождавшись ответа на свои слова, вдруг с такой силой захлопнул дверь, что даже штукатурка от стены отлетела. Я ему крикнула: «Что вы творите?!», но он только глянул на меня со злостью и широким шагом пошел к лестнице.

Мира замолкла.

— Все? — уточнил Лев Иванович, подождав полминуты и выдержав паузу.

— Да, все, — кивнула Мира.

— А второй мужчина из номера больше не выходил?

— Нет, не выходил. Когда ушел скандалист, я штукатурку пылесосом собрала, а потом Екатерине Васильевне позвонила и все рассказала, чтобы она у себя отметила, что надо закрасить стену в коридоре, — Мира неопределенно махнула рукой в сторону триста третьего номера. — В тот вечер больше я уже не видела ничего особенного. Домыла пол и ушла в комнату горничных.

— А где находится комната горничных?

— На первом этаже. В правом от лифта крыле здания. Там у нас и хозяйственные помещения, и комната охраны. А в левом крыле тренажерный зал и конференц-зал, — добавила горничная.

— Да, я помню, — кивнул Лев Иванович. — Что ж, Мира, спасибо вам, что помогли. Вас уже опрашивали сегодня оперативники?

— Нет пока, — опустила та голову. — Но мне сказали, что я могу идти домой, и взяли номер телефона.

— Ну, хорошо. А мне вы свой номер телефона не дадите?

— Дам, — чуть улыбнувшись, тихо ответила Мира. — Вы ведь полковник из Москвы? Тоже будете расследовать? — поинтересовалась она.

— Меня попросили, — неопределенно и как бы извиняясь, ответил Гуров.

Мира продиктовала ему свой номер, и он, еще раз поблагодарив, отпустил ее. Оглядевшись, Лев Иванович увидел, что Крячко все еще беседует со старшей горничной, а народу в коридоре прибавилось вдвое. Покачав в недоумении головой, Гуров подошел к спокойно стоявшему среди толпы писателей охраннику и хмуро спросил:

— Послушайте, мне обязательно нужно переговорить с вашим начальством, чтобы вы занялись своими прямыми обязанностями и навели порядок на этаже, где произошло убийство?

Пожилой охранник, словно очнувшись ото сна, вдруг ожил и развил бурную деятельность, невольно напомнив Льву Ивановичу персонаж из рассказа Чехова об унтере Пришибееве. Все вокруг вдруг заколыхалось и ожило. Началось движение. Одни жильцы с этажа быстро, но при этом постоянно оглядываясь на Гурова и Крячко, стали расходиться по своим номерам. Вторая партия постояльцев, тех, что жили на других этажах, парами нехотя отходили к лестнице и лифту, и тоже все время оглядывались, словно в ожидании, что сыщики вдруг передумают и, остановив их, начнут опрашивать всех разом.

Гуров снова покачал головой. С одной стороны, он понимал всех этих людей — они переживали в некотором роде шок от случившегося, ведь убили их соратника по перу, председателя конкурсной комиссии и заслуженного члена Союза писателей. Но в то же время он терпеть не мог, когда люди просто из любопытства вертелись у него под ногами. Наблюдая за тем, как рассасывается толпа, он одновременно анализировал то, что услышал от Миры.

— Инга, — пробормотал он имя, которое упомянул, по словам горничной, черноволосый скандалист. И ему припомнилось, что он уже слышал сегодня это имя.

«Ах, да! Инга Корсун, — вспомнил он. — Ее упоминала Ольга, когда рассказывала о том, кого они встретили вчера вечером, возвращаясь в номер после прогулки».

Гуров записал это имя себе в маленький блокнот, который по старой привычке, вместе с авторучкой, всегда носил с собой в кармане не только на работе, но и когда просто выходил из дома. Кто знает, как повернется жизнь, и не понадобится ли записать что-то важное. Хотя на память Лев Иванович пока еще не жаловался, но считал, что лучше уж подстраховаться, чем в самый нужный момент не иметь возможности записать что-то важное и нужное.

«Надо будет побеседовать с ней и с ее защитником-крикуном, — размышлял он. — Наверняка это именно тот самый писатель, с которым у Кирьянова, по словам Ольги, были напряженные отношения, и приходил скандалить к нему в номер».

— О чем задумался?

Вопрос подошедшего к нему Станислава Крячко вывел Льва Ивановича из задумчивости.

— Да так… Ты лучше расскажи, что тебе удалось узнать от уважаемой Екатерины Васильевны? — ответил Гуров вопросом на вопрос. Не то чтобы ему не хотелось отвечать Станиславу, просто Гурову было важно сейчас узнать показания Родниной.

— Сегодня она вступила на смену как обычно — в семь утра, а поэтому узнала о происшествии, только когда пришла на работу, — стал рассказывать Станислав. — Смена сегодня у нее суточная, как и у обычной горничной — дежурной по этажу. Но она, как старшая, обязана приходить на работу каждый день не в свою смену — с восьми вечера до восьми вечера следующего дня, — а еще и по утрам. В тот день, когда у нее случается выходной, она уходит домой в двенадцать. В ее обязанности, как старшей горничной, входит следить за тем, чтобы все сотрудницы были на рабочем месте.

— Да, я в курсе, Мира мне об этом сказала, — кивнул Лев Иванович, внимательно слушая Крячко.

— Так вот. По ее словам, никаких необычных ситуаций, таинственных заговоров и неприятных происшествий она за жильцами вчера не наблюдала. Все было, как всегда — тихо и мирно, — продолжил Станислав. — И да — это она просила Миру открыть вчера вечером и сегодня утром выход на крышу для Ольги Кирьяновой. Позвонила из дому и попросила, сказав, во сколько и на какой период времени открыть.

— Интересно, а вот Мира мне об этом и словом не обмолвилась, — Гуров усмехнулся.

— Она и не сказала бы тебе об этом, даже если бы ты ее спросил. Я так понимаю, что ты ее об этом и не спрашивал. Ведь так? — Гуров кивнул, и Станислав продолжил. — Они тут, я имею в виду горничных по вашему, третьему этажу, весьма уважают Роднину. Она для них непререкаемый авторитет. И к тому же она делится с ними тем, что зарабатывает нелегально, пуская гостей в бассейн на крыше.

— Это она сама тебе об этом сказала — об авторитете и дележе дополнительных заработков? — удивленно приподнял брови Лев Иванович.

— Не сразу, но сказала. Я имею в виду не информацию об ее авторитете, а о дополнительном заработке. Пришлось надавить и сказать, что молчать ей нет смысла, ведь мы и так все знаем. А насчет авторитета — это я просто позволил себе высказать предположение после того, как ты сказал, что дежурная горничная тебе ничего не рассказала об их незаконном бизнесе.

— Согласен, — буркнул Лев Иванович, — что, если бы не уважали, так сразу бы все выложили. Но вот вопрос — была ли Ольга вечером и утром на крыше? Екатерина Васильевна наверняка этого не может знать, раз в это время она была дома, — констатировал Гуров.

— Не может. И дежурная горничная тоже не может. — Станислав подождал, когда мимо них прошествует какой-то писатель, и продолжил: — Они, по словам Екатерины Васильевны, только открывали дверь и сразу уходили, чтобы их случайно не увидел дежурный охранник. Оказывается, в отеле заведено делать поэтажные обходы каждые три часа. Причем круглые сутки — и в светлое время, и ночью. Хотя график и предусматривал обход в определенное время, из охранников мало кто придерживался точного расписания. Каждый из дежурных сам решал, сколько раз за смену ему обходить этажи. Ходили и чаще, чтобы просто размяться. То есть они могли подниматься на этаж и через каждый час. Но, по словам Екатерины Васильевны, не позже, чем через три часа, — уточнил Крячко.

— Надо узнать, с какой периодичностью дежурный посещал этажи вчера вечером и утром.

— Перед тем как подойти к тебе, я спросил охранника, — Крячко кивнул в сторону стоявшего в стороне дежурного, — когда у них пересменка. Он сказал, что в семь утра. Так что в момент убийства его самого тут не было. А тот служивый, которого он сменил, уехал домой сразу, как только он, его сменщик, появился на пороге.

— Хм, интересно, — заинтересовался Лев Иванович. — Человек, в смену которого произошло ЧП, не стал задерживаться, чтобы узнать подробности, а быстро уехал.

Гуров решительно подошел к пожилому охраннику и спросил:

— Простите, как вас зовут?

— Зачем вам? — подозрительно посмотрел на него мужчина.

— Мне хотелось бы задать вам пару вопросов, — с нотками раздражения ответил на глупый вопрос Лев Иванович.

— А-а-а, — облегченно протянул тот и назвался: — Рылов я, Иван Иванович.

— Иван Иванович, вы сегодня сменили вашего напарника ровно в семь?

— Да, — важно ответил Рылов. — Ни минутой раньше и ни минутой позже. Я всегда стараюсь быть точным.

— Прекрасно. А как зовут вашего коллегу, которого вы меняли?

— Антон его зовут. Кхм, — смущенно кашлянул он и добавил уже более уверенно: — Антон Тропинин. Отчество его я, правда, не знаю. Молодой он еще. Чего мне его по отчеству-то звать.

— И он, значит, как только его сменили, так сразу же и ушел?

— Да, сразу. Даже не ушел, а убежал, знаете ли.

— А о том, что в отеле убили человека, вы узнали… От кого?

— Так от начальника охраны и узнал. От Алексея Егоровича.

— Ага, понятно. А начальство ваше тоже в отеле с вами весь день дежурит? — не совсем понял Гуров.

— Нет, зачем же, — удивился Рылов. — Алексей Егорович — человек занятой. У него в подчинении и другие охранники есть, кроме нас. Наша охранная фирма… У нее только восемь отелей под охраной, а всего объектов по городу не меньше двадцати наберется. Зачем ему с нами сидеть?

— Но Алексей Егорович не хозяин? Как, кстати, фирма ваша называется? — задал вопрос Крячко, который во время разговора находился рядом.

— Нет, он не хозяин, — повертел головой Рылов. — Он только старший по отелям. Ну, курирует отели. Следит, чтобы все охранники вовремя выходили на смены. Опять же, он и отпуск, и выходные распределяет, и все вопросы, какие надо, решает. А на других объектах — там свое начальство. А называется фирма ООО «Богатырь». Фамилия хозяина — Делягин.

— Понятно. А вы, значит, на суточные смены выходите? — подсказал охраннику Лев Иванович направление беседы, которое его интересовало.

— Сутки через двое мы работаем. Трое нас в этом отеле постоянных охранников. Но один сейчас в отпуске, поэтому приходится пахать пока что сутки через сутки, — обреченно вздохнул Рылов.

— Телефон напарников и начальника у вас есть? — Гуров приготовился записывать.

— А как же! И первого напарника, и второго, и начальника телефон — все контакты есть. Мало ли какая ситуация приключится.

Рылов продиктовал номера телефонов сменщика и начальника охраны, и Гуров поинтересовался у него:

— Начальник ваш, Алексей Егорович, еще в гостинице?

— Нет, уехал. Как только оперативник — этот, который дело ведет, — уехал, так и он тоже уехал. — Охранник вдруг засуетился, посмотрел на часы и торопливо спросил: — Я могу идти? У меня, понимаете ли, дела, работа стоит, обязанности…

— Идите, — махнул рукой Гуров, и Рылов чуть ли не бегом кинулся к лестнице.

— Чего это он вдруг об обязанностях вспомнил? — усмехнулся Крячко.

* * *

Лев Иванович не успел ответить, как за их спиной кто-то нерешительно покашлял. Они обернулись и увидели молодого оперативника, который с видом обиженного ребенка топтался возле них.

— А, Андрей. — Гуров смутился.

Лев Иванович напрочь забыл о существовании оперативника, которого Пятаков так ненавязчиво оставил им то ли в помощь, то ли для того, чтобы иметь при них своего человека и следить, чтобы полковники, не дай бог, не влезли куда-нибудь не туда без его, Пятакова, ведома.

«Скорее всего, — мысленно рассудил Гуров, — и то, и другое вместе». По первому впечатлению опытного в составлении психологических портретов Гурова, Илья Ильич был личностью неординарной, но тщательно скрывающей эту свою особенность за замкнутостью и неразговорчивостью.

— Лев Иванович, что мне делать? — недовольным голосом поинтересовался Лемешев.

— Кхм. — Гуров кашлянул и, улыбнувшись, спросил оперативника: — Слушай, может, ты есть хочешь? Уже девятый час, а ты и не ел еще. Иди — поешь чего-нибудь или кофе выпей. Мы тебя со Станиславом Васильевичем подождем в моем номере, а потом вместе пойдем место происшествия осматривать, — поспешил он добавить, видя, как Андрей уже открывает рот, чтобы ему возразить.

— А заодно послушай как бы невзначай, что там, в коридорах и кулуарах, говорят постояльцы и работники отеля, — добавил Крячко, улыбнувшись и подмигнув Лемешеву.

— Да, а мы пока подумаем и составим список, с кем нам нужно в первую очередь переговорить, чтобы составить себе полную картину произошедшего, — подыграл другу Гуров.

— Но вы ведь… — начал был спрашивать Лемешев, но Лев Иванович перебил его.

Он похлопал парня по плечу и сказал:

— Иди, иди. Мы тебя ждем. Уметь из пустопорожних людских разговоров добывать нужные сведения тоже надо учиться. Так что держи ушки на макушке и слушай, что говорят вокруг тебя. Фильтруй, а потом нам расскажешь, что узнал интересного. Да и от голодного оперативника никогда еще не было толку. Это первое оперативное правило. Так-то, брат!

Нерешительно, с оглядкой и чувствуя подвох в словах Гурова, Андрей направился к лифту.

— Ну, ты и сказанул, — хохотнул Крячко, когда Лемешев вошел в лифт. — От голодного оперативника не было толку! Кто бы говорил.

— Должен же я был хоть что-то сказать, чтобы он оставил нас одних. Мало нам с тобой писателей-детективщиков. — Лев Иванович кивком головы указал на парочку мужчин, которые делали вид, что просто неторопливо прогуливаются по коридору, но при этом то и дело бросали пристальные взгляды на сыщиков, — так еще и персонального топтуна нам не хватало. Пойдем скорее и посмотрим, что там, в номере, — потянул он за рукав Станислава в сторону номера Кирьяновых. — Правда, я сомневаюсь, что после экспертов там что-то найдется интересное, но кто знает.

Полковники торопливо подошли к номеру и, оглядевшись, быстро открыли двери и вошли. От внимания Гурова, когда он закрывал дверь, не ускользнул тот факт, что прогуливающиеся по коридору детективщики направились в их сторону.

— Времени у нас немного, поэтому не будем его терять. Ищи в гостиной, — наказал он Станиславу, а сам направился в спальню.

Что именно должен был искать Крячко, Гуров уточнять не стал. Станислав и сам прекрасно знал, что конкретики в этом «ищи» не было никакой, и искать они должны были все, что могло им дать хоть какую-то подсказку о том, что произошло в номере в течение того времени, когда отсутствовала Ольга. Хотя отсутствовала ли она вообще в это время — это еще тот вопрос. Верить кому бы то ни было на слово ни Гуров, ни Крячко, если дело касалось убийства, не были расположены. Они доверяли только фактам и неопровержимым, опять же, основанным на фактах, свидетельствам.

Прошло около пяти минут тщательного осмотра, и Лев Иванович уже стал сомневаться, что они вообще что-то обнаружат после криминалистов, как вдруг удача улыбнулась ему. Он лег на пол и решил заглянуть под кровать, чтобы узнать, как тщательно убирается гостиничный номер, и не найдется ли там чего-нибудь важного для их с Крячко следствия. Гуров лег на пол и подсветил себе фонариком с телефона. И вот там, под кроватью, прямо у самой стенки он заметил какой-то небольшой и круглый предмет.

— Станислав, зайди на секунду! — позвал он, вставая. — Помоги мне сдвинуть кровать.

Вместе они с большим трудом отодвинули громоздкую мебель на пару сантиметров. Лев Иванович нагнулся и аккуратно, двумя пальцами, через носовой платок, поднял с пола пуговицу.

— Хм, очень интересная пуговица, — стал рассматривать ее Гуров. — Смотри. — Он указал Станиславу на изображение якоря, нанесенного голубой краской на белую эмалевую поверхность.

— Пуговица и вправду интересная, — согласился Крячко. — И долго она тут пролежала? — заглянул он за кровать.

— Судя по тому, что под кроватью полно пыли, а на пуговице ее практически нет, то недолго, — резюмировал Лев Иванович. — И еще. Смотри — на петельке пуговицы болтаются остатки голубых ниток, что говорит о том, что ее не просто потеряли, а она была оторвана прямо-таки с корнем.

Гуров достал из кармана салфетку, которую прихватил из кафе, и положил в нее пуговицу. Не то чтобы Лев Иванович заранее знал, что он найдет под кроватью пуговицу и ему понадобится салфетка, чтобы завернуть этот вещдок, а просто он привык к неожиданностям в своей профессии и, зная, что ему предстоит расследование, сунул салфетку себе в карман чисто с профессиональным автоматизмом.

— Ставим кровать обратно, — скомандовал он. — Старайся ставить точно на то же место, а то вдруг заметят, что мы тут мебель двигали. Тогда нужно будет отдавать пуговицу, а мне пока что этого не хочется делать, — пояснил он.

Станислав сразу понял логику друга, ведь не зря же они столько лет проработали вместе. Крячко знал Гурова как самого себя, а значит, ему не нужно было задавать напарнику лишних вопросов и уточнять, что он имел в виду. Ему и так было ясно, что пуговица, которая закатилась за кровать и пробыла там совсем немного времени, не успев запылиться, могла вполне принадлежать или тому, кого убили, или самому убийце. Хотя, конечно же, вероятность того, что пуговицу потерял предыдущий жилец номера, была высока, и этот вариант тоже нужно было проверять.

— Что ж, пойдем, — Лев Иванович быстро осмотрелся, размышляя, что он мог еще упустить во время обыска, но не нашел и спешно зашагал к выходу из номера, спрашивая на ходу у Станислава: — Ты ничего не обнаружил?

— Нет, ничего такого, за что можно зацепиться, — ответил тот.

Открыв резко дверь, они едва не сшибли одного из писателей, которые стояли близко и наверняка пытались подслушать или подсмотреть, что происходит в номере. Саму дверь они открывать не решались, боясь быть пойманными с поличным, а поэтому наверняка попытались подслушать хотя бы разговор сыщиков. Когда Гуров и Крячко входили в комнату, то в коридоре они видели только двух мужчин, теперь же рядом с дверью стояли уже не двое, а пять человек. Среди них была и одна женщина.

— А, Ирина Яковлевна! И вы тут! — широкой улыбкой людоеда улыбнулся Лев Иванович.

— Что-то нашли? — не обращая внимания ни на улыбку, ни на недовольство сыщиков, поинтересовалась Реус.

— Где нашли? — сделал удивленные глаза Крячко. — В номере? Но мы туда даже не заходили, — подмигнул он ей и всем остальным писателям заодно.

— Ах, ну да, конечно же, — тут же приняла их правила игры сообразительная Ирина Яковлевна. — К чему я это спросила, — пожала она плечами и, повернувшись к собратьям по перу, заявила, подняв руки: — Друзья, давайте не станем мешать. Разойдемся по номерам. Лев Иванович, — повернулась она к Гурову, — я остановилась в двести четвертом номере.

— А мы с Геннадием Северьяновичем ваши соседи по этажу! Мы из трехсотого! — торжественно объявил один из двух писателей, которые ранее прогуливались по коридору. Он взял своего соседа под руку, и они, демонстративно развернувшись, направились в сторону своего номера.

— А мы — соседи Кирьяновых из триста первого номера. Голубев, Калистратов, — представил себя и стоящего рядом с ним мужчину невысокого роста блондинистый пузатый человечек в рубашке-гавайке. — Есть еще Ременев, но он пошел прогуляться. Очень впечатлительная натура, знаете ли. Нас сегодня уже опрашивали, — добавил он.

— Да, мы в курсе, — натянуто улыбнулся Лев Иванович. — Но нам бы тоже хотелось поговорить с вами.

— Всегда к вашим услугам, — с готовностью ответил блондинчик и обратился к своему русоволосому соседу: — Пойдемте, Антон Валерьевич, в номер. В нарды сыграем, музыку послушаем. Стучите громче, — выкрикнул он, скрываясь за дверью своего номера.

Глава 8

— Ты чего такой кислый? — Станислав толкнул Гурова в бок.

— А то ты сам не знаешь, — буркнул Лев Иванович и, покосившись в сторону лифта, добавил: — Пойдем-ка и мы в номер. Пить хочется.

— Пойдем, — согласился Крячко. — Что-то наши дамы притихли, не затевают ли они…

Не успел он закончить, как из триста четвертого номера, который занимали Гуровы, вышли Наталья и Мария. У жены Льва Ивановича в руках была сумочка и зонт от солнца.

— Ну, что нашли или узнали? — с надеждой посмотрела Мария на мужа.

— Пока что ничего, — развел Лев Иванович руками. — Куда это вы собрались? — быстро задал он встречный вопрос, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Хотя у Гурова никогда не было секретов от супруги, ему не хотелось рассказывать ни о найденной пуговице, ни о скандале Кирьянова с одним из писателей. Не хотелось, потому что Лев Иванович еще и сам не знал, имеют ли найденный под кроватью предмет и скандал отношение к убийству, а бежать впереди паровоза и рассказывать о том, о чем он и сам толком ничего не знал, было не в его привычках и правилах.

— Мы отправляемся прогуляться, — таинственно улыбнувшись, ответила за Марию Наталья, и обе женщины, больше ничего не объясняя, направились по коридору к выходу.

Гуров и Крячко посмотрели им вслед, а потом недоуменно переглянулись, но комментировать не стали — молча ушли в номер. Гуров достал из холодильника бутылку минералки и разлил ее по стаканам. Станислав сразу же в два глотка выпил свой стакан и снова потянулся за бутылкой.

— Высох весь, — пожаловался он другу. — При такой жаре нужно в номере под кондиционером сидеть или в море рыбку ловить.

Лев Иванович молча согласился с другом, но вслух высказываться не стал: не хотелось ему лишний раз бередить этот больной для него вопрос — о рыбалке пока что приходилось только мечтать. Он коротко рассказал Станиславу о скандале, слышанном вчера вечером Мирой, и спросил:

— Что ты по этому поводу думаешь?

Конечно же, задал такой вопрос Лев Иванович больше для поддержания разговора, чем чтобы действительно узнать мнение напарника. Это мнение он и так знал. Ведь за столько лет они стали мыслить настолько одинаково, что порой понимали друг друга без всяких слов.

— Сомневаюсь я, что Кирьянова убил этот скандалист. — Крячко сел в кресло поближе к кондиционеру. — Ну, повздорили, и что? Не думаю, что это в первый раз. Тем более что и сама Ольга рассказывала, что у этого… как его… Слепакова были постоянные скандалы с ее мужем.

— Так-то оно так, и я с тобой согласен, — ответил Лев Иванович, усаживаясь рядом с Крячко. — Но тут есть один нюанс — деньги.

— Деньги? — не понял Станислав.

— Да, премиальные деньги за произведение, — кивнул Гуров. — Я, правда, не знаю, какая сумма положена победителю, зато помню, что Маша еще дня два назад как-то после разговора с Ольгой сказала, что спонсоры конкурса — известное издательство — кроме выпуска книги с рассказами победившего автора, выплачивают ему немаленькую сумму. Сумма дается не просто так, а как бы авансом за будущие произведения, на которые у издательства с писателем будет заключен контракт. Вот я и подумал…

В дверь постучали.

— Входи, Андрей! — хором ответили Гуров и Крячко и, переглянувшись, улыбнулись друг другу.

Молодой оперативник вошел в номер не один, а с некой дамой лет шестидесяти, невысокой и полненькой, даже кругленькой.

— Вот, — показывая на женщину и пропуская ее вперед, гордо объявил Лемешев. — Это Марьяна Степановна Скорикова.

— Очень приятно, — ответил Лев Иванович, вставая и уступая даме место. При этом он вопросительно посмотрел на Андрея.

— Я познакомился с Марьяной Степановной в кафе, и она любезно рассказала мне много интересного о покойном Кирьянове. А вернее, о его взаимоотношениях с коллегами, а в частности…

— Андрей, давайте я сама все расскажу, — перебила его с улыбкой, но довольно твердо, Скорикова.

— Да-да, конечно же, — с готовностью согласился молодой оперативник и многообещающе посмотрел на Гурова и Крячко. Так обычно смотрят, если знают нечто интересное и значимое.

— В отличие от своих коллег по перу, — приподняв тонко выщипанную бровку, заговорила кругленькая Марьяна Степановна, — я не стану рассказывать вам разные сплетни, а расскажу только то, что знаю точно. Ведь для следствия важна точность и правдивые свидетельства? — спросила она у сыщиков, но тут же ответила сама: — Впрочем, я, как писательница детективных романов, отлично знаю вашу кухню.

«Она сказала „кухню“? Неужели она и вправду думает, что для того, чтобы ловить убийц, воров и жуликов, нужен какой-то особый рецепт или есть какая-то особая пошаговая программа?» Эта мысль пришла в голову Льву Ивановичу и на время отвлекла его от дальнейших рассуждений самоуверенной писательницы. Он постарался сосредоточиться на ее рассказе.

— Не буду вдаваться в подробности взаимоотношений внутри нашего Союза писателей, отмечу только факт, что все не так мило и гладко, как это кажется, может быть, со стороны. Страсти кипят! Да еще какие!

Марьяна Степановна замолчала, посмотрела на стакан Гурова с недопитой в нем водой и попросила и ей налить водички, что Лев Иванович и сделал.

— Итак — к делу, — отпив пару глотков и поставив стакан на журнальный столик, продолжила Скорикова. — Я хочу обратить ваше внимание, а вернее, внимание следствия, на одного из наших писателей, а вернее, даже на трех. Не знаю, в курсе ли вы, что наш конкурс подразумевает награждение победителей?

Женщина вопросительно посмотрела на всех троих оперативников. Крячко и Гуров кивнули, и она, удовлетворенная их ответом, продолжила:

— Так вот, денежный приз, который должен получить победитель, а это пятьсот тысяч рублей — сумма немаленькая. Особенно для периферийных писателей — таких, как я и некоторые другие члены Союза. Кроме того, занявшие второе и третье место также получают вознаграждение в размере двести и сто пятьдесят тысяч рублей соответственно. Я к чему все это объясняю так подробно? Деньги немалые, а получают их, между нами говоря, каждый год практически одни и те же люди.

— А кто принимает решение о награждении? — поинтересовался Крячко.

— В том-то и дело! — чуть ли не выпрыгнула из кресла Марьяна Степановна. — Кто получит премию, решает конкурсная комиссия во главе с покойным, — женщина неожиданно для сыщиков вдруг быстро перекрестилась, — Евгением Петровичем. Причем веское и последнее слово, так сказать, точка в решении принадлежит именно председателю. Нет, я ничего не хочу сказать против Кирьянова, как постоянного председателя комиссии, — снова перекрестилась Скорикова. — Но сами ведь понимаете, что не может быть так, чтобы каждый год побеждали только одни и те же…

— Почему не может? — не понял Лев Иванович. — Если писатель пишет лучше остальных, если его книги покупают и читают, если его произведения хвалят критики, то почему бы и нет?

Марьяна Степановна посмотрела на Льва Ивановича с таким подозрением, словно он знал, кто преступник, и специально скрывал это.

— Вы не понимаете всей специфики писательства, — только и вздохнула она. Не вдаваясь в дальнейшие объяснения, она с видом оскорбленной невинности продолжила: — Когда дело касается больших денег, талант не учитывается. Учитываются личная приязнь, дружба и кумовство. Так вот, в нашем Союзе писателей, и в частности среди тех, кто пишет детективы, есть люди талантливейшие, но которых из года в год просто не замечают…

Женщина взяла стакан, отпила глоток и как бы между прочим пояснила:

— Я не имею в виду себя, есть и другие, не менее достойные денежной премии писатели. Но есть и такие… — Она снова многозначительно посмотрела на сыщиков. — Знаете, наверное, нет больших завистников, чем те, кто завидует черной завистью тем, кто получает и славу, и деньги. Не важно, как получает, — достойно или нет. Но амбиции… Сами понимаете.

— Марьяна Степановна, а нельзя ли поконкретней? — не вытерпел ее разглагольствований Лев Иванович.

— Можно, — с достоинством кивнула Скорикова. — Если говорить конкретно, то есть у нас такая очень скандальная, но не очень талантливая, к слову сказать, троица, которая вечно всем недовольна. И ладно бы они тихо недовольствовали… — Писательница, увидев, как Гуров поморщился, быстро проговорила: — Слепаков Артур Павлович, Корсун Инга Лаврентьевна и Малляр Игорь Филиппович — вот наши интриганы, которые ничего бы не пожалели, чтобы сместить нашего уважаемого всеми Евгения Петровича с поста председателя комиссии! — с пафосом закончила она.

— И?.. — Крячко посмотрел на Скорикову, приглашая продолжить.

— Эта троица весьма заинтересована в том, чтобы председателем стал Слепаков, а деньги за первое и второе места получали бы каждый год Корсун и Малляр. Слепаков давно уже интригует против Евгения Петровича и обвиняет его в предвзятости и взяточничестве. Мол, Кирьянов берет деньги за то, чтобы печатались и получали премии каждый год одни и те же писатели.

— И что, разве за это можно убить? — невинным голосом спросил Гуров.

— Хм… — Писательница выпрямилась в кресле настолько, насколько ей позволяла ее круглая комплекция. — А как вы думаете? У нас на Руси убивали и за меньшее. Или вы не согласны?

— Было дело, — согласно кивнул Крячко. — Так вы, Марьяна Степановна, думаете, что эта троица могла договориться и убрать Кирьянова, чтобы осуществить свой план?

Скорикова с некоторым подозрением посмотрела на Станислава, опасаясь подвоха или насмешки с его стороны, но, увидев его серьезное лицо, успокоилась и ответила:

— Ну, прямо я не утверждаю, но такая возможность вполне имеется. Вот если бы я была на вашем месте, то я бы такой вариант развития событий рассматривала в первую очередь.

«Как хорошо, что эта дама не на нашем месте», — с раздражением подумал Лев Иванович. Ему все больше и больше не нравилось, что писатели мало того что путаются под их с Крячко ногами, а еще и советы раздают, как им вести следствие. Но вдруг ему в голову пришла интересная мысль, и вместо того чтобы осадить Скорикову, он наклонился к ней и сказал, чуть понизив голос:

— Значит, вы полагаете, что убить вашего председателя могли в целях устранения его из комиссии? Что ж, вполне себе вероятная версия. Мы обязательно ее рассмотрим. Тем более что вот буквально перед самым вашим приходом я уже рассуждал на эту тему со своим коллегой.

Лев Иванович многозначительно посмотрел на Крячко и тот, хотя еще не разгадал намерений своего друга, поспешил поддакнуть ему:

— Да, Лев Иванович рассказал мне, что одна из свидетельниц слышала вчера вечером, как этот ваш Слепаков громко угрожал Евгению Петровичу.

— Вот видите! — торжествующе воскликнула Марьяна Степановна. — Я ведь как знала, как чувствовала, что этот Слепаков готов пойти даже на убийство, только бы его драгоценная Инга Лаврентьевна получила премию и грант на издание своих романов и рассказов! — Скорикова на секунду замолчала, а потом с некоторой обидой в голосе добавила: — Только он никакой не мой Слепаков. Его вообще многие терпеть не могут. Поговаривают даже, что он в юности отбывал срок за какое-то преступление.

— Да? И это правда или только слухи? — зацепился за информацию Андрей Лемешев.

— А вот это вы с Ильей Ильичом и будете выяснять, — деловым тоном ответил молодому оперативнику Лев Иванович. — Берите, Андрей, лично на себя разработку этой версии. Тем более что у нас пока других вариантов нет.

— Как нет? — удивился Лемешев. — А его жена?

Он хотел продолжить, но Гуров жестом руки осадил его, указав взглядом на Скорикову, которая при упоминании Ольги Кирьяновой напряглась, и глаза ее заблестели в предвкушении узнать никому еще не известные сведения.

— Что ж, Марьяна Степановна, спасибо вам огромное. — Гуров галантно протянул руку пожилой писательнице, давая понять, что разговор окончен, и та нехотя поднялась. — Проводите даму, — посмотрел на молодого оперативника Лев Иванович, — и возвращайтесь. У нас есть для вас задание.

Лемешев, вдохновленный и обещанием Гурова, и тем, что именно он привел к сыщикам столь информированный источник, с достоинством последовал за Скориковой на выход.

— Ты специально слил версию? — быстро шепнул Гурову Крячко, когда оперативник отошел на достаточное расстояние, чтобы не слышать их.

— Пусть поищут и в этом направлении, — так же тихо ответил другу Лев Иванович. — В любом случае нам выгодно, чтобы все поскорее закончилось.

Вернулся Лемешев, и Гуров спросил его:

— Как вы, Андрей, думаете, стоит ли проверять эту версию или?..

— Конечно же, стоит, — со значительным видом кивнул Лемешев. — Тем более что на пистолете, который нашли в сумочке у Кирьяновой, специалисты не обнаружили вообще никаких отпечатков пальцев.

— Вот даже как! Быстро сработали ваши эксперты, — не удержался от похвалы Лев Иванович.

Гуров и Крячко переглянулись, и Станислав спросил Лемешева:

— И когда вы об этом узнали?

— Буквально перед тем, как мы с Марьяной Степановной пришли к вам. В коридоре у меня зазвонил телефон, и Илья Ильич сообщил, что Кирьянову отпускают, вернее, помещают под наблюдение. Ну то есть она будет пока находиться в отеле. А когда я спросил, почему было принято такое решение, он и сказал, что пальчиков на пистолете обнаружено не было. Да и на руках у нее следов пороха и других явных признаков, что она стреляла в мужа, тоже не было обнаружено, — ответил Андрей.

— Что ж, отсутствие следов на пистолете и руках не значит, что она не виновна, — согласился Лев Иванович. — Вполне возможно, что она все следы успела устранить, что довольно легко делается. Например, стреляла в перчатках, от которых потом избавилась. Или кого-то наняла, а себе создала алиби.

— Алиби? — насторожился Андрей.

Гуров совсем забыл, что местные оперативники не в курсе, что Кирьяновой в номере на момент убийства не было, и чуть не проговорился.

— Я имел в виду, — быстро поправился Лев Иванович, — что в момент убийства она была в ванной и ничего не слышала.

— Это очень странное и неубедительное алиби, — нахмурился Лемешев, — если учитывать, что слышимость в номерах весьма существенная. Соседи из коридора слышали скандал супругов накануне вечером, — напомнил он Крячко и Гурову, которые после его слов снова переглянулись.

Правда, их переглядывания Лемешев не понял, но не станет ведь Лев Иванович ему объяснять, что переглянулись они с Крячко несколько по другому поводу, а не из-за того, что забыли о плохой звукоизоляции в отеле.

— Ну, хорошо. Кстати, Андрей, вы не знаете, камеры видеонаблюдения уже были просмотрены?

— Пока что нет, — неуверенно ответил Лемешев и, почесав у себя за ухом, добавил: — Во всяком случае, Илья Ильич ничего не говорил мне по этому поводу.

— Ну не говорил и не говорил…Так что же мы все-таки решили?

Лев Иванович решил свернуть эту не очень удобную тему с алиби Ольги Кирьяновой, опасаясь, что Андрей начнет подозревать их в укрывательстве неких фактов, что и на самом деле имело место. Не то чтобы Гуров хотел скрыть от официального расследования, что Ольги на момент убийства не было в номере, просто он и сам в некотором роде сомневался в том, что она в тот момент находилась на крыше. Доказательств в пользу этого, как и доказательств обратного, у него не было. А раз так, то к чему вообще заводить об этом речь?

— Я так понял, что ты поручил Андрею побеседовать со Слепаковым и выяснить, где тот находился сегодня утром в промежуток между половиной пятого и двадцатью минутами шестого, — подсказал Станислав.

— Да, именно так. — Лев Иванович посмотрел на Лемешева.

Тот просиял и с готовностью ответил:

— Будет сделано.

— Вот и отлично, тогда прямо сейчас и приступайте.

Лев Иванович с улыбкой похлопал Андрея по плечу. Оперативник, развернувшись, быстро вышел из номера.

— Пока они, я имею в виду местных, занимаются версией со Слепаковым, мы с тобой пойдем и побеседуем с соседями Кирьяновых по поводу его отношений с женой, — предложил Лев Иванович Станиславу, и тот согласился.

Как-то так повелось, что во всех их совместных расследованиях первую скрипку всегда играл Лев Иванович. И не потому, что он был умнее или деятельней Станислава, деятельность и активность как раз были больше присущи Крячко, а скорее потому, что у Гурова была больше развита чувствительность. Он имел необыкновенную интуицию, или, как принято говорить у сыщиков, — нюх, который помогал ему практически сразу угадывать в каком направлении им следует вести расследование. И всякий раз это направление оказывалось правильным.

Вот и на этот раз Лев Иванович откуда-то знал, интуитивно чувствовал, что искать убийцу нужно не среди писателей, а где-то в более близком к Кирьянову окружении. А для этого ему нужно было узнать, каковы были отношения в семье, были ли в семействе у Кирьяновых какие-то тайны. А может, просто это далекое прошлое догнало Евгения Петровича и отомстило ему за ошибки молодости? По своему огромному опыту работы Гуров знал, что и такое может быть. Все могло быть…

«Как там сказала Марьяна Степановна? На Руси могли убить и за меньшее, — вспомнил он слова Скориковой. — За меньшее убивали не только на Руси. Человеку вообще присуще не ценить чужую жизнь, — думал он. — Впрочем, как и свою тоже».

Глава 9

Для опроса писателей Гуров и Крячко решили разделиться. Станислав направился в трехсотый номер, а Лев Иванович должен был переговорить с троицей из триста первого. Когда он подошел к двери, то услышал из номера звуки классической музыки. Он немного постоял, послушал, наслаждаясь, и предположил, что звучало одно из произведений Баха. Хотя Гуров и не был большим меломаном, но все-таки немного разбирался в классических произведениях и мог отличить орган от других музыкальных инструментов.

Он постучал, как и просил его толстячок Голубев — погромче. Музыку тотчас же, словно только и ждали этого сигнала, сделали тише, а потом, как показалось Гурову, и вовсе выключили. Еще через секунду дверь открылась.

— Входите, уважаемый сосед! — улыбался радушной улыбкой Голубев.

Он впустил Гурова и, что не ускользнуло от глаз полковника, выглянул в коридор, быстро осмотрелся по сторонам и только потом затворил за собой дверь.

Трехсотый номер в отеле был на троих и состоял всего из одной, но довольно просторной, комнаты. За низеньким столиком сидел сосед Голубева — Калистратов. Перед ним стояла доска с партией в нарды, а справа лежал планшет, из которого чуть слышно лилась приглушенная музыка.

— Никогда не пробовал играть в нарды, — улыбнулся Лев Иванович.

— О, это весьма занимательная, интеллектуальная игра, — заулыбался в ответ Калистратов. — Ничуть не уступает шахматам. Просто удивительно, что она столь малопопулярна в России. Хотя чемпионаты страны и мира по ней проводятся ежегодно, они не так привлекают внимание прессы, как турниры по шахматам. А жаль, жаль…

— Садитесь, — Голубев рукой указал на кресло напротив Калистратова, в котором недавно сидел он сам.

— А как же вы? — огляделся Лев Иванович в поисках стула.

— А я тут, на кровати, присяду.

Голубев сел на ближайшую кровать и, сложив ладони лодочкой, посмотрел на Гурова, ожидая вопросов.

— Как я понял из ваших показаний, которые вы давали утром местным оперативникам, вчера вечером вы все были свидетелями скандала супругов Кирьяновых, — не заставил себя ждать Лев Иванович.

— Ну-у, я бы не сказал, что это был скандал, — протянул Калистратов и вопросительно посмотрел на Голубева.

Тот, соглашаясь со словами коллеги, кивнул и добавил:

— Да, скорее это была ссора. Знаете, когда один из оппонентов настаивает на чем-то, а другой не соглашается с ним. И в какой-то момент это несогласие перерастает в раздражительность и эмоциональность…

«Неужели все писатели такие многословные и выражаются в обыденной жизни так витиевато? Этак я буду допрашивать их целый день, чтобы узнать хоть что-то путное», — с тоской подумал Лев Иванович, но виду не подал.

— А суть спора вы уловили? О чем был разговор?

— Это был не совсем спор… — начал было Калистратов, но Голубев его перебил.

— Это был не спор, — поддакнул он. — Мы, правда, не очень вслушивались, торопились, понимаете ли, чтобы не опоздать к началу сеанса. Мы еще вчера взяли билеты на премьеру…

— Хорошо, не спор, — теперь уже пришлось перебить Гурову. — Но суть разговора вы поняли?

Конечно же, Лев Иванович понимал, что это не очень вежливо — перебивать человека, но и слушать подробный рассказ, на какой фильм собирались свидетели и почему именно на него, ему не хотелось. Вот будь они подозреваемыми, и требовалось бы уточнить их алиби, тогда другое дело — можно и выслушать.

— Ольга Михайловна настаивала, чтобы Евгений Петрович не отдавал первое место Вере Николаевне Дробышевой, а выбрал бы в этом году кого-нибудь другого, — ответил Калистратов, быстро взглянув на Голубева. Но тот на этот раз промолчал и только кивнул.

— Ага, значит, разговор был на тему премирования за рассказ. Правильно?

— Да, — коротко ответил Голубев, а Калистратов, словно поменявшись с соседом по номеру ролями, просто кивнул.

— Мне сказали, что среди членов комиссии были еще и другие несогласные с решением председателя… — закинул удочку Лев Иванович.

И тут обоих писателей словно прорвало. Они наперебой стали рассказывать Гурову обо всех интригах и заговорах, которые, по их мнению, плелись против уважаемого Евгения Петровича. По их словам выходило, что главным оппонентом Кирьянова в Союзе писателей, а именно среди тех, кто пишет в детективном жанре, был Артур Слепаков. И хотя, по признанию обоих, это был довольно талантливый автор, но до Кирьянова, с его известностью в определенных кругах, ему было далеко.

— Интересно, интересно. — Лев Иванович решил остановить писательский словопоток и поинтересовался: — Не подскажете, с какого произведения началась известность Кирьянова? Я не большой любитель жанра, знаете ли. Мне и на службе детективных страстей хватает.

— Первый роман Евгения Петровича вышел около тринадцати лет назад, — с восторгом ответил Голубев. — Замечательный роман! Называется «Тревога». Там рассказывается…

— Простите, что перебиваю. — Гуров улыбнулся своей самой наивежливейшей улыбкой. — Я обязательно прочитаю этот роман, как только закончится следствие, — пообещал он. — Поэтому не стоит его пересказывать, а то будет неинтересно.

— Хорошо-хорошо, — замахал ручками Голубев. — Но рекомендую! Не пожалеете, — таинственным голосом добавил он. — Роман был номинирован и признан лучшим детективом последних пяти лет.

— Вот даже как, — удивился Гуров, и ему вдруг и вправду захотелось узнать, насколько эта рецензия соответствует истине. — А о семейной жизни своего председателя, о его отношениях с женой, вы что-то знаете?

— Нет, подробностей мы не знаем, — нехотя признался Голубев.

— Ольгу Михайловну мы встречаем только на таких вот мероприятиях, — обвел рукой комнату Калистратов. — Я имел в виду на конкурсах, встречах писателей с читателями и на других светских раутах, — пояснил он.

«Надо же, как он пафосно выразился — светских раутах. Этакий писательский бомонд», — усмехнулся про себя Гуров, а вслух спросил:

— А у Евгения Петровича, вернее, у четы Кирьяновых, были среди писателей близкие друзья?

— Да, конечно же, были, — кивнул Голубев.

— Наверняка были, — согласился с ним Калистратов. — Но мы их не знаем. Мы сами, видите ли, не из Москвы, а из Питера. Поэтому… — развел он руками.

— Значит, вы не в курсе и личной биографии Кирьянова или его жены? — уточнил Гуров.

— Все, что мы знаем о Евгении Петровиче, есть в интернете. Мы как-то больше в курсе тех интриг, которые плетутся, вернее, плелись вокруг Евгения Петровича в Союзе, — поджал полные губы Голубев.

Гуров понял, что писателю явно хотелось поговорить с ним о внутренних склоках и сплетнях, которые варил котел Союза, но это удовольствие Лев Иванович решил оставить для Пятакова и его помощника Лемешева.

— Вот и хорошо. — Лев Иванович встал. — По этому поводу к вам обязательно заглянет оперативник, ведущий следствие, и вы все ему расскажете. Договорились?

— Да, — нехотя выдавил из себя Голубев, а Калистратов и вовсе промолчал.

— Скажите, а сегодня утром никто из вас не слышал хлопка или чего-то еще, похожего на выстрел? — Лев Иванович остановился у двери.

— Нет, ничего мы не слышали, — переглянулись писатели, и Голубев, ехидно посмотрев на Льва Ивановича, спросил:

— А вы с супругой тоже ничего не слышали?

— Нет, но мы-то находимся не за стенкой, а через коридор.

В ответ Голубев только поджал полные губы, а Калистратов и вовсе сделал вид, что обдумывает свой ход в игре, уставившись на доску, из чего Гуров сделал вывод, что они на него обиделись.

«Вот и пусть обижаются. Меньше под ногами будут путаться», — довольно подумал полковник и, заложив руки за спину, стал прохаживаться по коридору в ожидании, когда Крячко закончит опрашивать писателей из трехсотого номера.

* * *

Но долго быть в одиночестве ему не пришлось. Словно черт из табакерки, перед ним появилась Ирина Яковлевна Реус и с улыбкой хищного хорька (Гурову вдруг на какой-то момент почудилось, что она и впрямь сильно похожа на этого хитрого зверька) спросила:

— Как успехи в расследовании? Вы, я смотрю, уже опросили Голубева и его подпевал.

— Что значит — подпевал? — удивленный ее высказыванием, приподнял брови Лев Иванович.

— Да это я так, — махнула рукой Реус, — просто вырвалось. Все в Союзе знают, что Голубев сколотил вокруг себя в Питере целую коалицию, как он сам выражается. Писателишки мелкого масштаба, сплошь подражатели и графоманы, собрались в один клуб, чтобы выглядеть значительней и весомей.

— Ирина Яковлевна, а вы сами из Москвы будете? — поинтересовался Гуров. — Андрей Георгиевич Реус вам не родственник?

— Да, я коренная москвичка, — гордо выпрямилась Реус, отчего стала еще худее и выше. — Больше того, мои корни ведут в Испанию. Предки, по словам моего деда, приехали в Россию в тысяча восемьсот пятом году именно из города с таким названием. Знаете, тот, который находится в Каталонии. Отсюда и фамилия. Кстати, если вы не знали, Реус — родной город знаменитого архитектора Гауди. И нет, — Ирина Яковлевна поморщилась, — мы не родственники с Андреем Георгиевичем.

Гуров сдержанно, но вежливо улыбнулся даме.

— Вы случайно не дружны с семейством Кирьяновых? — задал он следующий интересующий его вопрос.

— Пойдем-те куда-нибудь из коридора и поговорим тет-а-тет. А то тут слишком много лишних ушей, — кивнула она на высунувшего из дверей нос Голубева.

Реус с заговорщицким видом взяла Льва Ивановича под руку, и они направились в сторону номера Гурова.

— Куда это вы направились?

Их догнал Крячко, и Лев Иванович поблагодарил провидение, которое послало его столь вовремя. Ему не очень хотелось разговаривать с сей хищницей в облике писательницы наедине.

— Присоединяйтесь к нам, простите, не помню имя-отчество. — Глаза Реус заблестели, словно в предвкушении какого-то приключения.

— Станислав Васильевич, — галантно склонил голову Крячко.

Лев Иванович заметил в глазах друга насмешливую искорку, хотя лицо Станислава оставалось серьезным.

В номере, когда все расселись, Реус наконец-то ответила на вопрос Гурова, который он задал ей еще в коридоре:

— Я бывала в гостях у Кирьяновых. Не сказать, чтобы я была их близким другом, скорее хорошей знакомой, — мы отлично ладили с Евгением Петровичем. Ольга очень милая женщина, умница и преданная супруга…

— Кстати о преданности, — перебил ее Лев Иванович. — Вы не знаете, никто из Кирьяновых не вступал в адюльтер?

— Вы хотите сказать, не ходил ли налево и не имел ли любовников? — Глаза у Реус снова странно заблестели.

— Да, именно это я и имел в виду, — согласился Гуров.

— Вот этого я не знаю, — немного разочарованно ответила Ирина Яковлевна. — Кирьяновы жили несколько замкнуто. И хотя в доме у них бывали и друзья, и знакомые, но свои семейные тайны они скрывали от всех очень тщательно. Вы знаете, у них ведь и детей нет, — добавила она так, словно отсутствие детей в семье является какой-то особенно пикантной подробностью.

— Ну, отсутствие детей еще не говорит, что в семье не все благополучно. Они ведь давно уже женаты? — уточнил Лев Иванович.

— Нет, — покачала головой Реус, немного подумав. — Не так чтобы уж давно. Всего каких-то тринадцать с хвостиком лет.

— Вот как? — заинтересовался Станислав Крячко. — А до того, как они поженились, они были в браке? Насколько нам известно, Евгению Петровичу было за пятьдесят пять, а Ольге Михайловне — пятьдесят.

— Да, Олечке именно пятьдесят, — подтвердила Реус. — Но согласитесь, выглядит она просто великолепно для своего возраста. Я всегда ей завидовала в плане внешности, — вздохнула Ирина Яковлевна. — Насчет Ольги я не скажу — не знаю, был ли у нее брак еще с кем-то. А вот Евгений Петрович никогда не был женат — это точно. Он сам всегда охотно рассказывал всем свою биографию, много шутил по поводу своего долгого холостяковства. Говорил, что до Оли у него было сложное отношение к женщинам.

Реус помолчала немного, словно вспоминая что-то, нахмурилась, а потом продолжила:

— Женя, Евгений Петрович, всегда был очень ранимым. Но при этом всегда знал себе цену.

— Вы так говорите, словно знали его очень давно, — внимательно посмотрел на нее Лев Иванович.

— А я разве не сказала, что мы с ним учились на одном факультете журналистики? Только он поступил на год раньше меня. Что, впрочем, не мешало нам общаться. У нас долгое время были общие друзья. Знаете, одна такая веселая студенческая компания. А потом жизнь на какое-то время нас развела. Встретились мы с ним снова, только когда вышел его первый роман. Кирьянов был по жизни философом, таким и остался, — улыбнулась Реус воспоминаниям. — С одной стороны, это был очень компанейский человек, а с другой — капризный и амбициозный. Впрочем, для журналиста и писателя это необходимое качество, — со значительным видом уточнила Ирина Яковлевна.

— И в чем заключались его капризы? — поинтересовался Станислав.

— Евгений не любил, когда ему перечат, терпеть не мог тех, кто не был с ним согласен по какому-либо поводу, — со вздохом ответила писательница. — Он был вспыльчивым и в молодости. Правда, с появлением в его жизни Ольги, как я это заметила, он стал спокойней и уравновешенней. Но все равно не любил, когда на него давили и заставляли делать то, чего он не хочет.

— Например, давать премию кому-то, кто ему не нравился, — подсказал Лев Иванович.

— И это в том числе, — спокойно ответила Ирина Яковлевна и добавила: — Поэтому-то его и не любили в Союзе, хотя и ценили за его талант.

— Кстати о таланте, — заинтересованно наклонился ближе к писательнице Лев Иванович. — По словам Голубева, первая книга Кирьянова вышла тринадцать лет назад. Не поздно ли для писательской карьеры? На момент выхода книги ему было… сорок три?

— Да, именно так — сорок три года, — согласилась Реус. — Но, если вы думаете, что сорок три года для писателя — это слишком поздно, я вам отвечу. В истории литературы есть ярчайшие примеры того, что стать знаменитым не поздно ни в каком возрасте. Например, Брем Стокер опубликовал свой первый роман о графе Дракуле, когда ему было пятьдесят, а первую книгу Толкина о Хоббите напечатали, когда автору уже было сорок пять лет. Опять же…

— Хорошо-хорошо, я уже понял, — с улыбкой произнес Лев Иванович, останавливая Реус. — А после первой книги — сколько еще замечательных книг вышло из-под пера вашего мэтра?

— Еще две, — заерзала в кресле Ирина Яковлевна. — Но они не были столь великолепны, как первый роман, — нехотя добавила она. — По мнению критиков, так и вовсе были посредственными, хотя и хорошо написанными в смысле построения сюжета.

— А что в них не понравилось критикам? — заинтересовался Крячко.

— Сами сюжеты произведений посчитали слишком банальными и избитыми. Не оригинальными. В отличие от первого романа. Но как по мне, — поспешила добавить Реус, — так обе книги совсем даже неплохо написаны, а в некоторых местах — даже захватывающе.

— Так значит, вы не знаете, кто был близко вхож в дом Кирьяновых? — перевел разговор в другое русло Лев Иванович.

— Как же не знаю? Знаю. — На лице Реус снова появилась хищная улыбка. — И даже скажу вам их имена и адреса. Они, правда, не входят в писательский круг, или в круг критиков, издателей и прочих лиц, приближенных к литературе, но зато давно знают Ольгу Михайловну и могут многое рассказать о ее прошлом.

Гуров сразу раскусил эту ушлую даму и понял, что с нее слова не вытянешь, если не пообещаешь ей что-то взамен. Он, конечно, мог махнуть на ее выкрутасы рукой и по своим источникам узнать, с кем плотно общались Ольга и Евгений Петрович Кирьяновы, но на все нужно было время, а ему хотелось поскорее закончить это нежданно свалившееся на его голову дело.

Лев Иванович любил свою работу и отдавался ей полностью. Больше того — он никогда не отказывался помогать кому-то и брался за дела, которые не требовали вмешательства Главного управления, где он работал, и вполне могли бы быть раскрыты и без него. Его безотказностью часто пользовались, но он не обижался. Гуров просто хотел, чтобы людям вокруг него дышалось спокойно, и они не теряли доверие к таким как он — обычным операм, которые и должны были, по долгу службы, охранять их покой.

В голову Льву Ивановичу вдруг пришла интересная мысль, и он поспешил высказать ее Ирине Яковлевне.

— Давайте сделаем так. Вы и ваши коллеги помогаете мне и Станиславу Васильевичу сведениями о Кирьяновых, не мешаете нам спокойно расследовать это убийство, то есть не путаетесь под ногами. — Гуров многозначительно посмотрел на Реус. — А мы, в свою очередь, обещаем, что после окончания расследования и поимки виновного или, если правильно говорить, — подозреваемого, соберем что-то вроде пресс-конференции для всех желающих узнать результат и подробности нашего следствия.

— Конгениально! — воскликнула Ирина Яковлевна. — Правда, я не знаю, кто бы из присутствующих в отеле писателей мог вам что-то путное сообщить. Москвичей, которые могли бы хорошо знать Кирьяновых, приехало только пятеро. Я и еще четверо. Да вы их видели, когда мы подходили к вам с Переделкиным.

— Это те самые, которые сидели с вами за одним столиком в кафе? — уточнил Станислав.

— Да, они. Но, кроме меня и Ванечкина, среди них вхожих в дом к Евгению Петровичу никого нет. Да и то — Ванечкин больше ходил в гости, чтобы вкусно поесть да выклянчить для себя в очередной раз прерогативы. Он неплохой писатель, но очень уж занудно пишет. А детектив — это жанр…

— Да, я понял, — невежливо перебил ее Лев Иванович. — Так вы дадите нам контакты близких друзей Ольги Михайловны и Евгения Петровича?

— Дам, — благосклонно кивнула Реус. — Записная книжка у меня в номере. — Она встала. — Я сейчас ее принесу.

— Будем благодарны, — серьезным тоном ответил Гуров и проводил Ирину Яковлевну до дверей.

Едва за ней закрылась дверь, Лев Иванович сказал Станиславу:

— Теперь она всем расскажет о нашем условии, и я очень надеюсь, что под ногами у нас никто больше путаться не станет. Что тебе удалось узнать? — безо всякой надежды на положительный результат спросил он.

Крячко махнул рукой и рассмеялся.

— Они меня так заговорили, эти детективщики, что я только и думал, как от них избавиться. Ничего путного. Сами они приехали из Коломны и говорили только о том, каким замечательным был Евгений Петрович и как его доставал этот вредный Слепаков. Может, мы все-таки зря не рассматриваем эту версию? Кто знает, иногда и опереточные злодеи становятся кошмаром наяву.

— Может, и зря, — задумчиво согласился Гуров, но потом сам же себя и опроверг: — И все-таки — нет. Слишком уж убийство было хладнокровно и дерзко проделано. Явно заранее спланировано. Раннее утро, все еще спят… Да и зачем Слепакову было так подставлять себя после ссоры, которую могли слышать посторонние? Тогда он должен был заранее знать, что Ольги в номере нет. И не ему ли знать, какая слышимость в отеле — приходить в номер и стрелять, зная, что могут услышать выстрел. — Гуров пожал плечами. — И ведь что интересно, никто из соседнего номера выстрела отчего-то не слышал. Наверняка был использован глушитель. Плохо жить в конце коридора, когда соседи только с одной стороны, — вздохнул Лев Иванович.

— Ты не прав, — не согласился с ним Станислав. — Плохо жить в середине коридора и иметь соседей с двух сторон. Да еще если эти соседи — писатели. Мы с Натальей в этом убедились на собственном опыте. До половины ночи нам с одной стороны за стенкой читали отрывки из своих произведений. Надо сказать, малоперевариваемых. А с другой стороны наши соседи играли в карты, в «балду». Причем задания проигравшему давались самые дикие и совсем не тихие, — покачал он головой, вспоминая прошедшую ночь.

— Ничто человеческое… — только и успел сказать Лев Иванович, как в номер вплыла Реус.

— Вот, — с многозначительным видом положила она на стол тетрадный листок. — Я выписала все имена и телефоны.

Лев Иванович внимательно просмотрел коротенький список.

— Всего трое? — удивился он.

— Да. Я ведь говорила, что Кирьяновы вели замкнутый образ жизни. Имеется в виду, что работу они четко отделяли от семьи. Но на все писательские тусовки они всегда ходили вместе.

— Кстати, Ирина Яковлевна, — обратился к ней Крячко. — Вы не подскажете, кем работает Ольга Михайловна? Ведь не на писательский же гонорар жили Кирьяновы.

— Нет, конечно. Нынче на одном писательстве с голоду помереть можно, — усмехнулась Реус. — Евгений Петрович писал статьи в «Литературную газету» и в другие издания. Его охотно печатали. А Оленька… У Ольги Михайловны — свое издательство. Она неплохо зарабатывает, печатая ту лабуду, которую ей предлагают нынешние, так называемые молодые, авторы. У нас ведь сегодня ничего бесплатного нет, сами понимаете — рынок.

Реус ушла, пообещав, что постарается сделать так, чтобы никто больше не мешал Гурову и Крячко.

Глава 10

Обсудить полковникам дальнейшие действия не дали супруги. Мария позвонила Гурову и сообщила, что они заказали для них столик в том самом кафе, где они ужинали с Кирьяновыми в первый вечер.

— Расследование расследованием, а обед по расписанию, — прокомментировал Станислав. — Мы на отдыхе или как?

— Мне кажется, что «или как», — с сарказмом ответил Лев Иванович.

В коридоре им встретился бодрый Андрей Лемешев.

— Мы поехали обедать, — сообщил молодому оперативнику Гуров.

— Ладно, — сник Лемешев. — Я просто хотел вам сказать, что Ольгу Кирьянову уже привезли в гостиницу и разместили на втором этаже в сто втором номере. И еще — я доложил Илье Ильичу о ссоре Кирьянова со Слепаковым. Он заинтересовался и велел мне найти этого Артура Павловича и привезти его в управление.

— Вот это правильно! Действуйте, Андрей. Кстати, — Лев Иванович покусал нижнюю губу, словно в раздумье, — мы с вами не обменивались номерами телефонов?

— Нет.

— Ну, так давайте и свой, и Пятакова, а то мало ли что. Вдруг у нас появятся еще какие-нибудь важные для следствия сведения.

— А вы уже с кем-то беседовали? — настороженно спросил Лемешев.

— Да, говорили, — сделав важное и значимое лицо, ответил Гуров. — С соседями по этажу. И что характерно — все они отмечают неприязнь Слепакова к Кирьянову. Так что нужно обязательно поговорить с этим писателем.

Лемешев кивнул, сделав серьезное лицо.

— Да, обязательно.

Потом они обменялись телефонами, и Лемешев умчался искать Слепакова.

— Вводишь следствие в заблуждение? — хитро улыбнулся Крячко.

— Ничуть, — серьезно ответил Лев Иванович. — Я ведь ничего не утаил. А с Пятаковым мне нужно будет кое о чем переговорить, но это чуть позже. Поедим, а потом встретимся с Ольгой и зададим ей несколько вопросов.

— Да, в этом деле много неясного, — вздохнул Крячко.

— Пока нам никто не мешает, надо бы зайти еще раз в номер и внимательно просмотреть одежду Кирьяновых, — заметил Лев Иванович.

— Надо было сразу нам посмотреть, не от их ли одежды найденная нами пуговица, — заметил Крячко, сообразив, для чего Гуров хочет вернуться на место преступления.

— Так ведь я все боялся, что приставленный к нам молодец быстро вернется и застанет нас за этим занятием. Пришлось бы выкладывать улику. Ладно, поехали, а то наши женщины нас съедят вместо завтрака, если мы опоздаем. Хотя как по мне, так я и есть не хочу. Такая жарища. Эх, окрошечки бы сейчас холодненькой!

Станислав, как и всегда, согласился с другом и, вздохнув, добавил:

— Или пивка холодненького…

* * *

После обеда, проводив жен в номера, Гуров и Крячко встретились возле триста третьего номера. Лев Иванович позвонил Екатерине Родниной, и та открыла им двери ключ-картой.

— Вы долго там будете? — спросила дежурная горничная. — Я не стану вас ждать, у меня дел много. Потом просто хорошо захлопните за собой двери. Знаете, — обратилась она к сыщикам, — я не верю, что Ольга Михайловна виновата.

— Екатерина, скажите, вы Ольгу Михайловну хорошо знали? — спросил Гуров.

— Ну, как хорошо… Я ее знаю уже лет пять. С тех пор как писатели облюбовали наш отель. Она очень отзывчивый и добрый человек, если вы хотите знать мое мнение. У меня дочка в Москве живет. Студентка. Так Ольга Михайловна ей и квартиру недорогую нашла, и вообще помогает дочке — то продукты ей привезет, то вещь какую-нибудь подарит модную. Относится к ней, как к своей дочери.

— Это хорошо, что как к дочери, — понимающе ответил Гуров. — А насколько близки вы были с Кирьяновой? Она не делилась с вами своими семейными проблемами, например, или не рассказывала о своем прошлом?

— Нет, мы не были подругами в полном смысле этого слова, — покачала головой Роднина. — Скорее, просто хорошие знакомые.

— И последний вопрос — камеры наблюдения у вас в отеле стоят только в коридорах?

— Нет, еще и в холле на первом этаже. В номерах и конференц-зале камер нет.

— А у выхода на крышу и на самой крыше они есть?

— Нет, — уверенно ответила старшая горничная. — Их убрали, когда перестали пускать туда посетителей. Если бы они там были, разве бы я рискнула туда кого пускать? — потупилась она.

— Ну, хорошо, спасибо вам, Екатерина Васильевна. Не буду вас больше задерживать, — отпустил горничную Лев Иванович.

Они с Крячко вошли в номер и внимательно осмотрели все вещи, которые нашли в шкафу и комоде. Чемодан, с которым супруги прибыли в Анапу, был пуст. Ольга выложила из него все вещи.

— Значит, это не их пуговица, — констатировал Крячко. — Будем надеяться, что потерял ее убийца.

— А что толку, — нахмурился Лев Иванович. — По одной пуговице обвинение не предъявишь.

— Лева, — Крячко хлопнул друга по плечу, — нам бы хоть какую-то зацепку, а уж криминалисты пусть привязывают этот вещдок к следам, которые они собрали в номере.

— Пойдем к Ольге, что ли? — Гуров отправился к двери. — В какой там ее номер разместили? В сто первый? Надо бы узнать — может, она какие-то вещи уже взяла из номера.

К Кирьяновой их сразу не впустили. Когда Лев Иванович постучал, двери ему открыла незнакомая молодая женщина в форме полиции.

— Здравствуйте, — поздоровался Лев Иванович. — Нам нужно переговорить с Ольгой Михайловной.

— А вы, собственно, кто? — прищурилась женщина.

— Полковник Гуров и полковник Крячко из Главного управления уголовного розыска России.

Женщина не выразила никакого удивления, а взгляд ее стал еще более подозрительным.

— Ваши документы, — коротко потребовала она.

— Вообще-то мы тут неофициально, — должен был нехотя признаться Лев Иванович. — Просто так получилось, что мы поселились в соседнем с Кирьяновыми номере…

Он не успел продолжить, как женщина покачала головой и ответила:

— Вот и отдыхайте дальше, товарищи полковники, а к задержанной — нельзя.

Дверь захлопнулась.

— У тебя удостоверение с собой? — Гуров с надеждой посмотрел на Станислава. — Мария в этот раз категорично запретила мне его с собой брать. Ты, говорит, на отдых едешь, а не в служебную командировку.

— Та же история, — понимающе вздохнул Крячко. — Что будем делать?

— Звонить Пятакову. А что мы еще можем?

— А если он нас задвинет?

— Тогда у нас остается Орлов, — вопросительно посмотрел на напарника Гуров.

— А оно нам надо?

— Наши жены сделают это за нас. Ты ведь знаешь Марию. Она если что-то решила, то будет идти до конца. Чем-то эта Ольга Кирьянова их зацепила.

— Это я и сам вижу, — почесал голову Крячко.

Лев Иванович вынул записную книжку, куда записал телефон Лемешева и Пятакова, и вбил цифры в свой сотовый. Сигнал шел, но на том конце связи никто не отвечал.

— Не берет. Вот ведь…

Не успел он до конца выругаться, как его смартфон ожил.

— Да, полковник Гуров слушает, — быстро ответил Лев Иванович.

— Это я вас, Лев Иванович, слушаю, — раздался спокойный голос Пятакова. — Что-то хотели сообщить важное?

— Здравствуйте. — Гуров набрал в грудь побольше воздуха и ответил: — Не сообщить. Сообщать мне пока что нечего, а вот поговорить с Ольгой Михайловной я бы очень хотел.

— Я уже с ней беседовал, — коротко ответил Илья Ильич и снова замолчал.

— Я знаю, — с досадой в голосе произнес Гуров. — Но я ведь не знаю, какие вы ей задавали вопросы. Вполне возможно, что я смогу узнать у нее что-то дополнительно. Иногда бывает…

— Я знаю, как брать показания у свидетелей и подозреваемых. Но вы правы — бывает, что свидетели что-то вспоминают уже после опроса или рассказывают о том, о чем умолчали вначале, — снова спокойно ответил Пятаков. — Я уже дома после дежурства и только что лег отдыхать, — заметил он как бы невзначай. — Вам нужен доступ к задержанной? Тогда лучше всего сделать это вместе с нашим сотрудником. Вы ведь знаете правила, полковник.

— Да, знаю, но…

— Думаете, что она с вами наедине будет более откровенна, чем с представителями закона?

— Вообще-то, я тоже представитель закона, — с некоторым раздражением напомнил Гуров. — Просто мне бы не хотелось обращаться к своему начальству.

— Если узнают, что я вас пустил…

— Обещаю, что весь разговор с Кирьяновой я передам вам дословно. А уж если будет что-то важное, то прямо сразу же и перезвоню.

На том конце связи повисла пауза. Пятаков раздумывал.

— Ну, хорошо, — сказал он. — Дайте трубку Алене. Она сегодня дежурит при задержанной.

Лев Иванович выдохнул и решительно постучал в двери сто первого номера. Когда ему открыли — молча передал женщине телефон.

Та какое-то время слушала серьезно, а потом резко ответила:

— Все под твою ответственность, Пятаков.

Она вернула телефон Гурову и посторонилась, пропуская их в комнату.

— Проходите. Я выйду на полчаса. Вам хватит столько времени? — спросила она не очень довольным голосом.

— Да, спасибо большое, — ответил с улыбкой Станислав. — Полчаса нам вполне хватит.

Полицейская хмуро покосилась на Крячко и вышла, оставив их с Кирьяновой наедине.

— Лев Иванович, Станислав Васильевич. — Ольга вышла к ним из спальни бледная, заплаканная, но во всей ее невысокой и стройной фигурке чувствовалась решительность.

— Ольга Михайловна, как вы тут? Держитесь? — с участием спросил Гуров.

— А что мне еще остается? — горько улыбнулась Кирьянова. — Я просто не представляю, как я буду жить без Жени. Он был для меня всем. У меня больше никого нет.

— У вас нет братьев и сестер?

— Нет, никого. Я у родителей была единственной дочерью. Папа умер, когда мне было шестнадцать, а мама — два года назад.

— А у Евгения Петровича родственники есть?

— Женя — детдомовский, — ответила Кирьянова. — Он всего в жизни добивался сам. Кроме друг друга, у нас никого не было.

— Ольга Михайловна… — начал было говорить Гуров, но Кирьянова его перебила.

— Не люблю отчества, называйте меня просто Ольгой.

— Хорошо, Ольга, — согласился Лев Иванович. — Вы какие-то вещи из своего номера забирали? Одежду, я имею в виду.

— Да, мне разрешили взять кое-какую свою одежду. Остальное пока нет, — опустила она голову.

Гуров достал из кармана и развернул салфетку, показывая Кирьяновой найденную им под кроватью пуговицу с якорем.

— Это не от ваших вещей пуговица?

Ольга хотела было взять пуговицу в руки, чтобы рассмотреть ее поближе, но Лев Иванович не позволил ей этого.

— Нет, — ответила Ольга после некоторой паузы, во время которой она внимательно рассматривала находку сыщика. — Такой пуговицы ни на моих, ни на Жениных вещах нет, — твердо заявила она и, пристально посмотрев на Гурова и Крячко, спросила: — Вы нашли ее в номере?

— Да, под кроватью, — честно ответил Лев Иванович и тут же поправился, увидев, какой надеждой загорелись глаза Ольги: — Это не значит, что ее потерял убийца. Она могла закатиться туда, и отпав от одежды предыдущих жильцов номера.

— Да, конечно, и такое может быть, — покорно согласилась Кирьянова, и лучик надежды в ее синих глазах угас.

— Ольга, давайте с вами все начнем, так сказать, сначала, — предложил Лев Иванович. — Нам очень важно знать, есть ли у вас на подозрении кто-то, кто желал бы смерти вашему мужу?

— Этот вопрос мне уже задавали в полиции, — сникла Кирьянова. — Нет, я не знаю никого, кто бы хотел убить Женю. Он был общительный, в отличие от меня, но у него не было врагов.

— А Слепаков? — напомнил Крячко.

— Артур? Да нет, что вы, — махнула рукой Ольга. — Он из интеллигентной семьи, и вообще не способен на убийство.

— Отчего так? Только потому, что из интеллигентной семьи? — усмехнулся Крячко.

— Нет, я просто знала его семью и его самого еще до того, как познакомилась с Женей. Он даже ухаживал за мной, — еле заметная улыбка тронула губы Кирьяновой. — Поэтому я точно знаю, что говорю. Нет, Артур, конечно, не любил моего мужа, но он не стал бы делать ему плохо, зная, как я люблю Женю.

— А когда вы познакомились с Евгением Петровичем? — задал следующий вопрос Лев Иванович.

— Четырнадцать… Почти пятнадцать лет назад. На выставке одного художника — друга Жени. Он пригласил на открытие его и еще нескольких начинающих писателей. А я там была скорее по работе, чем из любопытства. Вы ведь, наверное, уже знаете, что у меня свое издательство в Москве?

— Да, нам рассказали, — подтвердил Лев Иванович и задал следующий вопрос, который уже давно ему хотелось задать Кирьяновой: — А до встречи с Евгением Петровичем вы были замужем?

Ольга не сразу ответила. Она суетливо встала и, извинившись, спросила, не хотят ли Гуров и Крячко воды. Те отказались.

— У меня в горле все пересохло, налью себе воды и вернусь.

Ольга прошагала к холодильнику, потом к окну, заглянула зачем-то в спальню, а когда вернулась, то в руках у нее был стакан с водой.

От Гурова не ускользнули эти попытки скрыть волнение, и он не очень удивился, когда Ольга нехотя ответила на его вопрос:

— Да, я была замужем, но это было так давно.

И Кирьянова замолчала. Ей явно не хотелось вспоминать то время, и Лев Иванович не стал настаивать. Гуров по опыту знал, что если человек не хочет вспоминать прошлое, то ничего хорошего в этом прошлом не было. В конце концов, он мог узнать о прошлой жизни Ольги и из других источников.

— Ольга, мне нужно задать вам один деликатный вопрос. Вы только не обижайтесь. Это вполне дежурный вопрос, который задают всем свидетелям. — Лев Иванович пристально посмотрел на смутившуюся Кирьянову.

— Если вы хотите спросить, не имел ли Женя или я связь на стороне, то меня об этом уже спрашивали, — разочарованно вздохнула Ольга и, посмотрев прямо в глаза оперативнику, ответила: — Нет, не было. У нас с Женей было полное взаимопонимание и в психологическом плане, и в интимной жизни.

— Это хорошо, — дежурной фразой ответил Гуров. — А какие-то новые мысли по поводу того, как пистолет мог очутиться в сумочке, к вам не приходили? — задал на всякий случай еще один вопрос Лев Иванович.

Наблюдая за Кирьяновой, за ее словами, жестами, мимикой, Гуров уже понял, что что-то новое сообщить Ольга ему или не может, или не хочет. Скорее, второе. Он чувствовал, что она что-то скрывает. Но вот что?

— Нет, понятия не имею, — вздохнула Кирьянова. — Послушайте, Лев Иванович, но ведь в коридоре, кажется, есть видеокамеры. Вы ведь должны это знать. Там наверняка есть запись, на которой видно, кто заходил в номер в мое отсутствие.

Лев Иванович и сам все время думал об этом. И наверняка Пятаков тоже первым делом должен был просмотреть видеозаписи с камер наблюдения. Вполне возможно, что он их даже и просмотрел. И если бы на них было что-то зафиксировано… Что-то такое, что обличало Ольгу, то он бы сразу же запросил ордер на ее арест, а не отпускал ее, пусть даже и под присмотром полицейской, в отель. Значит, что-то тут было не так.

— Да, камеры есть, — задумчиво ответил он на вопрос больше самому себе, чем Ольге. — И я бы не меньше вашего хотел бы посмотреть на записи с них.

— Ольга, скажите, а насколько вы хорошо знали своего мужа? — спросил Кирьянову Станислав. — Я имею в виду его жизнь до встречи с вами. Вот вы сказали, что Евгений Петрович был воспитанником детского дома. Так у него вообще не было родственников — ни братьев, ни сестер? Да и отношения с женщинами у него наверняка какие-то были до вас.

— Я ничего не знаю ни о каких братьях, сестрах или другой родне Жени. Муж вообще не любил вспоминать свое детство и юность. Говорил, что ничего хорошего в них не было, а вспоминать плохое он не хочет, — ответила Ольга. — Но зато много и с гордостью рассказывал, как он много работал и занимался, чтобы выбиться в люди. Как я поняла, учеба в школе и институте давалась ему с трудом. По натуре он гуманитарий и всегда интересовался литературой. Поэтому и выбрал то, что ему нравилось, — факультет журналистики.

— Да, Реус нам уже рассказала, что он учился вместе с ней. А как у него складывались отношения с женщинами? — спросил Лев Иванович.

— Женщины… — Ольга слабо улыбнулась. — У Жени были романы. В какой-то момент, когда ему было двадцать с небольшим, он даже чуть не женился на одной девушке с параллельного курса. Но что-то у них не сложилось. Насколько я знаю, у него всегда были сложные отношения с женщинами. Его характер… Женя, если честно, был очень самолюбив и эгоистичен. Ему постоянно нужно было, чтобы его хвалили, им восхищались, о нем заботились. А сам он… — Кирьянова вздохнула. — Сам он редко когда кого-нибудь хвалил. Нет, он не был жестким или жестоким. Но и внимательным и заботливым я бы его тоже не назвала. Но я его любила таким, какой он есть — со всеми его добродетелями и грехами, — словно в оправдание за свои слова быстро добавила Ольга.

— Да, любовь — она такая, — рассеянно согласился Гуров и все-таки уточнил: — Детей у Евгения Петровича не было?

— Нет, не было, — словно бы ставя точку в разговоре на эту тему, твердо ответила Кирьянова.

— Что ж, не было — так не было…

Гуров встал и посмотрел на часы, которые показывали уже четверть четвертого.

— Лев Иванович, — Ольга тоже встала, — что со мной будет? Неужели нет способа доказать, что это не я стреляла в мужа?

— Ну почему же нет? Есть очень много способов доказать невиновность человека в преступлении. Например, разные биологические и материальные улики, собранные криминалистами на месте преступления. Опять же, записи с видеокамер. Экспертизы сегодня проводят быстро и точно, — успокаивающе ответил Гуров и похлопал Ольгу по руке. Но увидев, что прозвучало это не очень убедительно, добавил: — Если вы не виноваты, то это легко будет доказать. Так что не переживайте зря. Вы лучше вот что сделайте. Сядьте и спокойно подумайте. Вспомните, кто же все-таки мог бы желать убить вашего мужа, а заодно и отомстить вам. А может, и просто отомстить именно вам, подставив вас и убив Евгения Петровича.

Ольга побледнела так, что Гуров подумал, что с ней сейчас случится сердечный приступ. Она снова села на диван, с которого только что встала, и ошарашенно посмотрела на сыщиков. Ей и в голову не приходило то, что именно она могла стать объектом столь изощренной мести.

— Я? — выдохнула она и так сильно стала качать головой, что Крячко быстро налил в стакан воды и протянул его.

— Ольга, успокойтесь и выпейте воды, — решительно сказал он. — Чтобы что-то вспомнить, нужна ясная голова. Если не было врагов у вашего мужа, то, быть может, у вас они были?

Кирьянова с жадностью выпила воду и кивнула, но говорить ничего не стала.

— Мы сейчас уйдем. — Крячко тоже встал. — А вы, Ольга, успокойтесь и хорошо подумайте над нашим предложением. Наверняка вспомните что-то, какой-то эпизод из жизни, который подскажет вам, кто мог бы желать зла вам или вашему мужу.

Глава 11

— Топчемся на одном месте, — с некоторой досадой сказал Гуров, когда они с Крячко остались наедине. — У меня создалось впечатление, что Ольга явно что-то знает, но не говорит. Или подозревает кого-то, но нам не говорит. Не хочет высказывать свое предположение. Осторожничает.

— Может, она просто боится ошибиться и ненароком подставить кого-то под подозрение? — ответил Станислав. — Эх, нам бы узнать, что там, на этих видео! Но Пятаков нам не скажет…

— Может, и не скажет, а может, и скажет, — нахмурился Гуров, который, заложив руки за спину, ходил из угла в угол номера и размышлял. — Завтра утром нужно с ним созвониться и настоять, чтобы он рассказал нам, как продвигается следствие. Наверняка уже к завтрашнему утру будут известны и результаты баллистической экспертизы, и какие-то данные, собранные криминалистами на месте убийства. Не может такого быть, чтобы на месте преступления не осталось никаких следов. Опять же, сумочка…

— Да, если пистолет подбросили, то, может, и на ней какие-то следы обнаружат. Хотя если преступник был в перчатках… — подхватил рассуждения друга Крячко.

— Угу. В перчатках, в бахилах и в балаклаве, — с сарказмом заметил Гуров. — Нынче столько криминальных фильмов и романов о том, как преступники могут обмануть полицию, что я не удивлюсь, если следов вообще никаких в номере не найдут. Сегодня, если сильно захочешь кого-то убить и кого-то подставить, то подготовиться к этому нужно заранее. Если убила не Ольга, и наши с тобой предположения, что ее кто-то подставил, правильные, то вполне возможно, что планировалось убийство не сегодня и не вчера.

— А значит, все было продумано до мелочей, — согласился Крячко. — Наверняка этот человек хорошо знал Кирьяновых и их привычки, распорядок дня и то, что Ольга ходит поплавать в верхний бассейн.

— Но она ведь не по расписанию туда ходит, — поднял указательный палец Гуров. — Как я понял, открывали ей, как, впрочем, и нам, только по звонку Катерине. Та, в свою очередь, перезванивала дежурной горничной, если она сама в этот день не была на смене.

— Значит, убийца точно знал тот момент, когда Ольги не будет в номере, — согласно кивнул Крячко. — А это означает, что он хорошо знал и горничных, которые открывали Ольге выход на крышу.

— И имел ключ от номера, — добавил Гуров и посмотрел на Станислава. — Кто-то из обслуги? — задался он вопросом.

— Во всяком случае, если не кто-то из служащих, то некто, кто имел непосредственное отношение к отелю или к тому, кто вчера дежурил — охраннику, секьюрити или горничным.

Лев Иванович вспомнил о странном поведении охранника, которого сменили сегодня утром. Тот не стал задерживаться, даже зная, что в гостинице во время его дежурства произошло убийство, и быстро ушел, едва его сменщик переступил порог комнаты охраны.

— Надо бы нам поговорить с охранником, который дежурил вчера и сменился утром, — заметил он. — Сейчас я ему позвоню и узнаю, где он и как с ним можно встретиться.

Лев Иванович нашел в записной книжке номер телефона молодого охранника, который ему дал пожилой сменщик, и набрал его на своем телефоне. Ему никто не ответил. Тогда Гуров еще раз набрал, и снова в ответ были лишь гудки.

— Не берет, — пожал он плечами.

— Напиши ему или голосовое отправь, чтобы перезвонил тебе, как только сможет. Мало ли у человека дел в выходные.

— Не стану я писать и наговаривать, — категорично ответил Лев Иванович. — Сам перезвонит. А если нет, то мы его адрес у его начальника узнаем, и вечером сами к нему нагрянем.

— Сдается мне, что мы не одни такие умники с тобой, и Пятаков наверняка уже с этим охранником беседовал, — махнул рукой Крячко.

— Наверняка мы это не знаем. Пятаков мог и отложить допрос свидетеля, — предположил Лев Иванович. — Он спал дома, когда я ему звонил, чтобы взять добро на разговор с Ольгой. Так что и он, скорее всего, оставил эту работу на завтра, когда будут известны результаты экспертиз.

— Что ж, тогда нам только остается прогуляться до моря и присоединиться к нашим женам, — ответил Станислав на невысказанный вопрос Гурова, а что же им, собственно, сегодня делать дальше. — Наталья прислала мне эсэмэс с кучей вопросов и просьбой тотчас же приехать к ним, когда освободимся.

— Жара вроде бы стала спадать, — заметил Лев Иванович. — Можно и в море поплавать. Правда, и утешительного рассказать нашим взволнованным судьбой Ольги дамам до сих пор нечего.

— Вот так им и скажем, — рассмеялся Крячко.

* * *

Утром следующего дня, когда Наталья и Мария, взяв машину Крячко, отправились в соседний городок прогуляться, Гуров и Станислав решили все-таки съездить на квартиру к охраннику, дежурившему в отеле в день убийства. Накануне вечером, так и не дозвонившись до Антона Тропинина, они созвонились с его начальником и узнали домашний адрес. Чтобы не плутать по городу, который не очень хорошо знали, решили вызвать такси. Но тут на телефоне Льва Ивановича заиграл рингтон.

— Лев Иванович, — раздался в трубке спокойный голос Пятакова. — Нам срочно нужно поговорить. Вы у себя в номере? Можете подъехать прямо сейчас к управлению? Я встречу вас со Станиславом Васильевичем. — Он быстро, словно боясь, что Гуров внезапно прервет связь, назвал адрес.

— И вам доброго утра, Илья Ильич, — Гуров удивленно посмотрел на Станислава и прошептал, прикрыв микрофон ладонью: — Пятаков просит нас приехать в управление.

— Мне сейчас не до приветствий, — буркнул в ответ оперативник.

— Что, настроение не очень?

— Не очень, — согласился Пятаков. — Да и у вас оно не будет радужным, когда узнаете новости.

— Они касаются нас?

— И вас в том числе. В общем, через десять минут я жду вас у управления.

Пятаков отсоединился.

— Что там у них приключилось? — поинтересовался Станислав, видя, как озадаченно хмурится Гуров.

— Да черт его знает, — досадливо чертыхнулся Лев Иванович. — Просит нас срочно приехать в управление на важный разговор. Так что придется вместо опроса охранника ехать в местный УГРО.

— А что конкретно он от нас хочет, не сказал?

— Нет, — коротко ответил Лев Иванович и шагнул к подъехавшей на стоянку отеля машине такси.

Доехали до управления с опозданием, с утра на улицах были неимоверные пробки, но Пятаков, как и обещал, терпеливо ожидал их, смоля сигаретку, в тени здания.

— Пройдемте сразу к начальнику в кабинет, — отвечая на рукопожатие полковников и не отвечая на вопрос Гурова, в чем, собственно, дело, сказал Пятаков и направился внутрь управления. Крячко, переглянувшись со Львом Ивановичем, пожал плечами и тихо сказал — так, чтобы его слышал только Гуров:

— Посмотри-ка, какая загадочность…

— Ничего загадочного, просто нас уже ждут, поэтому все объяснения на месте, — ответил, не оглядываясь, Пятаков. Слух у него оказался как у летучей мыши — необыкновенно острый.

В кабинете начальника Анапского управления уголовного розыска их встретил крепко сбитый и высокий мужчина лет тридцати пяти — тридцати восьми.

— Полковник Еловец Александр Александрович, — представился он, протянув руку для приветствия. Потом указал на стулья и по-деловому поинтересовался: — Чай, кофе не желаете? Есть минералка.

— Нет, спасибо, ничего не нужно, — ответил Лев Иванович, но вопросительно покосился на Станислава, и тот коротко кивнул, соглашаясь. — Чем обязаны?

Еловец ответил, посмотрев на Пятакова:

— А вот Илья Ильич вам сейчас все и расскажет.

Все расселись, но Пятаков все медлил и смотрел на часы, словно ожидал чего-то или кого-то. В кабинет быстрым шагом вошел Андрей Лемешев, поздоровался на ходу со всеми и, положив перед Пятаковым на стол папку, сел рядом.

— Тут вот какое дело, — Пятаков поднял голову и посмотрел поочередно на Льва Ивановича и Станислава. Гуров отметил для себя, что хотя Пятаков и смотрит собеседнику в лицо, глазами с ним старается не встречаться. Сразу же отводит взгляд, не давая зацепиться. — Сегодня были получены результаты баллистической экспертизы. Ну, вы знаете, что положено пробивать все оружие, которое было найдено в ходе обыска… Так вот, пистолетик, который находился в сумочке Кирьяновой, оказался засвеченным.

— Илья Ильич, давайте ближе к делу, — поторопил его начальник.

— Так вот, — повторил с нажимом Пятаков, — из этого самого пистолета тринадцать лет назад был убит еще один московский писатель. Некто Леонидов Владислав Владленович. Оружия тогда на месте преступления не нашли. И до вчерашнего дня этот пистолет больше нигде не появлялся. Не поймали тогда и убийцу писателя. Дело до сих пор не раскрыто. Узнав об этом обстоятельстве, я рассказал о нем Александру Александровичу, а заодно и о том, что вы остановились в гостинице, где произошло убийство.

— Хм, — хмыкнул Еловец и насмешливо глянул на Пятакова. — Рассказал, когда я ему сказал, что ему нужно теперь же, сегодня, ехать в Москву и там рыть… Кхм, — неловко кашлянул он, — изучать старое дело. Впрочем, Илья Ильич мне рассказал и то, что не стал препятствовать вашему, так сказать, неофициальному расследованию. Поэтому мне и захотелось узнать, насколько вы продвинулись в расследовании. Есть в этом деле еще что-то, что мы пока не знаем?

«Ловко это они провернули, — подумал Лев Иванович. — Как только дело оказалось в тупике, им сразу же понадобились новые помощники, и тут мы с Крячко очень удачно подвернулись им под руку».

Гуров провел рукой по волосам и, склонив голову, спрятал улыбку, которая невольно появилась у него в уголках губ.

— Мы и сами со многими моментами еще незнакомы, — не отвечая прямо на вопрос, но давая понять, что готовы помочь с расследованием, ответил Лев Иванович.

— Без проблем. — Еловец посмотрел на Пятакова, и тот подвинул папку, которая лежала перед ним, Гурову и Крячко.

Пока Лев Иванович изучал результаты экспертизы, отчеты и прочие документы, которые успели собрать местные оперативники, Крячко поинтересовался:

— На камерах наблюдения что-нибудь интересное было зафиксировано на момент убийства?

— Камеры… — недовольно покрутил головой Пятаков. — С ними, видите ли, весьма подозрительная история приключилась накануне вечером. Они почему-то перестали передавать картинку на монитор и вообще записывать. Причем все сразу, все до одной. Все это очень странно, и объясняется лишь тем, что их кто-то специально вывел из строя. Техники должны были прибыть только утром. Мы сняли отпечатки с оборудования, но все без толку. Похоже, что действовал тот, кто разбирается в этом не хуже специалистов.

— А что с версией по Слепакову? Его опрашивали?

— Я вчера его нашел, привез в управление и опросил, — отозвался Лемешев. — Версия с убийством после ссоры отпадает. У Артура Павловича железное алиби на время убийства. Он был в номере и разговаривал по телефону со своей тринадцатилетней дочерью. Это подтверждает и его сожительница Инга Лаврентьевна Корсун. Я проверил, позвонив оператору связи, и они также подтвердили наличие входящего звонка на телефон Слепакова и длительность разговора на время убийства.

— Разговаривал с дочкой в пять утра? — удивился Крячко.

— Да, его первая жена живет в Красноярске, где разница с Москвой четыре часа. Так что тут все нормально, — пожал плечами Андрей.

— А вместо Слепакова с ней не могла разговаривать, например, та же Корсун?

— Нет, я перестраховался и сам позвонил на номер. Ответила девочка, и она подтвердила, что разговаривала с папой, — ответил Лемешев.

— А что с биологическими следами в номере? Что-то было выявлено? — поднял голову от бумаг Гуров.

— Не все анализы еще готовы, — ответил Пятаков и, потянувшись к Гурову, вытянул из стопки бумаг одну и протянул ее Льву Ивановичу.

Гуров молча взял ее и быстро пробежал глазами.

— Да, пока что ничего конкретного, — согласился он. — Много следов, принадлежащих Кирьяновым, но они там и жили. Пара отпечатков горничной, которая делала уборку номера накануне… Кстати, — Лев Иванович посмотрел на Пятакова. — Мне Мира Евсеева не сказала, что она делала там уборку перед днем убийства.

— Ну, делала и делала. Не она, так кто-то другой бы убирался. Это входит в ее обязанности, — пожал плечами Еловец.

— Согласен, это может быть и совпадением — что и убийство совершено в ее смену, и произошло оно после уборки комнаты, — немного помолчав, ответил Лев Иванович. — Но я бы проверил девушку на предмет сомнительных знакомств. Есть у нас со Станиславом версия, что убийцей мог быть кто-то, кто близко был знаком с кем-то из персонала гостиницы или же сам является сотрудником отеля.

— Я тоже об этом думал. Хотел вот сегодня поехать и переговорить со всеми, кто вчера дежурил. Но вчера на все времени не хватило, — вздохнул Пятаков.

— Мы пытались дозвониться дежурному охраннику, но он не берет трубку, — заметил Станислав. — Вы нас развернули как раз в тот момент, когда мы собирались ехать к нему домой и выяснить, где он находится.

— Что? Охранник пропал? — Еловец вопросительно посмотрел на своих оперативников.

— Я же говорю, что им, секьюрити и горничными я пока еще не занимался, — буркнул Пятаков, не поднимая глаз на начальство. — Сегодня с Андреем будем всех опрашивать.

— Вы мне этого охранника из-под земли достаньте! — нахмурился Еловец. — Странно это все — пропасть сразу же после убийства.

— Да куда он денется… — начал было говорить Лемешев, но начальник так на него посмотрел, что тот смутился и замолчал.

Гуров, закончив изучать все документы, сложил их снова в папку и протянул Пятакову.

— Так что же от нас требуется? — спросил он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Впрочем, вопрос был задан им чисто риторически. Лев Иванович уже и так понял, к чему клонят местные оперативники — им нужно было, чтобы кто-то раздобыл для них информацию по старому делу тринадцатилетней давности. Нужно, чтобы Гуров и Крячко, так кстати подвернувшиеся им под руку, взяли на себя бремя отследить путь пистолета, ниточку, которая ведет от того, прошлого, нераскрытого убийства, к настоящему.

— Мы, конечно же, не имеем права прерывать ваш отпуск… — Еловец нервно заерзал в кресле. — Но в силу обстоятельств… Я так понял из слов Ильи Ильича, что вы заинтересовались этим убийством…

Гуров вздохнул, а Крячко с трудом сдерживал улыбку, наблюдая, как Александр Александрович неловко пытается применить дипломатический прием и добиться их согласия на уже официальное ведение этого дела. Или, по крайней мере, поспособствовать его быстрому продвижению.

— Наш интерес был только в том, чтобы убедиться в виновности или невиновности супруги убитого, — глянул на Еловца исподлобья Гуров.

— Вот видите! — отчего-то обрадовался Александр Александрович. — А ведь подозрения с нее еще не сняты. Пистолетик, как ни крути, был найден в ее сумочке, и алиби, которое бы подтвердило ее непричастность к убийству, у нее тоже нет. Вы ведь с ней беседовали? Она вам сказала, где она была на момент убийства? Что-то мало верится, что она была в ванной и не слышала выстрела.

— Могла и не слышать, — пожал плечами на этот раз Пятаков. — Выстрела вообще никто не слышал. Хотя слышимость в номерах просто зашкаливает.

— Это почему же никто не слышал выстрела? — воззрился на подчиненного Еловец.

— Стреляли через подушку, — ответил вместо Пятакова Лев Иванович. — Тихо вошли, положили подушку на лицо спящего, приставили вплотную пистолет и выстрелили, подушку снова убрали и кинули рядом на кровать. В отчете все это есть, — кивнул он на папку.

— Так что? — Еловец посмотрел на Гурова и Крячко.

Лев Иванович переглянулся со Станиславом и ответил:

— Вы хотите официально привлечь нас к делу?

Александр Александрович на пару секунд замялся.

— Не то чтобы официально… Для этого надо будет запрашивать разрешение у вашего начальства, отзывать вас из отпуска. Но не буду скрывать, что был бы благодарен за помощь.

Еловец покосился на Пятакова, но по лицу оперативника не было видно, как он относится к такому решению начальства, поэтому полковник снова перевел взгляд на своих московских коллег.

— Поедем? — Лев Иванович обратился к Станиславу.

— У нас есть выбор? — усмехнулся Крячко. — Все равно отпуск накрылся. Ни писатели, ни наши женщины нам проходу не дадут, пока до конца мы это дело не доведем.

— А что писатели? — вдруг заинтересовался Еловец.

— Детективщики, маму их, — выругался Лев Иванович под насмешливым взглядом Крячко. — Им бы сюжетец интересный ухватить, да посмотреть воочию, как мы работаем. Только под ногами путаются. Интересно им, видите ли, детали хотят знать…

— Вы не любите детективы? — удивленно посмотрел на Гурова Еловец. — А я, знаете ли, почитываю. Маринину или, допустим, Гарднера. Иногда интересные сюжеты попадаются.

— Угу, — неопределенно промычал Лев Иванович, но не стал ничего говорить, давая понять, что у него на счет сей сомнительной литературы свое мнение.

— Так что же? — снова повторил свой вопрос Еловец и выжидательно замолчал.

— Ладно, — после небольшого раздумья согласился Лев Иванович. — После обеда поедем. Мы на машине, поэтому не беспокойтесь о билетах, — поспешил он вставить, увидав, что Еловец готов был предложить им достать их хоть из-под земли.

— Бензин мы оплатим, — с радостной готовностью вставил Александр Александрович. — Оформим все как положено.

Лев Иванович и Крячко встали, а за ними и все остальные.

— В каком округе было убийство в Москве? — решил уточнить Гуров.

— В Северо-Восточном, в Марьиной Роще, — не очень охотно ответил Пятаков. — У них наш запрос должен быть.

Распрощавшись с Еловцом, все вышли из его кабинета и направились по коридору к выходу из управления.

— Не моя это была идея, — неожиданно, после некоторого молчания, проговорил Пятаков.

— Вы имеете в виду привлечь нас к расследованию? — улыбка скользнула в уголках губ Гурова.

— Отправить вас в Москву, — уточнил оперативник. — Я сразу сказал Александру Александровичу, что сам могу поехать, но он даже слушать не стал, как только узнал, что есть возможность расширить поиск за счет привлечения оперативников из Москвы. Да еще и из Главного управления… Неудобно как-то получилось. Получается, я вас подставил…

Лев Иванович на ходу посмотрел на Пятакова. Тот шел, как и всегда, когда его видел Гуров, уставившись себе под ноги. И глядя на его серьезное и сосредоточенное лицо, поверил, что оперативнику и впрямь неудобно из-за всей этой создавшейся ситуации.

— Что уж теперь, — как можно беспечнее произнес Лев Иванович. — Теперь мы уже как бы и сами втянулись в это дело. И в любом случае продолжили бы его. Так что вашей вины, Илья Ильич, тут нет никакой.

Они вышли на стоянку служебных машин, и Пятаков сказал Андрею Лемешеву, который все это время следовал за ними:

— Отвези людей к гостинице и сразу езжай обратно. Или вам куда-то еще нужно? — посмотрел он на Гурова и сразу же по своей особенности опустил голову.

— Если вы не против, мы хотели бы встретиться и переговорить с охранником, в смену которого произошло убийство. Время до отъезда у нас еще есть.

Пятаков кивнул.

— У вас есть его адрес. Я правильно понял? — спросил он.

— Да, есть.

— Тогда поехали вместе, — чуть подумав, ответил Илья Ильич и, обращаясь к Лемешеву, добавил: — Андрей, чего стоишь? Заводи.

* * *

До нужного адреса ехали молча, а когда приехали, то втроем (Лемешева на всякий случай оставили возле подъезда) поднялись на третий этаж, где находилась квартира Антона Тропинина. Позвонили. Где-то в глубине квартиры прозвучал звонок, но все оставалось тихо. Открывать им никто не спешил даже после третьего звонка.

— Дома никого нет, — констатировал Крячко и так понятный всем факт.

Пятаков развернулся и нажал звонок соседней квартиры. И снова тишина. Зато за дверью квартиры напротив, рядом с которой стоял Лев Иванович, раздался щелчок открываемого замка. На пороге возникла бесформенная фигура, которая пятилась задом и что-то с усилием вытаскивала из коридора квартиры. Судя по конфигурации, бесформенная фигура принадлежала полной женщине, хотя наверняка Лев Иванович не мог сказать, потому как одета эта фигура была в спортивный костюм.

— Простите, — обратился он к фигуре, и та, ойкнув писклявым голоском, который совсем не соответствовал объемам тела, повернулась к ним лицом.

— Вот напугали меня, черти! — пропищала, а вернее, пропищал голос, который принадлежал в общем-то молодому мужчине, но очень полному, с рыхлым лицом, с обвисшими щеками и заплывшими жиром небольшими глазками.

— Вы не подскажете, ваши соседи… — Гуров указал на дверь Тропинина.

— Антоху ищете? Так он уехал, наверное, на дачу. У него свой домик недалеко от моря, так он каждые выходные туда мотается. И правильно, чего в городе-то сидеть, — словоохотливо доложил мужчина и попросил Гурова: — Вы мне не поможете вытащить этот дурацкий гроб?

Гробом оказался старый платяной шкаф, тяжелый и массивный. Оперативники с трудом вытянули его в коридор и стояли, не зная теперь, как пройти к лестнице. Шкаф перегородил всю площадку.

— Ох, будь он неладен! — простонал, а вернее, снова пропищал полный сосед, не зная теперь и сам, что следует ему делать с этой громоздкой мебелью.

— Его надо было сначала разобрать, — с трудом протискиваясь к лестнице, наставительно произнес Гуров.

За ним поспешно стали протискиваться и Пятаков с Крячко. Они, как и Лев Иванович, почуяли, что добром их помощь этому соседу не закончится. Наверняка тот начнет просить их еще и помочь снести этот «гроб» вниз.

— Да, наверное, вы правы, — с безнадегой в голосе вздохнул сосед. — Надо теперь как-то инструмент в квартире достать.

Он стал предпринимать попытки попасть в квартиру, но так и не смог — его габариты были ничуть не меньше габаритов шкафа. Пришлось Гурову и Пятакову помогать сдвинуть шкаф, чтобы освободить перекрытый проход.

— А где у Антона домик? — по ходу работы задал вопрос Пятаков.

— Так кто его знает? Я там не был. Ему он от деда с бабкой достался, — пояснил сосед, который тяжело пыхтел и пытался снова протиснуться к своей двери.

— Понятно. Просто мы до него дозвониться не можем, а нам его срочно нужно увидеть.

— Вы с работы? — спросил толстяк, наконец-то пробравшись к двери своей квартиры.

— Не совсем, — не стал вдаваться в подробности Илья Ильич. — А кто знает, где эта дачка находится?

— Сеструха его знает, — почесал сосед толстый нос. — Танька в соседней квартире живет с сыном, — сосед кивнул на квартиру рядом со своей. — Но она сейчас на работе, а Пашка, наверное, с Антоном уехал. Нет ведь дома никого?

Гуров покачал головой.

— Ну вот, значит, Антоха вместе с племяшом и уехал. Они рыбачить в основном туда ездят.

От слова «рыбачить» у Льва Ивановича засосало под ложечкой, и он тоскливо вздохнул.

— А у Антона есть жена или девушка?

— Нет, он пока свободная птица. Ему и так хорошо. За ним вон сеструха присматривает. Стирает ему, готовит. Она сама безмужняя разведенка. А так-то Антоха удобно устроился. Квартирки им от родителей и от бабки достались в наследство…

Сосед был готов рассказывать и дальше, но Пятаков его прервал:

— Где сестра работает?

— Танька-то? Так она в магазине. Заведующей.

Толстяк назвал адрес магазина и фамилию сестры Тропинина по мужу. Оперативники поблагодарили и спешно спустились. На улице Пятаков, обращаясь к Гурову и Крячко, сказал:

— Раз такое дело, я сам буду поисками этого Антона заниматься, а вы уж давайте, езжайте в гостиницу. Я на связи. Телефоны ваши у меня есть. Буду держать в курсе.

— Добро. — Лев Иванович огляделся. — Тут остановка далеко?

— Да нет же, — с некоторой досадой ответил Пятаков. — Мы вас подкинем до отеля, а потом поедем искать сестру и выяснять у нее, где ее брат Антон находится.

Едва Гурова и Крячко высадили у отеля, как их со всех сторон окружили писатели и забросали вопросами, словно это и не писатели были, а пройдохи-журналисты из местной прессы:

— Расскажите, как продвигается следствие?

— Скажите, что-то уже известно? Какие-то улики уже нашли?

— Говорят, что у вас уже есть подозреваемый. Это правда? Кто он?

— Они что, где-то тут в засаде сидели? — рассмеялся Станислав, оглядываясь в поисках места, где могли бы прятаться все эти люди.

Гуров, в отличие от Крячко, напрягся и, недовольно отмахиваясь от назойливых писателей, поискал глазами Реус. Нашел и громко спросил, обращаясь к Ирине Яковлевне:

— Мы же с вами, кажется, договорились вчера!

— Я всем все объяснила, — пожала та плечами, словно говоря этим жестом, что она сделала все, что в ее силах, но ситуация вышла у нее из-под контроля.

— Товарищи писатели! — Лев Иванович встал как вкопанный и поднял руки. — Что вы от нас со Станиславом Васильевичем хотите?

— Мы хотим знать, как продвигается следствие, и вообще мы все хотим знать. Убили нашего дорогого председателя комиссии и уважаемого члена Союза писателей, талантливого человека! Мы все переживаем, — выступил вперед писатель Переделкин.

— Я понимаю ваши чувства, — вздохнул Гуров и стал объяснять тоном, каким объясняют воспитатели непонятливым детям: — До окончания следственных мероприятий оперативники, проводящие их, не имеют права разглашать, ни как проводится следствие, ни каких-либо промежуточных результатов по нему. Я уже разговаривал с Ириной Яковлевной и обещал ей, что как только все закончится, я и мой коллега ответим на все ваши вопросы. Я ясно выразился?

Сначала вокруг стояла тишина, а потом кто-то из женщин, кажется, это была Марьяна Степановна Скорикова, которую приводил к ним в номер Лемешев, ответила:

— Все ясно нам. А когда следствие закончится?

— Вот этого я сказать точно никак не могу. Это, знаете ли, не в моей власти, заглядывать в будущее. Вы ведь не думаете, что настоящая работа оперативников похожа на написание детективного романа или рассказа, где писатель уже наперед знает, как будет развиваться сюжет. Когда он знает, и кто убил, и какие улики и свидетелей нужно подсунуть полиции, чтобы она нашла преступника.

— Конечно же, многие из нас так не думают, — с ехидной улыбкой выплыла вперед Реус. Она оглядела писателей, окруживших оперативников, и спросила: — Или есть другие мнения?

Все молчали. Никому, по всей видимости, не хотелось прослыть невеждой в вопросе, как на самом деле проходит раскрытие преступления.

— Вот видите. — Реус повернулась к Гурову и Крячко. — Все всё понимают и больше не станут донимать вас своими глупыми вопросами. Нам еще неделю жить в отеле, а поэтому, друзья, — она снова оглядела притихших и даже немного смутившихся писателей, — давайте наберемся терпения.

Словно по команде писатели стали расходиться. Кто парочками, кто небольшими компаниями, а кто и поодиночке.

— Вы уж извините их, — вздохнула Реус и, развернувшись, тоже ушла в холл отеля, а Лев Иванович подумал, что первое неприятное впечатление от этой женщины было у него, скорее всего, обманчивым.

Глава 12

Москва встретила сыщиков отвратительным шквальным ветром и ливнем. Солнечное настроение, которое еще хоть как-то поддерживало расположение духа Льва Ивановича в Анапе, исчезло окончательно и стало таким же свинцово-черным, как и тучи над столицей.

Еще перед отъездом в Москву Гуров созвонился с Орловым и рассказал ему о причине их с Крячко возвращения. Генерал, громко кашлянув в трубку, словно поперхнувшись новостью, сказал:

— Удивляюсь я тебе, Лева. Вернее, даже не тебе, а твоей способности притягивать к себе разные происшествия. Такое впечатление, что ты и в отпуске всегда умудряешься найти себе работу. Я, если честно, специально отпустил вас со Станиславом на этот раз вдвоем. Думал, что хоть так ты отдохнешь без приключений…

— Это не я работу нахожу, — хмуро заметил Лев Иванович, — это она меня находит.

— Ну-ну, — протянул Орлов. — Так что от меня требуется?

— Позвони в следственное управление по Северо-Восточному округу, пусть они нам дело об убийстве Леонидова подготовят. Им, вообще-то, запрос из Анапы делали. Но мы лучше на месте все посмотрим. Ох, не люблю я глухари раскручивать, — посетовал Гуров, на что его начальник ответил:

— Ничего, управитесь, не в первый раз. Ладно, завтра, что ли, вас ждать?

— Да, завтра, после четырех часов. Раньше никак не управимся. На машине едем.

— Ладно, позвони, если будут сложности. Вместе подумаем.

— Позвоню, — коротко пообещал Лев Иванович и прервал связь.

Теперь вот, остановившись рядом с домом Крячко, они решали — ехать им сразу в Марьину Рощу или сначала поесть и помыться. В итоге решили, что один час погоды не сделает, и отправились ужинать, или даже обедать, потому как не ели с самого утра.

— Мне все не дает покоя эта чертова цифра, — неожиданно произнес Гуров, переставая жевать. — Все так и вертится вокруг нее.

— Какая такая цифра? — не понял Станислав.

— Тринадцать, чертова дюжина. Тринадцать с лишним лет назад Ольга вышла замуж за Кирьянова, тринадцать лет прошло с момента выхода первого романа Евгения Петровича. Как его там — «Тревога», кажется. Тринадцать лет назад произошло убийство Леонидова, — перечислил Лев Иванович.

— Хм, и вправду, — Станислав тоже задумался. — А я как-то не обратил на это внимания. Думаешь, что все эти события как-то связаны друг с другом?

— Связаны или нет, но как-то уж очень они близко друг к другу находятся.

— Может, в них и кроется ответ на вопрос, кто убил Кирьянова? — предположил Крячко.

— Вот и будем выяснять. Ты уже закончил жевать? Тогда поехали, а то времени у нас в обрез. Боюсь, никто нас ждать шибко не будет. Следователи — тоже люди, и домой хотят после службы приходить вовремя.

Дело об убийстве писателя Леонидова под номером 1313 им выдала молодая женщина, представившаяся как Юлия Владимировна.

— Мне все дела передали только полгода назад, — словно бы извиняясь, улыбнулась она. — Предыдущий следователь ушел на пенсию. Я же все не успела еще просмотреть. Новых дел навалилось. Времени на то, чтобы их все изучить, катастрофически не хватает, не то что старые дела вычитывать, — вздохнула она.

— Вот мы вам и поможем, — подбодрил ее Крячко и, посмотрев на папку, которую протягивала им следователь, добавил: — Очень уж тонкая. Там точно все документы?

— Даже не знаю, — пожала плечами Юлия Владимировна. — Я же говорю, что не просматривала. А это дело Леонидова я и вовсе в самом низу стопки незаконченных дел нашла.

— Ладно, разберемся. — Лев Иванович быстро прошел к столу в кабинете следователя и открыл папочку: — Так, что тут у нас?

Они со Станиславом битый час вычитывали различные протоколы, свидетельские показания и материалы по проведенным экспертизам, изредка перебрасываясь репликами и выписывая все необходимые контакты и данные по делу. И только уже сидя в машине, Крячко, задумчиво посмотрев на Льва Ивановича, сказал:

— Вот тебе и связь, о которой мы гадали. Ольга Кирьянова, оказывается, была замужем за этим писателем Леонидовым, и сын у нее имелся.

— М-да, — взъерошил коротко остриженные волосы Лев Иванович. — Связь тут есть, но она только частично пока что просматривается. Остается много неясных моментов. И надо бы нам эти моменты прояснить, поговорив с теми, кто хорошо знал и Леонидова, и Ольгу.

Крячко посмотрел на часы и ответил:

— Займемся завтра с утра, сегодня уже поздно. К тому же, как я понял, у Леонидова из близких родственников, кроме старого деда, никого не было. А что стало с сыном-подростком с тех пор и куда он подевался после следствия — тоже нужно выяснять. Деду на тот момент было за восемьдесят, так что вряд ли он еще жив. Какие у нас с тобой есть контакты?

— Есть пара телефонов близких подруг Ольги, которые дала нам Реус. Есть адрес, по которому жил Леонидов с сыном, и есть уже неактуальные адреса и телефоны родителей Кирьяновой. Она сама нам сказала, что оба они уже умерли.

— Странно, что Ольга ничего не говорила нам о своем сыне и о том, что он остался с отцом. Мутная мне представляется история. Мать как бы отказалась от ребенка… — Крячко покачал головой.

— Мутная, — согласился Гуров и спросил: — Ты обратил внимание, что в деле Леонидова практически нет свидетелей? Его сын не в счет. Ему тогда было только тринадцать. Хотя он и нашел отца, но как следует из протокола опроса, он ничего подозрительного в этот день, а вернее, с утра, перед тем как уйти в школу, не видел. О матери своей тоже не упоминал.

— И оружия на месте происшествия не было найдено, хотя пистолет, из которого предположительно стреляли в писателя, был зарегистрирован на самого Леонидова, — добавил Станислав. — Согласно экспертизе, стреляли в него практически в упор. Интересно, зачем писателю был нужен пистолет?

— Так это именной пистолет, — напомнил Гуров. — Ему какой-то полковник подарил еще в армии, когда тот его спас. Какая-то странная история случилась на полигоне во время стрельб. Кто-то из артиллеристов перепутал направление и бабахнул не в ту сторону, куда нужно. Попал в окоп с командованием. А Леонидов там как раз при начштабе связным был, он его собой и накрыл от осколков. Самому всю спину покрошило. Еле выкарабкался тогда. Эта история в показаниях Ольги есть. Пистолет потом был оформлен на Леонидова. Все чинчинарем.

— Этот момент я как-то пропустил. Не помню, чтобы на глаза попадалось, — вздохнул Крячко. — Не понимаю еще, почему опроса коллег Леонидова не проводилось? Он ведь работал каким-то сотрудником в НИИ теории и истории архитектуры и градостроительства.

— Работал, — кивнул Гуров. — Вообще, все дело как-то на тормозах спустили. Никаких следственных мероприятий толком не проводилось. Отчеты какие-то невнятные. Кстати, ты обратил внимание, что Ольга по этому делу проходила не просто как свидетельница, а как подозреваемая?

— Да. Но с нее потом все подозрения сняли, когда ее муж, теперь уже покойный Кирьянов, сказал, что она во время убийства была с ним рядом. То есть дома.

— Еще один момент привлек мое внимание, — немного помолчав, заметил Лев Иванович. — Женщина из одного с Леонидовым дома заметила из окна, она живет на первом этаже, проезжавшее мимо ее окон такси. По времени это событие как раз совпадало со временем убийства. Но таксиста тогда так и не нашли. Или не стали искать. Во всяком случае, о нем в деле больше не говорится ни слова.

— Хм. Да, надо будет еще раз пообщаться и с соседкой, и с сыном убитого, а заодно и со всеми, кто нам может хоть что-то рассказать об отношениях Ольги и ее первого мужа, — согласно кивнул Крячко.

Сыщики подъехали к дому Льва Ивановича. В квартире они еще раз обсудили план действий на завтра, и Крячко поехал ночевать домой. Оба оперативника были вымотаны поездкой из Анапы и бесконечно долгим днем, поэтому решили, что ночь каждый проведет в своей квартире. А если вдруг появятся какие-то новые мысли или предположения по поводу расследования, то они всегда могут созвониться и все обговорить.

* * *

Утром Гуров уже на своей машине отправился к Липовецкой Жанне Дмитриевне — одной из подруг Ольги Кирьяновой, с которой он все-таки созвонился еще с вечера и получил ее добро на встречу. Станислав должен был поехать в это время на бывшую работу Леонидова и там найти коллег, которые хорошо знали писателя при жизни.

Жанна Дмитриевна — высокая, стройная брюнетка с невзрачным лицом и с чуть раскосыми глазами — встретила Гурова приветливо, но настороженно. Провела его в просторную гостиную, обставленную по последней моде в деревенском стиле, и чисто из вежливости спросила, принести ли ему кофе или чай. Гуров отказался. Предложив ему сесть на диван, сама Липовецкая присела на краешек кресла-качалки и в ожидании вопросов или объяснений о цели визита уставилась немигающим взглядом на Льва Ивановича. Гуров решил начать разговор с подругой Кирьяновой, как говорится, с конца, а вернее, с событий давних, и не касаться пока что того происшествия, которое, собственно, и привело его к ней.

— Жанна Дмитриевна, мы начали заново расследовать дело убийства писателя Леонидова Владислава Владленовича. Вы, наверное, в курсе, что тринадцать лет назад его убийцу так и не нашли. — Гуров замолчал и вопросительно посмотрел на собеседницу, просто чтобы понять, вспомнила ли она, о чем идет, собственно, речь.

— Да, я помню, — степенно кивнула Жанна Дмитриевна. — Меня тогда опрашивали в полиции. Хотели знать, какие отношения были у Леонидова с его женой. Вернее, на тот момент уже с бывшей женой.

— Да, я читал отчет с вашей беседой, — ответил Гуров. — Но все равно, давайте поговорим об этом еще раз. Расскажите, вы с Ольгой давно знакомы?

— Я знаю ее еще с института. Мы вместе учились на филфаке. С тех пор и дружим, и секретов у нас друг от друга нет.

— Хорошо, значит, вы должны знать, как Ольга познакомилась с Леонидовым.

— Странные вопросы вы задаете. Мне их тогда, тринадцать лет назад, никто и не задавал. Я думала, что вас интересует, почему она от него ушла.

— И это тоже, — согласился Лев Иванович. — Но прежде ответьте на первый вопрос.

— Он, то есть Леонидов, пару лет преподавал в институте, но не у нас на курсе, хотя визуально мы его знали еще с тех времен. А Оля познакомилась с Леонидовым, когда тот уже работал в НИИ… Вы в курсе, что он был младшим научным сотрудником в отделе истории архитектуры и градостроительства Древнего мира и Средних веков? Нет? Ну, это не важно. В общем, Оля писала, а вернее, начала писать, но так потом и не закончила, диссертацию на тему архитектуры и живописи Византии, и ей нужна была консультация специалиста. Вот Леонидов ее и консультировал. Давал ей для изучения разные документы, отвечал на вопросы…

— Леонидов был старше Ольги?

— Да, и намного, на двенадцать лет. Красотой он тоже не блистал, а вот умом… Он был очень, очень умный и начитанный. Наверное, этим и покорил Ольгино сердце.

— Их сын… — начал было говорить Гуров, но Жанна Дмитриевна махнула рукой, останавливая его.

— Сразу хочу сказать, что Александр, Саша, — это не сын Оли, а пасынок. Он — сын Владислава Владленовича от первого брака. Их мать, женщина не самого строгого поведения, оставила новорожденного ребенка отцу, а сама сбежала с каким-то военным практически через месяц после того, как родила. Оля вышла замуж за Леонидова, когда крохе был всего год, и усыновила его. И воспитывала мальчика как собственного сына. По-моему, Саша даже и не знал, что она не настоящая его мать.

— Вот как?

Лев Иванович внимательно слушал, склонив голову набок. Теперь ему отчасти было понятно, что при разводе с Леонидовым Ольга именно из-за этого не забрала сына с собой. Писатель ни за что не отдал бы ей ребенка, которому она не была биологической матерью.

— Они прожили вместе двенадцать лет, — продолжила рассказывать Жанна Дмитриевна. — Я бы не сказала, что Оля была счастлива с Владиславом Владленовичем. Он был ужасным скрягой и домашним деспотом.

— Он бил жену? — уточнил Лев Иванович.

— Нет, физического насилия в доме не было. Но вот психологическое давление было постоянным. Леонидов был, как это сказать точнее… Он был ревнивым, аккуратистом, собственником. Он требовал, чтобы Оля всегда приходила с работы вовремя, вещи в доме всегда должны были лежать только на тех местах, которые определял им сам Леонидов. В противном случае он сразу же закатывал скандал. У него вообще вся жизнь была по расписанию, которое он сам и составил. И по этому расписанию он заставлял жить и Олю, — возмущенно жестикулируя, рассказывала Липовецкая.

— Но тем не менее она вышла за него замуж… — вставил Гуров.

— Ну да, вышла. Хотя я была против этого брака и говорила ей, что он, Леонидов, ей не пара. Но разве она меня тогда послушала! Ей, видите ли, было его жалко, что он в одиночестве воспитывает малыша. Мол, не мужское это дело.

— В общем-то, она права, ребенку нужна была мать… — попробовал высказать свое мнение Лев Иванович.

— И что в итоге? — игнорируя его высказывание, задала вопрос Липовецкая и сама же на него и ответила: — В итоге, когда она ушла от него, Сашу, которого она столько лет воспитывала, он ей не отдал, хотя она его очень просила об этом.

— А почему она ушла от него?

— Ну как же! — удивленно посмотрела на Гурова Жанна Дмитриевна, — Оля встретила Евгения Петровича, который был полной противоположностью Леонидова. Чуткий, внимательный, интеллигентный… — перечисляла достоинства Кирьянова Липовецкая.

Она говорила, а Гуров вспоминал совсем другие «достоинства» Евгения Петровича из характеристики, которую ему дала Реус — самовлюбленный и эгоистичный.

«Черт его разберет, — подумал Лев Иванович. — Одни дамы хвалят Кирьянова, другие имеют противоположное мнение. Даже сама Ольга говорила, что Евгений Петрович был упрямым и твердолобым, что переубедить его в чем-то было практически невозможно. А тут… Надо будет поговорить еще и с другой Ольгиной подругой. Хотя как по мне, то Реус намного ближе к истинной оценке характера Кирьянова, чем эта Липовецкая. Я сам наблюдал его и видел, что он из себя представляет».

— Так Ольга развелась с Леонидовым именно потому, что влюбилась в Евгения Петровича? — перебил он Липовецкую.

— Скорее всего, нет. Я точно не знаю почему, но на развод она подала еще до того, как познакомилась с Кирьяновым. Я так полагаю, что Ольге просто надоели все эти постоянные придирки и игры в домострой. Знаете, ведь последние полтора года перед своей смертью Леонидов не работал. Он вдруг решил стать великим писателем и засел за книгу.

— А до этого момента он не писал? — саркастически заметил Гуров. Он просто вспомнил, что читал в показаниях Ольги, которые она давала еще тринадцать лет назад, что ее покойный муж был очень талантливым и популярным на то время писателем.

— Писал, разные рассказы. И даже очень неплохо писал.

Жанна Дмитриевна закусила нижнюю губку и, соскользнув с кресла, подошла к книжной полке, немного постояла возле нее и достала из самой середины небольшую книжку.

— Вот, его сборник рассказов, — протянула она книгу Гурову. — Рассказы и одна повесть. Признаю — Леонидов был весьма талантливым писателем. Но рассказы он писал в свободное от работы время, а тут решил, что он хочет работать над романом, и временно уволился.

— Ольга была против написания романа? — спросил Лев Иванович, рассеянно перелистывая книгу.

— Нет, что вы! Она была даже довольна этим обстоятельством. Ведь именно она подсказала ему и сюжет, и идею, как написать. В каком ключе все преподнести.

— Вот как? И вы знаете, о чем роман?

— Нет, Оля только упоминала, что это детектив. Вернее, психологическая драма с элементами детектива и триллера. А о чем она, я не знаю, — с сожалением добавила Липовецкая.

— А Ольга сама не пробовала заняться литературой?

— Нет, она почему-то считала, что у нее ничего не получится и у нее лучше выходит заниматься издательством книг, чем их написанием.

— Может, она и права, — задумчиво пробормотал Лев Иванович.

— Что? Простите, я не расслышала, — наклонилась к нему Липовецкая.

— Нет, ничего. Это я так, рассуждаю вслух, — улыбнулся Гуров и попросил: — Можно я возьму с собой эту книгу? Я вам ее верну через пару дней.

Жанна Дмитриевна благосклонно кивнула, но добавила на всякий случай:

— Только обязательно верните, это у меня единственный экземпляр с авторской подписью.

Гуров заверил ее, что всенепременно вернет, и спросил:

— Значит, вы не знаете, успел написать Леонидов свой роман или нет?

— Нет, не знаю. Когда Оля от него ушла, а это было примерно за десять месяцев до его смерти, я больше ни о Леонидове, ни о его романе ничего не слышала. И Ольга со мной на эту тему никогда не говорила.

— Понятно. — Лев Иванович встал, собираясь уходить, но остановился на полпути и, повернувшись к Жанне Дмитриевне, спросил: — Вы общаетесь со Светланой Гордиенко?

— Гордиенко? — переспросила Липовицкая. — А кто это?

Ее вопрос застал Гурова врасплох. Он никак не ожидал, что Жанна Дмитриевна, которая значилась в давних подругах Ольги Кирьяновой, ничего не знала о второй ее закадычной (по утверждению Ирины Яковлевны Реус) подружке.

Образ Ольги Кирьяновой как открытой, непосредственной и доброй женщины стал постепенно таять в воображении Льва Ивановича.

— Это подруга Ольги Кирьяновой, — подсказал ей полковник. — Может, вы знаете ее под другой фамилией?

— Ага, и под другим именем, — с сарказмом отозвалась Жанна Дмитриевна. — У Оли нет других подруг, кроме меня, — с убежденностью в своей правоте заявила она. — Да и ее знакомой по имени Светлана я не припомню.

— Ну нет так нет, — развел руками Лев Иванович и, распрощавшись с хозяйкой, добавил: — Спасибо, вы мне очень помогли.

— Да? — удивленно посмотрела на него Липовицкая. — Интересно, чем?

Но Лев Иванович проигнорировал ее вопрос и, оставив женщину в недоумении, вышел из квартиры.

Глава 13

Крячко Льву Ивановичу пока что не звонил, из чего Гуров сделал вывод, что Станислав занят и пока никаких новых интересных сведений для их расследования не добыл. Поэтому он достал свой телефон и записную книжку. Нашел номер Светланы Гордиенко и позвонил. Ему ответил приятный молодой женский голос, который, вежливо поздоровавшись, спросил, кто и по какому делу звонит Светлане Аркадьевне. Гуров несколько опешил. Он ожидал, что ему ответит сама Гордиенко, и никак не ожидал, что нарвется на… секретаршу? Гуров представился и осторожно так спросил:

— Вы ее секретарь?

— Нет, я ее дочка, — рассмеялся голосок. — Мама просто сейчас вышла в магазин, а телефон дома оставила. Что ей передать?

— Передайте, что как только она придет, пусть обязательно мне перезвонит. Мне нужно срочно встретиться с нею и поговорить о ее подруге Ольге Кирьяновой.

— О тете Оле? — удивилась собеседница. И вдруг, заволновавшись, спросила: — С ней все в порядке? Вы ведь, как я поняла, из уголовного розыска. Правильно?

— Правильно поняли, — серьезно ответил Лев Иванович. — С Ольгой Михайловной пока что все в порядке. Но мне очень нужно срочно поговорить с вашей мамой.

На другом конце повисла небольшая пауза, а потом Гуров услышал:

— Так, давайте-ка приезжайте сейчас же к нам. Срочно. Пока приедете, и мама вернется. Я ей скажу, что вы звонили и я дала вам наш адрес.

Гурову продиктовали адрес, куда он должен был приехать.

— Хорошо, уже выезжаю, — ответил Лев Иванович и поспешил сесть в машину.

Дверь в квартиру ему открыли сразу же после звонка. На пороге стояла светловолосая кудрявая молодая женщина, на руках которой сидела ее маленькая копия лет трех. Девочка смотрела на Гурова огромными карими глазищами и с упоением сосала большой палец.

— Вы из уголовного розыска? — настороженно спросила женщина и, получив утвердительный ответ, потянула Льва Ивановича за рукав. — Входите скорее, мама уже вся на измене. Гадает, что случилось, а волноваться ей нельзя.

Гурова провели в аккуратную чистую квартирку, обставленную мебелью конца девяностых, но уютную. Еще в коридоре Лев Иванович обратил внимание, что на полке и возле дверей стоит много обуви разных размеров, и сделал вывод, что в квартире живут сразу две семьи. Вкусно и по-домашнему пахло выпечкой, и Гуров вспомнил, как точно так же когда-то в его далеком детстве пахло и в родительской квартире. Ему вдруг стало как-то уютно и спокойно на душе.

— Здравствуйте, — навстречу ему из кухни, вытирая руки о фартук, вышла женщина, возраст которой Лев Иванович определил, как немногим за шестьдесят. — Проходите на кухню. Я чайник поставила, — мягко и приветливо сказала она и отошла чуть в сторону, пропуская Гурова вперед. — Вика, пойдите с Валей погуляйте. На улице так хорошо, а вы дома сидите, — обратилась она к дочери.

— Бабушка, а дядя только к тебе в гости пришел или к нам ко всем? — вдруг спросила девочка, вынув пальчик изо рта и брыкаясь, чтобы слезть с маминых рук. — Я тоже хочу чай пить.

— Валя, к бабушке пришли по делу, — взяла малышку за руку ее мама. — Пойдем погуляем и не будем мешать. Пойдем же, — потянула она девочку. — Я тебе сок с трубочкой куплю и шоколадку, — пообещала она.

Девочка с сомнением во взгляде посмотрела на маму, потом на Гурова и бабушку, подумала и, тяжко вздохнув, по всей видимости, по причине сложности принятого ею решения, последовала за матерью.

— Садитесь, — Гордиенко с улыбкой указала Льву Ивановичу на стул у окна, когда ее дочка и внучка ушли.

Гуров не стал возражать и сел. Не стал он возражать, и когда хозяйка поставила на стол перед ним тарелку с плюшками и ватрушками и чашку с чаем.

— Может, вы кофе пьете, — вдруг смутилась хозяйка, — а я и не спросила даже.

— Нет, все нормально, — ответил Гуров и осмотрел помещение кухни. — Уютно тут у вас, — похвалил он, чтобы хоть как-то завязать беседу.

Он чувствовал, что Гордиенко в напряжении и ждет от него каких-то неприятных вестей, но молчит, давая возможность ему первому начать разговор. Немного подумав, Лев Иванович решил, что разговор с Гордиенко он поведет в несколько другом ключе, чем с Жанной Дмитриевной.

— Светлана… Простите, я не знаю, как вас по отчеству, — улыбнулся Лев Иванович.

— Олеговна, — смутилась Гордиенко. — Но можно и без отчества обойтись. Я не люблю по отчеству. Вы пришли поговорить про Олю?

— Да, я бы хотел поговорить с вами об Ольге Михайловне. Нет-нет, с ней все пока нормально, — поспешил он ответить на вопрос, который чуть не слетел с языка Светланы Олеговны. — Но если честно, то сейчас она попала не в очень хорошую историю, и мне требуется ваша помощь, чтобы кое-что прояснить в ее биографии.

— Нехорошую историю? — вопрос прозвучал как эхо — глухо и тревожно.

— Ее мужа, Евгения Петровича Кирьянова, убили в Анапе, и Ольгу Михайловну подозревают в убийстве.

Светлана Гордиенко закрыла ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, и удивленными испуганными глазами посмотрела на Гурова. Тому вдруг стало неловко, и он, опустив глаза, не нашел ничего лучшего, как отпить глоток горячего еще чаю. Когда он поднял глаза, Гордиенко уже взяла себя в руки и глухо сказала, словно отвечая на незаданный оперативником вопрос:

— Оля не могла этого сделать. Я слишком хорошо знаю ее характер. Это кто-то другой убил ее мужа.

— Знаете, мне бы тоже хотелось верить в ее невиновность. Но в ее сумочке был найден пистолет, а алиби у нее на момент убийства весьма хлипкое, — откровенно ответил Лев Иванович.

— Но ведь ее могли подставить… — осторожно заметила Светлана Олеговна.

— Могли, — согласился Гуров. — Вот поэтому мне и необходимо знать о жизни Ольги Михайловны как можно больше подробностей. Хотя она и утверждает, что ни у нее, ни у мужа не было явных врагов, но ведь согласитесь, она о них могла и не помнить. Или даже вовсе не знать.

— Могла и не помнить, — кивнула головой Гордиенко. — Она вообще не злопамятный человек.

— Ваш номер телефона мне дала некая Реус Ирина Яковлевна. Знаете такую?

— Ирину? Знаю, конечно. Интересная женщина, — чуть улыбнулась Светлана Олеговна. — С первого раза она кажется этакой нагловатой фурией, но на самом деле очень чуткий и тактичный человек.

— Кхм, — только и смог ответить на такой словесный портрет Реус Лев Иванович. — А Липовецкую Жанну Дмитриевну вы знаете?

— Липовецкую? — Гордиенко задумалась, но потом покачала головой. — Нет, не знаю. Хотя, может, это одна из институтских подруг Оли… Да, кажется, она как-то упоминала имя Жанны в разговоре со мной.

— Вы давно знаете Ольгу Михайловну?

— Да, еще со школы. Я знала и всю Олину семью. Мы были соседками по лестничной площадке и вместе ходили в одну школу, только я старше ее, и когда Оля пошла в первый класс, я уже перешла в десятый. А моя мама еще и преподавала у нас в школе русский и литературу, и Оля была у нее любимой ученицей. Мама всегда говорила, что у Оленьки большое будущее в плане литературы. Она писала прекрасные сочинения, — вспоминала Светлана Олеговна.

— Такая большая разница в возрасте не помешала вам стать подругами. — Лев Иванович взял с тарелки давно манившую его своим румяным боком плюшку и откусил. — М-м-м, вкусные какие.

— С корицей, мои любимые, — улыбнулась довольная хозяйка и сразу же добавила: — Мы с Олей были как две сестрички. Она в первом классе часто теряла или забывала дома ключи от квартиры, поэтому заходила к нам и дожидалась прихода родителей. Я помогала ей с уроками, кормила ее, играла с ней, учила играть на пианино, давала читать книги. У нас была целая библиотека классиков русской и зарубежной литературы. Так и привыкли друг к другу. Оля, как и я, росла одна — братьев-сестер ни у нее, ни у меня не было. Вот и привязались друг к другу. Даже когда у меня появилась своя семья, Оля прибегала ко мне за советом или просто рассказать, что у нее на душе, — вздохнула Светлана Олеговна.

— То есть у вас были очень доверительные отношения, — подсказал Лев Иванович.

— Да. И были, и остаются по сегодняшний день. Как у настоящих сестер, — улыбнулась Светлана Олеговна.

— Тогда вы очень хорошо должны были знать, как жила Ольга со своим первым мужем. Расскажите мне. Ее первый муж — Леонидов. Он был, говорят, талантливым писателем.

— Кто так говорит? — удивилась Светлана Олеговна.

— Ну, например, та же подруга Ольги, Жанна Дмитриевна, сказала, что Оля сама ей говорила о больших талантах мужа и об его перспективах как писателя.

— Хм, — озадаченно посмотрела на Гурова Гордиенко. — Не знаю, что там Оля якобы говорила кому-то, но я-то точно знаю, что Леонидов хотя и был весьма умным человеком, как писатель был посредственный. Хотя да, в определенных кругах он считался весьма перспективным писателем. Но у него не было собственного стиля. А это многое значит для писателя. Можете мне поверить: я, как литературный критик со стажем, могу вам точно назвать все плюсы и минусы Леонидова как писателя. Рассказы у него получались неплохо. Но большие произведения он бы не потянул.

— У него есть повесть…

— Есть, — согласно кивнула Гордиенко. — Но вы ее читали? Она намного слабее рассказов.

— Насколько я осведомлен, Леонидов был очень сложным и не очень приятным по характеру человеком.

— Да, с этим фактом не поспоришь. Но Олю он любил. Хотя… Скорее всего, он любил не саму ее, а обладание ею. Он был ужасно ревнив. Постоянно ее третировал своими подозрениями. Хотя у него и без этого странностей хватало.

— Вы имеете в виду его тягу к порядку?

— И это тоже. Но самое главное — это его ревность не к мужчинам, а к литературе. Он знал, что никогда не сможет писать так же хорошо, как Ольга, и поэтому завидовал ей и ревновал ее, не позволяя ей писать.

— Так Ольга все-таки писала? Можно подробней на эту тему?

— Что значит — все-таки писала? — озадаченно нахмурившись, посмотрела на Гурова Светлана Олеговна. — Девочка начала писать еще в последних классах школы. Ее печатали сначала в местных, районных газетах, а потом и в городских издательствах. Ах, ну да, я совсем забыла! — спохватилась вдруг Гордиенко. — Она ведь писала не под своим именем, а под псевдонимом Веры Дробышевой.

— Как вы сказали? Вера Дробышева? — Гуров стал лихорадочно вспоминать, где он мог слышать это имя и фамилию, но так и не вспомнил и решил, что позже позвонит Реус и узнает у нее насчет этой загадочной Дробышевой. Зато ему в голову пришла мысль, которую он вдруг захотел проверить, а поэтому спросил Светлану Олеговну: — Вы ведь знали, что Леонидов за год примерно до его убийства ушел с работы и работал над какой-то рукописью? Романом, кажется.

— Да, знала. Это была официальная версия. Вернее, слухи, которые распространяли сам Леонидов и Ольга. Но тут все не так просто. Дело в том, что идея, сюжет и даже сам план романа были написаны самой Ольгой. В основу романа легли реальные события. Оля просто добавила в него еще много своего — героев, характеры, остроту. Она даже подробно изучала какие-то документы, связанные с этой историей. В общем, провела своего рода писательское расследование.

— Это должен был быть какой-то детективный роман? — уточнил Гуров, хотя помнил, что Жанна Дмитриевна описала его именно так.

— Да. В Саратове в тридцатых годах орудовал один серийный маньяк. Его долго ловили, но так и не поймали. Вот на основе этого факта она и построила свой сюжет. Должна была получиться некая психологическая драма с элементами детектива и триллера. И что характерно, повествование в нем должно было вестись от первого лица — от лица этого самого маньяка. Ольга даже успела написать черновой вариант романа. Но насколько я помню, без финала.

— Хм… Понятно. Но тогда получается, что она решила отдать идею своей книги мужу? — Гуров вопросительно посмотрел на Светлану Гордиенко.

— Решила отдать! Да это Леонидов нагло начал требовать от нее отдать ему все ее наработки и черновики. Аргументируя тем, что тебя, мол, все равно никто не знает, а я — писатель уже с именем, и меня будут читать. Он постоянно внушал ей, что женщине в литературе вообще нет места. Что все хорошие классики в России — это мужчины. Что она ничего никому не докажет, если выпустит книгу, пусть даже под псевдонимом. Ее просто задвинут и не дадут развиваться как серьезному литератору. Вот если бы она написала детскую книжку, тогда другое дело. А серьезные вещи… В общем, все в таком духе, — безнадежно махнула рукой Гордиенко.

— И что же, Ольга согласилась с ним? — задал, в общем-то, бессмысленный вопрос Гуров. Ему и так уже было понятно, что Ольга уступила Леонидову.

— Да, но тогда же решила уйти от него.

— Интересно, а что стало с рукописью после смерти Леонидова? Или он успел написать роман?

— Нет, роман так и не был опубликован. Рукопись пропала, и никто не знает куда.

— И Ольга тоже не знает? — Гурова насторожило слово «никто».

— Насколько мне известно с ее слов, и она тоже.

— А могла ли рукопись романа быть причиной убийства Леонидова? — не столько спросил, сколько подумал вслух Лев Иванович.

Гордиенко посмотрела на него с некоторым подозрением.

— Не думаете же вы, что это Ольга убила первого мужа, чтобы забрать у него свою рукопись?

— А она не могла это сделать? Все-таки это ее детище, и просто так отдавать его кому-то… — пробовал предположить Лев Иванович, но Светлана Олеговна его резко перебила:

— Вы просто не знаете Олю! Она совершенно бескорыстный человек. Мягкий и добрый. Всегда всех прощает, даже если с ней обходятся по-свински.

— Но ведь кому-то эта рукопись понадобилась, раз она исчезла, — продолжил размышлять вслух Лев Иванович. — Кто еще знал об этом… м-м-м… проекте?

— О рукописи, вы хотите сказать? Кроме Ольги, Леонидова и меня, наверное, больше никто. Оля не любила распространяться о своих произведениях, которые она писала под псевдонимом. Кроме меня и Леонидова, вообще никто не знал, что Оля пишет рассказы и повести. В основном она писала исторические вещи, но этот роман отчего-то захотела создать совсем в другом жанре. Хотя первоначально он ею и задумывался в историческом ключе. Она была им просто вдохновлена… — вспоминала Гордиенко.

— Хорошо, — прервал ее Лев Иванович. — А что вы можете рассказать о ее втором муже — Кирьянове? Они хорошо жили?

— Кирьянов тоже, скажу вам, был не подарок. Но он хотя бы оценил Олю и ее талант по достоинству. Ой, простите, я, наверное, немного не о том говорю. Я не имела в виду ее талант к писательству, — поправилась Светлана Олеговна. — Оля после того, как познакомилась с Евгением Петровичем и вышла за него замуж, с головой ушла в издательскую работу. И это у нее отлично получается. Но скажу вам по большому секрету, — улыбнулась женщина и заговорщицки наклонилась к Гурову, — она до сих пор пишет рассказы под своим старым псевдонимом. Правда, кроме меня и нее, об этом никто не знает — даже Кирьянов не знал.

Вдруг в голове у Льва Ивановича что-то щелкнуло, и он вспомнил, где и от кого слышал фамилию Дробышева. О ней упоминал писатель Калистратов, когда рассказывал о ссоре Кирьяновых, которую их соседи нечаянно подслушали в вечер перед убийством. Именно она из года в год получала признание и первые премии в номинации на лучший детективный рассказ года.

«Надо бы подробнее узнать у Ольги про это ее тайное хобби, — подумал он. — По словам Светланы Олеговны получается, будто Кирьянов не знал, что он из года в год награждает свою жену. Интересный расклад получается! Наверняка она от него скрывала свой талант писателя, чтобы снова не получилась та же история, что и с Леонидовым, когда он увел у нее рукопись. Но тогда…»

Додумать Гурову мысль до конца не дал вопрос Гордиенко, которая спросила:

— Что-то не так? О чем вы задумались?

— Да так, одна мысль в голову пришла, — неопределенно ответил Лев Иванович и спросил, чтобы увести разговор в другое русло: — Можно мне еще плюшечку? Очень уж они у вас вкусные.

— Да берите сколько хотите, — махнула рукой хозяйка. — У меня вон еще таз теста на подходе. Сегодня муж и зять из командировки должны вернуться. Они у нас дальнобойщики оба. Напарники. На одной машине в рейсы гоняют.

— Светлана Олеговна, я вас еще не утомил своими расспросами? — взглянув на усталое лицо Гордиенко, спросил Лев Иванович.

— Нет. Просто я за Олю сильно переживаю и все пытаюсь вспомнить, кто бы мог желать ей зла.

— Давайте пока вернемся к прошлым событиям. Потому что мне кажется, что все дороги ведут именно к убийству Леонидова.

— Почему вам так кажется? — наклонив голову набок, испытующе посмотрела Гордиенко.

— Пистолет, из которого был убит Леонидов и который не был найден при первом убийстве, всплыл через столько лет и каким-то образом оказался в сумочке Ольги после того, как из него убили второго ее мужа.

— Ох, господи! — побледнела Светлана Олеговна. — Получается… Получается, что тот, кто убил Леонидова, убил и Кирьянова? — вопросительно посмотрела она на полковника.

— Совсем необязательно, хотя и такая возможность существует, — уклончиво ответил Гуров.

— Но это не Оля! — снова категорично заявила Гордиенко. — Кто угодно, но только не она!

— И идей, кто бы мог это сделать, у вас тоже нет?

— Нет, — не очень уверенно ответила Светлана Олеговна, и Гуров сразу же уловил эту неуверенность в ее голосе.

— У Леонидова и Ольги был сын, — решил напомнить он. — Подруга Ольги сказала мне, что мальчик был усыновлен Ольгой Михайловной, и она воспитывала его как собственного сына. Мне интересно, что с ним стало после смерти отца, и почему Ольга не взяла его к себе.

— Саша… — задумчиво произнесла Гордиенко. — Я помню его. Вежливый такой мальчик… Но не слишком… как вам сказать… не слишком эмоциональный, что ли. Оля много вложила в него, когда он был маленький. Много с ним занималась, любила его сильно, все свободное время проводила с ним. Они ходили в музеи, в театр. Она отдала его в какой-то спортивный кружок, кажется, на теннис.

— Тем более странно, что Ольга Михайловна не захотела его забрать к себе.

— Это не она, это Кирьянов не захотел, — поджала губы Гордиенко. — Он был категорически против. Аргументировал это тем, что она не его родная мать, что подросток со своим вредным характером не уживется у них в доме…

— А что, у Александра был вредный характер? — переспросил Гуров.

— В общем, да. Пока он был маленький, он был милым и послушным, но подростком Саша превратился в весьма своевольного и упрямого мальчика. Сказалось отношение к нему его отца. Он баловал его, давал ему много карманных денег, потакал его капризам и прихотям, а если Ольга на Сашу строжилась или корила за какой-то проступок, то Леонидов всегда вставал на сторону сына и ругал Ольгу, что она понапрасну придирается к мальчику. По сути, он настраивал Сашу против нее. Я так думаю, все это было, опять же, из ревности…

Светлана Олеговна замолчала и нахмурилась, словно вспоминала все те неприятности, которыми делилась с ней Ольга, а потом продолжила:

— Они часто ругались именно из-за Саши. Оля нередко жаловалась мне, что ее муж потакает шалостям Саши, и что ничего хорошего из этого не выйдет. В конце концов, так оно и получилось. В двенадцать-тринадцать лет с мальчиком уже никакого сладу не было. Оля понимала, что возьми она Сашу вопреки желанию Кирьянова, на ее браке с ним можно будет ставить крест. Поэтому и не стала настаивать. Она очень сильно любила Евгения Петровича.

— Не так, как Леонидова?

— Что не так как Леонидова? — не поняла Светлана Олеговна.

— Любила сильнее, чем Леонидова?

— А кто вам сказал, что она любила своего первого мужа? Да, она его жалела и уважала, но не любила. Жалела, потому что он один воспитывает малыша, а уважала за ум. Владислав Владленович действительно был очень умным человеком.

— Ага, я понял, — кивнул Лев Иванович. — Быть умным — еще не значит быть хорошим писателем. Так?

— Конечно, — улыбнулась Гордиенко. — Писательство — оно от Бога, а ум… Ум нам тоже дается свыше, но это другое. Я так думаю, что Ольга вышла замуж за Леонидова, потому что считала его порядочным и очень серьезным человеком. Думала, что раз он ее любит, то она будет за ним как за каменной стеной и сможет заниматься своим любимым делом — писать. Но…

— М-да, — только и произнес на это недосказанное Светланой Олеговной «но» Гуров.

А что он мог еще сказать? Ольге в жизни не повезло ни с первым, ни со вторым мужем. Лев Иванович подозревал, что и Кирьянов нещадно использовал жену для своих амбициозных планов, надеясь стать уважаемым писателем. Ведь как он сам хвастливо рассказывал — это именно она и конкурс придумала, и спонсоров нашла, и вообще, как понял Лев Иванович, поддерживала имидж мужа среди писательской братии.

— Так что же все-таки стало с Сашей, вы не знаете? Куда он делся после смерти отца? Его забрал кто-то из родственников Леонидова?

— Не знаю, если честно. У Леонидова был только старенький дед в живых на то время. Сомневаюсь, чтобы ему отдали на воспитание подростка со сложным характером. Дед был больной и старый. За ним ухаживала его сестра, которая тоже была не намного моложе. Так что… Скорее всего, он попал в интернат.

— А родители Ольги, почему они не забрали к себе Сашу?

— Они предлагали Оле взять его к себе. Считали Сашу своим внуком. И даже разговаривали на эту тему с опекунским советом. Но потом… причины я не знаю, и Оля мне не говорила… словом, они отказались от этой затеи.

— У Оли не было своих детей?

— Нет. У нее еще в детстве выявили какую-то аномалию в развитии и сказали, что своих детей она никогда иметь не сможет, — ответила Гордеева.

— Ну что же, Светлана Олеговна, вы мне очень помогли. — Гуров встал.

— Знаете, я не верю, что это сделала Оля, — твердо заявила Гордиенко, открывая Гурову входную дверь. — Но подозреваю, что Леонидова могли убить из-за рукописи. Кто-то ведь ее украл.

— Может, оно и так, — не стал спорить Лев Иванович, а сам подумал, что убийца знал не только о рукописи, но и о том, что у Леонидова есть наградной пистолет.

Глава 14

Поднимаясь в квартиру Гордиенко, Лев Иванович оставил телефон в машине, и теперь, вернувшись, увидел, что ему звонили Крячко и Пятаков. Гуров решил созвониться сначала с напарником.

— Что у тебя? — сразу же задал он вопрос.

— У меня ничего интересного, — бодро доложил Станислав. — Леонидов проработал в НИИ чуть больше десяти лет. Там у него даже был свой какой-то научный проект и три человека в помощниках. Но примерно за десять месяцев до того, как его убили, он взял долгосрочный отпуск за свой счет. То есть место за ним сохранялось, но зарплату ему не платили. Все, кого я опрашивал, отзывались о нем как об умном и знающем специалисте в своей области. К себе и к подчиненным он был требователен, работу свою знал и любил. Друзей, как, впрочем, и врагов он среди коллег не имел…

— А что они говорят по поводу его писательской деятельности? — перебил Крячко Лев Иванович. — И насчет того, что он вот так вот просто взял и оставил и незавершенный проект и работу.

— О том, что Леонидов писал рассказы, все знали. Он периодически одаривал коллег своими шедеврами. Но до тех пор, пока он не решил приостановить научный проект и уйти в писательство, что называется, с головой, его коллеги к этому относились снисходительно.

— А потом?

— А потом стали шушукаться у него за спиной. В глаза ему, конечно, никто ничего не говорил, а, вообще-то, осуждали этот его шаг. Считали такой поступок безрассудным и глупым, ставящим крест на нем, как на ученом. Никто не понимал, отчего он вдруг решил стать профессиональным писателем. Все считали его довольно посредственным сочинителем. А у тебя есть что-то новое? — поинтересовался Крячко.

— Есть, но я бы не хотел рассказывать об этом по телефону. Встретимся, и все расскажу. Мне нужно будет узнать твое мнение, — отозвался Гуров.

— Ты хочешь знать, совпадет ли мое мнение с твоим? — рассмеялся Станислав.

— И это тоже, — насмешливо фыркнул Лев Иванович.

Хотя он-то прекрасно знал, что как бы там ни было, а их мнения со Станиславом по поводу версий и ведения расследования практически всегда совпадали.

— Звонил Пятаков, — добавил он, — но я с ним еще не разговаривал. Сейчас ему перезвоню, а потом буду выдвигаться в сторону дома, в котором жили Леонидовы. Я сегодня узнавал — квартира так и осталась за его сыном. Так что, возможно, у нас получится с ним сегодня встретиться и переговорить. Сейчас сброшу тебе адрес. Езжай туда и жди меня.

— Хорошо, понял, — ответил Крячко и отсоединился.

Гуров сразу же набрал Пятакова.

— Илья Ильич, когда вы звонили, я не мог ответить, немного был занят.

— Да, звонил, чтобы расспросить, как у вас дела. Какие-то подвижки есть?

— Есть, — ответил Гуров. — Но пока что — никакой конкретики. Все данные требуют проверки. Чем сейчас и будем заниматься.

— А если коротко?

— Коротко не получится. Есть много нюансов. Нужно сначала связаться и переговорить с главным свидетелем того давнего убийства — сыном убитого писателя. Меня больше интересует, как у вас прошла встреча с охранником. Тропинин, кажется, его фамилия?

— Да, Тропинин, — немного помолчав и размышляя, по-видимому, что он может сообщить Гурову, ответил Пятаков. — Мы нашли его сестру Татьяну, и она дала нам адрес дачи, куда уехал ее брат. Там мы его и отыскали. Антон рассказал, что последнее дежурство у него проходило как и обычно, ничего подозрительного он во время обхода этажей не выявил.

— А в котором часу он делал последний обход?

— Говорит, что в четыре часа утра. Я проверял, в журнале записано именно это время.

— В журнале?

— Да, у охранников есть свой журнал, в который они записывают смены. Время прихода и ухода с работы и время обхода этажей и прилегающей к отелю территории.

— Свой журнал, — Гуров зацепился за выражение. — А что, у всех служащих в отеле есть такие журналы?

— Ну да. У горничных — свой, у секьюрити — свой. Мы с Андреем опросили абсолютно всех. Никто никого подозрительного или чужого в отеле ни накануне убийства, ни в предыдущие дни не видел.

— Ну, в такой сутолоке они могли и не обратить внимания, — проворчал себе под нос Лев Иванович и уже громче спросил: — А на парковке чужих машин не наблюдалось? Туда тоже должны видеокамеры выходить.

— Чужих машин не было, — уверенно-обиженным тоном ответил Пятаков. — Но все внешние камеры, как и внутренние, были отключены от мониторов.

— Ага, значит, и на служебной стоянке тоже? — не обращая внимания на тон оперативника, спросил Гуров.

— Хм, — неопределенно как-то хмыкнул Пятаков. — Я спрашивал у работников отеля, и они в один голос утверждают, что чужих машин они не видели. Кстати, Антон Тропинин тоже это подтвердил. Он, узнав, что от камер нет никакого толку, обход делал каждый час.

— А когда он заметил, что камеры не работают? Это ведь он звонил в фирму-установщик и сообщил о неисправности?

— Он, — подтвердил Пятаков. — По его словам, мониторы отказали примерно часов в девять вечера. Он только что вернулся с обхода стоянок и, глянув на экран, сразу же обратил внимание, что что-то не так с компьютерами. Все картинки разом зависли, и программа не реагировала на его команды. Тогда он позвонил в фирму и вызвал на утро специалистов, чтобы они посмотрели, что к чему. Ну, и начальству доложил о поломке. Все, как и положено по инструкции.

— А в его отсутствие никто в кабинет охраны не мог зайти и испортить компьютеры? Криминалисты работали со следами?

— Да, все проверяли. Но в комнате охраны обнаружились только отпечатки самих охранников и их начальника. Мы сверялись. В принципе туда никому, кроме охранников, входить не разрешалось, и дверь на время обхода закрывалась на ключ.

— Вы переговорили со всеми охранниками? Один, насколько я знаю, сейчас в отпуске.

— Да, с отпускником мы тоже разговаривали. Он ушел в отпуск неделю назад, и ничего не слышал об убийстве в отеле.

— Угу, — неопределенно промычал Лев Иванович, раздумывая над словами Пятакова. — А с горничной — с этой, молоденькой, — которая дежурила тогда, вы еще раз беседовали? Мне интересно, ключ-карту она никому накануне не давала? Или, может, теряла ее, а потом нашла?

— Вот про это я забыл спросить, — с досадой на самого себя ответил Пятаков. — Но ведь она могла бы мне или вам сама признаться, если бы такое случилось.

— Ну уж нет! — возразил Лев Иванович. — Просто так в таких вещах, да еще и полиции, которая расследует убийство, никто не признается. Думаете, ей хочется потерять хорошее место службы, если вдруг начальство узнает о том, что она теряла и тем более кому-то отдавала ключ-карту?

— Да, вы правы, надо бы с ней еще раз обстоятельно поговорить. Если честно, то с ней Андрей разговаривал. А у него опыта еще маловато, — вздохнув, признался Пятаков. — Мое упущение. Не придал большого значения. Прямо сейчас к ней и поеду.

— А заодно нужно узнать у нее, не приходил ли к ней или к кому-то из других горничных накануне какой-нибудь знакомый. Это нужно спросить и у Тропинина.

— У охранника я уже спрашивал. Говорит, что никто чужой не приходил.

— Чужой… А кто-то из своих? Кто, например, в этот день не работал, а забегал просто, чтобы поболтать или забрать что-то с работы. Это тоже нужно узнать.

— Спрошу, — заверил его Пятаков и распрощался.

Лев Иванович мельком глянул на часы и поспешил на встречу с Крячко, в Марьину Рощу.

Глава 15

Дом, в котором жили Леонидовы, был старым, строили его еще в пятидесятых годах прошлого столетия, но аккуратно выкрашенным в канареечный цвет. Дворик перед домом тоже был ухоженным, с разбитыми у подъезда клумбами. Это наводило на мысль, что жильцы в доме были неравнодушными людьми, и свой старенький дом и двор любили и ухаживали за ними, как могли.

Машина Станислава уже стояла на стоянке прямо напротив нужного им подъезда. Но когда Гуров вышел из машины, то оказалось, что Крячко в машине не было. Это несколько озадачило Льва Ивановича. Он огляделся по сторонам и увидел напарника, который сидел на лавочке у соседнего подъезда и мирно беседовал с какой-то пожилой женщиной. Заметив, что Гуров смотрит на него, Крячко поднял руку и махнул, давая понять, что заметил его и сейчас подойдет.

— Вот, пока тебя ждал, решил времени зря не терять, — улыбнулся он, подходя к Гурову. — Познакомился с замечательной женщиной.

— Хм, не старовата ли она для тебя? — поддел его Лев Иванович. — Что узнал?

— Раиса Васильевна и есть та самая соседка с первого этажа, которая утверждала, что видела такси во дворе в день и даже час убийства Леонидова, — заявил Станислав. — Мы с ней очень мило побеседовали, и она много чего мне рассказала и о Леонидове, и о его сыне — Александре. Правда, последнего она уже давно не видела. И думает, что он продал отцовскую квартиру. Оказывается, Александру в наследство досталась и квартира деда. А вернее, прадеда. Которая, насколько известно Раисе Васильевне, намного больше квартиры отца.

— Ага, и на этом основании она сделала вывод, что он эту квартиру продал и живет по другому адресу, — с сомнением отметил Гуров. — Прописка-то у него именно по этому адресу.

— Ну, за что купил, за то и продаю, — развел руками Крячко. — Во всяком случае, в их квартире уже три года живут другие жильцы.

— Вот мы и узнаем, кто там живет и куда девался Леонидов-младший. А что она говорит насчет того такси? Неужели же еще помнит что-то? Тринадцать лет прошло.

— Да, срок большой, — согласился Станислав. — Насчет такси она помнит точно, а вот сидел ли кто-то в машине или таксист кого-то высадил — это запамятовала.

— Что ж, результат ожидаемый. Хорошо хоть честно сказала, а не стала ничего выдумывать. Такие воспоминания только путают следствие.

Гуров направился было к подъезду, но Станислав, взяв его за рукав, остановил:

— Постой, расскажи сначала, что ты узнал от Ольгиных подруг.

Лев Иванович подробно рассказал о разговоре с Липовецкой и Гордиенко и добавил:

— Сдается мне, что Ольга Михайловна не так проста, как нам кажется. Что ты по этому поводу думаешь?

Крячко постоял, задумавшись, провел рукой по затылку и ответил:

— Вообще-то, и впрямь все странно выглядит. Единственный человек, кто знал о рукописи и о пистолете, кроме самого Леонидова, была Ольга. Пистолет с места убийства пропал и объявился только через тринадцать лет в сумочке Кирьяновой. Но ведь у нее в квартире, как у подозреваемой, после убийства Леонидова делали обыск, и оружие не нашли, — рассудил Станислав и посмотрел на Гурова.

Тот кивнул и ответил на незаданный вопрос напарника:

— Еще более странным мне кажется, что если это она убила своего первого мужа, чтобы забрать рукопись, то почему не избавилась совсем от пистолета, а спрятала его. Зачем? Чтобы потом воспользоваться и убить из него второго своего мужа? Абсурд. Ольга не так глупа. Да и откуда бы она могла знать, что использует оружие повторно. Да и само убийство слишком уж явно на нее указывает.

— А что с рукописью? Ее так и не нашли?

— Не нашли. Но у меня возникла мысль. Может, я и неправ в своих рассуждениях, но проверить их нужно. — Лев Иванович подобрал прутик и стал задумчиво чертить им по земле.

— Ну-ка, поделись своими соображениями, — предложил Крячко. — Две головы всегда лучше, чем одна.

— Я вот о чем подумал. Ольга, по утверждению ее подруги, оставила рукопись Леонидову, когда уходила от него. Можно предположить, что сделала она это в обмен на, скажем, быстрый развод, потому что собиралась выходить за Кирьянова. Но потом передумала и захотела забрать свое произведение. А Леонидов заупрямился. Она захотела его припугнуть и в какой-то момент, во время ссоры, появился пистолет.

— Ольга утверждала, что никогда раньше не стреляла, — напомнил Крячко.

— А ты бы признался на ее месте? — прищурившись на солнце, поинтересовался Лев Иванович.

— Ты думаешь, что она нечаянно стрельнула в Леонидова и, испугавшись, убежала с места происшествия, прихватив с собой и рукопись, и пистолет?

— Почему бы и не предположить, что именно так и было? Но тогда вопрос в том, почему она не выкинула пистолет? Не избавилась от него? И зачем ей рукопись, если она так и осталась лежать где-то мертвым грузом?

— А ты откуда знаешь, что она не была опубликована?

— Если бы роман был опубликован, то имя Веры Дробышевой, а именно под этим псевдонимом она печаталась, было бы известно так же, как известно имя ее второго мужа…

Гуров внезапно замолк и как-то странно, даже ошалело посмотрел на Станислава.

— Ты чего это так на меня смотришь? Словно тебя обухом по голове стукнули! — спросил Крячко.

— Стукнули, — согласно кивнул Лев Иванович. — Слушай, а где можно узнать, о чем был первый роман Кирьянова?

— В интернете, где же еще. — Крячко сначала с удивлением посмотрел на Льва Ивановича, но потом и до него дошло. — Ты думаешь…

— Предполагаю! — Гуров поднял указательный палец вверх, давая понять, что не просто думает, а хочет проверить свое предположение. — Но давай сначала выясним, дома ли жильцы нужной нам квартиры.

На звонок им никто не открыл, но из-за дверей раздался бойкий детский голосок:

— Никого взрослых нет дома. Приходите через час. Папа и мама уехали в магазин.

— А ты у нас мальчик или девочка? — поинтересовался Лев Иванович.

— Я Маруся, — ответила девочка и захихикала. — А рядом со мной Митя. Ему только полтора годика, и он не умеет говорить.

— А ты, значит, уже большая и умеешь, — улыбнулся Гуров.

— Я в этом году уже в школу пойду, — обиженным тоном ответила девчушка. — Но двери я вам все равно не открою.

— Вот и правильно сделаешь, — согласился с ней Крячко. — Мы твоих родителей подождем на улице. Ты нам только скажи, какая у вас машина.

— У нас синяя «Тойота», — уверенно ответила девочка и, чуть помолчав, на всякий случай спросила: — А вы кто?

Гуров и Крячко переглянулись.

— А мы хотели узнать про хозяина вашей квартиры. Вы ведь ее снимаете?

Девочка молчала, по-видимому, раздумывая, но потом неуверенно ответила:

— Не знаю. Я думала, это наша квартира.

— Ну хорошо, мы тогда у твоих родителей спросим.

Оперативники снова вышли на улицу и сели на лавку возле подъезда, намереваясь дождаться родителей Маруси и Мити.

— Давай-ка, пока ждем, поищем в интернете роман Кирьянова. Нужно все-таки проверить мою догадку, — предложил Лев Иванович.

Станислав достал свой айфон и начал набивать на экране в строку ввода запрос.

— Как роман называется, знаешь?

— Забыл, — честно признался Гуров. — Кто-то из писателей вроде бы упоминал о нем, но тогда я значения не придал названию.

— Ладно, и так найдем, — ответил Крячко и снова застучал пальцами по экрану. — Ага, вот, кажется, нашел. Роман называется «Тревога». Он у Кирьянова единственный. Все остальное только рассказы… да еще есть три повести…

— Ну-ка, читай. Есть там короткое описание содержания?

— Аннотация? Есть.

Крячко какое-то время сам бегло просматривал текст, а потом прочитал:

— Действие романа происходит в тридцатые годы прошлого столетия. В небольшом поселке Выемка пропала девушка, но вскоре ее тело находят на берегу местной речушки. Девушка была задушена и подверглась сексуальному насилию. Оперуполномоченный Жиганов проводит следствие и в ходе него выясняет, что в течение двух лет в районе и в соседних городках области подобным образом были убиты еще четыре молодые женщины. Поймает ли Жиганов серийного убийцу и что стало причиной, побудившей преступника убивать, узнаете из захватывающего криминально-исторического романа писателя Е. П. Кирьянова, написанного на основе реальных событий.

— Сюжет весьма похож на тот, что был в пропавшей у Леонидова рукописи и который мне описывала Гордиенко, — выслушав Крячко, задумчиво ответил Лев Иванович. — А отрывки произведения есть в интернете?

— Нашел, — после небольших поисков заявил Станислав. — На сайте издательства есть несколько страничек для ознакомления.

— Давай я сам прочту. — Гуров протянул руку, и Крячко отдал ему телефон.

Лев Иванович погрузился в чтение и, как ни странно, увлекся. Роман, во всяком случае, его начало, был действительно написан вполне профессионально. И не просто профессионально, а буквально захватывал своим слогом и развитием сюжета с первых же страниц. В нем чувствовались стиль, легкость и интрига. Когда странички с текстом закончились, Гуров с некоторым сожалением вернул айфон Станиславу.

— Ну, как? — толкнул друга локтем в бок Станислав. — Я смотрю, тебя впечатлило.

— Отлично написано, — задумчиво кивнул Лев Иванович. — И написано от первого лица…

— И что с того? Это имеет какое-то значение?

— Имеет. Гордиенко сказала, что именно в таком ключе и задумывала свой роман Ольга Кирьянова. Выходит, что она все-таки забрала свою рукопись у Леонидова. А раз так, то вполне возможно, что…

— Это она его и убила, — закончил Крячко.

Лев Иванович не стал ни опровергать, ни подтверждать теорию, а только вздохнул и посмотрел на часы.

— У нас еще есть немного времени, — сказал он. — Найди-ка мне в интернете рассказы Веры Дробышевой.

— Хочешь проверить, соответствует ли стиль рассказов стилю романа?

— Я не специалист, но глянуть можно. Обычно говорят, что если писатель талантлив, то у него, а вернее, у его произведений есть свое лицо, свой особый вариант подачи текста, по которому его, автора, и узнают. Если Дробышева, а вернее, Ольга Кирьянова писала этот роман, то в ее рассказах точно должно быть что-то, что бы указывало на это авторство.

— Вот, нашел, — протянул ему айфон Крячко. — Сборник ее рассказов вышел в прошлом году в издательстве «Азбука».

— Книгу можно получить только на заказ по интернету или купить в электронном виде, — разочарованно протянул Лев Иванович.

— Ничего страшного. — Станислав взял у него телефон.

Гуров внимательно наблюдал за его манипуляциями и дивился, как это у напарника так ловко получается управляться с гаджетами. Ему самому этот навык давался с трудом, да он, в общем-то, и не стремился научиться управлять интернетом, считая это лишь тратой времени. Хотя и признавал, что с современными технологиями расследование и раскрытие преступлений продвинулось в лучшую сторону — оно стало быстрее и эффективнее.

— Вот, теперь можешь читать, — Станислав снова протянул ему айфон, и Гуров увидел на экране обложку электронной книги, на которой стояла фамилия автора — В. Н. Дробышева — и название «Поговорим о тайне».

«Странное какое-то название», — подумал Лев Иванович, но открыть книгу не успел. Станислав снова толкнул его локтем, привлекая внимание к заехавшей на стоянку синей «Тойоте».

— Приехали наши «папа-мама из магазина».

Лев Иванович вернул телефон Станиславу и поднялся со скамьи. Когда мимо них проходили молодые мужчина и женщина, он спросил:

— Простите, вы из семнадцатой квартиры?

— Да, — настороженно глядя на оперативников, приостановилась женщина. Ее муж, который нес тяжелые сумки с продуктами, тоже притормозил и пытливо посмотрел на Гурова и Крячко.

— Мы из уголовного розыска. — Лев Иванович достал удостоверение и показал его.

Женщина недоверчиво взяла удостоверение и внимательно рассмотрела, сличая фото на нем с лицом стоящего перед ней полковника.

— Что-то случилось? — испуганно спросила она и посмотрела на мужа. — Что-то с детьми?

Мужчина нахмурился, и было видно, как он напрягся, готовый в любую секунду сорваться и нестись наверх, к квартире.

— Нет, не пугайтесь, — успокоил ее Крячко своей открытой улыбкой. — С детьми все в порядке. Ваша девочка просто молодец. Чужим категорически отказалась открывать двери.

— Нам просто нужно задать вам с мужем пару вопросов о хозяине квартиры, которую вы снимаете, — сказал Гуров.

— О Саше? — удивленно переспросил мужчина.

— Да, об Александре Леонидове, — подтвердил Гуров.

— Он теперь не Леонидов, — отозвалась женщина и добавила: — Давайте пройдем в квартиру, не на улице же говорить.

В коридоре родителей встретили радостные взвизги Мити и быстрая, как пулемет, тирада Маруси:

— Мамочка, ну почему так долго?! Митя меня совсем не слушался, он дрался и игрушками в меня кидал, я ему сок достала. Можно? А еще к вам два дяденьки приходили…

Тут девочка заметила входящих в квартиру оперативников и смущенно замолчала, спрятавшись за угол. На всякий случай она и братика за собой потянула. Митя сопротивлялся и цеплялся за мамины ноги.

— Маруся, помоги папе сумки отнести на кухню, — попросила женщина и, разувшись, взяла малыша на руки. — Проходите в гостиную, — пригласила она оперативников.

В гостиной царил игрушечный хаос. Женщина быстро спустила сынишку на пол и стала подбирать игрушки, приговаривая:

— Митюша, помогай складывать. Машинки в гараж хотят, баиньки. Они уже устали играть. Смотри, вон твой любимый джип вверх колесиками уже лежит.

Мальчик, радостно улыбаясь, но при этом не отрывая ручки от маминых брюк, стал что-то лопотать, по-видимому, объясняя маме, почему машинки легли спать.

Гуров огляделся и, сдвинув с дивана несколько плюшевых игрушек, сел. Крячко остался стоять, прислонившись к косяку и наблюдая за суетой, царившей в комнате.

Наконец все было прибрано, и с кухни вернулся мужчина. За ним словно привязанная шла дочка.

— Маруся, возьми Митю и почитай ему книжку в своей комнате, — женщина передала на руки девочке толстощекого карапуза.

Тот сразу же сполз с рук сестренки и снова потянулся к женщине. Та вздохнула и, взяв его на руки, пошла с детьми в одну из комнат. Девочка оглянулась, посмотрела с хитрецой на Гурова и Крячко и попрыгала следом за мамой на одной ножке.

— Непоседы? — с улыбкой спросил Крячко, чтобы нарушить неловкое молчание, которое образовалось с уходом хозяйки.

— Да, есть немного, — улыбнулся в ответ молодой папа. — Так что вы хотели узнать о Саше?

— Он ваш друг или родственник? — поинтересовался Гуров.

— Скорее сослуживец. Мы вместе по контракту служили, но я на год раньше дембельнулся. Я тогда в общаге с семьей жил. Ну, Саня и предложил мне его квартиру снять, он все равно сразу после окончания службы собирался уехать.

— И куда он уехал?

— А вот этого я не знаю, — честно сознался мужчина. — Мы с ним сразу договорились, что я оплату за квартиру буду ему на карту перечислять.

— Ваша жена сказала, что у Александра теперь другая фамилия. Не Леонидов?

— Нет, он по отцу был Леонидовым. А перед тем как контракт в армии заключить и остаться после срочной, он фамилию сменил. Он сам мне говорил. Взял девичью фамилию своей матери — Терентьев.

— А отчего он вдруг решил фамилию сменить? — удивился Крячко.

— Да кто его знает, — пожал плечами мужчина. — Саня вообще не очень разговорчивый. Хотя и некомпанейским его не назовешь. Умный, начитанный парень. Отец ведь у него писателем был.

— А фамилию он биологической или приемной матери взял? Вы не знаете?

— В смысле? — не понял собеседник. — У него что, мачеха была, что ли? Так я не знал.

— Ладно, это не важно, — отмахнулся от вопроса Лев Иванович, но мысленно пометил себе, что надо бы уточнить, какая была у Ольги в девичестве фамилия. — Так вы не знаете точно, куда он уехал? Вы с ним не общаетесь?

— Общаюсь и по скайпу, и по телефону, он мне и фотки присылал. На юге он где-то. Но где точно, не скажу. Если честно, как-то таким вопросом не задавался. Мы с ним все-таки не закадычные друзья. А что, собственно, случилось? Почему вы им интересуетесь?

— Нам нужно с ним поговорить, — отозвался Крячко. — Расследуем старое дело об убийстве его отца. Вы ведь в курсе, что его отца убили, когда Александру было тринадцать лет?

— Вроде бы он что-то такое упоминал вскользь, — немного подумав, ответил мужчина. — В разговоре как-то сказал, что мать их бросила и ушла к другому мужику, а отец через десять месяцев был застрелен каким-то грабителем.

— Грабителем? Он так и сказал?

Гуров и Крячко переглянулись.

— Да, так и сказал, — уверенно подтвердил сослуживец Леонидова. — Но подробностей я не выспрашивал. Видно было, что Саня неохотно это вспоминает. Чего же к человеку в душу лезть? Так вы сейчас расследуете то самое ограбление? — удивился он. — Не поздновато ли?

— Просто только сейчас открылись некоторые обстоятельства, вот мы их и проверяем. А для этого нам нужно поговорить с Александром, — ответил Лев Иванович и попросил: — Можно нам посмотреть фотографии, которые он вам прислал?

— Да, конечно, — мужчина встал. — Сейчас я ноутбук включу и покажу вам. У меня и на телефоне есть, но там качество плохое.

Мужчина вышел и через пару минут вернулся с ноутбуком, поставил его на стол, включил и через минуту-другую повернул его экраном к Гурову.

— Вот, можете листать. Там несколько фоток.

Станислав подошел и сел рядом со Львом Ивановичем. Несколько минут они изучали фотографии, и Крячко даже скопировал пару удачных фото на свой айфон. Потом они поблагодарили хозяина и уже собирались уходить, как Гуров вдруг вспомнил о чем-то важном и, развернувшись к мужчине, сказал:

— Если несложно, продиктуйте нам номер телефона Александра и номер его банковской карты, желательно с указанием наименования банка. Это нужно, чтобы быстрее его найти, если по какой-то причине он не отзовется на телефонный звонок, — пояснил он озадаченному просьбой хозяину.

— Вообще-то, Саня всегда отзывается на звонки, — ответил мужчина. — Я как-то, еще года два назад, ночью ему позвонил. Нам срочно «аварийку» надо было вызвать. Трубу в туалете прорвало. Так он сразу ответил и номер диспетчерской дал.

Он взял свой телефон и, найдя нужный номер, продиктовал его Гурову, а потом из недр ноутбука таким же образом выудил информацию о карте, по которой он оплачивал аренду квартиры.

В комнату вбежала Маруся. Она озорно посмотрела на Гурова и громко объявила:

— А Митя спать лег. А мы с мамой и папой сейчас будем обедать.

— Вот и отлично! — рассмеялся Лев Иванович. — Пойдем и мы обедать. До свидания, — протянул он руку девочке, и та, покосившись на отца, нерешительно и осторожно вложила свою ладошку в ладонь Гурова.

Вышли на улицу, и Станислав заметил:

— А ведь ты прав, надо и нам пообедать. Только сейчас понял, что есть хочу так, что и кабанчика бы целиком съел.

— Так уж и целиком? — рассмеялся Лев Иванович, но согласился с другом, что поесть бы им не мешало.

Глава 16

— Интересно, зачем он сменил фамилию? — Гуров задал вопрос не столько Станиславу, сколько себе самому. Они только что сытно пообедали в одной из многочисленных кафешек в Марьиной Роще, и не торопясь пили кофе.

— Не хотел связывать свою жизнь с именем отца? Неприятные воспоминания и все такое… — предположил Станислав.

— Наоборот, было бы логичней оставить ее себе. Так мне кажется. Мать их бросила. Причем получается, что его бросили обе матери — и биологическая, и приемная, — рассудил Гуров.

— А он, вообще, в курсе был, что Ольга — не его родная мать?

— Вот это вопрос…

Лев Иванович отпил кофе и задумался.

— Обычно человек, если это не женщина, которая выходит замуж, меняет фамилию в двух случаях. Первый случай — когда хочет что-то забыть и начать свою жизнь с чистого, так сказать, листа. И второй случай — когда он хочет, чтобы его не нашли. — Крячко тоже стал размышлять, но вслух. — Интересно, какой вариант подходит для Леонидова-младшего? Или кто он теперь — Терентьев?

Гуров какое-то время молчал, а потом неожиданно для Крячко встал и засобирался.

— Заканчивай обед, и поехали к нам в управление. Надо будет заняться поисками Терентьева, а заодно найти специалиста, который бы смог точно нам сказать, писала роман «Тревога» Ольга Кирьянова или кто-то другой. Думается мне, что вся и прошлая, и сегодняшняя история крутятся вокруг этой пропавшей рукописи.

Не теряя ни минуты, Гуров и Крячко отправились в Главное управление. На входе на них удивленно посмотрел дежурный. Поздоровавшись, он спросил:

— А вы разве сейчас не должны греться на солнышке и плавать в море?

— Должны, Самохин, должны, — ответил Крячко. — Но работу мы любим больше, чем море. Просто ни дня без нее, родимой, прожить не можем. Орлов у себя?

— У себя. С самого утра в кабинете. Пока никуда не выходил.

— А из техотдела хоть кто-нибудь на месте? — на всякий случай спросил Лев Иванович.

— Васильева и Волков, — уже вдогонку полковникам ответил дежурный. — Не отдыхается же людям, — проворчал он. — Я бы сейчас с удовольствием на их месте… — Звонок внутреннего телефона не дал ему договорить, и он, сняв трубку, все так же ворчливо ответил: — Дежурный слушает.

Отправив Крячко искать эксперта-графолога и поручив ему в точности узнать, один ли человек писал рассказы и роман, Лев Иванович направился в техотдел управления, руководителем которого и была Васильева.

— Добрый день, Эльвира Владимировна, — поздоровался он с Васильевой, средних лет шатенкой в очках, которая в одиночестве сидела за компьютером и увлеченно что-то набивала на клавиатуре. — У меня для вас срочная работа.

— У всех срочная, а я одна, — не отрываясь от монитора и не переставая что-то печатать, ответила женщина.

Потом она вдруг как-то резко прервала работу и, подняв голову, удивленно уставилась на Гурова.

— Лев Иванович, а вы-то тут как оказались? Вы ведь сейчас должны…

— Ага, лежать на солнышке и плавать в море, — подхватил Гуров со смехом. — Вот только работа меня так любит, что не дает мне расслабиться и как ревнивая женщина, ходит за мной по пятам.

— Вам, Лев Иванович, пора книги начинать писать, — усмехнулась Васильева. — Вон как изъясняться начали, прямо писатель, ей-богу.

— Ох, не напоминайте мне о писателях, — махнул на нее рукой Гуров. — Все мои беды именно из-за них.

— А что там у вас срочного? — заинтересовалась Эльвира Владимировна и развернула свой стул в сторону Льва Ивановича, который присел за стол рядом с ней.

Гуров осмотрел просторное помещение технического отдела и спросил:

— А вы почему одна? Дежурный сказал, что Волков тоже на месте. И вообще, где все остальные?

— Кто в отпуске, кто взял выходной, а еще двое уехали на место происшествия. Думаете, охота кому-то в этакую духоту сидеть в кабинете? Волков вот на обед ушел, и уже скоро час, как его нет, — вздохнула Васильева. — Вот и приходится одной за всех тут потеть.

— Так вроде не жарко в кабинете. Кондиционер работает, — возразил Лев Иванович.

— Это я образно выразилась, — улыбнулась Васильева. — Так-то, конечно, не жарко. Так что у вас срочного?

— Мне очень нужно найти одного человека, — Лев Иванович достал бумажку с номером телефона и номером карты Терентьева и протянул ее специалисту.

Васильева посмотрела и спросила:

— А позвонить не пробовали на телефон?

— Нет, не пробовал и пока что не хочу пробовать.

И Гуров замолчал, не вдаваясь в подробности своего ответа.

— Надо же, какая загадочность, — приподняла красивые и аккуратные брови Васильева. — Что ж, давайте искать. Так. Александр Владиславович Терентьев, — задала она запрос в компьютере, но потом посмотрела на Гурова и уточнила: — Что конкретно нужно искать?

— А кто его знает, что нужно искать конкретно. Все, что найдете на него, то и будет хорошо, — улыбнулся Лев Иванович извиняющейся улыбкой. — Но главное, мне нужно точно знать, где он сейчас находится. Где живет или где работает хотя бы.

— Хм, — недоуменно покачала головой Васильева. — Кстати, тут записано две фамилии — Леонидов и Терентьев. По какой из них искать?

— А давайте по обеим, — немного подумав, ответил Лев Иванович.

— Ну, на это нужно время… — протянула Васильева.

— Хотите, я вам кофе принесу? — улыбнулся Лев Иванович своей самой очаровательной улыбкой.

— Нет, спасибо, — обреченно вздохнула Васильева. — Я сегодня уже свою норму выпила. — Она снова посмотрела на Гурова и, покачав головой, добавила: — Хитрец вы, Лев Иванович! Знаете же, что я вам не могу отказать, и пользуетесь моей слабостью к вам.

— Пользуюсь, Эльвира Владимировна, — добродушно согласился Гуров и встал. — Не буду мешать, пойду к Орлову. А вы, как закончите, позвоните мне.

— Обязательно, — пообещала Васильева и тут же, развернувшись к компьютеру, быстро застучала по клавиатуре.

В приемной Орлова секретарша Верочка встретила Гурова удивленно-квадратными глазами.

— Лев Иванович? — чуть ли не заикаясь, спросила она и выронила из рук какой-то документ, который только что вынула из принтера. — Ой.

— Вера, вы словно привидение увидели! — рассмеялся Гуров и протянул ей энергетический батончик, который прихватил с собой из кафе, где они с Крячко обедали. Он знал, что Верочка весьма заботится о своей фигуре и вместо шоколада предпочитает такие вот батончики из фруктов.

— Спасибо, — зарделась Верочка, принимая от Гурова сей дар. Она всегда неровно дышала к полковнику и втайне мечтала, что когда-нибудь…

Впрочем, об этой мечте Верочки догадывался не только Лев Иванович, но и практически все Главное управление уголовного розыска.

— Я просто думала, что вы сейчас в Анапе отдыхаете… Вы к Петру Николаевичу? — торопливо задала следующий вопрос Верочка и тут же снова сконфузилась.

К кому же еще мог прийти Гуров? Не к ней ведь. Она нажала кнопку селекторной связи и сказала:

— Петр Николаевич, к вам Гуров Лев Иванович явился.

— Верочка, являются только привидения, — напомнил ей генерал. — Пусть заходит.

— Так он и явился как привидение, — пробормотала Верочка себе под нос, провожая обожающим взглядом Льва Ивановича.

Гуров вошел и, поздоровавшись, сел за стол. Генерал снял с носа очки, в которых работал над какими-то документами, и потянулся в кресле.

— Сижу сегодня, как сыч. Уже все мышцы занемели, а в глазах буквы и строчки пляшут, — пожаловался он Льву Ивановичу и, выйдя из-за стола, прошелся широким шагом по кабинету, покрутил головой, помахал, как мельница, руками.

— Зарядку через каждый час делай, — посоветовал ему Гуров.

— Ха, кто бы мне тут говорил о зарядке! Сам-то много ты ее делаешь?

— Не скажи, Петр Николаич, я в кабинете столько времени, как ты, не провожу, — обиженно ответил Гуров. — Накажи Верочке, чтобы она тебе каждые полтора-два часа напоминание делала, и все дела.

— Дельно, — кивнул Орлов одобрительно. — Надо и вправду ей сказать. Хотя и она иной раз как засядет за работу, так за уши не оттащишь. Ей и самой напоминать надо, чтобы перерыв делала.

— Ты ей скажи, чтобы она будильник ставила на телефоне, — снова подсказал Лев Иванович.

— Что ты все заладил, скажи да скажи, — заворчал вдруг Орлов. — Вот и скажи мне, чего ты ко мне пришел? Ты вроде как со Станиславом делом приехал заниматься, а не ко мне в гости.

— А может, я по тебе соскучился, — рассмеялся Гуров, а потом уже серьезно добавил: — Я как раз по делу в управлении и нахожусь.

Он как мог подробнее рассказал о своих с Крячко изысканиях и предположениях касательно двух убийств.

— Да, странная история вышла с этой рукописью, — согласился Петр Николаевич. — И что-то в этой истории с пистолетом не так. Не сходится что-то, — задумчиво вышагивая по кабинету, высказался Орлов. — А что ты сам по этому поводу думаешь? Кирьянова убила и первого, и второго мужа?

— Даже и не знаю пока, что думать. Ольга Михайловна не походит на человека, который бы стал так явно прятать пистолет у себя в сумочке, — с сомнением ответил Гуров.

— А может, она просто все это разыграла? Мол, я не виновата, меня подставили, а на самом деле… Писатели — они, знаешь ли, люди тонкие и хитрые, им написать сюжет, а потом его обыграть — ничего не стоит. Может, эта ваша Кирьянова — хорошая актриса?

— Может, и так. Но если бы она разыгрывала и свой страх, и неведенье, то Мария у меня ее сразу бы раскусила. Уж в чем в чем, а в игре на публику Маша отлично разбирается. Но она твердит, что Ольга искренна в проявлении своих чувств.

— Ну, тогда я не знаю… — Орлов остановился напротив Гурова, подумал и спросил: — А сколько было лет мальчику, когда убили его отца?

— Почти четырнадцать, — ответил Лев Иванович. — Подросток еще. Если судить по протоколу с места происшествия, то именно он и нашел отца, когда вернулся из школы.

— Гм. — Орлов нахмурился, почесал нос и, ничего не ответив, снова зашагал по кабинету.

— Со слов мальчика, у него с отцом были очень хорошие, теплые отношения. Жили они дружно. Правда, Леонидов-старший очень переживал уход жены и стал пить больше, чем следовало бы. Но на сына никогда не ругался, даже когда тот скатился в учебе на тройки, — рассказал Лев Иванович все, что мог вспомнить о показаниях Леонидова-младшего.

— Слушай, а почему Леонидов не опубликовал роман? Жена ушла от него еще десять месяцев назад, рукопись была у него под рукой. Но он ее тем не менее никому не показывал и даже не пытался опубликовать… Странно это все.

— Кто его знает почему, — пожал плечами Гуров. — Я так понял, что в романе не было финала. То есть на момент, когда Ольга ушла от Леонидова, роман был не закончен. Может, поэтому.

— Хм. А что ему мешало закончить самому? Может, именно в этом и кроется разгадка всей этой давней истории? — Орлов вопросительно посмотрел на Льва Ивановича.

Тот не успел ответить — в кармане завибрировал телефон.

— Илья Ильич, слушаю вас, — ответил Гуров на звонок Пятакова.

— Я поговорил с Мирой Евсеевой, с дежурной горничной, и она, хотя и нехотя, но призналась, что к ней в ту ночь приходил ее парень. Так получилось, что в комнате горничных она ночевала в ту ночь одна. Две другие женщины на ночь ушли домой. Они живут рядом, и им разрешали иногда ночевку дома с условием…

— Да, я понял, — нетерпеливо перебил его Лев Иванович. — Она назвала фамилию парня?

— Да. Им оказался тот самый охранник, который сейчас находится в отпуске — Александр Терентьев.

— Как его фамилия? — переспросил Гуров, которому вдруг показалось, что он ослышался и неправильно понял фамилию.

— Терентьев Александр Владиславович, — чуть ли не по складам повторил Пятаков.

— Хм, — озадачился Гуров, не веривший в совпадения. — Илья Ильич, — торопливо обратился он к оперативнику. — Мне срочно нужно кое-что уточнить, и я вам сразу же перезвоню.

— Хорошо, — голос Пятакова прозвучал удивленно.

Лев Иванович быстро набрал номер Васильевой. Та ответила сразу.

— Еще не вся информация готова, — с некоторым раздражением сказала она.

— Не важно, у меня еще есть время подождать. Эльвира Владимировна, мне нужно просто уточнить у вас один момент. Терентьев сейчас находится в Анапе?

— Ну, если вы и так уже об этом знаете, то к чему спрашиваете? — спросила Васильева вместо ответа.

— В том-то и дело, что не знаю, а просто уточняю. Мне сейчас позвонили и сказали, что некто Терентьев Александр Владиславович работает в Анапе охранником в отеле, где произошло убийство. Вот я и хочу уточнить — о том же самом человеке идет речь или это полный тезка нашего Терентьева?

— Ах, вот как. Что ж, с уверенностью в девяносто девять процентов могу сказать, что это тот самый Терентьев. Но если вы, Лев Иванович, мне еще скажете его возраст и название отеля, в котором работает этот тезка, то я смогу сказать уже более точно.

— Черт, возраст охранника я у Пятакова не уточнил, — проворчал Гуров. — Название отеля — «Фантазия».

— Ага, вот как! Ну, считайте, тогда совпадение на девяносто девять целых и девять десятых, — ответила Васильева. — Что-то еще?

— Телефонный номер, который я вам дал, где зарегистрирован?

— В Москве, на имя Терентьева. Этот же номер телефона привязан и к его сберкарте. Все остальное я пока что проверяю. Сделала запросы, жду ответы на них. Потом все оформлю и позвоню вам.

— Отлично! Но не могли бы вы раздобыть для меня еще одну информацию?

— Говорите уже, — устало вздохнула Васильева.

— Мне нужно узнать, на ком был женат Леонидов Владислав Владленович до брака с Ольгой Михайловной Леонидовой. И желательно сделать это как можно скорее. Мне нужна девичья фамилия его первой супруги.

— Ладно, и это узнаю. Что поделать, если нужно срочно, — добродушно ответила Васильева.

— Спасибо вам огромное, Эльвира Владимировна. Буду должен, — вдохновенно ответил Лев Иванович.

— Мне уже все управление столько должно, что при всех этих обещаниях, будь они выполнены, я сейчас бы сидела дома на полном пансионе и счастливо ела каждый день шоколад, — рассмеялась женщина и отсоединилась.

— Что там у тебя? — Орлов, который, пока Гуров говорил по телефону, снова сел на свое место и опять углубился в документы, поднял на него глаза.

— Похоже, что нашелся сын Леонидова, — ответил Лев Иванович.

— Так это же и хорошо, — кивнул генерал. — Поедете с Крячко обратно к морю. Глядишь, все на месте и разрешится.

— Вполне может и разрешиться, — согласился задумчиво Гуров. — Оказывается, он работает в том самом отеле охранником, в котором убили Кирьянова и теперь обвиняют в этом убийстве его приемную мать.

— Хм, интересный поворот. — Орлов вопросительно посмотрел на Гурова.

Но вместо ответа Лев Иванович набрал на телефоне номер Пятакова.

— Илья Ильич, сколько лет нашему отпускнику? — уточнил Гуров — Ага, двадцать семь. Ясно. В общем, получается такой расклад. Этот самый Терентьев и есть сын убитого тринадцать лет назад Леонидова. Мы тут его ищем, а он сменил фамилию и живет себе спокойно в Анапе. Что говорите? Связь что-то забарахлила, плохо слышно. Да, согласен, странно все это. Поэтому, пока мы со Станиславом Васильевичем не вернулись, вы там за ним присмотрите. Хорошо. Мы сегодня вечером выезжаем. Еще кое-какие моменты уточним, и выедем.

Лев Иванович немного помолчал, размышляя, и добавил:

— Узнайте сегодня же и перезвоните мне обязательно, какая у Ольги Михайловны Кирьяновой девичья фамилия. Да. Обязательно. И еще. Насчет ключ-карты вы у Евсеевой узнавали? Говорит, что не теряла… ладно. Добро. Тогда, как узнаете про фамилию, так сразу и перезвоните мне. Спасибо.

— Ага, вот ты где! — В кабинет бодрым шагом вошел Станислав Крячко и, поздоровавшись с начальником, сел рядом с Львом Ивановичем. — О чем разговор?

— Ты имеешь в виду, о чем я по телефону говорил? — поинтересовался Лев Иванович.

— Ну да. Петро, как я вижу, весь в бумажки свои зарылся.

— Каждому свое, — ворчливо буркнул, не отрываясь от работы, Орлов.

— Это точно, — подтвердил Крячко. — Меня, например, устраивает больше работа с людьми, чем с бумагами. Скучное это занятие — документы с места на место перекладывать, а тем более рапорты составлять.

Орлов поднял на лоб очки и, посмотрев на Станислава, хмыкнул.

— Я вот думаю — может, мне тебя или Леву на свое место рекомендовать, когда буду уходить на пенсию?

— Ну уж нет! — сделал испуганные глаза Крячко. — Только не это!

— Станислав, не бойся, — рассмеялся Лев Иванович. — Нам с тобой это, — он кивнул на стол начальника, — точно не грозит. Там, наверху, понимают, что если кто-то такой, как мы, сядет в это кресло, то вся работа управления пойдет кувырком. Из нас с тобой организаторы, как из Петра Дженнифер Лопес.

— Ты меня с этой сомнительной дамочкой не сравнивай, — нахмурился Орлов.

— Так я и не сравниваю, а наоборот. — Гуров повернулся к Крячко и заявил: — Нашелся Леонидов-младший. Никогда не догадаешься, где он сейчас находится.

— В Анапе, — хитро улыбнулся Станислав.

— Э-э-э, с тобой вообще неинтересно, — шутливо махнул на него рукой Лев Иванович. — Очень уж ты догадливый.

— Я не догадливый, а шустрый. Просто уже заходил в техотдел и виделся с Эльвирой Владимировной. Она мне и сказала про ваш телефонный разговор, — доложил Крячко. — Я сразу после твоего звонка к ним зашел.

— Сегодня мы с тобой обратно поедем, — уже серьезным голосом заметил Гуров. — А ты что узнал?

— Узнал, что с очень большой вероятностью и роман, и рассказы писал один и тот же человек, — ответил Станислав. — Но сказали, что надо еще немного поработать над текстами, а потом они уже скажут точно. Завтра и позвонят.

— Отлично. Тогда дожидаемся результатов от Васильевой. Она скоро должна позвонить, — Лев Иванович посмотрел на часы. — И едем обратно.

Глава 17

До Анапы Гуров и Крячко добрались, уложившись прямо-таки в рекордное время — за девятнадцать часов. Ночью трассы были относительно свободны, да и поехали они по короткой дороге, что шла через Тимашевский и Славянск-на-Кубани. Пятаков, хотя и должен был отзвониться еще вечером, связался с Гуровым только часов в шесть утра и сонным голосом, чертыхнувшись и извинившись, сказал:

— Вчера совсем замотался и забыл позвонить по поводу девичьей фамилии Кирьяновой. Так вот, в девичестве она была Дробышевой.

— Ага, понятно теперь, почему она взяла себе этот авторский псевдоним.

— Что? — не понял его реплики Пятаков.

— Да это я так, рассуждаю вслух, — пояснил Гуров. — Просто мы вчера беседовали с сослуживцем Леонидова-младшего, который сейчас Терентьев, и тот сказал нам, что Александр взял себе девичью фамилию матери. А раз у Ольги в девичестве была фамилия Дробышева, то значит, Александр каким-то образом узнал, что она не его биологическая мать. Мы, кстати, еще вечером узнали, что Владислав Владленович Леонидов в свое время был женат на некой Терентьевой Ирине Павловне. Она ушла от него, оставив писателю полугодовалого сына.

— Блин, Санта-Барбара какая-то, — ругнулся Пятаков. — А на фига этому Александру вообще надо было фамилию менять, да еще и на фамилию нерадивой мамаши?

— Вот это интересный вопрос, на который бы я хотел знать ответ. Чувствую, что нам придется серьезно заняться этим Леонидовым-Терентьевым. Но пока мы с Крячко не приедем с информацией, которая у нас имеется, и не переговорим с Ольгой Кирьяновой и Мирой Евсеевой еще раз, вы этого Терентьева не беспокойте. Кстати, есть что-то новое по биологическим следам в номере?

— Есть, — уже проснувшимся голосом ответил Пятаков. — Наши ребята выявили несколько интересных улик. Например, волос на подушке, через которую стреляли в Кирьянова. По ДНК он не подходит ни к убитому, ни к его жене. Есть предположение, что он принадлежит убийце. Пробивали его по нашим данным, но совпадений пока ноль. Еще взяли пробы с ковра в спальне. Там был обнаружен нечеткий отпечаток от обуви. Судя по очертанию, он принадлежал мужчине, который носит обувь сорок второго или сорок третьего размера.

— А не могли и следы, и волос принадлежать кому-то из писателей? Например, тому же Слепакову?

— Нет, — уверенно ответил оперативник. — Мы проверили всю его обувь. Он носит сороковой размер. А если учитывать показания и самой Ольги Кирьяновой, и дежурной горничной, то уборку номера проводили в обеденное время накануне. И вечером того же дня к ним в номер, кроме Слепакова, никто не заходил. Насчет волоса… ДНК у Слепакова мы не брали. Но это, думаю, не проблема. Я займусь этим.

— Что ж, это уже хоть что-то, — задумчиво произнес Гуров и, обращаясь к Пятакову, сказал: — Давайте пока что оставим все как есть, до нашего приезда. А пока мы доберемся, нужно попробовать найти Терентьеву Ирину Павловну. Сможете этим заняться? Возможно, что она уже сменила фамилию Леонидова на другую. Я сейчас вышлю вам на почту все, что у меня есть на эту даму. Сделаете запросы.

— Без проблем, — ответил Пятаков и продиктовал Гурову адрес имейла.

— Все, записал. До встречи, — Гуров отсоединил связь.

— Вот ведь какая петрушка получается, — сказал он Крячко, глядя в окно. — Пасынок Ольги уже три года работает в отеле, куда Кирьяновы приезжают каждый год последние пять лет, и она ни словом не обмолвилась о том, что он там работает.

— А может, она и не знала об этом или не узнала его, когда видела мельком, — предположил Станислав. — Охранники — они ведь не горничные, глаза не мозолят. Сидят себе за монитором и иногда только выходят на обход.

— Ну не знаю, уж за три-то года они могли бы и столкнуться нос к носу, — пожал плечами Лев Иванович.

— Совсем не обязательно. Вот, например, у нас в подъезде есть соседи, которых я за те семь лет, которые живу в этом доме, ни разу не видел.

— А ты откуда знаешь, что ты их не видел? — усмехнулся Гуров.

— Знаю, потому что я вообще редко с кем в подъезде сталкиваюсь. С моей работой я скоро забуду, и как Наталья у меня выглядит, — пошутил Крячко.

Лев Иванович подумал, что Станислав в чем-то прав. Ведь он и сам весьма нечасто сталкивался с соседями по подъезду и толком даже не знал, кто живет с ним на одной площадке.

* * *

Разговор с Ольгой и Мирой Евсеевой сыщики решили отложить до следующего утра. Приехали они в Анапу уже ближе к обеду, вымотанные дорогой и вчерашним долгим днем. Их жены сразу же засыпали кучей вопросов, точных ответов на которые у Гурова и Крячко пока что не было. Приняв душ и пообедав в кафе при отеле, сыщики сразу же отправились на боковую и проспали до самого вечера. А вечером, предварительно созвонившись с Пятаковым, поехали в местное управление УГРО на встречу с оперативниками.

Пятаков и Лемешев ждали их на этот раз в своем кабинете. Когда полковники вошли, Илья Ильич задумчиво мерил шагами кабинет, а Андрей что-то печатал на компьютере.

— Наконец-то! — Пятаков протянул Гурову руку, и Лев Иванович обратил внимание, что Илья Ильич впервые за все это время посмотрел ему прямо в глаза.

— Вот, — Крячко протянул Пятакову папку с копиями материалов дела по убийству Леонидова и новыми документами, которые они успели собрать за вчерашний день.

Лев Иванович, пока Пятаков внимательно изучал бумаги, рассказал как можно подробнее все, что ему и Станиславу удалось узнать. Илья Ильич несколько раз останавливал его и задавал наводящие вопросы. Гуров с удивлением обнаружил, что Пятаков может одновременно и внимательно читать отчеты, и слушать его рассказ. Он задавал ему вопросы то касательно того, что он вычитал, то уточнял какой-то момент из рассказа Льва Ивановича.

— Как это вам удается? — не выдержав, полюбопытствовал Гуров.

— Что? — не понял Пятаков.

— Одновременно делать два дела, — кивнул Лев Иванович на бумаги.

— А, это… — Пятаков, казалось, смутился. — Это у меня врожденное. Я и обеими руками владею одинаково. Наверное, это особенность мозга такая, — пожал он плечами.

— Полезная особенность, — позавидовал Крячко.

— Устаю быстро, — нехотя ответил Пятаков. — Побочный, так сказать, эффект. Сутки дежурства еле вытягиваю. А с возрастом так и совсем тяжко стало. Думаю, что уже пора на пенсию уходить. Стаж давно выработал, но начальство пока не хочет отпускать. Да и сам все никак не решусь.

— Скучать не будете по работе? — поинтересовался Лев Иванович.

— А вы? — чуть склонив голову набок, ответил вопросом на вопрос Пятаков.

— Буду, — честно признался Лев Иванович. — Поэтому и не тороплюсь на эту самую пенсию.

— Вот и я тоже. Буду работать, пока сил хватает. Это у меня голова в два раза быстрее работает, а организм отстает от нее малость, — вздохнул Илья Ильич и сразу же перескочил с одной темы на другую: — Нашли мы с Андреем эту Терентьеву — биологическую мать Александра Леонидова. Тут она, в Анапе, обосновалась. Не в самом, правда, городе, а рядом. В Варваровке. Это курортный поселок в горах.

— Шикарное, между прочим, место, — высказал свое мнение о приморском поселке Лемешев. — У меня там сестра старшая живет с семьей.

— И адрес этой биомамы у нас есть? — Гуров посмотрел на Пятакова.

— Есть и адрес, и телефон. И фамилия у нее уже не Леонидова, а Шнайдер. Вышла замуж за какого-то немца-мичмана, жила какое-то время в Германии, потом развелась, оттяпала у мужа кругленькую сумму и вернулась в Россию. Купила недвижимость — домик и квартирку — в поселке, и теперь живет за счет сдачи жилья туристам. Достроила еще один этаж к дому и открыла что-то вроде гостевого дома.

— Ого, сколько вы о ней уже узнали! И так быстро инфу нашли! — подивился Станислав.

— А что вы хотите — современные технологии. — Лемешев встал из-за стола и потянулся, разминаясь.

— Это Андрюха все и нашел, — кивнул на Лемешева Пятаков. — Он с компьютером и интернетом на «ты». А вот с опросом свидетелей у него, прямо скажем, не очень ладится.

— Поэтому мы с вами, Илья Ильич, и сработались, — заметил Лемешев. — Вы с современными технологиями совсем никак не дружите.

— Это точно, — вынужден был согласиться Пятаков. — Хотя должен сказать, что старые методы лучше и эффективней современных.

— Ну, с этим можно и поспорить, — встрял в их спор Станислав. — Я бы сказал, что самым эффективным и правильным сегодня будет соединить старые и новые приемы расследования. Люди сейчас где больше следов оставляют? В интернете — общаясь по гаджетам и в соцсетях…

— Правильно, — кивнул Лемешев.

— Только вот убивать по интернету еще не научились, — нахмурился Пятаков.

— Зато других преступлений хватает. По интернету сейчас и наркотиками торгуют, и развращают малолетних, и мошенники орудуют… — начал перечислять Станислав, но Лев Иванович его перебил:

— Давайте-ка вернемся к нашим баранам. В нашем расследовании интернет будет скорее вспомогательным орудием расследования, чем основным, а поэтому давайте решим, с кем нам нужно в первую очередь поговорить завтра.

— С Терентьевым, который Леонидов? — спросил Лемешев.

— С ним тоже нужно, — согласился с ним Гуров. — Но я пока подождал бы с этим делом.

— Думаете, что он как-то замешан во всей этой истории? — Лемешев посмотрел на полковника, но ответил Андрею Пятаков:

— Возможно, что он даже не просто замешан. Слишком уж много всего вокруг него непонятного. Неожиданная смена фамилии — раз, устройство на работу именно в тот отель, где до его трудоустройства уже два года проходили писательские сходки — два. Появление его в гостинице накануне убийства, хотя он и не должен был там быть — три.

— Леонидов, а вернее Терентьев, закончил технический колледж и выучился заочно по профессии программист-электронщик — это четыре, — добавил Лев Иванович, и все посмотрели на него.

— Да, точно. — Пятаков зашелестел бумагами, выискивая нужный листок. — Вот, нашел. Закончил на «отлично», между прочим.

— А это значит, что он вполне мог что-то напортачить с камерами, — согласно кивнул Лемешев.

— Поэтому, чтобы и нам случайно не напортачить, завтра прямо с утра нужно переговорить еще раз, но уже в свете имеющихся у нас фактов, с Ольгой Кирьяновой, горничной Мирой Евсеевой и с биологической матерью Александра Леонидова. А также еще раз уточнить все нюансы передвижения Тропинина во время его смены. Прямо поминутно уточнить, — Лев Иванович многозначительно посмотрел на Андрея Лемешева, давая ему понять, что именно он и должен будет заняться охранником. — Надо выяснить, был ли Терентьев в гостинице всю ночь и передвигался ли внутри здания. На чем он приехал, во сколько приехал в гостиницу, во сколько уехал оттуда и прочее… В общем, ты понял, Андрей.

— Ага, понял, — согласно кивнул Лемешев.

— Илья Ильич, вы как местный, возьмете на себя Терентьеву-Шнайдер?

— Возьму, — согласился Пятаков.

— Вот и отлично, а мы со Станиславом будем работать с Ольгой Михайловной и Мирой, — подвел итог Лев Иванович.

— Кирьянову отпускать пока не будем. — Пятаков встал и, собрав в папку все документы, которые читал, протянул Лемешеву. — Спрячь в сейф и не забудь закрыть.

— Обижаете, Илья Ильич, — усмехнулся Андрей.

Оперативники еще минут пять обсуждали рабочие вопросы, а потом разошлись.

Глава 18

Крячко и Гуров вернулись в гостиницу и провели весь вечер в обществе своих жен. Пару раз к ним в номер стучали особо дотошные и вредные писатели, но Мария с Натальей их так отшивали, что на следующее утро за завтраком все обитатели «Фантазии» смотрели на сыщиков только издалека, и то украдкой. Поползновений подойти ближе не наблюдалось, и Лев Иванович вздохнул свободней.

Мира Евсеева, которая вышла на дежурство накануне, должна была смениться утром, но по просьбе Станислава Крячко согласилась задержаться, чтобы побеседовать с ним.

Ольгу Кирьянову выпускали из номера и позволяли ей питаться в кафе, но только в сопровождении приставленной к ней женщины-полицейского. Гуров и Крячко виделись с ней еще накануне вечером, когда ходили на ужин. Ольга осунулась, еще больше похудела. Под нижними веками у нее от недосыпания легли черные тени, а глаза, когда-то ярко-синие, потускнели от слез.

Лев Иванович подошел к ней и, поздоровавшись, сообщил, что завтра он зайдет к ней переговорить. Ольга отреагировала лишь слабым кивком головы, которую тут же опустила и стала смотреть себе под ноги. Лев Иванович ждал, что она, может быть, что-нибудь спросит у него, но Ольга молчала, и он отошел, неловко пробормотав лишь что-то вроде «вам нужно больше спать».

Мария и Наталья, глядя на Кирьянову, лишь сочувственно вздыхали. Мужья коротко рассказали им, о чем они узнали в Москве — и о рукописи, и о событиях тринадцатилетней давности. Но женщины все равно были уверены в невиновности Ольги.

На завтрак Кирьянова не вышла. И на вопрос Гурова официантка ответила, что женщина попросила принести еду в номер.

Крячко после завтрака отправился к комнате горничных, чтобы встретится с Евсеевой, а Лев Иванович пошел в номер к Кирьяновой. Он коротко постучал и вошел, не дожидаясь ответа. Дверь была не закрыта, так как Гуров предварительно договорился о времени своего посещения.

— Здравствуйте, — поздоровался он с Кирьяновой. — Ольга Михайловна, я хотел бы с вами поговорить. Вы не против?

Та покачала головой. Несмотря на угнетенный вид и бледность, было видно, что она ждала Гурова — волосы были аккуратно уложены, ресницы и губы немного подкрашены. Она пригласила Льва Ивановича сесть на диван, а сама присела на краешек кресла и, опустив голову, стала рассматривать ногти.

— Оля, — мягко позвал Гуров, чтобы привлечь к себе ее внимание. Кирьянова подняла голову. — Давайте поговорим с вами не об убийстве вашего второго мужа, а о вашем романе.

Кирьянова чуть вздрогнула, но посмотрела на Льва Ивановича не удивленно, а скорее с вызовом, и ничего не ответила, а стала ждать его вопросов.

— Это ведь вы написали тот самый роман «Тревога», который был опубликован за авторством Евгения Петровича?

Ольга молчала, и Лев Иванович не понимал почему. Он вздохнул и решил выложить перед ней все карты.

— Дробышева Вера Николаевна. Так звали вашу бабушку. И именно ее имя и фамилию вы взяли в качестве псевдонима, когда начали писать свои повести и рассказы. Наши специалисты сравнили стиль Дробышевой и стиль, в котором написан роман «Тревога». Они практически уверены, что их писал один и тот же человек. Ваша подруга, Светлана Гордиенко, сказала…

— Да, это я писала, — не дала ему договорить Ольга. — Если вы уже все и так знаете, то для чего спрашиваете?

— Ну, во-первых, всего я не знаю, а поэтому хочу уточнить кое-какие неясные для меня моменты. А во-вторых, будучи в Москве, я узнал много нового и о вас, и о вашей прошлой жизни. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Да, вы подняли то старое дело об убийстве моего первого мужа, — кивнула Ольга и снова уставилась на свои ногти. — Моего бывшего первого мужа, — уточнила она.

— Мне не совсем понятна история с пропавшей рукописью. — Лев Иванович пристально посмотрел на Кирьянову. — Нет, я могу понять, что Леонидов настоял на том, чтобы рукопись вашего романа осталась у него. За это он пообещал вам согласие на быстрый развод?

Ольга молча кивнула, не поднимая головы.

— Это мне ясно. Но тогда мне непонятно, почему он не опубликовал роман сам? Даже если в нем не было финала, за десять-то месяцев он вполне мог как-то закончить его и отдать рукопись в издательство.

— Он не сделал этого, потому что кто-то украл у него рукопись сразу после моего ухода к Жене, — ответила Ольга, поднимая глаза на полковника. — Но это не я, — сразу же добавила она. — Дело в том… — Она замолчала, по-видимому, что-то обдумывая. Лев Иванович ее не торопил. — Дело в том, что я схитрила…

Ольга закусила нижнюю губу, покусала ее, а потом продолжила:

— Я скопировала свою рукопись перед тем, как объявить Владиславу, что ухожу от него к Жене. Я подозревала, что он начнет меня шантажировать, и заранее приняла меры. Я подарила свое авторское право на роман Евгению Петровичу, Жене. Он меня об этом не просил. Я сама так захотела. Это был мой свадебный подарок. Когда Леонидов узнал, что я его обманула, он пришел в бешенство.

— Но почему же тогда роман был опубликован только после смерти Леонидова? — не понял Гуров.

— Мне нужно было время, чтобы дописать финал. Я долго не могла решить, как закончить. У меня было два варианта и… В общем, так получилось.

— Хорошо. Вы говорите, что у Леонидова кто-то украл рукопись. Но кто и для чего это мог сделать? Ведь, как я понял, кроме вас, вашего первого мужа и вашей подруги, о нем никто не знал?

— Я не знаю, — пробормотала Ольга, — кто это сделал. Но я догадываюсь.

— Так… — Гуров пристально посмотрел на Ольгу. — И кого вы подозреваете?

— Я не подозреваю, — возразила она, — я просто предполагаю.

— Это практически одно и то же. Так кто?

— Саша, — тихо, очень тихо ответила Ольга.

— Вы имеете в виду сына Леонидова и вашего приемного сына?

— Да.

— Но он ведь тогда был еще подростком. Зачем ему это было надо? — не понял Лев Иванович.

— Он не хотел, чтобы я уходила из семьи. Он ведь думал тогда, что я его бросаю, предаю. Наверное, это был какой-то знак протеста. Может быть, Саша посчитал, что если он спрячет рукопись, то отец не отпустит меня. Не даст мне развод, и я вернусь к ним. Владислав же думал, что это я украла рукопись, чтобы не дать ему завершить ее и опубликовать под своим именем. Но в открытую он меня, конечно же, не обвинял. Если бы он публично заявил о краже, то всплыл бы факт, что писала роман я, а не он.

— Так почему же он непонятно чего ждал все эти десять месяцев и не вернулся снова на работу, раз с романом у него все равно ничего бы не получилось? — опять не понял Лев Иванович.

— Вот этого я не знаю, — пожала плечами Ольга. — Могу опять только предположить.

— И? — вопросительно посмотрел на нее Лев Иванович.

— Попробую объяснить, — неуверенно ответила Ольга. — Леонидов был хотя и незаурядным, умным человеком, отличным специалистом в своей научной профессии, но он не видел себя в науке. Его больше привлекала карьера писателя. Он, конечно же, понимал, что для того, чтобы зарабатывать на писательстве, нужно не просто хорошо писать, а всего себя посвятить этому делу. А это значит, что какое-то время ему придется жить на копейки. Но он отчего-то считал, что это того стоит. Он был очень… очень самолюбивым и гордым.

Ольга перевела дыхание, сделала глоток воды из стакана, который стоял рядом на столике, и продолжила:

— Понимаете, в наше время, чтобы тебя печатали, нужно иметь хорошие связи с издательствами, нужна реклама. Нужен агент, нужно… В общем, много всего нужно, чтобы читатели заметили твою книгу, прочитали ее и оценили. И главное, нужно, чтобы постоянно, практически каждый месяц, выходила новая книга. Вы понимаете меня?

— Пока не очень, — сознался Гуров.

— Сегодняшний успешный писатель — это не романист. Над хорошим и серьезным романом нужно много и долго работать. Сегодня же в ходу нечто более легкое. Если писатель хочет, чтобы его заметили и читали, он должен выпускать то, что будет легко и интересно читаться. Рынок сегодня наводнили такие направления, как фэнтези, триллеры, фантастика и детективы. Вы ведь понимаете, что эта литература — это не совсем… ну, скажем, не роман «Хождение по мукам» или «Тихий дон», над которыми писатели работали годами. Конечно, и среди них есть шедевры, но все же они создаются куда как легче, чем эпохальные романы.

— Понимаю, — кивнул Лев Иванович.

— Вот, — откликнулась Ольга. — И чтобы выбиться в настоящие писатели, произведения которых критики, а не только читатели, воспринимают серьезно, нужен другой подход и к написанию, и к продвижению своего творения. И выйти на высокий литературный уровень можно, только если создашь оригинальный и профессиональный в смысле литературного построения сюжет, лучше всего роман или серию повестей. Ну, и хорошо, если у тебя есть, кому продвинуть эту книгу — хорошая реклама, плюс редактура и популярное издательство.

— Вы хотите сказать, что Леонидов хотел попробовать сам написать нечто похожее на ваш роман и выйти с ним на литературный Парнас, так сказать?

— Да. Скорее всего, именно так. После того как он решил на время уйти от научного проекта и стать достойным внимания писателем, ему с его гордыней было бы сложно вернуться обратно на свое рабочее место, потерпев фиаско. Я точно знаю, что он после моего ухода пытался договориться с одним крупным издательством, которое заказало ему роман. Вот только я не знаю, на какую тему. Если честно, после того как мне не удалось уговорить его отдать мне Сашу, я практически не общалась с ним.

— А с сыном?

Ольга болезненно поморщилась. По всей видимости, этот вопрос напомнил ей о прошлом куда сильнее, чем расспросы об ее отношениях с бывшим мужем.

— С Сашей я пыталась наладить отношения, — нехотя ответила она. — Но он… Он очень на меня был обижен и не хотел со мной даже встречаться, а не то что жить под общей крышей со мной и моим вторым мужем. Но я все равно пыталась его уговорить. Я приходила к нему на праздники и на день его рождения, приносила подарки, звонила ему…

Она помолчала, справляясь с эмоциями, и продолжила через некоторое время:

— Леонидов, после того как узнал, что рукопись у него пропала, и думая, что это я украла ее, и вовсе настроил Сашу против меня. Он запретил ему со мной видеться, старался отправить Сашу на каникулах то в лагерь, то в какой-нибудь санаторий, и не говорил мне, где он. Я подавала в суд, но он игнорировал все судебные предписания. Таким образом он наказывал меня.

— Говорят, что Евгений Петрович тоже был против того, чтобы Саша жил с вами, — вспомнил Лев Иванович слова Светланы Гордиенко.

— Поначалу Женя не был против, — покачала головой Ольга. — Но потом произошел один случай… Это было уже после смерти Владислава. Саша был у нас и повел себя очень некрасиво по отношению и ко мне, и к Евгению Петровичу. Я не буду рассказывать неприятные для меня подробности. Но после этого случая Женя категорически отказался от мысли, что Саша мог бы жить с нами. С тех пор я пыталась не бередить рану и старалась как можно меньше встречаться с Сашей. Тем более что он и сам избегал меня.

— Понятно. А когда вы видели Александра в последний раз?

— Давно. Очень давно, — вздохнула Ольга. — Если честно, то после того, как его определили в интернат, я о нем почти ничего не знаю. Как-то все закрутилось…

Кирьянова снова опустила голову и закусила губу, впав в задумчивость.

— Но вы ведь столько лет его воспитывали, — никак не мог понять отношение Ольги к усыновленному ею ребенку Гуров. — Неужели не было никакого желания хотя бы узнать, как он устроил свою жизнь?

— Я узнавала, — тихо ответила Ольга. — Нашла его страничку в интернете. Он тогда еще в колледже учился. Я даже написала ему. Но он не ответил. А потом, примерно через год, я узнала, что его нашла его настоящая мать и… И я решила, что теперь он меня и вовсе не захочет видеть.

— Так вы не знали, значит, что Александр сейчас живет в Анапе и работает в этом отеле охранником? — Лев Иванович внимательно следил за реакцией Ольги.

Эта новость просто ошеломила ее.

— Саша?! Тут, в отеле, охранником?! — удивление в глазах Ольги было неподдельным. — Но как? Где? — Она оглянулась растерянно, словно ее сын мог находиться здесь, в этой комнате, и перевела растерянный и вопросительный взгляд на Льва Ивановича.

И тогда Гуров понял, что Кирьянова и на самом деле не знала, что ее пасынок работал в «Фантазии».

— Он работает в отеле уже три года, — ответил Гуров на ее немой вопрос. — Сменил фамилию. Теперь он не Леонидов, а Терентьев. Это девичья фамилия его биологической матери.

— Я не знала… — все так же растерянно ответила Ольга и пояснила: — Не знала, что у Ирины фамилия Терентьева. Владислав мне никогда о ней не рассказывал. Только имя я и знала. Но как? Почему я ни разу его не видела, почему он не подошел ко мне?

— Не знаю. — Гуров нахмурился. — Может, и он не знал, что вы приезжаете сюда на две недели каждый год с мужем. А может, знал, но просто не хотел с вами встречаться. Я узнавал, Александр постоянно брал отпуск или уходил на больничный на то время, когда в отеле проходили писательские встречи. Так что, скорее всего, он знал и намеренно избегал возможности попасться вам на глаза. Боялся, что вы его узнаете.

— Если честно, то, наверное, я его сейчас бы и не узнала… — грустно заметила Кирьянова. — Люди так меняются с возрастом. Так что, возможно, я и видела его, но не зная, что он тут, рядом со мной, просто его не узнала.

— Возможен и такой вариант, — согласился Лев Иванович. — И все-таки, Ольга, скажите честно: тогда, в день убийства Леонидова, вы не приезжали к нему домой? Нет-нет, я не утверждаю, что это вы убили своего бывшего мужа, — поспешил он добавить, когда Ольга испуганно посмотрела на него. — Просто я хотел узнать — вдруг, если вы там были, то заметили что-то, что могло вас удивить, скажем так, насторожить, вызвать недоумение. В общем, вдруг вы видели что-то необычное, но сразу не придали этому большого значения.

— Нет, я в этот день к Леонидову не приезжала, — твердо ответила Ольга, хотела что-то еще сказать, но вдруг замолчала и нахмурилась, словно что-то вспоминая. — Знаете… В этот день я там не была, а вот накануне, вернее, за два дня до этого, я заезжала за своими вещами. У меня еще оставались некоторые вещи в доме. Я не смогла их забрать сразу…

— Ага, и что? — заинтересованно наклонился к ней Лев Иванович.

— Когда я приехала, то Владислав, хотя я и знала, что он дома, так как мы договаривались с ним, что я заеду, не сразу открыл мне двери. Вернее, он мне вообще не открыл. Я позвонила несколько раз, но, не дождавшись, что мне откроют, спустилась вниз, и уже с улицы позвонила ему на сотовый телефон. Он ответил, что ему срочно нужно было уйти, и он будет дома только через полчаса. Сказал, чтобы я пришла позже.

— А вы к нему на чем приехали?

— В смысле — на чем? — не поняла Ольга. — На автобусе.

— Ага, продолжайте. Это я просто уточнил.

— Я решила, что далеко от дома уходить нет смысла, но, чтобы не торчать во дворе, пошла выпить кофе. Через дорогу есть кофейня «Ласточка». Туда я и пошла. Но когда уходила, то подняла голову и посмотрела на окно квартиры, которое выходило во двор. И мне показалось… Вернее, я тогда подумала, что мне это показалось, что возле окна стоит какая-то женщина и смотрит на меня. Она увидела, что я смотрю на окно, и тут же отошла вглубь квартиры. Я ушла и вернулась только минут через двадцать. И когда я подходила к подъезду, из него вышла женщина. Тогда я на нее не обратила особого внимания. Мало ли кто выходит из дома… Но успела мысленно отметить, что я ее не знаю, хотя и прожила в этом доме почти двенадцать лет, и хорошо знала всех соседей…

— А почему вы не упомянули об этой женщине, когда вас опрашивали в связи с убийством бывшего мужа? — перебил Ольгу Лев Иванович.

— Я совсем об этом забыла. Я же говорю, что не придала этому никакого значения, тем более что это было за два дня до убийства Владислава. Не думала тогда и не думаю и сейчас, что это как-то связано с тем убийством, — ответила Ольга, озадаченно нахмурив брови. — А вспомнила об этом только потому, что вы спросили о странностях и необычностях. Владислав не был бабником, но и женщин он не чурался. Прошло десять месяцев с тех пор, как я ушла к Жене. Леонидов вполне мог позволить себе завести с кем-то мимолетное знакомство или завязать серьезные отношения. В конце концов, это могла быть и женщина, которую он нанимал иногда для уборки квартиры после моего ухода.

— А он нанимал?

— Да, я точно знаю, это было несколько раз. Он хотел, чтобы она помыла окна и прибралась в квартире.

— Значит, у него были деньги на это? Он ведь не работал, — удивился Лев Иванович.

— Его дед помогал ему, — ответила Кирьянова. — Семен Тарасович получал большую пенсию как бывший главный районный прокурор, и делился иногда с внуком. С единственным внуком, — уточнила Ольга, давая Гурову понять, что Леонидов был единственным наследником деда. — К тому же Владислав писал рассказы, которые я, а вернее, мое издательство издавало. А я выплачивала ему небольшие гонорары, — нехотя призналась Ольга. — Я чувствовала себя виноватой перед Сашей. И эти деньги… Они больше были для него, чем для Леонидова.

— Так вы думаете, что Леонидов сказал неправду, когда, ответив на ваш звонок, сказал, что его не было дома?

— Даже не знаю. Я только теперь подумала, что он, наверное, мог так сказать, чтобы я не видела, что у него в доме есть женщина. Хотя я не понимаю почему. Мне ведь, в принципе, было все равно, есть у него кто-то или нет.

— И как выглядела та женщина, вы, конечно же, не запомнили? — чисто автоматически задал вопрос Лев Иванович. — Столько лет прошло…

— Нет, отчего же — запомнила, — неожиданно твердо заявила Ольга.

— Что, и описать ее сможете? — удивился Гуров.

— Смогу. Память у меня фотографическая, — улыбнулась Кирьянова. — Рост ее чуть выше среднего, стройная шатенка, с тонкими и некрупными чертами лица. Очень симпатичная, я бы назвала ее даже красавицей, но ее внешность портила крупная черная родинка на подбородке.

— Шатенка… Это ведь рыжеволосые?

— Не обязательно, — заметила Ольга. — Темно-русый волос с рыжеватым оттенком тоже относят к шатенам. Именно такой цвет волос и был у женщины. Я обратила на него внимание, потому что волосы очень красиво переливались на солнце. Вроде бы темные, но с вкраплениями золотистых нитей. Очень необычный оттенок.

— Ольга, напомните еще раз, во сколько вы вышли из номера в утро убийства?

— Я проснулась без пятнадцати пять утра. Женя еще спал. Чтобы его не будить, я вышла из спальни и позвонила Кате. Попросила, чтобы мне открыли выход на крышу. Из номера вышла примерно без пяти пять.

Лев Иванович задумался, а когда поднял глаза на Кирьянову, то увидел, как она смотрит на него — пристально и настороженно.

— Что ж, — Гуров встал и протянул Ольге руку, — спасибо вам большое. Будем искать дальше.

— Лев Иванович, — задержала его руку в своей Кирьянова. — Долго я еще буду тут под… под арестом? — неуверенно закончила она.

— Ольга, вы не арестованы. Вы просто находитесь под формальным наблюдением. Это не арест и даже не задержание. Вы имеете право выходить из номера, свободно передвигаться по городу и даже вернуться в Москву. Просто если вы вдруг решите уехать, то следователь имеет право запросить в суде разрешение на ваше задержание в качестве подозреваемой, — пояснил Гуров.

— Уехать? — удивилась Кирьянова. — Но я не собираюсь никуда уезжать! Тут Женя. Мне ведь нужно его… Вернее, его тело забрать и… Но ведь мне его не отдадут сейчас?

— Пока нет, — покачал головой Гуров. — Я не советую вам сидеть все время в номере. Вы спокойно можете передвигаться по городу. Вам разве об этом не сказали?

Ольга задумчиво сдвинула брови, словно силясь что-то припомнить, и ответила:

— Да, вроде бы что-то такое мне говорили. Но я в последнее время очень рассеянная. Я вообще плохо помню, как я давала показания и что говорила. Все словно в тумане. Я так расстроилась из-за смерти Жени… Просто не знаю, как я буду теперь жить без него…

Кирьянова спрятала лицо в ладони и расплакалась. Крупные слезы просачивались у нее сквозь пальцы и, стекая по руке, капали на пол. Лев Иванович выглянул в коридор и позвал женщину, которая была приставлена присматривать за Кирьяновой:

— Простите. Я могу просить вас побыть с Ольгой Михайловной? Успокойте ее, а то она думает, что арестована. Не понимаю, почему ей толком никто не сказал о ее правах.

— Хорошо, — ответила женщина-полицейский и вошла в номер.

Лев Иванович огляделся и стал спускаться на первый этаж. Навстречу ему поднималась Реус.

— А, Лев Иванович, — улыбнулась она, чуть прищурив глаза и приостанавливаясь на лестнице. — Хорошие новости есть?

— Смотря что считать хорошими новостями. — Гуров натянуто улыбнулся в ответ. — Например, погода сегодня опять солнечная, и это радует. В Москве был ливень и ветер. Так что я рад, что вернулся.

— Мы тоже рады, что вы вернулись, — понимающе кивнула Реус. — Надеюсь, что поездка не была напрасной. — Она пристально посмотрела на Гурова.

— Вот и замечательно. Все идет своим чередом, Ирина Яковлевна.

Гуров стал спускаться дальше, сопровождаемый улыбкой и острым, внимательным взглядом писательницы.

В фойе, немного поразмыслив, Лев Иванович набрал номер телефона Пятакова, но тот ему не ответил, видно, был занят. Зато сразу после сброса вызова на телефон Гурова пришло сообщение от Лемешева с просьбой позвонить, когда он освободится. Гуров ему сразу же и перезвонил.

— Привет, Андрей. Что там у тебя?

— Поговорил только что с охранником. Тропинин утверждает, что Терентьев приехал в отель вместе с Мирой Евсеевой к восьми утра. По всей видимости, привез ее на работу. Когда он ушел, охранник не видел. Днем его машины на служебной стоянке не было. Но вечером Антон снова видел Александра в отеле. Примерно в половине девятого Терентьев заходил к нему в охранную комнату и, перебросившись парой слов, снова ушел.

— Ага. Ты узнал у него — во время его вечернего обхода машина Терентьева была еще на стоянке? И во сколько этот вечерний обход у него был?

— Конечно, узнал! Что касается машины, то да, была. Вечерний обход Тропинин делал в девять часов. Как раз после него он и заметил неполадки с мониторами. А вот утром, когда охранник делал обход в четыре часа, машины возле гостиницы уже не было. Но вот что интересно. Когда он выходил на обход и закрывал двери на ключ, то слышал, как Мира разговаривает с кем-то в комнате для горничных. Голос ее собеседника принадлежал мужчине. Вот и все, что он по этому поводу смог рассказать. Понять же, кому именно принадлежал голос и о чем говорили в комнате горничных, было невозможно. Разговаривали негромко, но голоса различались вполне ясно, и потому понять, что Мира беседовала именно с мужчиной, было легко.

— Ага. Значит, вероятность того, что еще в четыре утра Терентьев находился в гостинице, не исключается, — ответил Лев Иванович. — Что ж, подождем, что нам даст разговор с Мирой. Спасибо, Андрей. Или у тебя еще что-то?

— Нет, в принципе это все, что мог вспомнить Тропинин. Когда я его спросил, почему он не постучался к горничной и не проверил, кто у нее, Антон ответил, что к ней часто приходил с ночевкой Александр Терентьев. Они считаются женихом и невестой, а поэтому он подумал, что это Александр и был.

— Интересно получается — сам Александр у Миры был, а его машины на стоянке не было, — заметил Лев Иванович. — Странно это все. Ну, хорошо. Давай дождемся Илью Ильича и встретимся в управлении, — после некоторого раздумья предложил Гуров и попрощался.

Он позвонил Крячко. Станислав ответил ему практически сразу.

— Я в своем номере, — сказал он. — Жду, когда ты освободишься.

— А я уже освободился и думал, что ты еще занят. Почему не позвонил?

— Ты где? — вместо ответа задал вопрос Крячко.

— Я жду тебя у стойки регистратора.

— Уже иду.

Через три минуты Станислав спустился к Гурову.

— Я быстро управился, — заявил он. — Мира с ног падала после смены, и я не стал ее задерживать. Но зато узнал от нее много чего интересного.

— Отлично. Пойдем-ка, посидим в кафе, и ты мне все расскажешь. У меня тоже есть интересные мысли.

Но не успели они выйти на улицу, как Гурову перезвонил Лемешев.

— Лев Иванович, только что мне звонил Илья Ильич. Он уже обратно едет. Просил позвонить вам и сказать, чтобы подъехали к управлению.

— Хорошо. Сейчас приедем, — коротко ответил Гуров. — Поехали, — обратился он к Станиславу. — Пятаков уже переговорил с первой женой Леонидова и скоро будет в управлении. Сейчас будем связывать в один узелок все наши наработки. Сдается мне, что это дело несколько сложнее, чем оно кажется на первый взгляд. А водички мы с тобой по дороге купим.

Глава 19

— В общем, такие дела, — начал рассказывать Пятаков о своей встрече со Шнайдер. — Ирина Павловна рассказала, что она вернулась в Россию из Германии, когда узнала, что ее первого мужа — Леонидова — убили, и Саша живет в интернате. По ее утверждению, это было примерно через три с половиной года после убийства. Она тогда только-только развелась со вторым мужем и не знала, оставаться ей в чужой для нее стране или вернуться.

— Интересно, а раньше она вообще интересовалась судьбой сына? — хмыкнул Крячко.

— Я задал ей этот вопрос, — кивнул Пятаков. — Она ответила, что в свое время она сделала большую ошибку, выйдя замуж за Леонидова. Они прожили вместе один год, но жили плохо. Все время ругались. Как она утверждает, зачинщиком ссор всегда был муж. Он был страшно ревнивым и шагу ей не давал ступить. Германа — это ее второй муж — она встретила, когда отдыхала в Одессе. Она на тот момент уже была беременна Александром и, наверное, именно по этой причине Леонидов не побоялся отпустить ее на отдых с подругой.

— Как-то уж очень быстро она завела знакомство с иностранцем, — хмыкнул Лемешев. — Не успела вырваться из-под контроля мужа, и уже с кем-то шашни разводит. Может, и правильно Леонидов ее ревновал. Та еще штучка.

Илья Ильич скептически посмотрел на своего молодого напарника и хмыкнул, но ничего не сказал.

— Ну, в жизни всякое бывает, — философски заметил Лев Иванович. — Может, это судьба.

Никто возражать ему не стал, и Пятаков продолжил:

— Как бы там ни было, а она крепко вцепилась в этого Германа. Настолько, что решилась уйти от Леонидова. Хотя и не сразу. По всей видимости, были какие-то проблемы с выездом за границу. Она рассказала, что ее второй муж — Шнайдер — был не против чужого ребенка. Но сразу возможности забрать Сашу у нее не было, и она оставила его Леонидову с намерением забрать после улаживания всяких там формальностей. Но потом Леонидов подал в суд на лишение ее родительских прав. Аргумент — мать бросила новорожденного и уехала за границу — был в пользу Владислава Владленовича, и ребенка матери не отдали.

— Все это можно и нужно проверить, — заметил Лев Иванович, и все посмотрели на него с удивлением.

— Что проверить и зачем? — не понял Пятаков.

— Все, о чем говорила Шнайдер, — ответил Гуров и пояснил: — И то, был ли суд по поводу ребенка, и когда Ирина Павловна вернулась в Россию, и приезжала ли она в страну до того, как вернулась на постоянное место жительства. Наверняка у нее в Москве или еще где-то оставались родители или другие родственники, к которым она могла приезжать.

— Да, у нее в Москве живут мать и сестра, — согласился Илья Ильич. Он немного подумал и спросил, посмотрев на Гурова: — Наверное, я чего-то не знаю?

— Есть некоторые мысли, — отозвался тот. — Потом расскажу, что я узнал.

— Хорошо. Тогда я продолжу. Когда она уезжала, то просила свою сестру потихоньку следить за своим мужем и сыном.

— Почему потихоньку? — удивился Крячко. — Между прочим, родственники вполне законно могли встречаться со своим внуком и племянником и принимать участие в его воспитании, даже если его мать лишили прав на ребенка. Ее ведь лишили?

— По утверждению Шнайдер, так оно и есть. Но почему потихоньку, я и сам не знаю. Может, Леонидов запрещал родственникам бывшей супруги видеться с мальчиком, — пожал плечами Пятаков. — В общем, за что купил, за то и продаю, — развел он руками. — Сестра периодически наблюдала за жизнью Леонидова и докладывала Ирине Павловне обо всех новостях. В том числе и о новой жене, и о том, что Саша был усыновлен Ольгой Михайловной.

— Если все было так, как утверждает Шнайдер, то почему она узнала о смерти бывшего мужа так поздно? — нахмурился Гуров.

— Сестра вышла замуж и тоже уехала на какое-то время из Москвы, а мать Ирины Павловны — инвалид. У нее ноги больные. Далеко и долго ходить она не может. Попытка связаться с Леонидовым по телефону ни к чему не привела… В общем, по словам Шнайдер, какое-то время она ничего о сыне не знала. О смерти ее бывшего мужа ей написала в социальных сетях ее приятельница. Они давно не общались, потом случайно встретились в Германии, где та была в отпуске. Ну, Ирина Павловна и попросила ее узнать, что и как.

— А что за приятельница? Фамилию она не сказала? — поинтересовался Лев Иванович.

— Нет. Да я и не спрашивал. Не посчитал нужным. А надо было?

Гуров покачал головой, помолчал в задумчивости, а потом ответил:

— Не знаю пока. Но, может быть, нам придется поискать эту приятельницу, чтобы… Впрочем, пока что рано об этом говорить. Нужно проверить сначала то, что я говорил прежде — не приезжала ли Шнайдер в страну к родственникам, и если да, то когда именно.

— Лев Иванович, ну-ка поделись информацией, — попросил Гурова Илья Ильич. — Мне интересно, что скрывается за твоей загадочной настойчивостью.

Гуров рассказал о том, как Ольга вспомнила, что видела какую-то женщину в окне квартиры Леонидова за два дня до убийства писателя.

— Опиши мне эту Шнайдер, — попросил он Пятакова.

— Весьма симпатичная женщина, ухоженная. Видно, что следит за своей внешностью и фигурой, — неторопливо начал перечислять Илья Ильич. — Что мне бросилось в глаза, так это ее волосы, а вернее, их цвет. Они вроде бы как темно-русые, а на солнце отливают золотом. Красивые волосы.

— Ага, — оживился Лев Иванович и нетерпеливо поерзал на стуле. — А родинки у нее на подбородке не было? Большой темной родинки?

— Нет, — уверенно сказал Пятаков, — родинки не было. Лицо чистое, черты тонкие, нос немного заострен, губы ниточкой, глаза небольшие, средние, брови не густые. Видно, что выщипаны.

— Значит, родинки нет… — пробормотал Лев Иванович.

— Что? — не расслышал Пятаков.

— Я говорю, родинки на подбородке нет, — уже громче повторил Гуров. — В принципе, описание Шнайдер очень подходит под описание той женщины, что дала мне Ольга. Но на подбородке у той была большая темная родинка. А у Шнайдер ее нет.

— Так ведь сейчас избавиться от такой родинки раз плюнуть, — хмыкнул Лемешев. — Удаление лазером таких штуковин практикуется и у нас. А уж за границей и подавно.

Сыщики переглянулись, и Лев Иванович, потерев свой подбородок пальцем, кивнул:

— Да, вполне себе возможный вариант. — Он посмотрел на Андрея Лемешева и Пятакова. — Надо заняться этой Шнайдер. Есть у меня одна мысль…

— Ты думаешь, что она причастна к убийству Леонидова? — догадался Крячко.

Гуров кивнул, но, подумав, добавил:

— Хотя то, что Ольга могла указать на нее, чтобы отвести от себя подозрение, я тоже не исключаю. Она, хотя в разговоре и утверждала обратное, все же могла видеть фото бывшей жены Леонидова, и теперь, когда мы подняли то старое дело, указать на нее, чтобы увести следствие в другую сторону. Ведь отчего-то она не вспомнила о таинственной женщине раньше, хотя и похвасталась хорошей памятью. А теперь, когда прошло столько лет…

— Все может быть, — согласился с доводами Гурова и Пятаков. — Хотя если Кирьянова говорит правду, то вполне вероятно, что, убив по какой-то неведомой еще нам причине своего бывшего мужа, Шнайдер забрала с собой оружие.

— Но тогда получается, что и Кирьянова убила тоже Шнайдер, — почесал в затылке Лемешев. — А мотив?

— Пока не знаю. — Лев Иванович встал и зашагал по тесному кабинету Пятакова. — Но чувствую, что нужно тянуть за эту ниточку — Шнайдер, Леонидов, Кирьянов и его жена. Каким-то образом все они связаны.

— А Александр Леонидов или кто он теперь — Терентьев, он каким тут боком? — спросил Лемешев.

— Может, и никаким… — задумчиво ответил Гуров. — С ним еще предстоит серьезный разговор. Но факт остается фактом — на момент убийства он находился… Кстати, что нам говорит об этом Мира Евсеева? — Лев Иванович посмотрел на Станислава. — Как я понял по тому, что мне рассказал Андрей, — Лев Иванович повернулся к Лемешеву, — дежурный охранник слышал мужской голос из комнаты горничной в четыре утра. Голос, который вполне мог принадлежать Терентьеву. Тем более что накануне вечером он тоже был в гостинице и уехал оттуда, если только уехал, уже после десяти. В десять его машина все еще была на стоянке.

— Получается, что в то время, когда все камеры, а вернее, мониторы вышли из строя, Терентьев точно был в отеле? — приподнял бровь Пятаков.

— Получается, что так, — ответил Крячко. — Тем более что и Мира это подтверждает. Но вот когда я задал ей вопрос, ночевал ли Александр с ней или нет, она замялась, а потом призналась, что да — ночевал. Но просила меня никому об этом не говорить, иначе ее уволят, а она очень дорожит этой работой. Ей нужно оплачивать свое заочное обучение.

— Она не сказала, во сколько он ушел от нее? — Пятаков, как гончая, почуявшая след, так и потянулся к Станиславу.

— А вот ушел он от нее, опять же, с ее слов, около пяти утра. Она отправилась открывать… — Крячко резко замолчал и посмотрел на Льва Ивановича.

— Да что уж там, говори, — махнул тот рукой, давая добро.

— Что говори? — прищурился Пятаков.

— Илья Ильич, вы уж нас извините, что сразу не сказали. Нам просто нужно было проверить подлинность слов Ольги Михайловны, — спокойно и совсем даже не извиняющимся тоном, заговорил Станислав Крячко. — Дело в том, что Кирьяновой на момент убийства вообще не было в номере.

— Как это не было? — Пятаков покраснел.

«По-видимому, это оттого, что он рассердился и сдерживает себя, чтобы не повысить голос», — подумал Лев Иванович, глядя на Пятакова, и вздохнул. Он очень не хотел расстраивать оперативника. Если быть честным до конца, то Пятаков нравился Гурову, и он считал, что тот не заслужил, чтобы от него скрывали факты, которые всплыли в ходе их с Крячко расследования. Но, с другой стороны, они узнали о них еще тогда, когда не участвовали в этом расследовании официально.

— Илья Ильич, — Гуров решил сам рассказать Пятакову об алиби Кирьяновой, — это я принял решение не говорить пока вам, что Кирьянова сказала неправду. Мы вели это дело неофициально, и она просила нас не оглашать этот факт, потому что он мог навредить старшей горничной отеля, Екатерине Родниной, и Мире Евсеевой. Дело в том, что на крыше есть еще один бассейн. И вход туда воспрещен. Роднина и Кирьянова — давние приятельницы, и старшая горничная нарушала правила и пускала Ольгу Михайловну на крышу поплавать. Она не всегда открывала им выход к бассейну сама, а просила об этом или Миру, или другую дежурную горничную.

— И что? — Голос Пятаков стал сиплым, а глаза, глядевшие теперь на Гурова прямо и остро, прищурились еще больше.

Но Лев Иванович не отвел глаз и продолжил объяснение:

— А то, что нам нужно было сначала проверить, правду ли говорит Кирьянова или нет. Мы поговорили и с Родниной, и с Мирой. И они, хотя и нехотя, но признались, что да, они открывали выход на крышу и предоставляли Кирьяновой доступ к бассейну. Но…

— Есть еще и «но»? — Пятаков злился все больше, но по тому, как он сжимал и разжимал кулак одной руки, было видно, что он старается сдерживать свои эмоции.

— Есть и «но», — спокойно ответил Лев Иванович. — В тот момент, когда Кирьянова уходила из номера и возвращалась в него, ее никто не видел. Камеры слежения, как мы знаем, были выведены из строя. Но не сама же она их вывела! Как вы думаете?

— Никак я не думаю, — процедил Пятаков. — Вы скрыли важный для следствия факт.

Он замолчал и отвернулся от Гурова.

— Мы скрыли не один факт, — решил идти ва-банк Крячко и достал из кармана пакетик с пуговицей, которую Лев Иванович еще в первый день убийства нашел под кроватью в номере Кирьяновых. — Но разве мы не вместе ведем сейчас это следствие? Все равно рано или поздно все точки над i были бы расставлены. Факты были нами не упомянуты не из корыстных целей, а в интересах следствия. Вот это, — он протянул Пятакову пакет с пуговицей, — Лев Иванович нашел под кроватью, у самой стенки, с той стороны, на которой был убит Кирьянов. И нашел уже после того, как там поработали ваши криминалисты.

Пятаков резко повернулся и посмотрел на протянутый ему пакет. Он не стал его брать, а просто молча смотрел на него.

— Один — один, — хмыкнул Лемешев. — Илья Ильич, мне кажется…

— Мне не интересно, Андрей, что тебе кажется, — резко оборвал его Пятаков. Он снова отвернулся от Гурова и Крячко и стал смотреть себе под ноги. Но Лев Иванович уж понял, что Илья Ильич начал остывать.

«Как утюг. Включили — нагрелся моментально, выключили — остыл», — сделал сравнение Лев Иванович и, забрав у Крячко улику, сунул ее в карман, а вслух заметил:

— Я пока что не уверен, что пуговица принадлежит убийце. Хотя и ни к одной из вещей Кирьяновых она тоже не подходит. Мы уже это проверили.

— Кирьянова могла избавиться от вещи, — буркнул все еще недовольный Пятаков.

— Зачем? Только потому, что на ней оторвалась пуговица? — усмехнулся Лев Иванович. — Есть вариант, что пуговица могла оторваться от одежды предыдущих жильцов номера. Но это нужно еще уточнять. Возможно, кто-то из горничных, обслуживающих номер, узнает эту пуговицу. Ты ее показывал Мире? — спросил он у Крячко.

— Забыл, — махнул тот с досадой рукой. — А ведь брал ее у тебя, чтобы показать!

Илья Ильич молчал.

— Так вот, — Крячко решил, что может продолжить свою прерванную мысль. — Мира Евсеева, когда я сказал ей, что Роднина призналась нам в том, что Кирьянову пускали в бассейн, тоже не стала отпираться и рассказала, что утром, в день убийства, действительно открывала выход на крышу. Она пошла сразу же после звонка Родниной. Это было без десяти минут пять. По ее словам, Терентьев вышел из комнаты вместе с ней. То есть он ушел из отеля около пяти. Перед тем как нам приехать в управление, я подходил к дежурному регистратору и спросил его, действительно ли это так. Тот подтвердил слова Евсеевой. Терентьев подошел к нему утром, они перекинулись парой слов, и он вышел через центральный вход примерно без пяти пять.

— Через центральный вход… — Лев Иванович повторил фразу за Станиславом. — Наверняка в отеле есть и другие входы-выходы.

— Есть еще три, — ответил Пятаков уже спокойным голосом. — Один ведет в кухню, которая обслуживает кафе. Но из кухни есть выход в отель. На ночь обе двери закрываются, и ключи есть только у дежурного повара и администратора. Остальные два выхода — запасные — по торцам здания. Они же используются как служебные. Один из них выходит на служебную стоянку, а второй на небольшую парковую зону.

Илья Ильич искоса глянул на Гурова и добавил:

— Служебный выход, что ведет на стоянку, постоянно открыт. Второй — в парковую зону — закрывается на ночь охранником.

— Камеры там тоже стоят? — поинтересовался Крячко, но потом сам себе и ответил: — Хотя в нашем случае это не играет никакой роли. Все камеры в эту ночь были вырублены.

Лев Иванович подошел к окну и задумчиво стал смотреть на улицу. В кабинете стало так тихо, что было слышно, как шумит кондиционер. Первым нарушил молчание Андрей Лемешев.

— Так что мы предпримем дальше? — спросил он и, быстро глянув на Пятакова извиняющимся взглядом, посмотрел на Льва Ивановича.

— Сегодня, наверное, уже ничего, — ответил Гуров, все еще пребывая в глубокой задумчивости. — Разве что…

Он повернулся к Лемешеву и спросил:

— Андрей, вы можете к завтрашнему дню раздобыть фотографию Ирины Павловны Шнайдер? Желательно тринадцатилетней давности. И еще мне нужны будут распечатки с телефонов Терентьева-Леонидова и Шнайдер. Они ведь сейчас общаются? — Лев Иванович вопросительно посмотрел на Пятакова.

— Да, Шнайдер не стала отрицать, что она общается с сыном, и у них очень даже дружеские отношения, — ответил Илья Ильич. — Считаете, что они были в сговоре и убили Кирьянова, чтобы подставить его жену? Но для чего? Каков мотив?

— Пока что я не готов ответить на ваши вопросы, но что-то мне подсказывает, что нужно двигаться в этом направлении, — ответил Лев Иванович. — Слишком уж много разных фактов вертится вокруг Терентьева. Ну и мама его тоже, как мне кажется, не так проста. Думаю, что убийство Кирьянова корнями уходит в то, тринадцатилетней давности, убийство Леонидова. Кстати, мать Шнайдер все еще живет в Москве?

— Нет. По словам Ирины Павловны, она умерла три года назад. А вот сестра — Инна Павловна — вернулась в Москву после развода с мужем, и сейчас живет в родительской квартире. Ее фамилия сейчас Лядова.

— Надо звонить в Москву и просить найти сестру Шнайдер. Пусть поговорят с ней и узнают, находилась ли Ирина Павловна в Москве в то время, когда был убит ее первый муж, — заметил Крячко.

— И что это нам даст? — поинтересовался Пятаков.

— В квартире Леонидова были найдены различные биоследы, которые не принадлежали ни самому Леонидову, ни его сыну, ни Кирьяновой. Было сделано предположение, что они принадлежат женщине, которая приходила делать уборку в квартире, но Александр тогда сказал, что убирать к ним приходили два месяца назад. До сих пор не было установлено, кому они принадлежат. По словам подростка, к ним никто чужой в последнее время не приходил, — пояснил Гуров. — Хотя он мог этого и не знать. Ведь обычно днем он находился в школе. Первую жену Леонидова даже никто не собирался проверять. Считалось, что она живет в Германии.

— А вот таинственная женщина, о которой рассказала Ольга Михайловна, по описанию похожа на Шнайдер, — оживился Лемешев.

— По-вашему, она приехала из Германии специально, чтобы убить своего первого мужа? — скептически хмыкнул Пятаков. — На кой он ей сдался после стольких-то лет?

— Может, и не специально она приехала, чтобы убить. Но то, что она могла прийти к Леонидову на квартиру, вполне вероятно, — ответил Крячко. — Мы ведь точно не знаем, какие у нее с первым мужем были отношения и что они не поделили. И кстати, про пистолет Ирина Павловна тоже наверняка знала.

— Хорошо, но даже если это и так, то есть если Шнайдер убила Леонидова и забрала пистолет с собой и столько лет хранила его где-то… Предположим, в квартире у своей мамы. То как он очутился в сумочке у Кирьяновой? — задался вопросом Пятаков. — Я пока что не вижу смысла в убийстве Кирьянова. Логичней было бы убить Ольгу Михайловну.

— Обида… — молчавший до сих пор Гуров повернулся от окна.

— Обида на кого? На Ольгу Михайловну? За то, что она усыновила и воспитывала ее ребенка? — не понял Лемешев.

— Обида на приемную мать, которая бросила их и ушла к другому, — покачал головой Лев Иванович. — Чем не мотив для мести? Хотя к чему гадать, как гадалки на кофейной гуще. Нужно собирать сведения и факты. А поэтому начать нужно именно с фото Шнайдер, с телефонных распечаток ее и Терентьева и с беседы с сестрой Ирины Павловны.

Он немного помолчал и добавил:

— А еще нам нужно узнать, на какой машине ездит Терентьев и где эта машина была на момент убийства. На стоянке ее не было. Но раз он находился в пять утра в отеле, то он туда должен был на чем-то приехать. Он мог оставить ее где-нибудь поблизости.

— А мог и вовсе приехать вечером на автобусе, — заметил Лемешев.

— Мог, — согласился Лев Иванович. — Странно только, что он привез Миру на работу накануне утром, потом какое-то время отсутствовал, снова появился вечером, но уже без машины. Да и уехал на следующее утро без Миры и за три часа до конца ее смены. Практически перед самым убийством.

— Может, у него машина сломалась, — предположил Станислав.

— Все может быть, поэтому я и предлагаю восстановить все его передвижения накануне убийства Кирьянова.

— Надо бы нам с этим Терентьевым переговорить. Может, я сегодня к нему проеду? — предложил Пятаков.

— Илья Ильич, давайте пока не будем торопиться. Мне бы хотелось собрать побольше сведений и о Терентьеве, и о его биологической матери. Когда имеешь козыри на руках, проще играть по своим правилам, — ответил Лев Иванович.

— А что с пуговицей будем делать? Ее нужно бы на экспертизу отдать, — вспомнил вдруг о новой улике Пятаков.

— Мы сначала покажем ее Мире, — ответил ему Крячко. — Если она скажет, что пуговица ей незнакома, или она видела точно такую же на одежде других постояльцев, то смысла проверять пуговицу не будет. А если она признает в ней старую знакомую, то у нас будет зацепка, и мы будем знать, в правильном мы направлении движемся в своем расследовании или нет.

— Ладно. Пусть будет так, — устало махнул рукой Пятаков.

— Тогда давайте работать, — Гуров прошагал к столу и достал блокнот. — Илья Ильич, возьмете на себя машину Терентьева?

— Да, я свяжусь с ГИБДД, — ответил Пятаков.

— Хорошо. Андрей, вы ищите в интернете все, что найдете на Шнайдер, плюс ее фото. Кстати, а вы сможете заодно и распечатками с сотовых заняться? — спросил Лев Иванович Лемешева, и когда тот кивнул, удовлетворенно добавил: — А мы сегодня позвоним в Москву и попросим договориться, чтобы нам нашли сестру Ирины Павловны. Как, вы говорили, ее фамилия сейчас? — обратился он к Пятакову.

— Лядова Инна Павловна. Год рождения — восемьдесят второй, — хмуро ответил Илья Ильич. — Больше я о ней ничего не знаю. Ни адреса, ни конкретной даты рождения.

— А номер телефона Шнайдер у вас есть? — спросил его Лемешев.

— Есть.

Пятаков продиктовал номер сотового Шнайдер. Андрей сел за компьютер и, попросив дать ему пять-семь минут, стал что-то быстро искать, щелкая то по клавиатуре, то мышью. Минут через десять он улыбнулся и, откинувшись на спинку стула, заявил:

— Кажется, я нашел номер телефона Лядовой. Сейчас я по нему найду и ее адресок.

— Так быстро? — удивился Лев Иванович. — Надо же, до чего нынче техника дошла!

— Современные технологии намного облегчают работу по поиску нужного гражданина. Если, конечно, знать, как и где искать. Интернет хоть и страшная сила, но в некоторых случаях и полезная, — смеясь, ответил Андрей и щелкнул мышкой. — Ага, вот оно. — Лемешев включил принтер, и через минуту тот выдал сыщикам лист бумаги со всеми данными по Лядовой Инне Павловне, в девичестве носившей фамилию Терентьева.

Гуров взял листок в руки и, просмотрев его, довольно улыбнулся.

— Отлично. Есть с чем работать.

— Может, и не нужно никого просить съездить к ней, а просто позвонить ей по телефону и переговорить? — предложил Лемешев.

— Можно и по телефону. Но не все сейчас по телефону отвечают на чужие номера. Слишком уж много жуликов развелось, — ответил ему Крячко. — А так приедет человек, покажет удостоверение, посмотрит на сестру, узнает, говорит она правду или что-то хочет скрыть. Опрос свидетелей, Андрей, дело тонкое. Это тебе не в интернете сухие и точные сведения искать. Тут человека нужно чувствовать, понимать его язык жестов, позы и так далее.

— Вот и я ему все время об этом талдычу, — добавил Пятаков. — Одними фактами из интернета преступление не раскроешь. Человеческий фактор — вот основа всех расследований. А уж он может отражаться и в интернете, и в поведении человека, не связанном с технологиями.

— Илья Ильич, да я все понимаю, — смутился Лемешев. — Я и так стараюсь, учусь у вас. Только вот мышление у современной молодежи не такое, как у вас…

— У вас, стариков, хотел ты сказать, — прервал его Пятаков. — Ты прав — не такое. Но это не значит, что оно хуже или бесполезнее вашего. В некоторых случаях даже и лучше, — буркнул Илья Ильич.

— Не буду спорить, — миролюбиво поднял ладони вверх Лемешев.

Глава 20

Утро следующего дня выдалось хмурым и ветреным. Гурову даже на миг показалось, что он снова вернулся в Москву. Настолько погода напоминала ему ту, что была в столице на второй день их с Крячко приезда туда. Вставать и куда-то идти, а тем более что-то делать, совсем не хотелось. На Льва Ивановича накатила хандра. Мария с большим трудом заставила его встать и спуститься вниз на завтрак.

— Слушай, может, ты простудился? — потрогала она ему лоб своей прохладной ладонью. — Вроде бы температуры нет, — сделала она вывод. — Что-то болит?

— Душа у меня, Маруся, болит, — вздохнул Лев Иванович. Он редко звал жену Марусей, потому что это ей совсем не нравилось. Это случалось только тогда, когда он хотел ее немного подразнить или когда сам он пребывал в плохом настроении.

— С чего это вдруг? — с тревогой посмотрела на него жена, не обращая внимания на его обращение к ней.

— Оттого, что она у меня есть, — вздохнул Лев Иванович.

— Душа, Лева, есть у всех людей, — резонно заметила Мария. — Тебя что-то гнетет. Ну-ка, выкладывай.

— Нечего мне выкладывать. Я и сам даже не знаю, что у меня на душе, — развел руками Гуров и добавил: — Может, просто устал.

— Закончите расследование, требуй от Орлова дополнительных дней к отпуску за переработку, — решительно заявила Мария. — А сам не попросишь, так я ему позвоню.

— Ага… — неопределенно высказался Лев Иванович и замолчал.

Молчал он и во время завтрака, и после него, когда они с Крячко, в половине двенадцатого, ехали в управление анапского УГРО. Станислав, чувствуя настроение друга, тоже молчал. Но когда они уже выходили из машины, спросил:

— Из Москвы звонили?

— Угу, — ответил Лев Иванович.

— И что?

— Лядова говорит, что сестра приезжала в Москву в тот год, когда убили ее первого мужа. На ее свадьбу и приезжала. В начале мая была свадьба.

— А когда убили Леонидова?

— В конце апреля.

— Так что же, получается, что это не она была у Леонидова в квартире, когда Ольга видела там некую женщину? Или Ольга все выдумала?

— Не знаю. Надо уточнять. Я вчера вечером попросил Андрея поискать в интернете, в соцсетях. Может, он что-то найдет о пребывании Шнайдер в Москве. Он сказал, что попробует отследить ее передвижения тринадцатилетней давности через ее странички в соцсетях. Но это долгая песня. Так Лемешев сказал.

Гуров помолчал, а потом добавил:

— Вот только странно тогда, почему Шнайдер сказала Пятакову, что ничего не знала о смерти первого мужа. И узнала об этом только спустя три с половиной года. Приехать в Москву на свадьбу к сестре и не поинтересоваться, как там ее сын и бывший муж поживают… Ладно бы она вообще не хотела о них слышать и жила бы своей жизнью и дальше. Но ведь она просила сестру время от времени докладывать ей, как обстоят дела у ее бывшего. Значит, интересовалась. А тут такой случай представился — повидать сына.

— Да, что-то тут не сходится, — согласился Станислав. — Или сестра врет и не хочет говорить правду, или сама Шнайдер скрывает истину. — Крячко тоже замолчал, погрузившись в свои мысли.

Лемешев в кабинете был один. Он сидел за компьютером, серьезный и сосредоточенный, и что-то изучал, глядя в монитор. На приветствие Гурова и Крячко он отозвался лишь кивком головы. Но уже через полминуты отвел взгляд от монитора и, потянувшись, заявил:

— Я сегодня тут ночевал. Допоздна сидел и решил домой не ездить. Кофе напился так, что теперь еще сутки могу не спать.

— Зря, — покачал головой Крячко.

— А Илья Ильич где? — поинтересовался Лев Иванович.

— Не знаю. Он мне сегодня еще не звонил.

— Ладно, подождем. Что у тебя уже есть прямо сейчас нам показать?

— Много всего есть. — Лемешев растянул рот в улыбке, явно довольный собой. — Говорю же, всю ночь сидел.

— Тогда выкладывай, не тяни, — нетерпеливо произнес Лев Иванович.

Гуров и Крячко подсели к столу Лемешева, и тот начал выкладывать перед ними распечатки.

— Вот фотография Шнайдер из «Одноклассников». Сделано тринадцать лет назад на свадьбе ее сестры.

— Ага. — Гуров заинтересованно придвинул к себе распечатанное на принтере фото. — Когда была свадьба, уточнял?

— А то! Была она второго мая. Но это еще не все! — Лемешев торжественно подал Льву Ивановичу еще одну бумажку. — Это копия документа из центра выдачи виз в Германии. Смотрите. — Он указал пальцем на строку, на которую нужно обратить внимание, и торжествующе посмотрел на Гурова и Крячко.

— Черт, — ругнулся Станислав. — Виза у нее оформлена на месяц — с двадцатого апреля и по двадцатое мая! А Леонидова убили двадцать седьмого апреля. Так что она вполне могла бы…

— Слушай, а как ты раздобыл эту бумагу? — Гуров посмотрел на Лемешева.

— Секрет фирмы, — рассмеялся тот, а потом добавил: — А если серьезно, то если иметь правильные связи и уметь искать в интернете, то можно и не то найти. У меня есть хороший знакомый, мы с ним учились вместе в академии. Так вот, у него тетка очень удачно для нас имеет доступ в архив визового центра в Москве. Я просто вспомнил об этом и позвонил ему вчера уже после одиннадцати вечера. Попросил его найти хоть что-то на Шнайдер. Сказал, что нужно срочно. И сегодня он буквально минут двадцать назад прислал мне вот это, — Лемешев кивнул на распечатку.

— Что ж, это многое меняет. — Гуров потер ладонью лоб. — Голова болит. Есть что-нибудь от головной боли? — с надеждой спросил он у Андрея.

— У меня нет, но в столе у Ильи Ильича вполне может найтись. — Лемешев кивнул на соседний с ним стол.

Лев Иванович прошел к столу и, выдвинув ящик, принялся искать таблетки. В кабинет быстрым шагом вошел Пятаков и вдруг резко встал как вкопанный, увидев, что Гуров шарит у него в столе.

— Илья Ильич, вы уж извините, что без спросу. У вас таблеток от головной боли не найдется? — смутился Лев Иванович.

Пятаков молча подошел к столу и открыл соседний ящик, достал упаковку таблеток и протянул ее Гурову. Все это он проделал с непроницаемым видом, не глядя на полковника.

— Спасибо, — поблагодарил Лев Иванович и, быстро вытряхнув одну таблетку на ладонь, проглотил не запивая.

— Запейте, так быстрее подействует, — посоветовал Пятаков. — Вода на окне в чайнике, стакан тоже там же. Вот. — Он достал из папки, которую держал в руках, несколько листков. — Я забрал у Андрея часть работы. Это распечатки телефонных разговоров Шнайдер и Терентьева за последние две недели. Я выделил красным все разговоры между ними. Не так уж и часто они созванивались.

— Ну, может, Терентьев к ней так, без предупреждения, наведывался? Недалеко ведь, — предположил Крячко, принимая из рук Пятакова бумаги. — А если своя машина есть, то тем более.

— Да, кстати, что насчет машины? Узнали что-нибудь? — поинтересовался Лев Иванович, наливая в стакан воду.

— Узнал. За Терентьевым зарегистрирована серая «Лада Гранта».

Пятаков назвал регистрационный номер и добавил:

— Сегодня буду обходить окрестности отеля. Может, кто-то видел ее утром в день убийства неподалеку. И вообще, я думаю, что пришла пора поговорить нам и с самим Александром Терентьевым.

— Я тоже так думаю, — согласился с ним Лев Иванович. — Поэтому предлагаю сделать так. Мы с вами поедем и навестим Терентьева, Станислав Васильевич поедет к Мире и покажет ей пуговицу. А заодно проследит за ее реакцией. Андрей, вы берите на себя поиск свидетелей на предмет автомобиля. Прихватите с собой и фотографию Шнайдер. Покажете ее Ольге Михайловне. И распечатайте еще несколько фото похожих на Шнайдер женщин. Пусть Кирьянова посмотрит. Поглядим, узнает ли она Ирину Павловну и выделит ли ее из остальных. Если да, то нужно будет отправлять эту фотографию в Москву. Надо будет поспрашивать соседей Леонидова. Вдруг кто-то вспомнит, что видел его первую жену в день убийства писателя рядом с домом.

— Столько лет прошло. Думаете, что кто-то что-то вспомнит? — засомневался Лемешев.

— Надо попробовать. Ирина Павловна жила с Леонидовым больше года, и наверняка соседи ее знали. Нельзя исключать вероятность того, что кто-то мог ее видеть в день убийства возле дома или даже в подъезде, но не придал этому значения, — аргументировал Лев Иванович.

— Такое впечатление, что мы расследуем не убийство Кирьянова, которого убили несколько дней назад, а убийство Леонидова тринадцатилетней давности, — задумчиво высказался Пятаков.

— Так оно и есть, Илья Ильич, — согласился Крячко. — Узнаем, кто убил Леонидова, — будем знать, у кого был все эти годы пистолет. Узнаем, у кого был пистолет, — будем знать, кто убил Кирьянова. Все логично.

— Логично, — кивнул Пятаков.

* * *

— Александр Владиславович Терентьев? Мы по правильному адресу попали? — поинтересовался Пятаков у открывшего им двери парня и, не дожидаясь ответа, протянул ему удостоверение.

— Да, это я, — на красивом лице Терентьева не дрогнул ни один мускул. Он никак не показал ни удивления, ни настороженности в связи с появлением на пороге его квартиры двух оперативников.

— Это полковник Гуров из Москвы. — Пятаков чуть развернулся в сторону Льва Ивановича, представляя его, но потом снова искоса, в своей обычной манере, посмотрел на Терентьева. — Мы можем войти и поговорить с вами об убийстве… — Илья Ильич намеренно сделал паузу, чтобы определить реакцию, но Терентьев стоял с непроницаемым лицом, и Пятаков закончил фразу: — …вашего отца Леонидова Владислава Владленовича?

Гуров, который стоял чуть позади Пятакова, уловил, как глаза Терентьева чуть округлились от удивления, а губы, до этого плотно сжатые, чуть приоткрылись. Он явно не ожидал, что речь пойдет об убийстве тринадцатилетней давности.

«Он явно готовился услышать от нас совсем о другом убийстве, — подумал Лев Иванович. — Что ж, тем лучше».

— Входите, — Александр отступил вглубь коридора, приглашая сыщиков войти. Он не удивлялся и не засыпал их вопросами. Он просто стоял и спокойно смотрел, как они проходят и оглядываются в ожидании, когда хозяин проведет их в квартиру.

Терентьев развернулся и пошел в гостиную, Пятаков и Гуров последовали за ним.

— Садитесь, где вам будет удобно. Я под вас подстроюсь, — неопределенно махнул рукой Терентьев в сторону небольшого диванчика и кресла. Оперативники сели на диван, а Терентьев, немного помешкав, сходил на кухню, принес оттуда стул и сел напротив сыщиков. Со стороны это выглядело так, словно не Пятаков и Гуров пришли опрашивать Терентьева, а он был намерен задавать им вопросы.

«Интересно, специально он это сделал или ему просто так удобней сидеть? Если намеренно, то он неплохой психолог и к тому же умеет держать свои эмоции при себе. Нужно держать с ним ушки на макушке», — мелькнула в голове Льва Ивановича мысль, а вслух он сказал:

— Дело в том, что недавно мы подняли дело вашего отца, и мне бы хотелось побеседовать с вами об этом. Вы не возражаете?

— Нет. Но прошло уже много времени, и я многого могу не вспомнить, — спокойным и ровным голосом ответил Терентьев.

— Я все понимаю. Но давайте все-таки попробуем восстановить события того дня, когда вы обнаружили тело отца в квартире. Расскажите мне все, что вы помните о том дне.

Терентьев опустил голову и сидел так какое-то время, словно вспоминая, а потом начал говорить. Гуров обратил внимание, что голос у него сел и стал сипловатым.

«Ага, помнит он все-таки предостаточно, иначе бы не разволновался», — подумал Лев Иванович.

— Утро было обычным. Когда я проснулся, отец уже не спал и работал в своей комнате. Он писал роман, — пояснил он, и Гуров уловил легкую иронию в его голосе. — Я приготовил завтрак, и мы вместе с отцом поели, а потом я ушел в школу. Уроков в этот день было много, но учительница физики заболела, и нас отпустили пораньше. Когда я открыл дверь в квартиру, то не сразу понял, что что-то не так. Было тихо, и я подумал, что отец куда-то вышел. В магазин или еще куда-нибудь.

— Простите, перебью. А когда отец был дома, вы всегда это знали, когда приходили со школы? — уточнил Лев Иванович.

— Да. Обычно он выходил ко мне из своей комнаты и спрашивал, как прошли уроки. Когда мать… вернее, Ольга Михайловна, — поправился он, — ушла от нас, он стал внимательней относиться ко мне и моим школьным делам и увлечениям.

— А до этого он был невнимателен к вам? — Гуров посмотрел на реакцию Терентьева.

Тот едва заметно приподнял уголок губ, что вполне могло означать легкую усмешку.

— До этого мной занималась… Ольга Михайловна. Отец много работал и поздно приходил, а вечером и вообще все свое свободное время писал рассказы и… В общем, он много писал.

— Хорошо, продолжайте.

— Я помню, что сразу же прошел на кухню, поставил на плиту чайник и достал из холодильника кастрюлю с супом, чтобы позже разогреть его и пообедать вместе с папой, когда он вернется. Затем пошел в комнату переодеваться, а по пути чисто на автомате заглянул в комнату отца. И тогда я его и увидел…

— Я понимаю, что после стольких лет очень тяжело все те события переживать и вспоминать заново, но скажите, в какой позе находилось тело и… вообще какая была вокруг обстановка.

— Обстановка? — не понял Терентьев.

— Я имею в виду, были ли разбросаны вещи или все стояло и лежало на своих местах, как и обычно?

— Все было на своих местах, — спокойным и ровным голосом, безо всякого намека на волнение, ответил Терентьев. — Отец лежал на застеленной кровати, раскинув руки, а ноги стояли на полу. Он был одет в домашние брюки и футболку, какие были на нем, когда я утром уходил в школу. Вся грудь была залита кровью. Я испугался, подбежал к нему, спросил, не ранен ли он. Но он не отвечал. Тогда я побежал к соседям. Но их никого не было дома, и тогда я сам позвонил в «Скорую помощь», а медики потом уже вызвали полицию.

Терентьев замолчал и стал смотреть куда-то в стену, за спину Гурова.

— Это все? — спросил Лев Иванович.

— Да. Это все, что я помню, — ответил Терентьев.

— Хорошо. Тогда я задам вам еще несколько вопросов. — Гуров достал блокнот и сделал вид, что ищет там какие-то записи, а сам краем глаза наблюдал за Терентьевым. — Когда вас опрашивали в день убийства, вы сказали, что в ближайшие дни к вам, вернее к отцу, никто не приходил. А генеральная уборка квартиры проводилась два месяца назад. Я все правильно сказал?

— Да, все так, — подтвердил Александр.

— А ваша мать, Ольга Михайловна, она к вам не приходила?

— Она мне не мать, — вдруг резко и, как показалось Льву Ивановичу, даже зло ответил Александр. — Правда, я об этом узнал уже потом, много позже. Но нет, она не приходила. — Терентьев быстро взял себя в руки и снова заговорил бесстрастным голосом. — Когда она ушла к этому… К другому мужчине, я сильно злился на нее. Я не хотел с ней встречаться. Да и отец был против наших встреч. Хотя иногда мы с ней виделись. Она приходила к школе и встречала меня после уроков. Давала деньги, какие-то подарки ко дню рождения. Пыталась наладить отношения. Но это было от силы месяца три. А потом она перестала приходить.

— А накануне убийства отца или после вы ее видели? — задал следующий вопрос Гуров.

— Она приходила на похороны. — Терентьев поджал губы и стал говорить нехотя, сквозь зубы. — Потом я жил у них одну неделю. Но она и ее этот… мужчина… они потом отказались от меня. А ее родители тоже не захотели взять меня к себе. Поэтому я был определен в интернат.

— И что, после этого Ольга Михайловна ни разу с вами не связывалась?

— Один раз она мне написала пространное письмо в интернет-сети. Извинялась, просила прощения, предлагала приезжать к ним на выходные, спрашивала, нужны ли мне деньги, и все такое прочее — бла-бла-бла, — с презрительной усмешкой ответил Терентьев. — Но через несколько месяцев меня нашла моя настоящая мама, и я узнал, что… Что та женщина, которую я считал своей матерью, мне вообще никто.

— Ну, это не совсем так, — пытался возразить ему Пятаков. — Она растила вас почти тринадцать лет. В отличие от биологической матери.

— Да что вы вообще знаете! — резко и зло оборвал его Терентьев. — Моя настоящая мама не виновата, что отец не разрешил ей видеться со мной. Он тогда был зол на нее, и через суд сделал так, чтобы ее лишили родительских прав. Она хотела забрать меня в Германию, но он не позволил.

— Странно все-таки получается. Вы осуждаете Ольгу Михайловну за то, что она оставила вашего отца и ушла к другому, а свою биологическую мать, которая поступила точно так же, оправдываете, — поднял голову Пятаков и искоса посмотрел на Терентьева.

— Там ситуация была совсем другая, — нехотя стал оправдываться Александр. — Она вынуждена была временно оставить меня отцу. Он не давал ей разрешения вывезти меня за границу. Вы ведь знаете законы.

— Вы знали, что у отца есть пистолет? — задал следующий вопрос Гуров.

— Знал. Но он хранил его в ящике своего стола, который закрывал на ключ, когда выходил куда-то из комнаты. Ключ он всегда носил с собой. Я об этом уже говорил следователю, который опрашивал меня еще тогда, сразу после убийства.

— Да, я читал ваши показания, — кивнул Лев Иванович. — Но пистолет не нашли при обыске в доме. Кто, кроме вас, знал о пистолете?

— Мать… Вернее, Ольга Михайловна знала. А больше, наверное, никто. У нас не принято было рассказывать всем направо и налево, что в доме есть оружие, — насмешливо закончил фразу Терентьев.

— А ваша биологическая мать — Ирина Павловна — тоже знала о пистолете?

— А при чем тут она? — искренне удивился Александр. — Ее вообще тогда в стране не было. Она была в Германии, как вы сами, наверное, уже знаете. Даже если она и знала о пистолете, воспользоваться она им не могла. Ее и близко тогда в городе не было.

Пятаков и Гуров переглянулись. Их переглядывания заметил Терентьев и, нахмурившись, спросил:

— Что?

— Александр Владиславович, скажите, вы знали, что ваша… что Ольга Михайловна остановилась со своим вторым мужем в отеле, в котором вы работаете охранником? — спросил Пятаков, игнорируя вопрос Терентьева. Он заранее договорился со Львом Ивановичем, что вопросы по поводу убийства Кирьянова будет задавать он.

— Нет, не знал, — тоном, не терпящим возражений или других вариантов ответа, сказал Александр. — Узнал только недавно.

«Что-то он очень уж быстро ответил, — подумал Лев Иванович. — Словно только и ждал этого вопроса и готовился к нему. Даже не удивился, что было бы естественным для человека, которому задают такой неожиданный для него вопрос».

— Как же так — не знали? — растерянно, словно бы его удивил ответ, промямлил Пятаков. — Они не в первый раз заселяются в «Фантазию», а пять лет подряд, причем каждый раз в одно и то же время. А вы ведь три года уже работаете в отеле охранником? Как же вы можете этого не знать?

— Да — три. Ну и что? Я не обязан обращать внимание на гостей гостиницы.

— А разве в обязанности охранника не входит присматриваться к тем, кто находится на территории отеля? А вдруг в нем поселится какой-нибудь криминальный тип или произойдет кража имущества?

— Все это не наша забота, а полиции, — пожал плечами Терентьев. — Мы следим только за порядком и вмешиваемся, только если кто-то проявляет недовольство поведением соседей или если кто-то плохо ведет себя в местах общего пользования. Также к нам обращаются, если нарушаются правила приличия — пьянство в номере, неподобающее поведение, громкая музыка, маты или драка и дебош. В остальных случаях мы обязаны вызывать полицию, — заученно, словно по бумажке, ответил Александр и, помолчав, добавил: — И вообще, я всегда в этом месяце беру отпуск на две недели. Это было сразу оговорено, когда меня брали на службу. Так что я и не знал, что Ольга Михайловна тут отдыхает с мужем каждый год.

— Угу, — не стал возражать Пятаков. — Но вы наверняка слышали о происшествии в отеле? — Он искоса, острым взглядом опытного сыщика, посмотрел на Терентьева, а потом снова опустил голову и стал смотреть на свои руки.

— Об убийстве? Да, слышал, — спокойным, но все-таки чуть сипловатым голосом ответил Терентьев. — Простите, вам не принести воды? — вдруг спросил он, вставая со стула.

Гуров и Пятаков отказались.

— Тогда я, с вашего позволения, выйду на кухню попить воды. В горле совсем пересохло. Жарко.

— Жарко ему, — тихо проворчал Пятаков, когда Терентьев вышел из комнаты. — На улице сегодня пасмурно, а у него в горле пересохло.

Лев Иванович ничего ему не ответил. Тут и без слов было ясно, что и он, и Пятаков пришли к единому выводу — Терентьев нервничает. А это значит, что у него есть на то причины.

Глава 21

В комнату Александр вернулся уже спокойным. Его лицо опять стало непроницаемым, и видно было, что он готов к любым вопросам оперативников.

— Александр, вы окончили Московский политехнический университет. Я правильно информирован? — поинтересовался Гуров.

— Да, правильно. Но какое это имеет значение для расследования убийства моего отца?

— Никакого, — ответил Лев Иванович. — Просто стало интересно — вы закончили такой престижный вуз, да еще и на «отлично», а работаете простым охранником в отеле. Причем не в самом лучшем отеле на побережье.

— Так что ж тут такого? — пожал плечами Терентьев. — Каждый выбирает себе то, что ему больше нравится. Я не женат, семьи пока что у меня нет. Зарабатываю я вполне достаточно. И времени свободного у меня много. Меня все устраивает. Будут перемены в жизни, нужны будут большие деньги — я сменю профессию. Я два года служил после срочной службы по контракту. Так что работа в охране меня вполне устраивает.

— Мира Евсеева — ваша невеста? — поинтересовался Пятаков.

— Мира? Она моя девушка. Но жениться на ней я пока что не планировал. Мы даже не живем вместе, — он обвел рукой комнату, как бы приглашая оперативников убедиться в своих словах, — а просто встречаемся.

— В ее прошлое дежурство вы ночевали вместе с ней в отеле?

Илья Ильич даже не поднял головы, задавая вопрос, зато Гуров очень внимательно следил за каждым движением и мимикой Терентьева. Но тот оставался спокойным.

— Да, я ночевал в комнате горничных. И это уже не первый раз. Мы часто так делаем. Мама Миры отчего-то не любит меня, и по этой причине я не хожу к ним домой, а Миру не отпускают ночевать у меня. Все просто. И ушел я от нее в пять часов утра, — не дожидаясь вопроса, поспешил уточнить Александр.

— М-да. Мы уже выяснили этот момент, — ответил Пятаков. — А что случилось с вашей машиной?

— С машиной? Ничего не случилось. Ах, так вы имеете в виду, почему я утром приехал на ней, когда привез Миру, а ночевать в гостиницу приехал не на ней! — Александр быстро догадался, откуда растут ноги вопроса о машине. — Все просто. Я уезжал днем в город. Ездил на пляж и по делам, а перед тем как ехать в отель, просто оставил машину на стоянке возле дома.

— Зачем? Вы ведь далеко живете от гостиницы. Разве не удобнее было бы приехать и уехать на ней, чем на автобусе?

— На такси, — уточнил Александр. — Я приехал в «Фантазию» на такси, а ушел оттуда пешком. Какие же автобусы в пять утра? — усмехнулся он.

Пятаков и Гуров переглянулись.

— А почему обратно не поехали на такси?

— Деньги дома забыл. Вернее, взял с собой мало. Перед тем как прийти к Мире, я зашел в магазин и купил нам на ужин кое-какие продукты и пиво. Себе, не Мире. Она вообще не пьет спиртного, — уточнил он. — Вот и не рассчитал. Потратился.

— Понятно, — кивнул Пятаков. — Так во сколько точно вы вышли из отеля?

— Вот точно не скажу. Не засекал и на часы не смотрел. Но Миру вызвал кто-то из жильцов примерно без десяти пять, и она пошла работать. Я тоже вышел из комнаты вместе с ней. Но проходя к выходу, задержался у стойки и поговорил с Игорем, нашим дежурным администратором. Потом ушел. А уж сколько я с ним трепался — пять минут или десять — я не засекал.

— Хорошо, — снова кивнул Илья Ильич. — То есть вы вышли из отеля и сразу же пошли… В какую сторону вы пошли? Вспомнить маршрут можете?

— Могу. Вам все улицы перечислить?

— Да, желательно.

— Это что, вы меня, значит, на алиби проверяете? Думаете, что это я убил этого писателя?

Пятаков при этих словах Терентьева быстро посмотрел на Льва Ивановича.

— Нет, мы так не думаем, — ответил за Илью Ильича Гуров. — Мы просто делаем свое дело. Проверяем поминутно, кто и где находился в момент совершения преступления. Проверяем всех служащих и всех постояльцев, которые в этот момент находились в отеле, а не только вас, Александр Владиславович. Это часть нашей работы.

— Ага, понятно, — покивал головой Терентьев и назвал улицы, по которым он возвращался из отеля домой. — Мира мне сказала, что арестована жена этого самого писателя…

— Мира не совсем в курсе, — прервал его Гуров. — Ваша мать, Ольга Михайловна Кирьянова, не арестована, а находится под наблюдением полиции. Вы ведь знали, что убили именно Кирьянова?

— Я? Откуда же я мог это знать? — округлил глаза Терентьев. Он явно переигрывал, но Лев Иванович сделал вид, что поверил ему, и даже подыграл.

— Да, наверное, вы не в курсе. Мира ведь не называла вам фамилию убитого?

— Нет, не называла, — отозвался Терентьев. — Мы с ней в последние три дня практически не общаемся. Последний раз она звонила в тот день… Когда было убийство.

— Почему вы не общаетесь? — поинтересовался Пятаков.

— Она сама не хочет, — пожал плечами Александр. — Наверное, в шоке от всего, что произошло в отеле, и теперь хочет побыть одна.

— Это она вам так сказала?

— Нет. Это я так подумал, когда она не стала брать трубку и перезванивать мне после моих звонков.

— Вы не ссорились?

— Нет, — ответил Терентьев, но потом, немного подумав, добавил: — Во всяком случае, я не считаю, что мы поссорились. Так просто…

— А конкретней сказать не можете?

— Да ерунда. Просто она узнала, что я приехал не на машине, а на такси. Рассчитывала, что мы уедем с ней после ее смены вместе. Но я сказал, что мне нужно будет уйти раньше, потому что я обещал поехать с приятелем на рыбалку. Вот она и надулась.

— И что — поехали? — Гуров так и впился глазами в Терентьева.

— Нет. Это я ей просто так сказал, что поеду на рыбалку. А на самом деле мне нужно было в этот день поехать к матери в Варваровку и помочь ей. Мама затеяла ремонт в квартире. А Мира — она… В общем, она не очень любит мою маму.

— Ага. Ее мама не любит вас, а Мира не любит вашу маму. Понятно, — усмехнулся Пятаков.

— Нормальные житейские отношения, — махнул рукой Терентьев. — Поэтому я и не спешу жениться.

— Что ж, все понятно. — Пятаков встал, а за ним поднялся и Лев Иванович. — У меня пока к вам вопросов больше нет.

Илья Ильич, не оглядываясь, направился к выходу.

— А вот у меня есть еще пара вопросов, — задержался в гостиной Гуров. — Александр Владиславович, я понимаю, вы тогда еще были подростком и можете сейчас этого не помнить. Но все же… Меня интересует одна рукопись вашего отца. Вернее, не его, а Ольги Михайловны, которую она оставила у вас в квартире, когда уходила… И которую, по ее словам, кто-то украл у вашего отца. Не помните?

Терентьев не успел ответить, как его телефон, который лежал на столе, заиграл какую-то бодрую мелодию, и Александр отвлекся посмотреть, кто звонит. По всей видимости, звонок его озадачил. Терентьев нахмурился и нервно дернул головой. Потом, попросив у Гурова извинения, ответил на вызов, быстро прошагав с телефоном на кухню.

Что именно говорил Терентьев собеседнику, Лев Иванович не расслышал, но отвечал Александр резко, односложно и нехотя. Он быстро свернул разговор и вернулся хмурый и чем-то недовольный.

— О чем мы говорили? — переспросил он, но потом вспомнил и нехотя ответил на заданный Гуровым вопрос: — Помню я эту рукопись, — его глаза, при этом сузились, он опустил голову и процедил сквозь зубы. — Этот роман писал отец, а не эта… Она обманывает, если говорит, что это была ее рукопись. Она ее и украла. Думаете, я не знаю, что роман потом вышел под фамилией этого ее… второго мужа?

Гуров не стал дальше выспрашивать о рукописи, ему с этим вопросом и так уже было все ясно. Поэтому он задал другой вопрос:

— А пистолет, который был у вашего отца… Его не было на месте, когда вы обнаружили тело?

— На месте — это где? — Терентьев насмешливо глянул на Гурова. — Вы имеете в виду в ящике стола или возле тела моего отца?

— То есть вы знаете, что стреляли во Владислава Владленовича из его пистолета? Вам кто-то сказал, или вы сами это узнали?

— Я не был тупым подростком, — хмуро заметил Терентьев. — Конечно же, я увидел, что отца застрелили. А так как рядом с ним никакого оружия не было, то сразу же осмотрел ящик стола, чтобы узнать, там ли пистолет. И его там не оказалось.

— А разве ящик не был закрыт на ключ?

— Нет. Он был открыт, а ключ торчал из замка. Пистолета там не было. Но так как и рядом с телом отца его не было тоже, то я сделал вывод, что стреляли из него, и оружие забрал с собой тот, кто убил папу.

— Что ж, спасибо за помощь, — стал прощаться Гуров. — Если у меня появятся еще какие-то вопросы, то я вам позвоню. Вы не против?

— Не против. — Терентьев явно был рад, что оперативники наконец уходят. — Звоните. Вот только не понимаю, чем я вам помог, — усмехнулся он.

Лев Иванович не ответил и направился к выходу. Пятакова не было видно ни в коридоре, ни в подъезде, он, по всей видимости, ждал Гурова на улице. Но и возле подъезда, и у машины, на которой они приехали, его также не было видно. Гуров огляделся и обнаружил Илью Ильича беседующим с каким-то невысокого роста небритым типом в майке и старых, вытянутых на коленях трико.

Пока Лев Иванович раздумывал, подходить к ним или подождать Пятакова у машины, его телефон завибрировал в кармане. Поставленный на вибровызов, он звонил и во время беседы с Терентьевым, но Лев Иванович не любил отвечать на звонки, когда он опрашивал свидетелей. Поэтому просто проигнорировал и этот вызов, тут же благополучно забыв про него.

— Ты уже освободился? — в трубке раздался нетерпеливый голос Крячко.

— Только что вышел от Терентьева. Что-то срочное? — Гуров потер рукой висок. Головная боль снова давала о себе знать.

— Я поговорил с Мирой и показал ей пуговицу. Сказал, что нашли ее в номере Кирьяновых. Она долго смотрела на нее, а потом как-то неуверенно ответила, что никогда такую ни у кого не видела. В глаза она мне при этом не смотрела, и мне показалось, что она говорит неправду.

— Ну, показалось, это еще… — начал было возражать Лев Иванович, но Станислав оборвал его:

— Погоди, не перебивай. Дай рассказать до конца. После того как я показал ей пуговицу, она начала нервничать, невпопад отвечать на мои вопросы, часто посматривала на часы. В общем, делала вид, что куда-то торопится. Я как бы невзначай упомянул, что Александр был приемным сыном Ольги Михайловны, которую обвиняют в убийстве мужа. Мира очень удивилась. А когда я начал спрашивать ее подробно о ключ-карте, которой она пользуется, когда делает уборку в номерах, то она начала путаться в показаниях еще больше. Сначала сказала, что отдавала вечером ее дежурному администратору. Но когда я сказал, что мы узнавали, и администратор говорит, что ключ был у горничной по этажу, она сделала вид, что вспоминает. Но потом и вовсе сказала, что не помнит, где был ключ. Говорит, что, наверное, лежал где-то на тумбочке у кровати в ее комнате.

— А открывала она выход на крышу каким-то другим ключом?

— Да, это отдельный ключ, который всегда должен находиться у старшей горничной, у Родниной. Но она отдает его, когда уходит домой, одной из горничных, с которыми у нее на этот счет договоренность. Ну, ты понял…

— Понял. Отдает ключ или Мире Евсеевой, или второй девушке-сменщице. Не помню, как ее имя. Так что же, получается, что Мира не помнит, где была ключ-карта в момент убийства Кирьянова?

— В том-то и дело, что она потом, когда я на нее нажал, созналась, что на какое-то время потеряла ключ-карту из виду. Она вроде бы как лежала у нее на тумбочке в комнате, но когда она открыла выход на крышу и вернулась к себе, то не нашла ее там и перепугалась. Стала вспоминать и не могла вспомнить, действительно ли ключ лежал на тумбочке.

— Хм, и что? Она его потом нашла, как я понял, раз никто не заявлял о потере?

— Нашла. Хотя она мне неохотно призналась, где именно она его нашла. И знаешь, где он был? На полу, возле лифта. Не того лифта, которым пользуются гости отеля, а рядом со служебным. Тот, что находится рядом с выходом на служебную стоянку. Я узнавал — на нем перевозят или мебель, когда меняют ее в номерах, или тележки с постельным бельем из прачечной, которая находится в подвале. Ну, или если кто-то из постояльцев заказывает еду в номер, то официанты из кафе тоже им пользуются.

— Вот знал же я про этот лифт! — Гуров с досадой рубанул ладонью воздух. — Но упустил, не подумал, что на нем можно спуститься и выйти через запасный выход.

— И выйти, и войти, — добавил Крячко.

— Что ж, это вполне встраивается в схему, когда убийца попадает в отель через выход на служебную автостоянку, поднимается на грузовом лифте на нужный ему этаж, проходит в номер, стреляет в Кирьянова и точно таким же путем уходит обратно, — согласился с напарником Лев Иванович. — И как мы это с тобой упустили?

— Просто мы искали первоначально не в той степи, — усмехнулся Крячко. — Но ты погоди. Я ведь тебе еще не все рассказал.

— Так давай, выкладывай. Вон Илья Ильич ко мне шагает, и по его лицу видно — тоже с какими-то новостями.

— Встречался я с Мирой в небольшом кафе на улице. После того как она призналась о потере ключ-карты, она стала сначала задумчивой, а потом как-то сразу забеспокоилась и сказала, что ей срочно нужно идти по делам. Я не стал ее задерживать и отпустил. И первое, что она сделала, когда зашла за угол соседнего дома — достала сотовый и стала кому-то звонить.

— Ты, конечно, пошел за ней, — догадался Гуров.

— Ну да, мне же нужно было знать, отчего она вдруг разволновалась. И к тому же я подумал о Терентьеве.

— Правильно подумал. Я так подозреваю, что он именно тот, кого мы ищем.

— Я пошел за девушкой и, завернув за угол, чуть на нее не наткнулся. Она стояла и с кем-то разговаривала по сотовому. Пришлось сделать вид, что мне тоже нужно в эту сторону. Я прошел мимо, кивнув ей, улыбнулся и удалился.

— Ты не слышал, с кем она говорит? Давно это было?

— Недавно, минут двадцать назад. Я сразу же тебе и позвонил. Не знаю, с кем она разговаривала, но я услышал, что она договаривалась о встрече. На вечер. А вот с кем и во сколько…

— Кажется, я догадываюсь, с кем у нее встреча, — ответил Лев Иванович.

— С Терентьевым?

— Угу, с ним. Он при мне разговаривал с кем-то по телефону, и по времени это совпадает со звонком от Миры. Придется нам последить за ней. Вот только как это сделать, чтобы не спугнуть ни ее, ни Терентьева? Нас с тобой и Андрея с Ильей Ильичом она знает в лицо…

— Можно кого-то приставить потоптаться за ней и за Терентьевым.

— Нет, за Терентьевым не стоит ходить. Он сейчас настороже и может не пойти на встречу, если почувствует, что его подозревают. Тем более, если эта пуговица и вправду окажется его пуговицей. Ладно. Я тебе перезвоню, когда появится идея.

— Хорошо. Мне вернуться в отель или ждать вас с Пятаковым у управления?

— Езжай в отель. Я тоже туда подъеду. Сейчас только переговорю с Ильей Ильичом и приеду.

Гуров отключил сотовый и осмотрелся по сторонам, гадая, куда мог деться Пятаков. Тот сидел в машине и с кем-то говорил по телефону. Заметив, что Гуров смотрит на него, быстро свернул разговор.

— Какие новости? — Лев Иванович сел в машину рядом с оперативником.

— Поехали, Лев Иванович. Мне нужно в управление. Начальство вызывает. Все новости по дороге расскажу. И давай, ты первый делись новостями. Тебя куда подбросить?

Как-то незаметно Пятаков перешел с Гуровым на «ты», но Лев Иванович не возражал. Ему все больше и больше нравился этот всегда спокойный и знающий свое дело опер.

— Если несложно, то вези в отель.

— Вот и хорошо. Мне все равно нужно Лемешева там забрать. Начальство отчета по делу требует. Может, и вы со Станиславом Васильевичем с нами?

— Можно и с вами, — согласился Гуров. — Но сначала нужно решить один вопрос.

Лев Иванович коротко передал Пятакову свой разговор с Крячко.

— И вот пока я тебе сейчас рассказывал, у меня появилась идея, — добавил он. — У меня жена актриса, и я думаю, что она и Наталья Крячко вполне могли бы проследить за Мирой.

— Так она их тоже в лицо знает, — возразил Пятаков.

— Она — знает, а Терентьев — нет. Ну мало ли где по городу могут прогуливаться две скучающие дамы, пока их мужья заняты расследованием! К тому же Мария у меня отлично умеет гримировать. Наденем на дам микрофончики…

— Хм. А что, можно попробовать, — одобрил Пятаков его план и улыбнулся.

В первый раз за все время знакомства Лев Иванович видел, как Илья Ильич улыбается. Улыбка, правда, была так себе — просто чуть растянутые уголки губ и чуть прищуренные глаза, но и это уже было что-то. До сего момента Лев Иванович и вовсе подозревал, что Пятакову чужды какие-либо положительные эмоции.

— Ну, раз такое дело, — чуть помолчав, сказал Илья Ильич, — то свои новости я потом расскажу, когда будем Александру Александровичу докладывать, как движется расследование.

— Хорошо движется, — ответил Лев Иванович.

— Ты думаешь? — не отвлекаясь от дороги, спросил Пятаков.

— Я чувствую, что мы на правильном пути, — ответил Лев Иванович.

Объяснять Илье Ильичу он ничего не стал. Гуров и так знал, что Пятаков, как опытный оперативник, и безо всяких объяснений поймет, что на сей момент главным подозреваемым в этом деле становится Терентьев. Осталось только найти веские доказательства его причастности к убийству Кирьянова.

«А вот с убийством Леонидова все выходит несколько сложнее, — думал Гуров, пока они ехали к отелю. — Если Леонидова убила его первая жена, и пистолет все это время был у Шнайдер, то каким образом он попал к Александру? Она ему его передала? Но зачем? У них был сговор убить Кирьянова и подставить Ольгу Михайловну? Но тогда Шнайдер, таким образом, призналась бы своему сыну, что это она тринадцать лет назад убила его отца. Да и какой у них мотив для такой подставы? Роман, опубликованный Кирьяновым под своим именем? Александр считает, что роман писал его отец, а Ольга украла его. Нет, тут что-то не сходится. В любом случае Шнайдер не призналась бы сыну в убийстве Леонидова».

На стоянке у отеля их ждали Крячко и Лемешев. Лев Иванович рассказал Станиславу свою идею привлечь их жен к слежке за Мирой, и Крячко нашел ее весьма забавной, но вполне эффективной.

— Сделаем так. Вы сейчас езжайте в управление, а я переговорю с Марией и Натальей, — предложил Крячко. — И как только они будут готовы, я выясню, где находится Мира, и отвезу туда наших дам. Вот только как быть с микрофонами…

— А они вообще нужны? — пожал плечами Лемешев. — Если ваши жены будут загримированы и будут находиться рядом с Терентьевым и Евсеевой, то они и так услышат весь их разговор.

— Да, Андрей прав. А еще у нас есть пуговица, — заметил Пятаков. — Отдадим ее на экспертизу и сравним с теми биоматериалами, которые у нас уже имеются. Если это пуговица от одежды Терентьева, то нам нужно просто будет взять ордер на обыск и найти в его квартире нужную вещь. Наверняка именно пуговица и временная пропажа ключ-карты подвигли Миру назначить ему свидание. Девушка, скорее всего, узнала пуговицу, сопоставила кое-какие факты и решила узнать у Александра правду.

— Кстати, вот она, пуговица. — Станислав протянул Пятакову вещдок, и тот спрятал его в нагрудный карман рубашки.

— Все, едем. Времени на разговоры у нас нет, — посмотрел на часы Илья Ильич. — Еловец терпеть не может опозданий. Будет ворчать — не остановишь.

Глава 22

Начальник анапского УГРО встретил сыщиков в мрачном настроении.

— Давайте сразу к делу. Мне некогда с вами в преферансы играть, — не поздоровавшись и хмуро посмотрев на вошедшую к нему троицу, заявил он.

Первым рассказал о поездке в Москву и о том, что удалось там узнать, Лев Иванович. Он связал убийство Леонидова с убийством Кирьянова.

— Точных доказательств у нас пока нет, — сказал он. — Но есть предположение, что убила Леонидова его первая жена — Ирина Павловна Леонидова. Сейчас она Шнайдер. Андрей, — повернулся Гуров к Лемешеву, — Ольга Михайловна опознала ее?

— Да. — Андрей, немного волнуясь, открыл папку и достал из нее несколько фото. — Я показал ей несколько фотографий с изображениями разных женщин, и из всех она уверенно указала именно на Шнайдер. — Он придвинул к начальнику фото Ирины Павловны.

— Но вы ведь говорите, что ее видели не в день убийства, а за два дня до него. — Еловец посмотрел на Гурова.

— А кто ей мешал прийти еще раз? — пожал плечами Лев Иванович. — Сегодня вышлю фото в Москву, пусть проверяют, ищут. Вдруг кто-то из соседей что-то и вспомнит. К тому же у нас есть возможность встретиться с Ириной Павловной еще раз и незаметно взять у нее волосок или мазок с зубной щетки и отправить в Москву для проверки ее ДНК. Пусть сравнивают с тем материалом, что у них есть в деле.

— Хорошо. С этим ясно, — кивнул Александр Александрович. — А что у нас с убийством Кирьянова?

Пятаков рассказал начальнику о разговоре с Терентьевым и добавил:

— Машину свою он и вправду оставлял на парковке возле дома. А сам брал такси. Я нашел человека, который подтвердил мне этот факт. Это сосед Терентьева из соседнего подъезда — Олег Игоревич Лапин. Он утверждает, что видел, как Александр вечером подъехал на своей машине к дому, и видел также, как Кирьянов, вызвав такси, сел в него. Лапин все это время сидел на лавочке у соседнего подъезда и пил пиво со своим приятелем.

— Гм, так, — нахмурился Еловец. — А что с утверждениями Терентьева, будто он ушел пешком из отеля по… По какому маршруту он шел?

Пятаков перечислил улицы, которые он записал со слов Терентьева, и добавил:

— Мы еще не успели проверить правдивость его слов. Андрей сейчас этим займется. Нужно будет проверить и просмотреть все камеры, которые встречаются по этому маршруту. — Пятаков посмотрел на Лемешева: — Ты понял, да?

— На всякий случай я бы проверил еще и другие направления, — заметил Еловец. — Если Терентьев соврал и уходил другим путем, то мы, по крайней мере, будем знать каким.

— Можно и проверить, Александр Александрович, если вы нам еще людей подкинете, — посмотрел на начальника исподлобья Пятаков. Но Еловец посмотрел на него так, что без слов было понятно, что никого он им в помощь не даст.

— Тогда проверим сначала слова Терентьева, а уже если он наврал, то будем рассматривать другие варианты, — заключил Илья Ильич.

— Что еще думаете предпринять? — нервно постучал карандашом по столу Александр Александрович.

Пятаков рассказал начальнику об идее Гурова привлечь его жену-актрису к слежке за Евсеевой и Терентьевым.

— Нужно узнать, о чем они будут говорить. Вдруг он проговорится о чем-то, чего мы еще пока не знаем!

— Не думаю, что он начнет перед ней откровенничать. Скорее всего, начнет придумывать какие-то сказки и успокаивать ее, — покачал головой Лев Иванович. — Если Терентьев давно уже планировал убить Кирьянова и подставить Ольгу Михайловну, то он все продумал заранее. Мне кажется, он и фамилию Леонидов сменил на фамилию Терентьев только затем, чтобы сбить с толку будущее следствие.

— Вот чего он не мог предвидеть, так это то, что пистолет Леонидова свяжут не с Ольгой Михайловной, а с его биологической матерью — Ириной Павловной, — заметил Пятаков.

— И все-таки если предположить, что Кирьянова убил Терентьев, а Леонидова убила тринадцать лет назад Шнайдер, то как пистолет попал к Александру? — задал вслух мучивший Гурова вопрос Андрей Лемешев.

— Есть у меня одна мысль по этому поводу, — неуверенно ответил Лев Иванович. — Но это всего лишь предположение, основанное на некоторых фактах.

— Ну-ка, поделитесь с нами, Лев Иванович, — заинтересовался Еловец.

— Пистолет мог подобрать и спрятать куда-то сам Александр. Когда Илья Ильич ушел, я спросил у Терентьева, знал ли он о пистолете и не видел ли он его после того, как обнаружил тело отца. Он ответил, что о пистолете знал с раннего детства. Но рядом с телом отца он пистолет не нашел, а потому проверил в ящике отцовского стола, где оружие всегда хранилось под замком. Ключ тогда якобы торчал в замке…

Лев Иванович задумчиво нахмурил брови и, немного помолчав, чтобы дать возможность остальным обработать информацию, продолжил:

— Мальчик, подросток тринадцати лет, каким-то образом определяет, что смертельная рана была нанесена отцу именно пистолетом и именно той марки, который хранился у них в доме. Откуда он мог это знать?

— Да, как-то странно выглядят его объяснения, — согласился Пятаков. — Тем более после утверждения, что пистолета рядом с телом он не увидел. В его возрасте и при тогдашнем положении разумнее было бы просто быстро вызвать полицию и медиков, а не бежать к ящику и проверять, есть ли там пистолет.

— Вот поэтому я и подумал, что пистолет все-таки лежал возле тела, а Александр по какой-то причине решил его спрятать и утаить от полиции.

— Быть может, он сам нечаянно убил отца, испугался и представил все так, как потом рассказал следователям — был в школе, вернулся, нашел отца уже убитым? — предположил Андрей Лемешев.

— Если бы это он каким-то образом убил отца и испугался, то не стал бы столько лет хранить у себя пистолет и вынашивать планы мести, — возразил ему Пятаков. — Он просто выкинул бы оружие куда-нибудь, в мусорный бак, например.

— А не мог он просто подумать тогда, что его отца убила Ольга Михайловна? — Гуров вопросительно посмотрел на оперативников и на Еловца. — Ведь она единственная, кроме него и Леонидова, знала, где ее бывший муж держит оружие. И второе — Александр был на нее в обиде за то, что она их бросила.

— Логично, — заметил Александр Александрович.

— Вполне вероятная версия. Тем более что Александр Леонидов, который теперь Терентьев, тогда еще не знал, что Ольга Михайловна его неродная мать, — согласился с предположением Гурова и Пятаков. — А когда узнал, то мог только укрепиться в своем намерении отомстить ей.

Андрей Лемешев же просто покивал, молча соглашаясь с доводами Льва Ивановича и Пятакова.

— Кстати, еще Терентьев думал, что роман, рукопись которого пропала, писал его отец, а не Ольга Михайловна. Думал, что она эту рукопись украла, а потом отдала своему второму мужу — Кирьянову, который и издал роман «Тревога» под своим именем, — добавил Гуров.

— Вот вам и две вполне резонные причины — и для убийства Кирьянова, и для того, чтобы подставить Ольгу Михайловну, — Еловец внимательно оглядел оперативников, потом быстро глянул на часы и заторопился. — Все, давайте, действуйте, а мне пора бежать на совещание. Мое начальство тоже не любит, когда опаздывают, — насмешливо посмотрел он на Пятакова.

Эпилог

Небольшой конференц-зал отеля «Фантазия» постепенно заполнялся людьми. Писатели приходили по двое-трое, а то и целыми компаниями, проходили мимо стоящего на входе в зал Льва Ивановича и, вежливо улыбаясь, здоровались или просто приветственно кивали. Гуров тоже кивал в ответ, но скорее чисто автоматически. Все лица для него сейчас слились в одно большое и незнакомое лицо, и он практически не различал, кто проходит мимо него — мужчина или женщина. Лев Иванович задумался. А вернее, погрузился в воспоминания. Он видел перед собой большие и грустные глаза Ольги Кирьяновой и слышал ее голос — тихий, извиняющийся.

Она подошла к ним вчера вечером, когда супруги Гуровы и Крячко ужинали в кафе, и сказала, кутаясь в красивую белую кружевную шаль, хотя на улице было совсем даже не прохладно:

— Я пришла с вами попрощаться и поблагодарить. Завтра рано утром я улетаю. Женю разрешили забрать, и я уже отправила его тело в аэропорт. Завтра мы улетим вместе.

— Оля, посидите с нами, — предложила ей Мария, но Ольга покачала головой.

— Нет, спасибо. Я себя неважно чувствую. Пойду в номер. Мне… Я очень вам всем благодарна — за все, что вы для меня и для Жени сделали. Все так… Грустно все это, что так получилось.

Она развернулась и, опустив голову, ушла, провожаемая взглядами всех, кто в этот момент находился в кафе.

— Да, грустно это все, — горестно вздохнула Наталья.

Гуров с ней согласился, но промолчал, как и все остальные. Нечего тут было комментировать.

Теперь же он стоял у входа в конференц-зал и задумчиво смотрел в пустоту. Неподалеку стояли Станислав с Марией и Натальей и что-то вполголоса обсуждали с Реус. Ирина Яковлевна о чем-то говорила напевным голосом, время от времени энергично взмахивая рукой, а остальные или кивали, или вставляли короткие реплики. О чем был разговор, Гуров не знал, да ему это было и неинтересно знать. Вся эта суета вокруг напрягала его, не позволяла расслабиться. Лев Иванович не любил такие вот официальные и полуофициальные мероприятия. Особенно если они каким-то образом касались его самого.

Ему приходилось и раньше пару раз участвовать в пресс-конференциях после громких и резонансных расследований и отвечать на вопросы. Но делал он это только под давлением начальства. Теперь же предстоящее мероприятие напоминало ему добровольную сдачу под арест.

— Лев Иванович, — словно издалека донесся до Гурова голос Ирины Яковлевны, — заходите, будем начинать.

«Никто тебя тогда за язык не дергал, — с досадой подумал Лев Иванович. — Сам вызвался отвечать на вопросы писателей после окончания следствия. Вот и терпи теперь».

Он тяжело вздохнул и обреченно направился в зал.

На небольшом подиуме стоял столик и пара стульев, на которые и сели Гуров с Крячко. Реус, взявшая на себя роль ведущей, громко и требовательно попросила тишины, и в зале словно по команде замолкли все голоса.

— Телефоны прошу отключить, — категоричным тоном потребовала Ирина Яковлевна. — Правила вы все знаете. Хотите задать вопрос — поднимаете руку. Я называю фамилию, и только после этого встаете и спрашиваете. Выкрики с места засчитываться не будут. А кто будет слишком часто кричать, выйдет из зала. Всем все понятно?

— Понятно, давайте начинать, — крикнул кто-то из середины зала.

— Все вопросы потом. Сначала давайте послушаем, что нам скажут… Расскажут наши гости. Представлять их не нужно. Вы уже их и так знаете.

Лев Иванович посмотрел на Станислава. Они сразу же договорились, что рассказывать о ходе следствия будет Крячко, а на вопросы отвечать — Гуров.

— Все вы знаете, что случилось неделю назад. Утром в отель были вызваны «Скорая помощь» и полиция. Их вызвал дежурный администратор гостиницы по просьбе Ольги Михайловны Кирьяновой, — начал свою речь Станислав.

Говорил он спокойно и ровно, как по бумажке. И Лев Иванович заметил про себя, что он так ладно говорить бы не смог.

— Утром, примерно от без четверти пять и до половины шестого, в триста третьем номере был убит Кирьянов Евгений Петрович. И первоначально следствие подозревало в убийстве его супругу — Ольгу Михайловну. Подозрения были сделаны на основании того, что в сумочке женщины был обнаружен пистолет…

Станислав взял стакан с водой со столика и сделал глоток.

— Но позднее экспертиза показала, что хотя Евгений Петрович и был застрелен именно из этого пистолета, но отпечатков пальцев и других следов, указывающих на то, что убила его жена, не нашлось. Зато было определено, что именно из этого оружия тринадцать лет назад был убит другой писатель — Леонидов Владислав Владленович.

— Я знал Леонидова, — выкрикнул кто-то из последних рядов. — Хороший был писатель.

Реус нахмурилась и, выхватив в зале глазами крикуна, погрозила тому пальцем.

— М-да. — Станислав, улыбнулся и продолжил: — Чтобы выяснить, каким образом, кроме оружия, связаны эти два убийства, мы со Львом Ивановичем выезжали в Москву. Ну, вы это и так уже знаете, — махнул он рукой в зал, и многие из присутствующих закивали в знак согласия. — В ходе следствия было установлено, что Ольга Михайловна когда-то была замужем за Леонидовым. Они прожили вместе около тринадцати лет. Но за десять месяцев до убийства писателя они развелись.

— И причиной тому был Евгений Петрович, — снова кто-то выкрикнул из зала, но на него никто в этот раз не обратил внимания.

— Да, именно так, — подтвердил Крячко. — И не надо быть великим детективом, чтобы вычислить этот факт. Достаточно просто знать, с какого времени Ольга Михайловна замужем за Кирьяновым, — снова улыбнулся Станислав. — Но кто-то из вас знал, что Ольга Михайловна усыновила в свое время сына Леонидова — Александра?

Все молчали, и Крячко продолжил:

— На момент смерти, а вернее, убийства отца, Александру было около четырнадцати лет. Его биологическая мать оставила его Леонидову, когда Саше было около года, и уехала за границу, в Германию. Она развелась с отцом Александра и вышла замуж за немца, сменив фамилию на Шнайдер. Когда Ольга Михайловна вышла замуж за Владислава Владленовича, то она сразу же усыновила Сашу и воспитывала его как родная мать.

— Ольга — замечательная женщина и добрейшей души человек! — выкрикнула из зала какая-то дама. Гуров успел заметить, что это была Марьяна Степановна Скорикова, и невольно улыбнулся.

«Интересно, что бы она сказала, если бы узнала, что Ольга из года в год награждалась за лучший рассказ и печаталась под фамилией Дробышева?» — подумал он.

— Я не буду подробно останавливаться на ходе расследования по факту убийства Леонидова. Оно все еще продолжается, и мы не имеем права разглашать подробности. Как, впрочем, и подробности по убийству Кирьянова Евгения Петровича, — заметил Крячко. — Расскажу только то, что можно рассказать на данном этапе следствия.

— Но уголовное дело ведь уже возбуждено и убийца найден? — снова кто-то не вытерпел и выкрикнул с места.

Реус на этот раз не стала высматривать крикуна. По всей видимости, этот вопрос волновал и ее.

— Дело возбудили сразу же, как только началось следствие. И да, у нас уже есть подозреваемый, причастный к преступлению, а вот его виновность — убийца он или нет — будет устанавливаться в судебном порядке. Просто, когда в суде еще не доказано, что именно этот человек убил, то убийцей его называть нельзя. Можно только подозреваемым. Это правильно чисто с юридической точки зрения, — пояснил Крячко.

Реус встала со своего места и, оглядев зал орлиным взглядом, заметила ехидным голосом:

— Пометьте себе в книжечках это замечание, а то некоторые пишут иной раз всякое… Продолжайте, Станислав Васильевич, — милостиво кивнула она Крячко.

— Мы выяснили, что дело об убийстве Леонидова так и осталось нерасследованным, так как пистолет, принадлежащий писателю, из которого он и был застрелен, не был тогда найден, — продолжил, откашлявшись, Станислав. — Подозрение и в тот раз падало на Ольгу Михайловну, но у нее было алиби на весь тот злополучный день. Да и улик, подтверждающих ее причастность к смерти ее бывшего мужа, не было найдено. Но мы узнали, что в Москву как раз в тот период времени приезжала из Германии первая жена Леонидова, которая сейчас носит фамилию Шнайдер. И тогда у нас появился новый подозреваемый, а вернее, подозреваемая в деле Леонидова.

— А где она раньше была, эта мамаша? — раздался насмешливый голос с задних рядов.

— В Германии и была, — пожал плечами Крячко. — По ее утверждению, и в день убийства Леонидова она также была за пределами России. Хотя, как мы потом выяснили, у нее как раз на это время была открыта виза. И она находилась в Москве. Приехала на свадьбу сестры. Но нам, а вернее, оперативнику, который ее опрашивал, она сказала, что не знала о том, что Леонидова убили, а ее сын живет в интернате, — немного подумав, ответил Крячко. — Понимаете, два этих убийства настолько переплелись, что мне кажется, было бы проще, если бы нам со Львом Ивановичем задавались вопросы, а мы на них отвечали.

Станислав виновато посмотрел на Гурова, но тот только вздохнул и молча кивнул ему.

Реус тут же встала и, обратившись в зал, поинтересовалась:

— Кто первый будет задавать вопрос?

В ответ поднялся лес рук, и она растерялась.

— Спрашивайте вы, Игнат Иванович, — махнула она рукой Переделкину.

— Да, я вот тут записал несколько вопросов, которые меня интересуют, — бодро встал писатель. — Вы сказали, что пистолет, из которого были убиты оба писателя, принадлежал Леонидову. И что на подозрении у вас оказалась его первая жена. Так?

Гуров кивнул, давая понять, что именно так все и есть.

— А как вы связали пистолет с этой Шнайдер? Его ведь тогда не нашли на месте убийства. Если его унесла эта дама, то выходит, что это она и убила Евгения Петровича Кирьянова? Не очень понятно.

— Станислав Васильевич был прав, когда говорил, что эти два убийства переплетены друг с другом. — Лев Иванович сначала встал, потом снова сел и стал крутить в руках ручку. — Если коротко, то дело обстояло так. Шнайдер, по предположению следствия, появилась в доме у Леонидова еще за два дня до убийства. Мотивы, почему она решила прийти к своему бывшему мужу, еще только устанавливаются. Но можно было бы предположить, что она, узнав о том, что Леонидов развелся с Ольгой Михайловной, вдруг захотела наладить отношения со своим сыном и пришла к Леонидову переговорить на эту тему.

— Опомнилась, когда сыну уже тринадцать исполнилось, — насмешливо прокомментировал кто-то из зала.

— Но это только предположение, — снова заметил Гуров и продолжил: — Мы уже нашли доказательства того, что Шнайдер была в квартире Леонидова и в тот день, когда его убили. Ее опознала одна из соседок — ее бывшая, кстати, подружка, которая столкнулась с ней в подъезде. И время, названное свидетельницей, очень близко подходит ко времени, когда произошло убийство. Сейчас проводится генетическая экспертиза, которая должна установить, принадлежат ли Шнайдер биоследы, найденные в квартире Леонидова, или нет.

— Ага, с этим убийством все ясно. А куда же все-таки делся пистолет? — нетерпеливо выкрикнули из зала.

— Пистолет нашел возле тела отца Александр и спрятал его.

— Зачем? — не выдержав, задала вопрос и Реус. — Зачем ребенку это понадобилось?

— После задержания Александра мы тоже задали ему этот вопрос, — ответил Крячко, пока Лев Иванович пил воду.

— Но давайте я расскажу все по порядку, — предложил Гуров. — В девичестве Шнайдер и бывшая Леонидова носила фамилию Терентьева. Есть подозрения, что это она убила Леонидова и, испугавшись, убежала из квартиры, бросив пистолет возле тела бывшего мужа. Вероятно, опасаясь, что ее, а вернее, того, кто убил писателя, будут искать, она снова уезжает в Германию практически сразу после свадьбы сестры. Но через несколько лет, после развода с мужем, она опять возвращается и разыскивает сына, который на тот момент учится в колледже и живет в общежитии. Рассказывает ему какую-то жалостливую историю и еще больше настраивает его против Ольги Михайловны, утвердив его в мысли отомстить ей.

— За то, что она их бросила и ушла к Евгению Петровичу? — поинтересовался незнакомый Гурову писатель.

— И за это тоже, — согласился Лев Иванович. — А еще он думал, что это Ольга… Ольга Михайловна убила его отца. Ведь он тогда ничего не знал о том, что его родила другая женщина и что она приходила к ним в дом, когда он бывал в школе. Об оружии в доме знали только трое, и подросток быстро сделал вывод, что убить отца из пистолета могла только Ольга Михайловна.

— И парень решил отомстить ей сам, а не сдавать ее полиции, — высказался писатель Голубев — сосед Кирьяновых, снимавший триста первый номер.

— Да, именно так. Он сам нам во всем и признался, когда его задержали и предъявили обвинение.

— А как вы его раскусили? Или это секрет? — поинтересовался Переделкин.

— Александр давно готовился к убийству и даже сменил фамилию Леонидов на девичью фамилию своей биологической матери — Терентьев, — стал разъяснять Лев Иванович. — Все эти годы, после смерти отца, он не упускал из виду семью Кирьяновых. А поэтому знал, что они каждый год в это время приезжают в Анапу и останавливаются в «Фантазии», где проводится заключительный этап литературного конкурса. Он устроился в отель под своей новой фамилией охранником и три года изучал распорядок и привычки Кирьяновых. Он завел знакомство с одной из молоденьких горничных…

— Все, гад, предусмотрел, — выкрикнул кто-то обиженно и зло, но Лев Иванович не обратил на выкрик внимания и продолжил:

— В удобный момент он выкрал у нее ключ-карту, с помощью которой и проник в номер. Он знал, что Ольги Михайловны в этот момент в номере не будет…

— А где она была в такое раннее время? — удивилась Скорикова.

Но на этот раз ответила ей Реус.

— Марьяна Степановна, мало ли куда мог выйти человек рано утром! Ольга Михайловна у нас жаворонок, встает ни свет ни заря, следит за своим здоровьем, в отличие от некоторых. Она могла выйти позаниматься в тренажерный зал, в бассейне поплавать, в конце концов.

Скорикова что-то проворчала себе под нос и затихла, а Гуров улыбнулся Реус, благодарный за поддержку, и продолжил:

— Как бы там ни было, но он знал, что Ольги Михайловны в номере нет, и спокойно вошел, взял подушку и, положив ее на лицо Кирьянова, выстрелил через нее.

— Подушка нужна была, чтобы заглушить выстрел! — Голубев так и подпрыгнул на стуле. — Поэтому мы и не слышали ничего! — обратился он к сидящим возле него писателям Ременеву и Калистратову.

— Можно подумать, такой способ убийства новость для вас, — фыркнула сидящая позади него высокая и скуластая дама.

Голубев поник и сердито нахмурил брови, но промолчал.

— Но это лишь предположение, как я понимаю, что убил Кирьянова Терентьев? — заметил кто-то с заднего ряда, и все повернулись к вопрошавшему.

— Нет, Артур Павлович, это не предположение, а факт, — ответила Слепакову (а это был именно он) Ирина Яковлевна Реус.

— Да, Терентьев сознался во всем, когда ему предъявили неопровержимые доказательства того, что он был в номере у Кирьяновых, — подтвердил Станислав Крячко.

— И какие это доказательства? — не унимался писатель.

— Пуговица. В номере под кроватью была найдена пуговица, которая, как потом оказалось, принадлежала Терентьеву, — дал пояснения Лев Иванович. — По всей видимости, когда он закрыл подушкой лицо жертвы, Кирьянов проснулся и инстинктивно вытянул руку. Рука схватилась за то, что первое подвернулось — пуговицу, и когда Терентьев выстрелил в голову Евгения Петровича, рука дернулась и оторвала пуговицу. Убийца торопился, и сразу не обратил внимания на то, что на его рубашке не хватает одной пуговицы.

— Но ведь пуговица могла принадлежать кому угодно. Откуда вы узнали, что она от одежды убийцы? — спросил Голубев.

— На пуговице не было пыли, а под кроватью ее было немало. Вывод — она появилась там недавно. Мы узнавали у Ольги Михайловны — ни у нее, ни у мужа нет одежды с такими пуговицами. Был вариант, что пуговица оторвалась и закатилась под кровать во время проживания предыдущих жильцов. Показали пуговицу горничной, которая… — Гуров замешкался, обдумывая, как лучше объяснить ситуацию. — Скажем так, признала в ней, но не сказала нам об этом сразу, пуговицу, которую видела на одежде своего друга — Терентьева. Горничная назначила ему встречу, а мы проследили за ней.

Лев Иванович посмотрел на Марию и Наталью, которые сидели в зале, и, улыбнувшись, сказал:

— Вернее, проследили наши со Станиславом Васильевичем жены. Может быть, они сами расскажут вам, как это было?

— Ой, нет, Лева, ты что! — засмеялась Наталья, махнув на Гурова рукой и засмущавшись, когда на них с Марией все посмотрели. — Нам неудобно. Сам расскажи, коротко.

— Ну, если только коротко, — рассмеялся Лев Иванович, — то расскажу, — добавил он уже серьезно. — Загримировавшись, чтобы их не узнала горничная, они шли за ней от самого ее дома до набережной, где в одном из небольших кафе девушка и встретилась с Терентьевым. Разговаривали они достаточно громко, так что наши дамы за соседним столиком слышали весь их разговор. Из разговора стало понятно, что речь шла не только о потерянной в номере пуговице, но и о ключ-карте, которую горничная сначала потеряла, а потом нашла возле дверей служебного лифта.

Гуров, у которого снова пересохло в горле, потянулся за стаканом.

— Преступник проник в отель через служебный вход? — спросил кто-то.

— Да. Мы восстановили все его передвижения и накануне, и в утро убийства. Сам Терентьев подтвердил потом наши предположения, решив сотрудничать со следствием, — ответил на вопрос Станислав Крячко.

— Кхм, — прочистил горло Лев Иванович. — Да. Терентьев, находясь в отпуске и уже намереваясь осуществить свой замысел, пришел вечером к своей девушке, которая была в этот день дежурной горничной, и остался у нее ночевать. Вечером он воспользовался тем, что охранник ушел на обход территории, вошел в охранную комнату, открыв ее ключом, который сделал заранее. Там он вывел из строя все камеры в отеле. А рано утром он сделал вид, что уходит через главный выход…

Голос Льва Ивановича вдруг неожиданно сел, и он замолчал, опять схватившись за стакан с водой.

— Терентьев поговорил с дежурным администратором, — подхватил рассказ Гурова Станислав, — чтобы тот, в случае чего, мог подтвердить время его ухода из отеля. Потом он вышел и вернулся в гостиницу через выход, ведущий на служебную стоянку. Как раз возле него находится служебный лифт. Он поднялся на нем на нужный этаж… ну, а дальше, думаю, и так все понятно. Ушел он точно таким же путем. Уходил он от отеля пешком. Мы проверили камеры наблюдения на всем пути от гостиницы до улицы, на которой он живет, и таким образом, выяснили, что время, которое он нам назвал, не совсем совпадает со временем, которое зафиксировало его на камерах наблюдения. Это несоответствие как раз и укладывается в тот временной отрезок, когда Терентьев убивал Кирьянова.

— И все-таки как все интересно и ладно сложилось! Откуда он мог знать, даже если следил за Кирьяновой, что ее на тот момент не будет в номере? — задался вопросом Слепаков. — Он ведь не мог этого знать наверняка. Он был в комнате горничной. Или — нет?

— А вот этого я вам сказать не могу, — ответил ему чуть осипшим голосом Лев Иванович. — И на то есть веская причина, хотя эта причина и не относится к тайне следствия. Скажем так, тут сыграл свою роль человеческий фактор, — развел он руками.

* * *

Через полчаса, когда любопытство писателей было удовлетворено и было решено закончить пресс-конференцию, Гуров и Крячко вышли в коридор. К ним сразу же подошел невысокого роста крепкий мужичок с капитанской пышной бородкой и в белой капитанской кепке. Лев Иванович не сразу, но узнал в нем того самого хозяина яхты, с которым он и Станислав еще в первые дни пребывания в Анапе договаривались выйти в море на рыбалку. С того самого дня, казалось, прошла целая вечность. За суетой Гуров как-то совсем забыл и о рыбалке, и о рыбе, и даже о море. Не до этого им с Крячко было в последние дни.

— Я это, — чуть запнувшись и неловко переступая с ноги на ногу, заговорил «капитан» (как его мысленно назвал Лев Иванович). — Я хотел сказать, что завтра к пяти утра жду вас на своей «Мрии». Это яхта моя, если помните. Ага. Денег не надо. Мне уже за ваш тур заплатили. Да. Вот. Так что жду вас к пяти. Утром. Вот. Знаете, где моя красава стоит, да? — уточнил он у удивленно переглядывающихся Гурова и Крячко.

Станислав кивнул.

— Помним. А кто заплатил-то? Наши жены? — Он взглядом указал на Марию и Наталью, которые о чем-то беседовали с Реус.

— Не, не они, — ответил хозяин «Мрии». — Не велено говорить, — загадочно сказал «капитан», развернулся и пошел. Пройдя несколько шагов, он снова повернулся к Гурову и Крячко: — Жду, значит, к пяти.

Лев Иванович снова переглянулся со Станиславом, который в ответ на его вопросительный взгляд пожал плечами и сказал:

— Ну, должна же быть у нас в отпуске хоть какая-нибудь радость!

Призраки прошлого

Глава 1

Тишина бывает разной. Иногда расслабленно блаженной, томной, как утро в деревне, в которой творит кто-то чрезвычайно одаренный, как минимум Пушкин. Когда первая птичья трель, да что там, даже мычание коров, гонимых сонным пастухом на еще покрытые росою луга, не вызывает ничего, кроме мечтательного умиления. Бывает тишина волнующего ожидания, когда и сосет под ложечкой от предвкушения, и готов все на свете отдать, лишь бы отложить грядущее, неизбежное счастье, хоть на миг. Порой тишина наполнена воспоминаниями и мечтами о том, что могло бы сбыться, сбылось или не случится уже никогда.

Тишина, стоявшая в кабинете старшего оперуполномоченного по особо важным делам Главного управления уголовного розыска Министерства внутренних дел России полковника Льва Ивановича Гурова, напоминала затишье перед бурей. Точнее, между двумя бурями. Первая отгремела недавно, и отзвук ее еще наполнял опасным электричеством воздух знакомого до самой последней верхней полки помещения. Кабинет Гуров делил со своим другом и сослуживцем, Станиславом Крячко. Делил уютно и предсказуемо, но, как говорится, абсолютно тихо только там, где пусто и никто ничего не делает. Они делали, дружно и споро, в две головы и четыре руки много лет подряд. Бывало, в этом кабинете горел свет по ночам и по выходным, случалось, друзья ели и спали, заработавшись, прямо здесь. Бывало, им выпадали малые островки спокойствия, когда ничего особенно сложного или интересного не происходило, помощь никому не требовалась. И тогда Гурову и Крячко доводилось неспешно заниматься служебной рутиной, и, совсем уже редко — не делать ничего. Именно этот внезапный приступ ничегонеделания со стороны коллеги, а точнее, полное отсутствие у того какого бы то ни было рвения к работе с отчетностью, и стало первым далеким раскатом грома, положившим начало шторму.

Все началось с того, что утром Крячко опоздал, что было для него не свойственно, потому простительно. Но после, почти до самого обеда, вместо того чтобы заняться скучной, необходимой бумажной работой, Стас не слишком старательно имитировал бурную деятельность. Ходил по соседним кабинетам пить кофе, на рабочем месте раскладывал на компьютере пасьянс. С меланхоличным видом наблюдал за тем, как теплый ветер колышет светлые шторы на раскрытом окне, за которым вступившее в свои права лето играет солнечными зайчиками в зеленых кронах тополей.

— Станислав, ты собираешься сегодня работать?

— Я очень занят. Я копирую файл.

Привычное остроумие Крячко на этот раз всерьез разозлило Льва. Перемещение в свой желудок всего печенья в отделе Гуров работой никак не считал. Особенно на фоне того, что единственным изменением в стопке документов, к которым за половину дня Стас так и не притронулся, был крен влево. Дорожившие своей дружбой коллеги ссорились редко. Когда это все же происходило, волю скопившемуся недовольству давали оба.

— На какой стадии завершенности находится твоя документация Тарасову, Станислав? Он звонил сегодня два раза, пока тебя не было. — Гуров старательно держал себя в руках. Больше по привычке, чем по необходимости, за срок службы Гуров и Крячко давно научились читать друг друга, как открытую книгу.

— Да? Странно. Я его видел лично на втором этаже возле кулера. И он ни слова мне не сказал.

Отговорка была настолько липовой, что критики не выдерживала и в оной не нуждалась. Все в отделе прекрасно знали, что от проволочки в делах бумажных хотя бы на час от ожидаемого срока подполковник Тарасов идет красными пятнами от гнева и, от невозможности устроить разнос вышестоящему начальству, приходит за документами лично. Не бегают генералы. В мирное время это вызывает смех, в военное — панику. Петру Николаевичу Орлову, непосредственному начальнику Гурова, в голову бы не пришло так суетиться из-за каких-то бумажек. Не по чину, и для таких дел у него есть секретарша Верочка. Улыбчивая, неумолимая, точная, как скальпель. Если у Верочки, как у золотой медали победителя, и были недостатки, то о них никто не знал. Легенды гласили, что Верочка способна выполнить любое поручение в любое время дня и ночи. Каждый медведь может сунуть лапу в лаву, не каждый может вынуть ее обратно. Если бы Орлов доверил это дело Верочке, она лишь уточнила бы сроки и записалась на маникюр, а вернувшись за пятнадцать минут до оговоренного времени, сказала бы, что все было намного проще, чем она ожидала. Мечтать о такой помощнице, как Верочка, считалось хорошим тоном, и за неимением у этой фантастической женщины слабостей, на Международный женский день растерянные, но признательные сослуживцы преподносили ей исключительно зерновой кофе.

У Тарасова ни генеральского звания, ни Верочки не было. Видимо, от расстройства Тарасов Борис Евгеньевич слыл личностью мелочной и скандальной. Предположить, что после двух дней задержки, встретив полковника Крячко на втором этаже у кулера, Тарасов в вежливой, но едкой форме ему об этом не напомнит, было решительно невозможно.

Стас не только ленился, но и отмахивался от напоминаний Гурова, как от назойливой мухи. И грянул гром. Двадцать минут из дверей кабинета доносилось на повышенных тонах что-то вроде:

— Стас, это безответственно, в конце концов! С таким отношением, я не понимаю, как ты дослужился до…

— А ты работать меня не учи! Я тебя когда-нибудь подводил? Сказал, сделаю, значит, будет готово в срок!

— Гибкие у тебя сроки, однако. Мы не похоронное бюро, только там торопиться некуда!

— У кого это прорезалось чувство юмора? На почве неуемного трудоголизма, не иначе!

Потом была тишина. Та самая, от которой хочется втянуть голову в плечи и ожидать свистящих мимо пуль. Гуров с головой погрузился в изучение чужих отчетов, Крячко — в написание своих. Текли часы, в которые напряженное безмолвие нарушали только стук пальцев по клавиатуре и шелест бумажных страниц. Именно в этой тишине мобильный Гурова выдал нежную трель. Звонила Маша, жена. И обычно Лев Иванович разговаривал с супругой при Стасе, но сегодня, будто желая дополнительно наказать друга за нерадивость, Гуров поднялся и со словами: «Да, Мария. Что ты, нет, не занят. Говорить могу», покинул кабинет.

На улице правда было здорово, и запертого в четырех стенах Крячко оказалось впору пожалеть. Гуров походил туда-сюда вдоль крыльца, держа трубку у уха и чему-то кивая. Потом постоял с ребятами в курилке. Слушал сплетни и свежие анекдоты, приводя мысли в порядок, а услышанное в систему. Интеллигентная, утонченно уравновешенная Мария была взволнована, и, успокаивая супругу, о деле Гуров не думал. Лишь оставшись один на один с полученными фактами, он начал припоминать, о ком именно в их разговоре шла речь. Марии позвонила старая, в переносном и в прямом смысле, лет семидесяти, знакомая, бывшая ее наставница по театру, Капитолина Сергеевна Молотова. Пожилая женщина просила помощи, была расстроена и почти плакала. Маша просила выехать к ней немедленно. Гуров же, представляя себе среду театра и повадки актеров, предполагал, что пожилой женщине требуется не столько помощь, сколько человек, который участливо выслушает, в психотерапевты же он явно не годился. Не могло быть столько драмы из-за шпаны на лавочке у подъезда. И возле магазина. И на детской площадке. Чем может помочь в такой ситуации полковник УГРО? Упрятать за решетку всех, на кого, по мнению Капитолины Сергеевны, нет Сталина? Так можно половину страны упрятать за нежелание трудиться и тягу к активному отдыху, начиная с Крячко. Прочитать алкоголикам и наркоманам лекцию о почтении к преклонному возрасту? Заставить местного участкового выполнять его обязанности? Это уже ближе к делу. От Маши он слышал о Капитолине Сергеевне прежде. И отзывалась супруга о ней не только как о талантливой актрисе и наставнице, но еще и как о даме высокой внутренней культуры и строгих нравов. Гуров не знал Молотову, но доверял жене. Если Мария говорит, что в помощи нуждается человек серьезный, из тех, кто на пустом месте проблему выдумывать не станет, значит, так оно и есть. Неплохо бы взглянуть на ситуацию на месте. Как говорится, издали и волк овца. К тому же в делах управления наступило затишье, и, кроме бумажной волокиты, заняться особо нечем. А потому… Когда он, полковник Гуров, в последний раз был в отпуске или хотя бы отгулы брал? И не припомнить.

Подходя к дверям кабинета и вслушиваясь в гудение работающего в поте лица компьютера, Лев глубоко вздохнул, готовясь к новой схватке. На этот раз тишину первым нарушит он.

— Слушай, Стас. У меня две новости, хорошая и очень хорошая. С какой начать?

Крячко недоверчиво поднял глаза от монитора, на котором, для разнообразия, был открыт документ. То, что Гуров прервал молчание первым, было само по себе неплохо. Однако спокойствие, с которым он это сделал, наводило на некоторые сомнения. Станислав проверил, сохранилось ли сделанное. Откинулся на спинку стула, подозрительно сузив глаза.

— Начни с очень хорошей.

— Я возьму отгулы, уеду, и две недели ты меня не увидишь. Сможешь трудиться в комфортном для тебя темпе.

Крячко не повелся на провокацию, тут же сделав стойку на важное:

— На каторгу, в Сибирь? Куда это ты собрался?

— Мария позвонила, попросила помочь с одним делом.

— А что случилось? Знакомые супруги украли Ленина из Мавзолея, одумались, не знают, как вернуть? Кто-то рангом пониже решить проблему не может?

— Значит, не может. — Гуров уселся за свой стол, педантично собрал папки с делами и отчетами аккуратной стопкой, выровнял края. В голосе Стаса, несмотря на ехидство, вместо обычного для него юмора, желания ругаться вроде больше не звучало. Однако это пока он не слышал первую, хорошую новость. — Там, где живет сейчас ее знакомая, немолодая уже женщина, закрыли наркодиспансер. Старушка жалуется, говорит, беспредел по дворам и прямо на улицах, как в девяностых. Алкоголики спят в песочницах, детишки играют шприцами и битым стеклом. Это для глубинки как раз не странно. Странно то, что местные бездействуют.

— Понятно. То есть ты и их тоже работать научишь? — Станислав с легкой тревогой наблюдал за действиями Гурова. — Куда ехать, что за город?

— Онейск. Слышал о нем что-нибудь?

— Онейск… — повторил Крячко, не отрывая взгляда от стопки папок на столе друга. — А ведь что-то слышал. Праздник там какой-то, что ли. Даже по новостям передавали не так давно, но ты ведь новости культуры не смотришь. Вырос в их богом забытом городке знаменитый не то скульптор, не то поэт. Вернулся на историческую родину, и они это вроде как празднуют. Не великий повод для гордости, но их соседи и этим похвастаться не могут. Поешь мороженое, полистаешь памятные буклеты, напечатанные на заказ местным дворцом культуры. Магнитик мне привезешь. Кстати, к генералу Орлову ходил? Отгулы-то тебе дадут? — съехидничал Стас.

— Дадут, — хмыкнул Гуров, позвонивший своему непосредственному начальству и уточнивший этот момент после беседы с супругой.

— А какая, ты говорил, просто хорошая новость?

Гуров снова встал из-за стола и торжественно, будто бесценный дар, водрузил папки со своими документами на стопку Крячко. Придержал заботливо, чтобы не упали.

— А просто хорошая новость, Стас, в том, что пока меня не будет, ты отточишь свои навыки и поднимешь уровень взаимодействия с бумагами. И все настолько оценят твое служебное рвение, опыт и мастерство, что, вернувшись, увижу я тебя, вполне возможно, не здесь, а в кабинете Орлова. И сама Верочка станет варить тебе кофе.

«Вот сейчас и поднимется вторая волна, — предсказал про себя Гуров. — Сейчас он скажет, что это эксплуатация, что это выходит за рамки моих полномочий, и он намерен жаловаться на меня в Гаагский трибунал по правам человека».

Однако предсказание не сбылось. Может, лесть сыграла свою роль, может, перспектива обрести в подчинение специального человека, который станет заполнять за него бумажки с таблицами и варить кофе. Стас посмотрел на Гурова, потом на стопку. Потом опять на Гурова. По привычке откинулся на спинку вращающегося стула и вдруг, расслабляясь, закинул руки за голову.

— По рукам.

Ожидая подвоха, Гуров облокотился на его стол.

— Вот так, запросто, договорились?

— Нет, не запросто. — Крячко улыбался. Гуров знал это выражение лица. Каким бы легким в общении ни считали Стаса, он тоже был полковником УГРО. С этой улыбкой он столько сложных дел как орехи расщелкал, сколько мало кому снилось. Гуров видел, что решение принято. И именно это решение сейчас спасло их от продолжения утреннего разговора с новыми аргументами. — После того как ты в Онейске спасешь всех старушек и снимешь с деревьев всех котят, а я совершу трудовой подвиг и вырасту в глазах сослуживцев, с тебя шашлыки.

Конец тирады был настолько неожиданным, что Гуров решил, что ослышался. И решил на всякий случай переспросить:

— Шашлыки?

— Шашлыки, — кивнув, умиротворенно подтвердил Крячко. — Шашлыки на нашей с Натальей даче. В хорошую погоду и с ночевкой. Наши дражайшие половины будут сплетничать и резать салаты, а мы с тобой жарить мясо и пытаться вспомнить, как играть на гитаре. Тряхнем стариной. Наташа давно хотела. А ты, как я погляжу, совсем забыл, что такое лето, отдых. Я и тебе напомню, и жену порадую. Совмещу приятное с полезным. Жду вас с победой, полковник Гуров.

Гуров растерялся, но и обрадовался тоже. Планы были состыкованы, недопонимания устранены. Мир в кабинете восстановлен. Осталось припомнить, когда он действительно в последний раз нормально отдыхал.

В конце дня Лев Иванович написал заявление и был отпущен на все четыре стороны в счет одного из многочисленных не отгулянных отпусков. Покидая отдел кадров и почти вдыхая заслуженную свободу, услышал знакомый перестук каблуков. Гуров обернулся. Грациозная, как набегающая волна, и неумолимая, как фатум. По коридору двигалась Верочка, приветственно улыбаясь встречным. Завидев полковника, она вопросительно подняла брови и остановилась:

— Доброго дня, Лев Иванович. Что это вы тут делаете, осмелюсь полюбопытствовать, не иначе как приболели или собрались в отпуск? Я полагала, что вы помогаете Станиславу с отчетностью для Бориса Евгеньевича. Видела его сегодня в состоянии крайнего раздражения.

Гуров улыбнулся насколько возможно искренне. Ибо знал наверняка, лгать Верочке все равно что пытаться обмануть сканер магнитно-резонансного томографа.

— С отчетом для подполковника Тарасова все в порядке, уверяю вас. Работа ведется. Полным ходом, со всем рвением и самоотдачей. Я же собираюсь в отпуск, Верочка, со здоровьем все в порядке, благодарю. Супруга вызвала, сказала, что нужно помочь, и вот спешу. Исполнить свой долг перед обществом, заодно повидать славный город Онейск.

— Онейск? — железная секретарша протянула название городка слегка нараспев, и в лице ее появилась совершенно чуждая этой женщине мечтательность. С таким выражением обычно произносят названия вроде «Жемчужная Гавань» или «Синий Зурбаган». — Простите за любопытство, а какого же рода дела влекут вас в такую даль?

— Да особенно никакие, — растерялся Гуров. Вовремя вспомнил, что по примеру Крячко сфабриковать и достаточно четко выдать занятную и забавную версию событий ему не удастся, решил придерживаться прежнего курса и говорить скучную, но правду. — Давняя знакомая Марии пожаловалась, что хулиганы совсем распоясались. А участковый мер не принимает никаких вовсе. Решил побывать, увидеть проблему своими глазами.

— И это… все?

Вопрос, точнее интонация, не игривая, не кокетливая, а неожиданно живая для женщины с чувством юмора гильотины, удивила Гурова. Настолько, что он склонил голову к плечу и, понизив голос, спросил:

— Так точно, все, Верочка. Прошу прощения — я об Онейске не знаю чего-то, о чем знаете вы? Или вы хотите меня о чем-то попросить?

— Ничего особенного, не затрудняйтесь, Лев Иванович, — застенчивая школьница, на мгновение мелькнувшая в глазах Верочки, оказалась мгновенно стерта взмахом прямых, как стрелы, ресниц. — Удачной дороги вам, Лев Иванович. Отдохните там за всех нас, пожалуйста.

Кивнув ему на прощание, она проследовала дальше, оставив его в полном недоумении.

— Я вам магнитик привезу, Вера, — примирительно улыбнулся ей вслед Гуров. Она обернулась через плечо, и снова неясная тень уязвимой женственности промелькнула на ее лице. Промелькнула и исчезла.

— Спасибо, я буду ждать.

Решив не ломать голову над тайнами необъяснимого порой поведения женщин, Гуров направился к лестнице.

По дороге домой он размышлял о том, как важно иметь настоящих друзей. Дружбу со Стасом он пронес сквозь года. В обществе друг друга они говорили то, что думают, и с тем же удовольствием молчали, если было желание. Гуров знал, что Крячко посмеется или пошумит, но не подведет. В то же время Молотова Капитолина Сергеевна после всех триумфов, аншлагов и аплодисментов, на старости лет, когда случилась беда, не нашла никого, к кому могла бы обратиться за помощью, кроме бывшей студентки, чей муж, повезло, служит в органах. Одинокая старость, считал Гуров, штука максимально неприятная. Какая разница, сколько у тебя регалий и какие награды тщательно оберегаются от пыли в старом серванте, если некому сходить вечером в магазин или прогнать пьяниц со скамейки у подъезда. Конечно, он поможет, старость нужно уважать. И шашлыки устроит. С ночевкой, как договаривались. Потому что, как сказал бы острослов Крячко, когда ни они с Гуровым, ни Наташа с Марией не смогут разжевать мясо, будет поздно.

Глава 2

По дороге домой Гуров решил пройтись. Ему было о чем поразмыслить, но более всего занимали его слова Стаса о том, что он мало отдыхает. Разве это так? В последнюю их с Крячко командировку они успели покончить с делами раньше запланированного и отлично провели время, осматривая достопримечательности.

Гурову понравились магниты на холодильник с памятными надписями и живописные миниатюры с изображениями горных пейзажей. Сумка же Стаса будто распухла от резных ложек, покрытых лаком рогов и зубов представителей местной фауны. Будто не два оперативника-важняка, а туристы-пенсионеры, ворчал тогда Гуров.

Больше всего возмущал отдельный пакет, у которого постоянно рвались ручки и над которым Станислав трясся, как над возлюбленным дитятей. Хотя, на взгляд Гурова, его содержимое — разнотравные меды в крохотных, ручной работы, туесах и совсем уже сомнительного происхождения травяные настойки с фотографиями таежных хищников на отпечатанных в домашних условиях этикетках — подобного волнения совершенно не стоило. Да и кто таким сувенирам был бы рад? Или это он, Лев Гуров, что-то упускает, как любит повторять Стас, в «празднике бытия»?

Необъяснимая смута в душе полковника достигла своего пика, когда мимо него со смехом и визгом пронеслась стайка мальчишек лет восьми. В тихом тенистом переулке между двумя шумными широкими улицами дети, начисто забыв о существовании уроков, мобильных телефонов и видеоигр, вдохновенно катили по тротуару колесо от велосипеда, подгоняя его палками и выкрикивая на ходу что-то, понятное лишь их беспечным ровесникам. Велосипедное колесо и палки. Это в просвещенный-то двадцать первый век.

«А ведь, кажется, когда мы со Стасом ездили в ту командировку, тоже было лето, — подумал Гуров. — Неужели прошел целый год?»

Страшнее этого был только вопрос: «Неужели Стас прав?»

Неорганизованный, с точки зрения Гурова, часто взбалмошный и недостаточно вдумчивый, Стас обладал тонкой проницательностью в знании душ человеческих. Гуров очень ценил талант друга, когда тот применял его на службе и для пользы дела. И как же раздражала эта наблюдательность, когда дело касалось его, полковника, лично.

В конце концов, если бы Крячко не был таким лоботрясом, Гуров отдыхал бы больше.

Лев Иванович по-доброму усмехнулся и бросил взгляд вдоль улицы. Вовсе Крячко не лоботряс, и все об этом знают. Просто он действительно прав. На улице лето. Воздух золотится от какой-то пыльцы и летучих семян и кажется пряным от запаха не успевшей еще покрыться пылью чуть клейкой на ощупь тополиной листвы. Облака на акварельно-голубом небе, как в детстве, похожи на белые башни. Мальчишки исчезли, укатив в непроглядные дали тихих дворов свое колесо, а работу всю не переделаешь. Но попробовать все же стоит.

Придя к выводу, что отдых — это в том числе отдых и от ехидной проницательности лучшего друга, Гуров повернул в интернет-кафе. Занял машину в тени раскидистой монстеры — сумел без подсказок опознать диковинного зеленого гиганта, спасибо Маше за расширение кругозора. Заказал американо и позволил улыбчивой официантке принести десерт на ее вкус.

Компьютер заработал быстро и с ненавязчивым гудением, что вселяло невольное уважение. На службе машины стояли попроще — ох уж эта эпоха капитализма. Гуров привычно нахмурился, сфокусировавшись на строке поисковика.

Лето, начало солнечного ясного вечера. Интернет-кафе. Ароматный кофе и десерт, неузнаваемый, но даже на вид вкусный. Вот так он теперь умеет работать. Без Крячко справится, без знакомого до последней розетки кабинета. Приятно иногда совместить дело жизни с новыми впечатлениями.

Гуров ввел в поиск название города, в который ему предстояло поехать. Первое, что уяснил: придется не ехать, а лететь — и на месте либо брать машину напрокат, либо пользоваться услугами такси. Имелось две приличных гостиницы и несколько хостелов для туристов с бюджетом поскромнее. И занято все настолько плотно, что места не оказалось даже в шестиместных комнатах, где из удобств предлагали: койку, подушку, тонкое одеяло, наверняка пахнущее химией постельное белье, тумбочку, нутро которой придется делить с соседом, и в завершение всего этого великолепия — смежный санузел. Один на всех в конце коридора.

Попробовав десерт, Гуров приятно удивился и поднял брови. Незнакомо, но действительно вкусно. Очень.

«Нужно потом, после поездки и шашлыков, — подумал он, — выбраться куда-нибудь с Машей. Пока тепло, красиво и можно долго гулять по вечерам». Но это потом. И если удастся найти свободное время. А сейчас предстояло разобраться, где в новоявленной Мекке летнего туризма под названием Онейск ему предстоит жить.

Проще всего было бы, конечно, позвонить в гостиницу, представиться по всей форме, сказать, что дело срочное и безотлагательное. И тогда место найдется моментально, тихое и чистое, номер люкс с проводным интернетом и белоснежными полотенцами, из которых заботливые руки горничных сложат лебедей. В унитазе, как сказала бы Маша, можно будет увидеть собственное отражение, а соседи по этажу окажутся сплошь добропорядочными москвичами или петербуржцами, готовыми к сотрудничеству с органами, — интеллигенты в десятом колене!

Какие, таким образом, он получит впечатления от отдыха? Правильно, никакие. Что узнает о том, велика ли на самом деле проблема наркомании и алкоголизма в городе? Ничего. К тому же Гуров терпеть не мог использовать служебное положение в личных целях. А в Онейск, как ни крути, он едет именно по личным побуждениям — по просьбе любимой супруги.

Сдобрив бархатно сладкое послевкусие пирожного крепким кофе, Гуров взялся за обзвон людей, сдающих квартиры. И вскоре выяснил, что здесь всё также непросто. Ему повезло минут через сорок, когда он почти потерял надежду и всерьез начал подумывать о том, не остановиться ли у Капитолины Сергеевны? Нежелание беспокоить пожилую женщину, а также видение фарфоровых кошечек за стеклянной дверцей серванта и перспектива проводить вечера за чаем и разговорами о наполненном цветами и рукоплесканиями быте театральной дивы, не дали полковнику сдаться.

Квартирка нашлась маленькая, однокомнатная и на первом этаже, зато с решетками на окнах и железной дверью. Нет, критерием отбора наличие решетки и железной двери не было. Но хозяйка сделала на них акцент в описании жилья, и Гуров решил довериться чужому опыту. Решительно и к великой радости хозяйки — женщины, судя по голосу, средних лет, деловой и лишенной сантиментов начисто, — согласившись на полную предоплату, он забронировал место и, закончив с формальностями, спросил в трубку:

— Светлана Валентиновна, а как там с соседями? Двор спокойный? Мне поработать нужно, по службе еду. Молодежь не озорует?

— Да что вы, Лев Иванович, господь с вами. Кому озоровать? В нашем районе средний возраст жильцов — лет шестьдесят. Максимум беспокойств, которые вам могут принести наши соседи, это постучаться в дверь и спросить, не найдется ли у вас корвалол…

Гуров был терпелив. Как и ожидалось, после того как оплата прошла и сообщение от банка оповестило Власову Светлану Валентиновну о денежном переводе от Гурова Льва Ивановича, хозяйка стала откровеннее и разговорчивее.

— Бывает, Лев Иванович, бывает и шумно. Ну а где сейчас тихо? У нас в провинции лихие девяностые и не заканчивались. Вы человек взрослый, понимаете, что к чему. Но я вас уверяю, у меня все строго. Квартирка маленькая, но чистая, с ремонтом. Сантехника в порядке. От предыдущих жильцов к вашему приезду как раз приведу в порядок, и сможете спокойно работать. Во дворе празднуют иногда, отдыхают. Иногда дерутся. Но квартира безопасна полностью, связь там хорошая.

Удовлетворенно вздохнув и еще раз сверив адрес: улица Ульянова, дом 9, квартира 19, — Гуров закончил разговор и вышел в летние сумерки.

Маша не звонила. То есть она сделала дозвон, конечно, не досчитавшись супруга в дверях их квартиры в обычное время, но полковник трубку взять не сумел, потому что находился в отделе кадров. Не получив ответа, его супруга позвонила Стасу. Стас же со свойственным ему простодушием пересказал жене сослуживца все содержание их рабочего дня, на основе чего они вместе и сделали вывод, что Гуров гуляет — не громкими словами, но конкретными действиями опровергая обвинение в трудоголизме. Они поговорили еще немного. Мария одобрила план марш-броска под кодовым названием «Дача», передала привет Наташеньке и вернулась к приготовлению ужина, с которым задержалась.

Гуров, вернувшись в квартиру, поздоровался с супругой и по принятому у них обычаю направился переодеваться и приводить себя в порядок. Молча вошел в уютную кухню, опустился на свой стул. Он всегда любил наблюдать за Машей, когда та колдует на кухне. Появись в результате перед ним парфе в сахарных стаканчиках или колеты по-киевски, то, как она готовила, всегда вызывало в нем чувство покоя и умиротворения, полного порядка в мире и в жизни. Несмотря на то что во время этого процесса Мария непостижимым образом умудрялась испачкать на кухне буквально каждый уголок, было ощущение, будто все на свете на своих местах, а если нет, то она это поправит. Сложно не будет, и все вопросы решатся на раз-два.

Сегодня на ужин был борщ, и дразнящие ароматы вовсю гуляли по квартире. Гуров любовался тем, как легко Маша перемещается, не суетится, не делает лишних движений, но руководит этим хорошо слаженным кухонным хором в косых лучах заходящего летнего солнца. Он смотрел на нее и думал о том, как повезло ему в жизни встретить ее. И о том, пробовала ли она такое же пирожное, как то, что он ел не так давно.

Когда тарелки, хлеб, майонез и горчица были убраны, а их место заняли чайные чашки, Гуров спросил:

— Маша, а когда мы с тобой в последний раз ходили в театр?

— В феврале, — без заминки ответила эта удивительная женщина, улыбнувшись. — Я попросила тебя встретить меня после репетиции в форме при погонах, ошибиться дверью и минут двадцать постоять у кабинета директора. Помнишь? Мне тогда все-таки починили в гримерке свет. И зеркало новое установили, кстати. До сих пор стыдно, что я тебя побеспокоила, но вопрос с проводкой почти месяц не решался. А тут приятный мужчина один раз ошибся дверью — и к утру все было готово. Вот она, сила искусства! Эти люди все могут, если как следует захотят.

Они рассмеялись. Маша — потому что заискивающее поведение директора театра на следующий день действительно было незабываемо, а Гуров — чтобы скрыть досаду. Ему внезапно тоже стало стыдно — за то, что встречал последний раз любимую супругу с работы по ее же просьбе, почти шесть месяцев назад. И, конечно, не догадался принести цветов.

— Может, слетаем вместе в Онейск, Маш? Ты бы увиделась с наставницей, я бы походил при погонах. Поучил людей работать. А потом мы бы погуляли по парку, покатались на каруселях. Как в юности. Вы с Капитолиной Сергеевной рассказывали бы мне истории из твоего студенчества, а я бы катал вас по ночному городу…

— Какой же ты у меня романтик, Гуров. — Маша улыбнулась ласково и грустно, поправила мягким движением его вздыбившиеся у виска волосы. — Капитолина Сергеевна напугана своим двором и городом в целом — так, что носа из дома, боюсь, не высунет еще очень долго. Она ведь мне сегодня уже два раза позвонила, Лев. Боится, что за то, что она написала заявление участковому, местная шпана ей, одинокой беззащитной женщине, отомстит.

— Так давай без нее погуляем. Я сегодня, когда квартиру там искал, посмотрел фото. Городок патриархальный, приятный, развалины какого-то монастыря, опять же, имеются. Ты из-за того, что с ней придется проводить время, ехать не хочешь?

— Нет, что ты, — Маша поднялась, подлила в опустевшие кружки горячего чаю. — Я бы с удовольствием. Но у нас заболела Рудина. Виктория, помнишь? В общем, долго женщина сражалась с собственным организмом ради роли, антибиотиков выпила немерено. Но ангина коварна: Вику отправили лечиться, а меня утвердили на ее роль. Учить много, и спектакль через десять дней. Я сама с большим удовольствием слетала бы с тобой. Но увы. Сама узнала только вчера вечером. Хорошо, билеты на двоих не заказала, тебе только. А от культурно-романтической программы я вовсе не отказываюсь! Мы ведь состаримся и начнем бояться молодежи у подъезда еще не сегодня, верно? Подождем немного?

Гуров клятвенно пообещал, что подождет. Стало тоскливо, и взяла непривычная злость на самого себя — за то, что о планах на его ближайшее будущее Маша узнала не от него, а от Крячко. И не обижена, не расстроена. Даже заказала билет. Значит, нужно собирать вещи.

— А больше Крячко ничего тебе не сказал?

— Сказал, как же нет? — Она снова улыбалась. Наверное, потому что приняла самобичевание мужа за ревность. А может, так оно и было? — Ты Стаса знаешь, он всегда лучше скажет, чем смолчит. Рассказал о том, что после твоей поездки мы встретимся у них на даче, и Наташа покажет мне какой-то сумасшедший способ мариновать мясо.

Маша хорошо знала своего мужа, поэтому успокоить и развеселить его ей в который раз удалось. Перед сном они сидели на своем выходящем во дворик балконе и смотрели на то, как на черно-синем шелке неба загораются крупные летние звезды. Гуров держал жену за руку, а она рассказывала ему о Капитолине Сергеевне.

Утром Гуров неистово зевал и тер красные глаза, но о пожилой актрисе, с которой ему предстояло беседовать, знал все. Начиная с момента, как она развелась с третьим мужем и, разуверившись в сцене и людях, отступила с театральных подмостков в тень, в глубину плюшевого винно-алого занавеса, заканчивая тем, как она взяла в свои чуткие руки души совсем еще юных начинающих актеров.

Знал о том, как нужно держать голову, если чувствуешь, что от софитов очень жарко, и грим вот-вот потечет. Что делать, если посреди трагического монолога, на глазах сотен людей, под прикрытием пышного костюма твой партнер по сцене сует тебе в руки огромный ярко-оранжевый апельсин. О том, что легче всего добиться величия и уверенного достоинства в сценической пластике тогда, когда ощущаешь физическую боль, тяжесть в руках и ногах.

Но самое главное: Гуров был уверен в том, что Капитолина Сергеевна — женщина не из тех, кто паникует и любит привлекать к себе внимание фарсом и глупыми выдумками. Если она говорит, что проблема есть, и она сражается с ней в полном одиночестве, значит, именно так дела и обстоят.

Глава 3

Выспавшись в самолете и оказавшись в небольшом, но довольно оживленном аэропорту, Гуров почти поднес к уху телефон, чтобы вызвать такси. Остановило его возникшее перед еще не окрепшим со сна внутренним взором лицо Крячко, который ехидно изрекал: «Бери такси, Лев. Не смотри на аборигенов, избегай местной еды и достопримечательностей. Сразу в квартиру, в душ и за дело! Работать, работать и еще раз работать! Учиться чувствовать жизнь вредно, а отдыхать и вовсе опасно. Привези мне из страны заморской в качестве сувенира банку своего трудового пота. Триста миллилитров». Гуров поморщился и убрал мобильный.

Так ли ему необходимо прямо сейчас оказаться в тесной квартирке на улице того самого Ульянова? Вон там незнакомые, но явно дружелюбного вида ребята грузятся в машину. Может, они подбросят его до города? Ребята попутчику обрадовались, но заявили, что до самого Онейска не доедут, ибо не сумели снять жилье и квартировать станут в пригороде. Что не беда, ведь там проходит железная дорога и «симпатичный, к сожалению, женатый журналист» запросто сумеет преодолеть остаток пути за неполный час на электричке.

В машине было тесно, по-студенчески бестолково и беспечно. Гуров решил назваться журналистом, здраво рассудив, что полковнику УГРО эти общительные парни и девушки будут рады гораздо меньше. За окнами занимался медово-розовый рассвет. Они пили горячий кофе, разлитый из термоса, и смеялись над кошкой Лялей, которая, не находя себе места, ходила по салону, мяукала и смотрела на общее веселье с осуждением.

Попрощавшись с Леной, Катей, Виталей, Антоном и Маратом и чувствуя себя несколько оглушенным от переизбытка неформального общения и информации — бесполезной, но приятной, — Гуров пересел в электричку. Когда он в последний раз, никуда особо не торопясь, ехал в ней? Возможно, никогда.

Оказалось, что вдали от столичной сутолоки и спешки еще бывают они — полупустые вагоны с лакированными деревянными скамьями, на которых танцует солнечный свет вперемежку со стремительными тенями проносящихся мимо столбов электропередачи. И ездят в них еще ничем не раздраженные улыбчивые бабушки в косынках с клетчатыми сумками на колесиках и дедушки в очках с толстыми линзами — с каждым из них можно неспешно побеседовать, появись такое желание.

Гуров оплатил проезд и полакомился чебуреком, которым его угостили бесплатно. Молодежи в вагоне, как и на самой остановке, почти не было, но бунтарский дух лета и свободы плотно обосновался и здесь. Полковник не усидел. Прошелся по поезду от головы до хвоста: на скамьях и стенах, перекрывая обычные для публичных мест надписи, в изобилии присутствовали рисунки, выполненные на недурном уровне. Их основным мотивом служили ангельские крылья, звенья разорванных цепей и в целом торжество добра над злом.

Судя по автографам авторов, росписи сии появились не раньше, чем в начале этого месяца. В признаниях с большим отрывом доминировало незнакомое славянскому уху имя Аджей. Любили его, судя по всему, в равной степени поклонники обоих полов — возвышенно, благоговейно, платонически. В одном из тамбуров Гуров обнаружил настоящий иконостас. Он счел бы, что на дверях, потолке и стенах, перекрывая окна, изображен кумир девичьих грез, единый в трех лицах, если бы не запомнил эти же черты на других менее впечатляющих поверхностях.

И правда: одинокий, явно всеми брошенный подросток — агрессивный рок-идол в стиле «Героиновый шик» — и отринувший скверну, умиротворенно улыбающийся молодой мужчина, в чьи раскрытые объятия должны были заходить пассажиры, на поверку оказался одним и тем же человеком. Гуров даже сделал несколько снимков на камеру телефона, больше для того, чтобы показать Марии, чем себе на память. Выкинуть из головы столь яркий образ было непросто. Аджей — а это был, судя по всему, он — обладал ангельски правильными чертами лица, широкой немного хищной улыбкой, прозрачными глазами и темными бровями, вступающими в решительный контраст с копной белоснежных волос.

В тамбур вошел и остановился лицом к окну, не затронутому народной любовью к неизвестному блондину, парень в жилете с нашивками кондуктора. Гуров обратился к нему:

— Здравствуйте. Извините, пожалуйста, я только сегодня приехал и не знаю местных традиций. Этот парень, который везде здесь нарисован, он кто? Сын мэра? Он что-то для города сделал особенное? За что такое поклонение?

Кондуктор с прозаическим именем Алексей, если верить бейджу на груди, скучающе покосился через плечо на роспись и ответил:

— Этот-то? Да он никто. Просто родился здесь, в Онейске. И не традиция это вовсе. Если этот бардак станет традицией, я уволюсь. Картинки эти мы смоем и закрасим, как только закончится туристический сезон. Это сейчас они… Настроение людям создают. Наверное.

Парень хмыкнул, покачал головой, неодобрительно окинув взглядом настенную живопись, и повернулся к дверям, из которых пришел. Гуров, помня о том, что сейчас он журналист в отпуске, а не полковник на задании, настаивать на продолжении разговора не стал, направившись в свой вагон. Когда тяжелые створки почти сомкнулись, до него снова долетел голос Алексея:

— Скоро конечная, в городе еще и не на такое посмотрите. И — написан. А не нарисован.

Гуров удивился и придержал дверь.

— Простите, не понимаю.

— Нужно говорить: «Картина написана», а не «Картина нарисована», — будто нехотя пояснил кондуктор. — Просто запомните. Спасибо мне скажете потом. А то вас эти маратели стен с костями съедят.

Гуров улыбнулся и к сведению принял. Все вокруг было интересно, освежающе ново. Насупленный Алексей оказался прав. Выйдя на конечной, Гуров обнаружил, что одноэтажный, с патриархальными колоннами, вокзал Онейска, по замыслу строителей яично-коричневый, выглядел так, будто вокруг него неоднократно взрывались если не заводы, то мастерские по производству ярких красок. Порывистые, свободные линии, четкие контуры стилизованных до нечитаемости шрифтов и глубокие тени, резко очерченные черным.

Память подсказала слово, которое Гуров знал, но в жизни его использовать ему никак не доводилось. Он не заметил, как произнес его вслух:

— Граффити.

— Да надоели хуже горькой редьки со своими «графиками»! Понаехали, спасения от них нету…

— Извините?

Старушка, так похожая на тех, с которыми по соседству Гуров уютно ехал последний час, зло сверкая глазами в сторону обновленного вокзала, на него даже не взглянула, радуясь возможности выплеснуть негодование:

— Будто своих алкоголиков мало. Едут же и едут, красят, портят — и ведь не остановит их никто. Раньше хоть понятно было, что нарисовано на стене! Вот пьют люди кефир или чай и рисуют работниц в полях или колосья. Или реку! А тут сразу видно: наркоман каждый второй, Сталина на них нет… Молодой человек, купите пирожок? С яблоками, смородиной или с луком и яйцом, если сладкие не любите. Горячие, румяные, только испекла, не остыли еще!

От пирожка Гуров решительно отказался и вызвал такси. В машине размышлял о том, что подкрепиться было бы неплохо в какой-нибудь местной столовой или кафе — и непременно горячим. У старушки этой он пирожок бы и задаром не взял. Явно имеющая заработок с вечно голодных приезжих на привокзальной площади, мало ли что она туда добавила, помимо начинки, если так ненавидит туристов? В своей приветливой ипостаси она внушала даже меньше доверия, чем в сварливой.

Гуров вышел у подъезда, возле которого, скрестив руки на груди, его уже ожидала женщина, судя по описанию — та самая квартирная хозяйка. Светлана Валентиновна показала новому жильцу квартиру, без лишних церемоний вручила ключи и попросила позвонить хотя бы за пару дней до того, как журналист закончит отдыхать и работать. Гуров подобной вольности обращения удивился и тут же получил ответ, что недостатка в желающих поселиться нет. Светлана уступила именно ему, поскольку ей показалось, что человек он взрослый, серьезный и устраивать вечеринки с огненным шоу и мокрыми маечками на арендованной жилплощади не станет. Хотя по большей части «клиент сейчас идет именно такой», и повидавшая многое Светлана Валентиновна в принципе готова ко всему. Нежелание Гурова питаться у частников она одобрила и посоветовала пару мест, в которых можно прилично отобедать без ущерба для бюджета и здоровья.

После ухода хозяйки Лев Иванович разложил вещи, переоделся, сменив образ с делового на максимально демократичный, и неожиданно обнаружил, что времени всего десять утра. Он бодр, полон сил, энергии, а главное — живого, деятельного любопытства. Нет, прямо сейчас он не пойдет учить местные силовые структуры «жить и работать». Вопреки мрачным пророчествам Крячко, прямо сейчас ему даже не хотелось тревожить ранним визитом Капитолину Сергеевну. Хотелось снова окунуться в атмосферу праздника чужого города. Разузнать, в чем дело, самому, а не по сводкам данных или статьям из интернета, понять, что привлекло в Онейск столько туристов.

Личный опыт, как источник информации, надежен, хоть и не скор. Гуров же никуда не торопился. А практика показала, что дело того стоит. Ведь если бы он не оказался в электричке, не увидел своими глазами триптих в тамбуре и вокзал Онейска, тот факт, что в городе праздник, мог бы вообще пройти мимо его внимания. Маршрут путешествия, построенный им еще на службе во время обсуждения поездки со Стасом, был очень прост. Теперь же он обогатился множеством новых обстоятельств и оттенков. Возможно, пожилая наставница Маши красок при описании своей проблемы и не сгущала, но кто знает, может, ее невзгоды вызваны исключительно наплывом иногородних, и по окончании праздника все и без его вмешательства вернется на круги своя?

Улица встретила Гурова непривычной для жителя большого города тишиной. Двор был почти пуст, лишь на детской площадке грустно клевала носом молодая женщина, а двое погодков в ярких костюмчиках лепили и ломали в песочнице, быть может, первые в своей жизни куличики. «Не обманула Светлана, и правда тихий двор. Пока, — подумал Гуров, выходя со двора на тенистую улицу. — Посмотрим, на что этот покой сменится вечером».

Он добрался до исторического центра на очаровательно старомодном дребезжащем трамвае. О том, что жизнь вот-вот забьет ключом, его известил промоутер в форменной кепке, сунувший Гурову прямо в руки листовку. Реклама гласила, что, если бы он не воспользовался любезным приглашением Власовой, ему бы обязательно нашлось место в палаточном городке — временное заселение организовано администрацией Онейска, имеется вай-фай, вода и походная кухня. Автобус ходит утром и вечером, всего полтора часа от центра.

— Это я удачно попал, — пробормотал полковник и поднял голову, заслышав звуки музыки.

Исторический центр Онейска оправдывал свое название полностью. Имелись новенькие стенды с информацией о его истоках и подробностями застройки. При желании можно было посетить краеведческий музей и развалины монастыря. И без путеводителя Гуров видел, как то тут, то там современные здания будто перемешивались с побеленными кирпичными строениями, явно принадлежащими другой эпохе. Узорчатая кладка старых купеческих домов. Округлые и глубокие, похожие на бойницы Кремля, окна городской больницы. Асфальт бугрился корнями могучих деревьев, а местами и вовсе сменялся старой, как сам город, каменной мостовой.

Но главное было в том, что отличало обычный, в общем-то, Онейск от множества прочих городов российской глубинки, делало его уникальным. И загадку этого волшебства Гуров разгадал, едва появившись в городе.

Граффити. Расписано с разной степенью профессионализма и завершенности было почти все: автобусы и автобусные остановки, гаражи и стены домов — причем как частных, так многоэтажек, рядом с которыми стояли пожарные машины и автокраны с монтажными люльками. Это было опасно, вдохновенно и красиво — так, что захватывало дух.

В редком дворе не стояли микроавтобусы, доверху забитые баллончиками с краской, порошками, кистями, растворителями, даже ветошью. На каждом свободном пятаке тут же устанавливалась палатка, в которой продавалось то, что могло бы понадобиться художникам для творчества, для того, чтобы отмыться после творчества, или фастфуд и напитки. Малыши рисовали на асфальте; подросткам, усевшимся на раскладные садовые стулья, расписывали лица и руки.

К полудню улицы и площади были полны восторженным и возбужденным многоголосьем, гремела музыка. Гуров живо представил, что будет твориться здесь вечером и ночью. И как к этому относятся местные? Он бы совсем не удивился, если приветливая бабушка, предлагавшая ему пирожок на вокзале, плюнула в тесто.

«И все это безумие при закрытом наркодиспансере», — размышлял Гуров, решив пройтись по дворам. Там дела обстояли не намного лучше. Сердитые тетки в ситцевых халатах, балансируя на колченогих табуретах, отмывали окна квартир на первых этажах. Собственными глазами Гуров видел, как мужчина выбежал из подъезда, но спасти от непристойного изображения лобовое стекло и крышу своего, видимо, автомобиля не успел. Изображение было анатомически верным, проработанным в объеме и на совесть. Хулиганы в бейсболках и банданах, не только защищающих легкие, но и скрывающих лица живописцев от взглядов и камер, бросились врассыпную.

И это центр. Где сей праздник бытия теоретически контролируется властями, но на практике ни малейшего признака контроля за происходящим Гуров не заметил.

Одного только взгляда на местный детский дом ему хватило, чтобы понять — едва ли художники согласовывают хотя бы половину из осваиваемых творчеством площадей. Тоскливая, похожая на тюремную, высокая стена приюта была разрисована сверху донизу, до зеленого ежика травы. Сюжеты отдавали предпочтение библейским мотивам: страдающие крылатые детишки, сцены Армагеддона и измененная на все лады количеством шрифтов и цветов фраза: «Ангел идет домой!»

Заглянув меж неплотно запертых створок ворот, даже сквозь запущенный сад Гуров разглядел, что от рук вандалов пострадали также стены и окна учреждения — где-то они были выбиты вовсе. Кое-где по стенам расползлись забеленные работниками пятна изуродованной штукатурки.

«Стасик, Стасик, как бы все это безобразие тебе понравилось», — Гуров остановился напротив двухэтажного, непонятно из какой столицы забравшегося в онейскую глушь, автобуса. На дверях красовалось уже знакомое изображение блондина в белой футболке. Он будто стоял полубоком и улыбался каждому, кто взглянет на него. За его спиной через два этажа окон тянулись не до конца проработанные пернатые крылья, пронзенные искристыми грозовыми молниями. Группа человек в семь расположилась неподалеку на газоне с бутербродами и чем-то пенным в коричневых полуторалитровых бутылках. Переговариваясь, художники устало кивали друг другу, не сводя глаз со своего необычного полотна.

Гуров посмотрел на залитые цветными разводами окна и крикнул сидящим:

— Здорово, ребята! Очень. Мне нравится. Но как водитель в боковое зеркало смотреть будет?

Компания молча воззрилась на него, потом перевела взгляд на автобус. Кто-то медленно поднял с глаз защитные очки. Девушки, звонко ахнув, закрыли рты ладонями. Стало понятно, что простая мысль о зеркалах в их творческие головы пришла только что.

Гуров засмеялся и покачал головой. Для первого раза информации у него достаточно, картина ясна. Самое время позвонить Капитолине Сергеевне. И пообедать.

Глава 4

Картофельное пюре с зеленью, сосисками и молочным соусом испортить тоже можно. Однако для этого нужно обладать степенью темной гениальности, доступной далеко не каждому. Картофель был с комочками, соус водянистым, не сливочным. Но было сытно и даже вкусно — романтика отпуска захватила Гурова. Настроен он был снисходительно и на досадные мелочи внимания не обращал. Запомнив кафе «Ольга» исключительно добром, мысленно поблагодарил участливую квартирную хозяйку за совет и созвонился с Капитолиной Сергеевной Молотовой.

Нужно признать, что как бы ни готовили жизнь и обстоятельства Гурова к встрече с этой уникальной женщиной, он оказался не готов.

Дворик, в котором полковник вышел из такси, оказался крохотным, буквально погребенным под сетью ветвей могучих кленов — солнечный свет в него почти не проникал. Гуров обратил внимание на нескошенную траву газонов и детскую площадку с горками и турниками в хлопьях облезлой краски. Здесь было сумрачно и влажно. Внезапно Гуров подумал, что именно в таких условиях чувствовала бы себя комфортно плесень. Как выяснилось, не только она.

На скамейке у подъезда, развалившись по-хозяйски, компания парней от двадцати до двадцати пяти культурно выпивала, заняв отходами своего торжества всю подъездную площадку и вторую скамью, стоявшую напротив. Крячко назвал бы их гоблинами: бесполезные, трусливые, недалекие. Боятся солнечного света, но могут быть опасны, сбившись в стаю.

Приблизившись, Гуров разглядел, что обе урны на детской площадке переполнены, и количества бутылок хватит даже для вечернего времени, а был только обед. Полковник остановился, решив послушать, о чем нынче беседует просвещенная молодежь.

— …я говорю ему: «И что?» А он грудь так выпятил, лицо сделал серьезное, будто истину вселенскую откроет мне сейчас, и говорит: «А то. Настоящий художник, чтоб вы знали, юноша, всегда даст натурщице на аборт!»

Компания зашлась хохотом, а Гуров ощутил разочарование. В городе с такой яркой культурной жизнью темы для анекдотов у гопников могли бы быть и разнообразнее. Увы, чуда не произошло.

Мужчина негромко кашлянул, привлекая к себе внимание, и, когда все лица обратились к нему, ласково произнес:

— Доброго дня, молодые люди. Хотя, как я вижу, утро тоже было добрым. Отмечаете что-то?

После паузы ему ответил огненно-рыжий крепыш в видавшем виды спортивном костюме и домашних шлепанцах. Видимо, заводила. Кроме него, с комфортом угощались только двое, прочие располагались на корточках рядом.

— Чего надо, дядя? Отмечаем, что день вчерашний прожит. И тебе советуем, жизнь коротка. Ты шел бы, куда идешь.

— Мне надо, чтобы вы исчезли отсюда, прямо сейчас. В чудеса не верю: пить не бросите. Абстинентный синдром — не шутки, его пережить — силы нужны. Физические и моральные. А ваш потолок — в песочницы испражняться. Домашние питомцы встречаются умнее и сильнее вас, — фыркнул Гуров, решив, что к административной ответственности ребят привлекать даже не попытается. Хотя распивают в общественном месте, за что могли бы ответить по закону. Но мороки, пожалуй, значительно больше, нежели эффекта.

Провокация вошла в сознания гоблинов превосходно. Некоторое время нетрезвые мозги с явной натугой обрабатывали сложное словосочетание «абстинентный синдром». Потом рыжий, маскируя неуверенность ленью, поднялся со своего места и оказался ниже Гурова на полголовы.

— Иди куда шел, высокий, повторять не буду. В тебе роста сколько, метр восемьдесят? Не боишься с такой высоты упасть? Иди куда шел, говорю. — Он сделал пару небольших шагов и оказался у полковника перед самым носом. Разило от парня, как от помойки за гаражами. Добавляя веса словам старшего, четверо поднялись с корточек.

«Впечатляюще, — подумал Гуров. — Стариков, детишек и мамочек с колясками пугать — самое оно. Потому вы и не отсыпаетесь сейчас после ночного грабежа и не тягаете железо в качалке, а двор загаживаете с утра — на большее неспособны».

Полковник поймал рыжего двумя пальцами за ухо и отвел от себя на расстояние, позволяющее не чувствовать запах. Детина озадаченно моргнул, а потом взвыл в голос, хватаясь за руку незнакомца. Удивился, наверное, в пальцах силы не заподозришь.

— Уже повторяешься, — не дав тому открыть рта, заговорил Гуров, как и прежде, спокойно и доброжелательно. — Чтобы не повторять одно и то же, как попугай, нужно новые слова учить, а ты не учишь. Нехорошо это. Но я здесь не для того, чтобы тебя воспитывать.

Когда он дотянулся до нагрудного кармана, компания шарахнулась в стороны так, будто в легкомысленной летней рубашке с короткими рукавами можно спрятать оружие. Гуров не имел привычки показывать документы без нужды, но он и правда приехал в Онейск не ради воспитательных маневров в стиле Макаренко. Авторитет и уважение к порядку в головах великовозрастных оболтусов ему были нужны здесь и сейчас. Не тратя времени на прочих, поднес удостоверение к глазам рыжего, выждал, раскрыл корочки. Вернул в карман.

— Безобразие прекратить. Убрать бардак, на игровой площадке тоже.

— На площадке не мы, это Егор!

— Я не спросил кто. Я сказал, убрать. Сейчас я войду в этот подъезд и через час из него выйду. Чисто должно быть, как на душе у пионерки. Если не будет, я всех вас найду, и этот разговор продолжится. Доступно?

Рыжий кивнул, краснея, как умеют краснеть только рыжие, кривя лицо от боли и унижения. Когда Гуров отпустил его, он отошел немного назад и несколько мгновений, тяжело дыша, смотрел на незнакомого мужика с опасным удостоверением и стальной хваткой. Мужественно проглотил обиду, наклонился и принялся собирать бутылки и обертки от закусок в пакет. Собутыльники нехотя, по одному, присоединились к лидеру.

Поднимаясь по лесенке с покатыми ступенями, Гуров ждал, что хулиганы бросятся врассыпную. Не бросились, продолжили порученное. «Значит, не все еще потеряно, — думал полковник, следуя на четвертый этаж. — Неплохие ребята. Жаль, ни отцов в семьях, видимо, нет, ни толкового мужского примера рядом. Вести себя по-человечески они хотят, только не знают как. Ладно. Через час вернусь к этому. Сейчас вспомнить бы, какой у Капитолины Сергеевны номер квартиры…»

Вспоминать не пришлось. Нужная дверь оказалась распахнута, и на пороге Гурова ожидала та, кого по рассказам он представлял себе совсем иначе. Пожилая женщина со строгими глазами, на которых сходство с воображаемым обликом былой наставницы Маши и завершалось, была высока, стройна и осанку имела воистину царственную. Аккуратно наложенный макияж оживлял красивое некогда лицо, платье в пол не казалось чрезмерно просторным, но и гордости хозяйки прекрасной физической формой не скрывало. Руки, выдающие обычно возраст, были облачены в высокие перчатки. Одна лежала на ручке двери, другая небрежно сжимала тонкий малахитовый мундштук с незажженной сигаретой.

Гуров, оторопевший от неожиданности, открыл было рот, но ни слова так и не произнес. Первой заговорила она:

— Имела удовольствие наблюдать ваше выступление с балкона. Приветствую и благодарю за удовольствие, уважаемый Лев Иванович! Добро пожаловать, проходите скорее в дом.

Лев Иванович, смутившись, выдавил растерянное «здравствуйте» и, чувствуя себя школьником, прошмыгнул в гостеприимно распахнутую дверь. Голос у Капитолины Сергеевны был звучный, хорошо поставленный многолетним служением Мельпомене. Артикулировала бывшая актриса так, что, если бы ей пришло в голову окликнуть Гурова с балкона шепотом, он разобрал бы каждую букву. Недавние их с Марией шутки насчет того, стала ли былая красавица похожа к семидесяти годам на бабу Капу, показались ребячеством из репертуара Крячко — даже он не нашел бы в себе сил относиться без трепета к этой царственной женщине. А кто-то находил и, очевидно, делал это регулярно.

Поразительная Капитолина Сергеевна усадила гостя в кресло с высокой спинкой и резными подлокотниками, предложила кофе. Кофе был натуральным и сваренным в турке, однако на этом роскошь приема и закончилась. Гуров отметил, что квартира, обставленная некогда с большим вкусом, бедна. Ремонт обветшал, полировка старинной мебели видала лучшие времена. Капитолина Сергеевна будто вещала со сцены в темный притихший зал, но в голосе ее угадывалась неподдельная стариковская обида.

— Да если бы дело было только в фестивале, уважаемый Лев Иванович. Поверьте, я начала эту войну задолго до приезда в город первого… живописца в респираторе. Но ведь когда началось это неудержимое веселье и наплыв туристов, житья и вовсе не стало никакого. О художественной ценности этих полотен можно спорить долго, — Капитолина Сергеевна поднесла к лицу мундштук и изящно затянулась сизым дымом. Закурила она недавно, от нервов, предварительно испросив у Гурова разрешения. Гуров, зачарованный зрелищем, против не был. — Но позвольте, друг мой, ведь эти пьяные негодяи у нас под окнами никакого отношения к искусству не имеют. Им-то чего праздновать? Торжество деградации над духом?

Гуров представил, как эта престарелая небожительница спускается со своего четвертого этажа, что для нее само по себе тяжело, и пытается найти слова, чтобы вразумить рыжего с его приспешниками. Возмущаться в голос, по-старушечьи взвизгивая, и поливать дебоширов содержимым ночной вазы она бы не стала, сочтя ниже своего достоинства. Так же, как и бросить безнадежное дело на произвол судьбы.

— Капитолина Сергеевна, вы обращались в полицию? Какие меры были приняты?

— О, мой юный друг… — патетично выдохнула прима и, с видимым усилием поднявшись с кресла, отошла вглубь квартиры. Вернулась с пачкой таких знакомых Гурову листов формата А4, исписанных крупным каллиграфическим почерком. Торжественно вручила полковнику. — Как же не обращалась, Лев Иванович, как же. Не поленилась, в двух экземплярах писала, заверяла, как положено. Сизый, участковый наш, даже принимать их не хотел. Тяжких телесных повреждений, говорит, нет. Угроз или хамства нет. Украсть у меня никто ничего не пытался, да и взять у меня нечего. Вздорной старухой обозвал.

После последних слов Капитолина Сергеевна замолчала, отведя глаза, и Гуров понял, что женщина пытается справиться с чувствами.

— Да что вы. Прямо так и обозвал?

— Не прямо. Я за дверью задержалась, слышала. Мол, ходит тут, воздух нафталином своим портит. А диспансера нет. Раньше хоть прокапать алкоголиков наших можно было. Теперь мы с нашими проблемами просто никому не нужны. А мне… Мне тяжело ходить. И ноги уже не те, сердце. Мне присесть у подъезда иногда… Ох, простите великодушно, я сейчас.

Когда, успокоившись и припудрив заплаканные глаза, Капитолина Сергеевна вернулась, Гуров собрался уходить. Выписал для себя имя участкового, интересующие факты, понял, что заявления гражданки Молотовой написаны великолепным почерком, но эмоционально, и выдать их за записки надоедливой истерички не составляло ни малейшего труда. Что, скорее всего, и сделали. Уверил, что за грубость с участкового взыщет, дело не оставит и будет держать в курсе.

Капитолина Сергеевна, провожая его, улыбалась, и Гуров понимал, что все эти слова и шаблонные формулировки одинокая впечатлительная женщина слышала уже много-много раз. Пообещал себе, что на его визите череда разочарований для Молотовой завершится.

Отделение полиции Семеновского района встретило Гурова запахом пыли, свежей краской на сваренных из арматуры решетках и надежно въевшимся в лица служак выражением выученной беспомощности. Когда через двадцать минут поисков полковнику УГРО все же удалось отыскать участкового, принимавшего заявления у Молотовой, примерный план их дальнейшего разговора словно вспыхнул у него перед глазами. За годы службы он участвовал в стольких таких же разговорах, что становилось тошно.

— Вы чего от меня-то хотите? — гнусавил старший лейтенант, Сизый Виктор Степанович, удивительным образом соответствуя цветом кожи и выражением лица своей фамилии. — Чтобы я перед ней извинился? Или чтобы я шпану с ее двора за руку держал и хорошим манерам учил, товарищ полковник? Некому их трезвить. У нас в городской больнице не то что нарколога — психотерапевта нет, кодировать и торпеды им вшивать некому. Это вам не центр, простите. Из передоза выведут, в алкогольной коме не оставят — и на том спасибо. Кто помрет, тому время пришло. Вы знаете, что в других-то районах делается? У нас на Семенке все еще, можно сказать, благополучно. Бабка эта… Простите, гражданка Молотова до сих пор на товарищеский суд и на угрозу исключения из комсомола надеется. А сейчас все совсем не так работает. Посмотрела бы она, как в Горьковском туристам краску паленую продали. Я уж не знаю, как с ней рядом огонь оказался, но пожарище был — с другой улицы ноль один звонили. У людей обгорели руки и ноги. Тут же молодняк только лавочку у подъезда занимает, а она ходит сюда, как на работу, трясет шляпой этой своей.

«Как в трясине тону, — Гуров вздохнул и, закрыв глаза, крепко сжал переносицу. — Нехватка людей. Нехватка финансирования, остальных ресурсов. И жалобы, жалобы, жалобы. Нытье. Привычка работать спустя рукава. Ведь найти тех, кто придет на их место в эти условия и заменит местечковых полицейских, почти невозможно. Очередь в отдел кадров с заявлениями не стоит».

Полковник резко выдохнул и поднялся со своего стула, шаткого, с потертой обивкой. Безнадега и нищета кабинета Сизого В. С. ощущались физическим грузом, легшим на плечи. Гуров поймал себя на том, что старается держаться поближе к окну, за которым — жизнь и лето, и решительно повернулся лицом к столу и ссутулившемуся в кресле Сизому.

— То есть с рыжим этим, Андреем Кравченко, и его заклятым врагом, Егоровым Артемом, работы вы, Виктор Степанович, проводить не собираетесь.

— Ну побойтесь бога, Лев Иванович! Они совершеннолетние, какие мои действия могу воспрепятствовать им иметь друг к другу стойкую неприязнь? Или бросить пить? Или кричать друг на друга нецензурной бранью? Я же участковый, а не психолог. Они же не бьют, не ломают, не жгут. Они безобидные…

Гуров почувствовал, что начинает закипать. Что еще можно подобным образом спустить на тормозах? Работорговлю? Педофилию? Полковник опасно сузил глаза и пошел в атаку.

— А ты знаешь, старлей, что в доме напротив того, где живет Молотова, на втором этаже в угловой квартире окна, судя по показаниям свидетелей, полгода покрывалами завешаны? И подозрительные личности ходят регулярно. Что у тебя там, Виктор Степанович? Притон? Или бардак? Не знаешь. Может, мне сходить узнать? А то с «тихими алкоголиками» Молотовой, как я вижу, дело безнадежное.

Сизый встретился взглядом с Гуровым, и полковник почти в действительности услышал, как под сводом черепной коробки старшего лейтенанта заворочались наконец-то извилины. Если в нехорошей квартире на втором этаже на самом деле происходит что-то противозаконное, то узнать об этом первым должен никак не заезжий полковник УГРО. И грозит это такими неприятностями, рядом с которыми Молотова с ее жалобами на несовершенство мира покажется юной Красной Шапочкой с шоколадными кексиками в плетеной корзинке.

— Не надо туда ходить, — произнес он негромко, почти ласково. И внезапно Гуров понял, что Сизый совсем не дурак, просто погряз в царящей кругом бессмысленности и потерял надежду. А работать он умеет. Если бы еще хотел. — Я сам схожу и все узнаю. Зачем людей тревожить, Лев Иванович? Район тихий, все друг друга знают. Может, там кто-то все стены себе светлым ликом Полонского разрисовал под… кхм, вдохновением. Теперь и закрасить жалко, и людям показать стыдно. Вот и прячет. Всего дел, может быть, на две минуты, а мы тут с вами беспокоимся.

Гуров взял на заметку проверить, сдержит ли Сизый слово. Но внимание упорно цеплялось за брошенную вскользь незнакомую фамилию. Он озадаченно покачал головой и присел напротив, окончательно переводя их общение на «ты».

— Чей светлый лик, говоришь?

Сизый откинулся на спинку кресла и немного расслабился, поняв, что наконец-то задаются вопросы, на которые у него есть ответ.

— Полонского. Аджея Полонского. Ты видел, наверное. Это лицо сейчас разве что на туалетной бумаге не рисуют. «Ангел идет домой»… — повторив слоган, от которого перед глазами Гурова тут же встала стена Онейского детского дома, Сизый усмехнулся и потянулся за сигаретами. — Он же местный, Аджей. Родился здесь, родители бросили, в детском доме нашем жил. Потом вырос, Москву покорять поехал. Нагулялся и вот, вернулся. Подарил городу фестиваль граффити, чтоб его, своего святого имени. Молодняк по нему с ума сходит. Ты на наркодиспансер наш закрытый сходи, посмотри, Лев. Полонский в нем от зависимости лечился, а цветами он завален так, будто парень там прикосновениями младенцев исцелял, не меньше. Курить будешь, полковник?

— Нет, спасибо, — Гуров отказался от курева, но расслабил плечи и продолжил: — От чая бы не отказался. И давно, говоришь, этот фестиваль у вас проводится? Никогда не слышал…

Глава 5

«Ангел идет домой», — слова эти крутились в голове Гурова. Полковник шагал по бурлящей от людских голосов, смеха и музыки улице, не имея четкой цели. Просто шел вперед, сливаясь с разношерстной толпой и переваривая полученную от Сизого информацию. Обдумывая и впитывая, но прекрасно осознавая, что применить ее получится едва ли, и не потому, что он, Гуров, не сумеет, а потому, что не к чему. Просто теперь он знает немного больше о том, что творится вокруг. День клонился к вечеру. Виктор рассказывал и на вопросы его отвечал со всей отдачей. Обещал, что двором Капитолины Сергеевны займется, уже менее охотно, но что ему оставалось делать? Если заезжий из большого города полковник возьмется за дело сам, начальство Сизого по головке не погладит.

Вечерело. Небо заливало город косыми закатными лучами. Летний Онейск готовился встретить очередную ночь фестиваля, в котором забывались все приличия. Музыка стала громче, творческие мастерские под открытым небом превращались в танцевальные площадки, тут и там собирались сходки любителей бардовской песни, творцы живых концертов, исполняющие музыку на всем, что могло звучать, начиная от полимерных труб для водопровода и заканчивая глюкофонами.

Гуров думал о том, что, пожалуй, побудет здесь еще пару дней, чтобы не расстраивать Машу, не разочаровывать Капитолину Сергеевну, и вернется обратно. Поможет с организацией обещанного Крячко выезда на шашлыки, и потечет его жизнь по-прежнему, безмятежно, размеренно, без приключений и неожиданностей. Насколько это возможно при его работе, внутренне хмыкнул Гуров. Контролировать тишину и спокойствие отдельно взятого дворика в Семеновском районе города Онейск можно и на расстоянии. А он хочет покоя. Стас по-своему прав. Но, если рассудить, каждому свое. И что для одного «праздник бытия», то для другого тяжкая обуза и непредвиденное беспокойство.

Онейск являлся живой этому факту иллюстрацией уже пятый год, с тех пор, как Аджею Полонскому пришла в голову идея сделать родной городок местом паломничества сотен и сотен уличных художников, музыкантов и прочих творческих личностей. Идейный вдохновитель и властитель дум, крашеный блондин с прозрачными глазами, Полонский родился здесь, в местном родильном доме номер четыре. А через шесть месяцев угодил в детский дом имени Шульженко, где и пробыл до совершеннолетия. Покинул не дорогой сердцу приют детства сразу же, как получил на это право, несколько лет посвятил накоплению денег, необходимых для покорения сиротой мира или хотя бы Москвы. Чем зарабатывал красивый, хорошо сложенный парень с большими амбициями и начисто лишенный родительской любви почти от самого рождения, в провинциальном городке, где мать-уборщица передает свое рабочее место по наследству детям, Сизый умолчал. Может, и не знал. Кто тогда интересовался им, Полонским, чтобы это отслеживать?

Однако парень был упрям и прозябать в тени за копеечную зарплату явно не собирался. Сочтя приготовления достаточными, Аджей сел на электричку и, не оглянувшись, исчез из жизни и памяти Онейска, желая забыть и быть забытым. Далее след Аджея терялся, однако со временем звучное имя начало всплывать в богемных тусовках не только России, но и Европы. Фотомодель и музыкант, натурщик, танцор, актер. Путь творца тернист, легко живется лишь непритязательным бездарям. Два раза тихо, без огласки и прессы, Аджей возвращался в любимый и вместе с тем ненавистный город детства — первый раз лечился от наркозависимости, второй — от алкоголизма. Он мог позволить себе клиники в благополучной Германии или Австрии, но что-то болезненно тянуло Аджея домой. Не отогрели, не прельстили даже польские корни, хотя в таинственно готической Праге Полонский бывал неоднократно. Как птица в гнездо, он возвращался к родным тополям под окнами пустой однокомнатной квартирки, что выделило ему государство после выхода из детского дома. Именно в Онейск будущий кумир миллионов приезжал в темных очках и мешковатых куртках, с единственной сумкой через плечо, когда нужно было вспомнить или переосмыслить, кто он такой и зачем живет на белом свете.

Как и ожидалось, ответ мятущейся душе дало искусство. Брошенному родителями, пронзительно одинокому Аджею, видимо, была нужна любовь всего мира. Насчет мира Гуров выяснять не стал, а вот Россия полюбила молодого мужчину с трудной судьбой и горящим взглядом самозабвенно. Как именно он пришел в стрит-арт, никто не знал, но после ряда конкурсов однажды мечта сбылась — Аджей проснулся знаменитым. На языке современной молодежи это называлось «выстрелить» или «залететь в топ». Грянули литавры в божественной канцелярии, любовь и признание публики хлынули на художника таким потоком, что одно время Полонский даже имел телохранителей, настоял агент. По совету ли агента или по собственному почину, неизвестно, но прилагающиеся к славе и популярности деньги Аджей стал вкладывать в благотворительность. В помощь больницам и детским домам, чтение лекций перед школьниками, творческие конкурсы в колониях для несовершеннолетних. В глазах фанатов за спиной Аджея развернулись вполне осязаемые ангельские крылья. Его история, во всех своих мрачных и трагичных подробностях, взорвала умы людей. Ему даже книгу предлагали писать. К литературному жанру герой девичьих грез таланта не имел и к себе относился трезво. Книги не случилось. Вместо этого, четыре с небольшим года назад, Онейск впервые сотряс сперва межрегиональный, а после и всероссийский фестиваль «Ангел идет домой». Гуров не знал об этом только потому, что в его срезе реальности рисунки на стенах являлись вандализмом, а никак не видом искусства, способным изменить чью-то судьбу. А Аджей менял судьбы. Едва ли с помощью баллончика с краской, но собственным примером, верой в свои силы и в людей.

Гуров, махнув рукой на ехидный голос Крячко, нашептывающий на ухо, что товарищ полковник предсказуемый, как инструктаж по технике безопасности, купил яркие, разноцветные магнитики на холодильник. По счету столько, скольким людям планировалось преподнести сувенир, и плюс пять добавочных на выбор, если не понравится — все разные. Купил мягкое мороженое, радужное, в хрустящем вафельном рожке — лакомство было искристо холодным и поражало воображение размером. На улицах зажглись фонари, а также гирлянды и праздничная иллюминация — светилось, переливалось огнями, щетинилось лучами лазеров буквально все, на что падал взгляд. Людей на улицах стало едва ли не больше, чем днем. Гуров бесцельно переплывал из одного облака цвета, света и музыки в другое, с удовольствием лакомился мороженым и думал о том, как по-разному живут люди. Если верить Сизому, в этом году Полонскому исполнится тридцать. Его лицо нарисовано на стенах домов и в автобусах. В его трудовой книжке наверняка пусто, но Гуров был уверен, его жизнь была полна событий, по которым можно было бы снять не один блокбастер. Он же, Лев Иванович Гуров, на идола и пример для подражания никак не тянет. Его имя не передают, как молитву, из уст в уста, его носовые платки не продают в интернете. Не настолько он Полонского и старше. Однако счастливо женат и делит кабинет с одним, но надежным и испытанным другом. Есть ли чему завидовать? Все люди разные, и каждому для счастья нужно что-то свое…

Сделав вывод, что жить хорошо и жизнь удалась, Гуров собрался наконец вызвать такси и поехать на квартиру отдыхать. Однако на самой границе света и тени, у поворота в ближайший двор, полковник явственно ощутил на себе чей-то взгляд — на него смотрела кошка. Комочек короткой, темно-серой шерсти взирал на Гурова медово-оранжевыми очами, с привычным выражением презрения и жалости на скорбной мордочке. Имя вспомнилось и прыгнуло на язык само:

— Кис, кис, кис, — прошептал Гуров рефлекторно, а потом добавил громче и ласковее: — Ляля… Лялечка, что ты здесь делаешь совсем одна?

Кошка ожидаемо не ответила и даже сделала вид, что уходит. Недолго думая, Гуров подхватил ее под мягкое брюшко и свернул во двор. Было темно, свет попадал сюда только с улицы, откуда зашел Гуров, и из высокой арки с другой стороны. Окна спящих домов не сияли огнями, и Гуров представил, как завидуют сейчас те, у кого окна выходят на проспект, тем, у кого они выходят на эту сторону дома, мрачную и тихую. Тихую ли? Чем ближе Гуров подходил к арке, тем явственнее слышал возбужденные голоса и смех. Компания не слушала музыку, не шумела лишнего. Однако в честь праздника в этот поздний вечер две девушки и трое парней не спали. Гуров чуть не запнулся об обширную груду, видимо, сорванного со стены плюща, и вышел на свет.

— Привет, старые знакомые! Рад видеть. Смотрите, кто у вас чуть не сбежал?

Катя, хозяйка сердитой, но любимой кошки, сперва всплеснула руками, а потом широко улыбнулась, признавая недавнего попутчика.

— Лев, какая встреча. Здравствуйте. Где вы только поймали эту хулиганку… Обычно ведь не выманишь ее из машины, а тут как сглазили! С первого взгляда не понравились принцессе нашей ни двор, ни квартира, чуть недоглядишь, хвост ставит свечкой, и лови ее по кустам…

Подошли Лена, Марат, Антон и Виталя. Лялю целовали и гладили, Ляля была недовольна. Лев тем временем разглядел, что компания по уши испачкана краской — одежда, руки и волосы, все было в россыпи ярких, поблекших или совсем свежих, влажных пятнышек.

— Значит, нашли все-таки квартиру? И тоже рисовать сюда приехали, художники?

— Да что вы, Лев, какие из нас художники, — подал голос темноволосый Марат. Он уже достаточно порадовался возвращению любимицы и вернулся к сборам. Гуров поднял голову, оглядывая роспись, занимавшую всю стену и часть потолка.

— Ого.

— Ого, согласны, — подошла Лена, русая, с плетеной из цветной соломки повязкой над бровями. Остальная компания подбирала разбросанные вокруг банки и пустые баллоны, обертки от сэндвичей и газеты, которыми была устелена плитка, заменявшая асфальт. — Представляете, как нам повезло, еще и дважды. Нам позвонили хозяева, которые ранее отказали, но квартира внезапно освободилась. Позвали, и мы согласились. Подъезжаем, прямо, знаете, вот здесь. И Антон говорит: «Что это?» Мы не увидели и спрашиваем, мол, где? А он показывает прямо вот сюда, на стену. Здесь девичий виноград рос, мы сорвали его, вон там сложили в сторонке. Ух, старухи кричали на нас!.. А там, под плющом, шедевр. Понимаете, Лев? Это же ранний Полонский. Посмотрите на этот красный, на фонари. Кроме него, никто так красным не пишет. Ну, мы набрались смелости и позвонили Аджею. Представляете? Сказали, что нашли его «Красные фонари» в арке! Что плющ почти разрушил картину. А он… Ну… Ангел, чего с него взять? Сказал: «Бросьте, плющу виднее, что с «Красными фонарями» делать. Пусть дальше разрушает, а вы веселитесь!» И голос у него добрый-предобрый. Он ведь даже имен наших не знает, за него трубку берет другой человек, агент. Еще и звонки пропускает не все. Но сейчас праздник, и Ангел дома, в Онейске, можно дозвониться, если постараться. Вот так нам и повезло в третий раз. Мы аккуратно стену отчистили и, как смогли, обновили полотно. Не получилось, конечно, так, как у Аджея. Но ему все равно, а мы шедевр спасли, будет что вспомнить…

Пока Лена тараторила, а ребята старались не слишком сильно звенеть бутылками и банками в своих мусорных пакетах, Гуров смотрел на стену, на картину. Может, если бы все уличные художники работали на таком уровне, коммунальные службы не затирали бы их старания равнодушно-серыми пятнами. На стене арки была изображена улица. Темная и вроде даже знакомая. Может быть, Гуров видел ее во время сегодняшней экскурсии, а может, в каждом городе есть похожая. Грязная луна тонет в землистых облаках и смоге, на небе нет ни одной звезды. Безликие дома спят, погасив до утра черные окна. По пустым, уходящим в точку перспективы тротуарам невидимый ветер гонит мусор из перевернутых баков. Яркими, наполненными цветом на изображении были две вещи — это фонари, горящие красным, бросающие тревожные отсветы на спящие дома, небо, мусор, все вокруг, и стелька в мужской туфле. Она лежит набоку, в центре проезжей части, на самой разметке. Узкая, лаковая, в сверкающих боках, пострадавших от грязи, все еще отражается свет фонарей. Стелька внутри горит первозданно алым, тонкие шнурки мертвыми змейками безвольно мокнут в луже. Все это создавало гнетущее впечатление и со светлым образом Аджея не вязалось никак. Но пейзажа художнику было мало. Изображение будто утекало в открытый кем-то слив выше уровня глаз, там, куда убегала дорога и фонари, закручивая улицу неровными витками водоворота. И на все это с неба, будто крупный снег, падали перья. Белые перья, совсем маленькие наверху, рядом с туфлей же их можно было рассмотреть во всех подробностях, от стержня до нежного пуха очина.

— Перья мы сами придумали. Здорово вышло, правда? — тихо произнесла Лена, заметив, какое впечатление картина произвела на Гурова. Тот повернулся и вопросительно поднял брови. Она пояснила: — Здесь изначально просто снег шел у Аджея. Но мы решили, что перья будут лучше, он же ангел, понимаете?

Гуров не понимал. Но внезапно проникся к незнакомому художнику уважением. Слишком самовлюбленно звучала ангельская тематика рядом с внешностью, которую Гуров себе представил. И мысль, что небожителем Полонского окрестили фанаты, а сам он, называя фестиваль, лишь использовал узнаваемый и любимый массами образ, ему понравилась.

Тем временем уборка была закончена.

Протестующую Лялю заперли в машине, мусор и вещи собрали, тугие плети девичьего винограда стащили к мусорным контейнерам, надеясь, что наутро дворники решат судьбу пострадавшего растения. Гуров снова собрался уехать и даже достал из кармана телефон, но был застигнут неожиданной идеей ребят сфотографироваться всем вместе на фоне отреставрированного шедевра гениального художника. И Лев должен был на фотографии обязательно быть, ведь он тоже участвовал: поймал и вернул Лялю, а еще помогал таскать плющ.

Было решено сфотографироваться всем вместе, установив камеру на отложенный старт. Для этого нужно было переставить машину, чтобы та своим непрезентабельным видом не портила эпохальный снимок. Катя села за руль, зажгла фары. И вместо того чтобы осторожно сдать назад, надавила на газ. Под общий не то вскрик, не то стон, автомобиль вписался углом переднего крыла в стену, прямо в непросохшую еще краску.

Крыло выдержало испытание достойно. Нутро арки, много лет не знавшее ни солнца, ни ремонта, медленно, но верно разваливающееся под напором сырости и корней девичьего винограда на первый взгляд тоже. А на второй, то есть когда машина все же взрыкнула и откатилась назад, на неровную плитку проезда посыпался песок и осколки кирпичей.

— Да чтоб тебя!..

— Катя, ты чего? Как первый день за рулем, честное слово.

— Любимая женщина Шумахера, ты там сама как, в порядке?

Расстроенная Катя вышла из машины и сделала печальный реверанс публике.

«Выпили немного, вот и растерялась. Ничего страшного не случилось. Эта арка и так давно нуждалась в ремонте, ведь позволил ей кто-то так зарасти», — Гуров ничего не говорил вслух, видя, как расстроены ребята. Все вместе они собрались вокруг прорехи в стене, оценивая ущерб. Один из парней поднял выпавший кирпич, отряхнул и, пачкаясь краской, попробовал приладить его на старое место. Новый стон разочарования, новые кирпичи со стуком посыпались на землю.

А потом стало очень тихо. Даже кошка в машине перестала мяукать.

— Это что… Там?

— Где?

— Там, Тошка. Вон там, прям где ты на каменщика учился.

Шутка прозвучала тускло и безжизненно.

Неопознанный предмет в песке, сколках кирпича и старой штукатурке никак не давал себя рассмотреть. Гуров протянул руку и отряхнул лишнее, еще не зная, но угадывая внутренним чутьем опытного оперативника, что увидит. Да и едва уловимый запах дал о себе знать, тошнотворный, сладковатый. Ребятам было неоткуда его узнать, к тому же веяние было настолько слабым, что почувствовать его мог только тот, кто был с ним не понаслышке знаком. Гуров понял, что отпуск закончился. Прямо сейчас.

В полной тишине он произнес, разводя руки:

— Теперь давайте-ка в сторону, ребятки. Не на что тут смотреть. Фонари все равно теперь не спасете.

Когда парни отходили, медленно, уводя за плечи замерших девчонок, Катя обернулась и закричала. Эхо ударило колоколом. Крик размножился, заметался крылатым ужасом по темному онейскому дворику.

Из стены, из толстой, но уже ветхой, старой кирпичной кладки торчала человеческая нога. Под песком и каменной крошкой угадывались брючина со стрелкой и носок мужского ботинка.

Глава 6

Утро Гуров встречал в своей квартирке на улице Ульянова. Рассвет занимался тусклый и серый, обещая отдых от жары с духотой. Голова болела беспощадно, под веки Гурову будто насыпали горячего, сухого песка. Нужно было поспать. Однако во дворе нестройный хор из трех с половиной пьяных голосов не в лад заунывно тянул: «А мы не ангелы, парень». Двое знали слова почти полностью, третий был знаком с текстом лишь поверхностно, зато с большим энтузиазмом угадывал рифмы, проявляя вокальные навыки и рвение в конце каждой строки. В конце концов, Гуров сделал себе яичницу из трех яиц с луком и ветчиной, соорудил бутерброд с майонезом, помидорами и сыром, сварил кофе, признавая поражение в борьбе за сон, и решил поработать. То есть проанализировать информацию, полученную вчера.

Впечатление от общения и сотрудничества с местной полицией осталось тягостное и в целом вспоминать о прошедшей ночи не хотелось. Праздник лета в старом патриархальном Онейске был так хорош, что на время Гурову удалось-таки представить себя в полноценном отпуске. Однако стоило вернуться с небес на землю.

Полицию он вызвал сам. Сказал Марату и Антону приготовить удостоверяющие личности всей компании документы и до приезда полиции побыть с ним, охраняя стену с трупом от возможных посягательств со стороны других поклонников творчества Полонского. Скоро выяснилось, что самой большой поклонницей белокурого мастера была именно Катя. Гуров, глядя в окно на то, как пьяные, но в целом безобидные фанаты русского рока терзают гитару, скривился, как от зубной боли, и от досады забарабанил пальцами по подоконнику. Поговорить со свидетельницей, собственно, и обнаружившей труп, первому, до полиции, не получилось. Катя, такая веселая и на первый взгляд адекватная молодая женщина, под влиянием стресса как свидетель никуда не годилась. А остальное, что могло бы быть полезным, Гуров видел сам, ведь он там был и, в некотором смысле, принимал участие. Но дело было даже не в этом.

Тоскливый, провинциальный непрофессионализм, страшнее того, полное равнодушие и нежелание работать пронизывало уходящую ночь красной нитью.

Полиция прибыла почти через час после первого звонка Гурова и через пятнадцать минут после второго, когда он заговорил официальным тоном и представился по всей форме. Ребята, с которыми Гуров так гладко сошелся, услышав, что журналист Лев, спаситель Ляли, оказывается, полковник УГРО, заметно поскучнели. «Скорую» он не вызывал, ибо любому было очевидно, что человеку, замурованному в кирпичную кладку, помочь уже нечем. Однако она прибыла, очевидно, ради демонстрации ответственного отношения к работе и имитации бурной деятельности. По результату прибывшая медицинская карета добавила проснувшемуся дворику тревожного света мигалок и принесла пользу общему делу лишь тем, что снабдила свидетельницу Васильеву Екатерину Михайловну ваткой, едко пахнувшей нашатырем. Когда стену принялись ломать и на землю посыпались первые обломки, изрядная часть добропорядочных граждан, проживающих в непосредственной близости от места преступления, высыпала на улицу. Гуров думал, хуже быть уже не может и что для полноты картины не хватает только плачущих несовершеннолетних детей. Но вскоре с искренним облегчением и симпатией был согласен даже на них, лишь бы не появились представители прессы. А они появились. И хуже стало. Неумолимые, как голодные ищейки, репортеры защелкали камерами и набросились на Катю, Лену, Марата, Антона и Виталю. Извлечение иссохшего, хрупкого тела из стены оказалось делом кропотливым, проинструктировать ребят о том, как следует общаться с прессой, Гуров не успел. Иллюзия контроля над ситуацией все еще грела, но только до тех пор, пока Виталя не проговорился, что они с друзьями решили не просто украсить арку, а спасти от бесславной гибели, выцветания и плесени под зеленой массой девичьего винограда не обычную мазню никому не известного маляра, а гениальное полотно «Фонари» самого Полонского, периода его творческого становления. Самого начала пути, то есть лет семи-восьми от данного момента до создания. В тот момент, когда будто во время грозы, нутро арки засияло белым от вспышек фотосъемки, у Гурова в руках был железный лом, с трупа, будто специально красуясь перед камерами, мучительно долго отряхивали кирпичную крошку, прежде чем закрыть пакет. Вой сирен, потухшие лица ребят, успевших стать Гурову добрыми приятелями, которых чуть не силой вырывали из рук репортеров и прятали в полицейских машинах. Крики: «Понаехали, наркоманы и проститутки! От художеств ваших житья не стало! Кто теперь починит стену? Я со своей пенсии ни рубля не дам, у меня пенсия знаете какая?!» Возбужденные лица репортеров, которые тянули Гурова за рукав, совали микрофоны в лицо и спрашивали, спрашивали что-то. Вся эта бестолковая, бессмысленная суета была отвратительна, особенно на фоне того, что ее могло не быть вообще, если бы место преступления было вовремя и должным образом огорожено. Если бы ответственные лица взяли на себя труд успокоить людей и оградить свидетелей от общения с журналистами. Если бы, если бы…

— Развели бардак, — процедил сквозь зубы Гуров и налил себе еще кофе. Рассвело. Певцы, забрав гитару и оставив четвертого дремать под детской гимнастической стенкой, разошлись по домам.

В Главном управлении уголовного розыска Онейска Гуров не узнал ничего, кроме того, что его присутствию в городе и на месте преступления «очень рады», а также «благодарят за помощь и будут держать в курсе». После знакомства с капитаном Моховым Ильей Гавриловичем, который вел дело «Фонарей Полонского», участковый Семеновского района Виктор Сизый показался Гурову активистом и рубахой-парнем. В отличие от Сизого, капитан креста на карьере не ставил и будущее свое в свете нового дела видел исключительно радужным. А заезжий отпускник, даже с солидными звездочками на погонах, в картину мира Мохова не вписывался никак. К четырем утра, не добившись ни доступа к данным дела, ни возможности получить отчет о вскрытии, Гуров мстительно задумался: а не позвонить ли Орлову. Если он, Лев Иванович Гуров, полковник в отпуске, для сотрудничества с капитаном Моховым фигура недостаточно внушительная, то от генерала при исполнении он отмахнуться вряд ли сможет!

От ссоры спасли многолетняя выдержка и въевшийся в сознание голос Крячко, со снисходительно насмешливой ноткой подначивающий: «Давай, Гуров, давай! Научи их там работать, кроме тебя, ведь никто не умеет». Полковник несколько раз, по возможности незаметно, глубоко вдохнул и неожиданно начал соглашаться с Моховым в том, что ситуация в городе непростая, но отпуск в нем по-прежнему провести можно хорошо, поблагодарил и покинул чужие владения. В конце концов, кто он, Мохов, такой, чтобы действительно помешать Гурову заняться этой историей? Никто. Мелкий местечковый протиратель штанов о кресло, видящий в чем угодно угрозу своему авторитету. Гуров же человек взрослый и опытный оперативник. И вести себя как задиристый мальчишка, требуя к себе уважения и расшаркиваний, он не станет.

В такси, понимая, что не уснет, не получив хоть какие-то результаты, Гуров позвонил Сизому. Виктор отвечал междометиями, но его «мм» и «угу» звучали заинтересованно, и помочь знакомому полковнику из центра старлей, по причине личной симпатии и «раз такое дело, так чего уж», пообещал.

Нужно было лечь спать. Но алая стелька внутри лаковой черной туфли, похожая на нутро выпотрошенного ужа, стояла перед глазами, не давая Гурову покоя. Хоть и непохожа она была на обувь погибшего. Гуров не мог даже посмотреть в сторону кровати, адреналин заставлял его ходить по маленькой, уютной, но такой чужой квартире и бесконечно прокручивать в голове детали вчерашнего дня и никак не желавшей заканчиваться ночи. Что-то мешало ему, не позволяя расслабиться.

Гуров заставил себя сесть в незнакомое, пахнущее чистящим средством, кресло. Посмотрел на скромный плафон люстры, которая все еще светила, хоть нужды в этом больше не было, на улице стало светло. И сказал люстре:

— Ладно, твоя взяла. Это чужой город со своими проблемами. И «учить работать» я здесь никого не стану, а то, что мы с Сизым пройдемся по квартирам и заглянем в ту, с зашторенными окнами, — так это даже не рейд. Это его обязанность. Я просто немного встряхну парня, пусть поверит в себя. Может, и выслужит еще себе чего-нибудь. Но. Этот труп не дает мне спать.

Собственный голос в пустой квартире прозвучал неожиданно нелепо. Гуров представил, как за стеной, обклеенной обоями в мелкий цветочек и завешанной чистым, но таким старомодным ковром, замер старик. Или старуха. В очках с толстенными линзами и в старом байковом халате прикладывает граненый стакан с маркировкой СССР к стене, в тщетных попытках расслышать, что там бубнит сам себе одинокий сосед в соседней квартире. Гуров рассмеялся, и смех, стряхнув оцепенение с души, привел Гурова в чувство. Конечно, он не уедет из Онейска, пока не найдет убийцу. И обязать его уехать никто не может, как бы ни напирал Мохов или ни ехидничал Крячко. Он в отпуске. И дома его ждет только Маша, а у Маши премьера, и скучает по нему до слез она едва ли. Мороженое и магнитики на холодильник — это чудесно, но у каждого свой способ отдыхать. И Гуров хочет отдыхать, распутывая это дело.

Не каждый все же день тела замуровывают в стены. То есть в далекие девяностые это было делом вполне обычным. Чего тогда только не было, и ларьки горели вместе со сторожами внутри, и топили должников с камнем на шее, и прятали улики в бетоне, не без этого. Но тогда были девяностые. Здесь, в глубинке, они не закончились с наступлением нулевых. Но все это было не то. Спрятать труп под расписанной стеной… То есть сперва мы имеем просто стену и просто труп. Потом кому-то приходит в голову разворотить стену, находящуюся не на главной площади Онейска, но все же и не в подвале монастыря за городом. Замуровать там труп, что тоже дело непростое, требующее труда, времени, навыка…

Гуров поднялся на ноги. Неспешно дошагал до кухни. Понял, что бутербродов больше не хочет и готовить сейчас не желает. Заказал доставку через интернет, чтобы процесс приготовления пищи не мешал мыслительному процессу. Может быть, именно так и работают частные детективы. Может быть, именно так работать Гуров и мечтал всю жизнь.

…После замуровывания, которое, что само по себе удача, проходит успешно и незаметно — происходит штука и вовсе непонятная. Никому не известный в то время парень, Аджей Полонский, среди сотен других находит именно этот двор, эту арку, и решает именно на эту стену выплеснуть тревожный сгусток своих мятущихся эмоций. В экспрессии, цвете и запахе растворителя. Здоровенное пятно свежей штукатурки и новой кладки его не смущает.

Знал ли Полонский о трупе? Если знал, то для чего так броско пометил место преступления? Решил, что лучший способ скрыть что-то — спрятать на самом виду? Тогда почему центр изображения с воронкой не то пространства, не то времени, и туфлей на переднем плане находится не над местом захоронения, а в стороне? На чистом, новом пятаке побелки и смотрелось бы лучше, и краска наверняка ложится ровнее. Если представлять Полонского психом, свихнувшимся на почве собственной непризнанной гениальности, то либо он не умен, что непохоже, дураки не добиваются такого успеха, либо центральная идея его безумия тогда еще не выкристаллизовалась. И с трупом в руках он оказался случайно, импровизируя в тех обстоятельствах и с теми средствами, что у него имелись.

Гуров попытался вспомнить, что он знает о художнике, кроме сухих данных биографии, предоставленных ему Сизым. В памяти всплыл триптих из электрички. Выбитые окна детского дома. Но все это — дело рук его поклонников, которые кумира знают лишь по образу, раскручиваемому пиар-менеджером медийной персоны. О Полонском, а точнее о том, что могло бы пролить свет на реальные качества его личности, Гуров говорил вчера с Леной. На бумаге — со свидетельницей по делу, Перовой Еленой Александровной, тридцати двух лет, проживающей где-то под Владимиром. На деле же Лена первая запомнила, сколько сахара нужно сыпать приятному попутчику в кофе, была внимательной, собранной, доброжелательно спокойной. С прессой держалась очень правильно. И когда они, покидая место преступления, оказались в одной машине, Лена не стала обижаться на Льва за то, что он обманул их насчет своей профессии. И, как сумела, ответила на его вопросы.

— Катя будет в порядке, не волнуйтесь. Ей просто прийти в себя нужно. Вы не понимаете, Лев, это же… Аджей. Его стена, его фреска. Несколько лет Катя его имя как молитву произносила, а тут такое.

— Как молитву? Катя была в него влюблена?

— И да, и нет. Он для нее… Свет, Лев. Понимаете? Путеводная звезда. Наша Катюша из очень неблагополучной семьи и среды, жизнь ее побросала. Мы познакомились в социальном центре психологической помощи для алкоголиков. Я ходила туда мужа поддержать, а она сама вылечиться пыталась. Но сил не хватало, для чего ей трезвенность, не видела, зачем жить, не понимала. С мужем я развелась. Ничего не вышло, как и у многих. А Катя однажды увидела по телевизору Аджея. И как подменили ее. Лечение стало результаты приносить, жизнью своей занялась. Если Марат не прозевает такую девчонку, может, и семью свою еще создаст. Через стрит-арт мы все и познакомились. И таких историй тысячи, Лев. Я не считаю Аджея ни святым, ни гением, он даже не в моем вкусе. Но глядя на него, люди обретают веру в себя.

— И как он это делает?

— Что именно?

— Ну, возвращает людям веру в себя?

— Да никак особенно не стараясь, — в тусклом освещении салона Гуров заметил, что Лена улыбается. — Я всего на паре его встреч с фанатами была. Простой, улыбка до ушей. Пожил, по глазам видно. Много набедокурил, много за это заплатил. И путь этот от выпивки, наркотиков — он ведь сам его прошел. И победил. Я раз видела, как он сквозь толпу бежит — все руки тянут. Касаются его, но никто не хватает. Он сквозь сотни людей пробежал, сделал, что хотел, и вернулся. Расступались перед ним, как вода перед святым.

— И он что же, никак таким поклонением фанатов не пользуется, никаких грязных историй?

— Грязных историй всегда полно, особенно когда человек чуть-чуть голову над общей человеческой массой поднимает. Журналисты какой только грязью его не обливают. Но он не защищается. Что было, то было. Чего не было, о том и говорить не стоит. А люди во что хотят, пусть в то и верят. Как видите, Лев, большинство верит в Аджея. В то, что со своим прошлым, со своими проблемами он справился. А значит, и они сумеют.

— А мог бы он, по-твоему, быть причастен к этой смерти?

Лена ответила не сразу, серьезно посмотрела Гурову в глаза и этой паузой заслужила полное и безоговорочное его доверие.

— А я понятия не имею, Лев. Фреске лет шесть-семь. Дело давнее. В те годы отношение к убийству он запросто мог и иметь. Не мне говорить, не вам слушать, вы все же полицейский… Однако вот что я вам скажу: до развода много раз в уме я планировала убийство мужа. Десятки вариантов, искала такой, чтобы не посадили, мне дочь растить нужно было без ежедневного ада дома. Не то чтобы я собиралась убить всерьез. Но отчаяние может довести до чего угодно. Знаете ведь, как говорят, от тюрьмы и от сумы не зарекайся. Мой ответ — я не знаю. Цены успеха Аджея я не знаю. Но судить бы его не взялась. Я сама далеко не ангел. И никто из живущих не ангел.

Разговор прервался, Гуров задумался о своем, но Лена потрогала его за руку и сказала очень тихо:

— Лев, вы… С Катей о подобном не говорите, пожалуйста. Если нужно будет, я сама вам все расскажу.

— Почему нельзя с Катей?

— Потому что она в него верит. И ее вера в себя на нем одном, может, и держится. Понимаете? Вся эта ситуация… Для нее и так удар. Я бы не хотела, чтобы она сорвалась. Это ведь мы все, грешные люди, баллончиками балуемся. А Аджей для нее небожитель. Фрески, опять же…

— Фрески?

— Да. Мы все, то есть большинство из тусовки, пользуемся обычными баллонами с краской, аэрозольками. Так и быстрее и проще, не замечали? Аджей же пишет фрески. Это очень древний вид живописи, роспись по сырой штукатурке. До нас до сих пор доходят изображения святых на руинах первых христианских храмов только потому, что тогда они изобрели эту технологию. От этого и весь этот полурелигиозный шум вокруг Полонского. И Катя… Она напугается только, если думать об этом станет. Что она скажет вам? Что бог подает Аджею знаки и скоро заберет обратно на небеса? Едва ли ее это успокоит.

Доставка прибыла на редкость оперативно. Еда была вкусной, курьер — вежливым. Гуров хлебным мякишем выбирал из пластикового контейнера соус от салата, уж очень сочно оказалось, когда понял, что именно все это время не давало ему покоя. То, что скрылось за суетой, эмоциями, бессмысленной и бесплодной ездой туда-сюда по взбудораженному ночному городу и попытками договориться с Моховым. То, что было до: до Мохова, до разговора с Леной. Гуров закрыл глаза, позволяя воспоминаниям течь свободно, не цепляясь за несущественное.

Нога в штанине и ботинке. Сыплется крошка, со стуком валятся кирпичи. Лом, не удержавшись вертикально, падает и противно звенит о камни. Щелкают камеры. Слепит глаза. Они осторожно вынимают почти иссохшее тело и кладут его на мешок. Труп походит на куклу, на огородное пугало в сухой и пыльной одежде. В голову приходит слово, знакомое разуму, но почти неиспользуемое речевым аппаратом. Мумия. Потому и запаха практически не было. Труп в стене, за толщей кирпича, штукатурки, краски, девичьего винограда, совершенно иссох. Кожа стала хрупкой, как тонкий, серый пергамент, нос заострился, ноздри выглядели двумя дырами по сторонам от истончившегося хряща. В оскаленных зубах плотно свернутый тряпичный ком. Гуров зачем-то снова берет в руки лом, наверное, с ним чувствует себя в большей безопасности под прицелом стольких камер. Эксперты наконец закрывают пакет.

Стоп. Вот оно.

Гуров думает только о том, чтобы весь этот цирк наконец закончился. И упускает из виду то, что бросилось ему в глаза еще там. Но сознание отмахнулось от детали. У мумии были сломаны ногти. Под ними, отросшими, было полно песка. А еще на пальцах, невероятно, нечеловечески тонких, частично отсутствовала кожа. Разгадка всплыла в сознании сама собой.

«Его замуровали туда живым. Он был жив, хотя, скорее всего, без сознания. На то, чтобы сделать работу аккуратно, нужно время, а он бы упирался. Он пришел в себя позже, уже в стене. Он мычал и даже скреб пальцами… Кирпич? Песок? То, что там было. И только потом, когда закончился воздух, умер».

Гуров отложил в сторону контейнер из-под салата. Взглянул в окно, за которым начинался новый день фестиваля стрит-арта в Онейске. Сказал сам себе, решительно и сухо:

— Некогда спать. На том свете отоспимся.

Глава 7

Гуров проснулся от трели мобильного. Мелодия подсказала, что снимать трубку можно не спешить, ибо человек звонил понятливый и терпеливый. Как говорила Маша, беспощадно необидчивый, в совершенстве владеющий тонким искусством трактовать все происходящее в мире в свою пользу. Гуров растирал немое спросонок лицо и первую минуту не мог сообразить, где находится и почему спит сидя, с ноутбуком на коленях. Водрузив компьютер на стол, отправился на кухню и налил себе стакан минеральной воды. Пока насыщал организм жидкостью и полезными веществами, вспомнил о том, чем был занят вчера, когда его так внезапно сморил сон. В памяти всплыли яркие фото, успех и скандалы вокруг имени художника, что никак не приблизило Гурова к пониманию того, мог такой человек совершить убийство или нет. И лишь ощутив, что вполне готов к разговору, принял вызов.

— Доброго утра, дорогой товарищ, герой светской хроники! Чего так долго спишь? От поклонниц отбивался, дверь без присмотра всю ночь оставить не мог? Нам с Наташей уже ехать утешать Марию?

— Для кого утро, а для кого и день, Крячко. Доброго. Давай по порядку, пожалуйста, я ни слова из того, что ты несешь, не понимаю. Какая светская хроника? Что с Машей? И почему ты решил, что я сплю?

Произносить слова Гуров старался четко, но не как учила Мария, предлагая ему упражнения для дикции и сценической речи. А так, как, в его понимании, он говорит всегда. В игру «угадай, когда проснулся» они со Стасом играли много лет, и счет был пока равным. То, что Крячко угадал, еще ничего не значит. Опыт показывал, что, если уверенно и спокойно подать свой вариант, напарник может блефу поверить и версию пересмотреть. Гуров покосился на себя в зеркале на дверце шкафа. Подтянулся, придал лицу серьезное и озабоченное выражение.

— По порядку так по порядку, полковник. Сделай себе кофе, пока я буду излагать.

Гуров на провокацию не повелся и лишь откашлялся в трубку, будто прочищая горло.

— Так вот. Вчера утром ты прибыл в уездный город Н. Вселился, распаковал вещи. Посетил Молотову, как велел тебе долг, потом, скорее всего, участкового, по зову того же долга. Далее диктатура обязательств завершилась и ты, полагаю, поддался очарованию чужого праздника, не отказал себе, погулял по городу. Гулять тебе понравилось, ты не на шутку припозднился. Потому что фотографии, на которых ты, вооружившись ломом, выковыриваешь из стены мумию Талоса, попали в сеть глубокой ночью и ранним утром. Некоторое время ты потратил на попытку найти контакт с аборигенами, но местные ковбои ни славой, ни материалами делиться с тобой, заезжим шерифом, не хотели. Разочарованный и злой, ты вернулся в квартиру и некоторое время строил гипотезы и занимался анализом произошедшего по горячим следам, потом наверняка проверял что-нибудь, и на это у тебя ушло часа четыре. Потом ты уснул. Машу же всерьез утешать не нужно, я пошутил. Разве что из-за того, что в дело «Красных фонарей» ты вцепился, скорее всего, руками и ногами, и вернешься теперь позднее, чем ожидал. И да, поклонницы этого живописца, Поланского, кипят от фантазий, что это за суровый, но справедливый деспот изуродовал ломиком гениальное творение кумира.

— Полонского, — поправил Гуров автоматически, подключая ноутбук к розетке и входя в интернет.

Поздравлять с победой Стаса он не станет, тот сам себя поздравит превосходно. Есть дела важнее.

— Какие фотографии, Стас? Какие фотографии… Откуда они взялись?

— Открывай почту и жди, не теряй время, — Гуров послушно зашел в почту. Принялся открывать пересылаемые другом файлы, и брови его поползли вверх. Неизвестный, Мохову хватило ума не афишировать и не комментировать его, Гурова, на месте преступления присутствие, тем не менее Лев Иванович на фото получился вполне узнаваемым. Белые вспышки сделали лицо будто тяжелее и старше, лом Гуров держал действительно так, будто мог забить им того, кто осмелится ему помешать. Полковник не сдержался и выразил эмоции горестным вздохом. Крячко тем временем продолжал говорить:

— В чем тебе повезло. Все эти новости видят те, кто интересуется исключительно узкой темой фестиваля. Людей немало, не стану утешать, но ты им интересен как колоритный мужик с брутальным орудием труда, не более. Я где-то даже читал версию, что, может, ты и есть маньяк. Но копать, кто ты и как там оказался, вряд ли кто-то станет. Публика специфическая, им это неинтересно. В чем тебе не повезло: наша Верочка — поклонница Полонского. То есть не картин, а его конфетной внешности. Таким образом, за новостями она следила и картинки обнаружила первой. И показала их сперва Орлову, а он уже переслал мне. Товарищ генерал изволил смеяться, передавал тебе привет и советовал быть аккуратнее с прессой.

— Я тебя услышал. Спасибо, — страдальчески выдохнул в трубку Гуров. Чем может навредить ему произошедшее? Да, в общем-то, ничем. Кроме того, что гипотетический убийца мог увидеть его лицо. Однако сам факт убийства, действительно страшного, бесчеловечного, имел место очень давно. За это время виновник мог переехать, умереть, выбросить случившееся из головы. Как ни странно, такое бывает. Если убийца не серийник и данная акция была разовой, то память, склонная щадить людей, могла давно вымарать этот эпизод из его головы. Хотя надежды на это мало. Слишком изощренной была казнь, слишком сложной, витиеватой идея. Такие отклонения в психике не любят сидеть тихо и зачастую толкают носителя на поиски новых и новых жертв. Знать бы, чем не угодил ему этот несчастный. — Я буду осторожнее, Стас. Неожиданно было, да и с ребятами, которые обнаружили труп, я успел подружиться. Не могу теперь бросить, не довести начатое до конца. Ради Кати, ради Лены.

— Интересно, однако. Что за девчонки?

Гуров рассказал. О ребятах, как он познакомился с ними, а после столкнулся снова благодаря неугомонной Ляле. О том, что Полонский не просто художник и лицо с обложки. Для многих он действительно источник сил и веры в себя, идол, способный воскресить и наверняка свести с ума.

— Мне бы выйти на него, Стас. Незаметно, неофициально. Пообщаться. Личность интересная, но жизнью, судя по всему, битая, журналистов он не жалует, и есть за что. Мне понадобится новая легенда как минимум, — Гуров говорил, прислушиваясь к шелесту клавиатуры, доносившемуся из трубки. Не задавал вопросов, зная, что Крячко слушает его внимательно. Что, однако, не мешает ему сейчас проверять какие-то собственные мысли. И если сочтет полезным для дела, он этими мыслями обязательно поделится. — Ему явно есть, что скрывать, Аджею, и журналистов он не любит. Как бы мне подобраться к нему. Есть идеи?

— Как таковой идеи нет, но есть способ. Лотерея.

— Какая еще лотерея?

— Такая вот… Лотерея, — медленно повторил Стас и притих, вчитываясь во что-то. Гуров не торопил и через пару минут дождался развернутого ответа. — В рамках фестиваля «Ангел идет домой» организована горячая линия. То есть прямо сейчас и ночью, когда ты занимался раскопками, сотни людей пытаются до этого «Ангела» дозвониться. Трубку он сам, естественно, не берет, на то у него есть специально обученные люди. Но если твой информационный повод окажется достаточно интересным, тебя переключат на Полонского. В народе это называется, в память о красивом кино, «достучаться до небес». И «достукиваются» многие, судя по восторженным отзывам, к своей работе светочем сердец человеческих парень относится очень серьезно.

«А ведь и правда, — припомнил Гуров, — когда ребята обнаружили «Фонари», они сказали, что позвонили Аджею. Менеджеры сочли звонок интересным, и он ответил».

— Таким образом, мсье журналист, советую искать яркий повод. Сенсацию. И переквалифицироваться на время, например в писателя. На поклонника творчества ты не тянешь, для этого знать о нем кое-что нужно, а на такое глубокое знакомство у нас времени нет.

Поблагодарив за звонок, Гуров отключился и крепко задумался. Что заставляет его играть в эту игру, еще и по чужим правилам? Он может надавить на Мохова. Может показать команде Полонского удостоверение, и его тут же не только проведут к небожителю, но и усадят на самый мягкий стул. И вот тогда, кроме дежурных, вежливых фраз, он не получит ничего, как наверняка сейчас ничего не получает Мохов. Аджей Полонский явно не та птица, что станет петь по приказу. Только искренняя заинтересованность и добрая воля. Но как их добиться?

Тревожно поглядывая на часы и одеваясь, Гуров думал о том, что повод, с которым он обратится к Полонскому, должен быть личным. Задеть за живое. А значит, ему нужен тот, кто знает либо жизнь художника, либо историю города, в котором тот вырос и в который, любя и ненавидя, регулярно возвращался. И по всему выходило, что путь его сейчас лежит в узкий, плохо освещенный и смахивающий на могилу кабинет участкового, Вити Сизого.

Звонку Виктор не удивился и, раз обеденное время уже миновало, охотно согласился отобедать с новым приятелем еще раз. Это давало ему вполне официальный повод покинуть раньше времени свой маленький, не отремонтированный, лишенный даже кондиционера, кабинет. Конечно, возвращаться на службу в конце рабочего дня смысла уже не будет, и дела придется передвинуть на завтра. Но дела Гурова интереснее, важнее, и в целом кто такой старлей, чтобы полковнику в помощи отказывать.

Они встретились в открытом кафе и заняли самый дальний от дороги столик. Там было тише и можно было наблюдать за беззаботной возней детишек в детском саду неподалеку. Ожидание заказа скрасилось разговором о том, как с детства детишек приучают к тому, что высокий забор — это прежде всего для их блага. С возрастом забор для некоторых из них превращается в решетки, а вопрос, кто кого и от кого защищает, — обретает новые нюансы. Осторожный и хитрый Сизый дождался, пока Гуров отобедает, и лишь когда официантка убрала лишнюю посуду, деловито осведомился:

— В честь чего маскарад, от кого скрываемся? Мне тоже входить в режим «инкогнито» или можно как есть?

— Можно как есть. И отставить юмор, Виктор, серьезнее, пожалуйста. — Гуров поправил козырек кепки. Выходя из дома сегодня, он решил обойтись без рубашек с короткими рукавами, с легкими, веселыми принтами, на которых так настаивала Мария. Теперь, в светло-серой однотонной футболке, кепке и солнечных очках он чувствовал себя более собранно. И чего греха таить, больше готов к внезапной фотосессии. Встречи с журналистами он всеми силами хотел бы избежать, но штука это непредсказуемая. А если Витя поможет ему с темой для звонка, вероятность подобной встречи существенно возрастала. Онейского же участкового смутить или сбить с настроя оказалось не так-то просто. Он продолжал сдержанно улыбаться, ожидая продолжения речи, и Гуров ни секунды не сомневался в том, что лейтенант поможет. Но и своего не упустит.

— Маху я дал вчера. Это и ошибкой-то не назвать… Просто в следующий раз буду умнее. А к тебе у меня дело вот какое…

Коротко изложив свой план, Гуров помолчал, давая Сизому поразмыслить. Думал Сизый примечательно: поставил локти на стол, сплел пальцы, водрузил на них подбородок. Взгляд его утратил скучливую, тщательно заученную беспомощность, стал цепким и напряженным. Гуров подумал о том, что такие ребята не приносят пользы только при плохом начальстве. Ленивом и равнодушном. Может быть, из Виктора Сизого и вышел бы толк. Ему бы немного помочь.

— Не помогу, Лев. Но точно знаю, кто поможет. Пойдем сейчас в гараж, возьмем машину, чтобы ноги не топтать. В управление поедем, с человеком тебя познакомлю. Скажешь ему, что книгу пишешь, да, хорошая легенда. И глазами не сверкай на него, полковник. Договорились? Чудак он немного, наш Толик. Но про Полонского больше, чем мы оба, вместе взятые, знает.

Пока добирались, Виктор рассказал о человеке, с которым Гурову предстояло познакомиться, и к тому, что увидел в конце пути, Лев оказался готов.

Миновав проходную Главного управления, они спустились на цокольный этаж и там, возле вечно закрытого туалета, обнаружилась каморка фотографа-криминалиста. Толик Милованов оказался с Гуровым практически одного роста и не намного моложе. Однако смотрел фотограф в пол, волосы носил плотно прилизанными к голове, а на одежде его отчетливо виднелись следы от недавней трапезы на рабочем месте и продольные полоски от домашней сушилки для белья. За тем, чтобы на одежде самого Гурова таких полосок не было, строго следила Маша, да и сам он умел управляться с утюгом и гладильной доской. Анатолий, судя по всему, был одинок и робок. Именно поэтому главную роль в разговоре взял на себя Сизый. Не напирал, Гурова представил вскользь и будто забыл о нем. Покружил по мастерской, похвалил фотографии. Побеседовал на отвлеченные темы.

Поняв, что общение с этим человеком в футляре можно смело доверить Виктору, Гуров отвлекся, осмотрел помещение. Мастерской, как и кабинетом фотографа, это место показалось ему лишь с первого взгляда. Здесь действительно была заброшенная бытовка, которую чудаку и тихоне Милованову отдали под рабочее место, и реактивы с емкостями для проявления фото здесь соседствовали со списанными ведрами и швабрами. И то сказать, на дворе двадцать первый век. Неужели Онейск город настолько нищий, чтобы у эксперта, фотографа-криминалиста, не было цифровой камеры? Как он работает? Торчит здесь по ночам, когда точно никто не отвлечет и не потревожит, проявляет фото под красной лампой, как делал в детстве отец Гурова? Все может быть. С другой стороны, кто ждет Толика дома? Едва ли у него есть хотя бы кот.

Зато стало без дальнейших комментариев понятно, какой Милованову интерес в жизни и творчестве Полонского. Творческий, красивый, добрый, любимый всеми, кто с ним знаком, он заставил заметить себя — весь мир. И всем своим видом будто говорил таким, как Милованов: «Я сумел, значит, и ты сумеешь».

Ради того, чтобы продолжить разговор о Полонском, Милованов, будто не ссылался несколько минут назад на занятость и график, вышел за ними в коридор. Потом в курилку, где Витя курил и кивал, а Толик продолжал и продолжал говорить. Гуров искренне восхитился тем, как ловко Сизый заставил замкнутого коллегу раскрыться. Он, наверное, любого может заставить петь соловьем, было бы желание. Услышав, что Лева, хороший парень, пишет книгу и хотел бы с этой целью прикоснуться к прекрасному, «достучаться до небес», то есть получить ответ от самого Полонского, Милованов впервые посмотрел Гурову прямо в глаза и, похоже, проникся искренним к нему уважением.

Когда точно так же, ненавязчиво, Витя выманил его на парковку, сощурившись от солнца, Толик снова посмотрел в глаза Гурову и произнес, спеша, будто Лев уже отказался или передумал:

— Мы можем к Олеже съездить. К Максимову. Мы на предыдущем фестивале познакомились, Олег тогда… Ну, зависел сильно, от веществ, и только недавно про Аджея узнал. Он лечился тогда и завязать хотел. Сейчас диспансер закрыт, помогать некому. Быть не может, чтобы у Олега не было дома чего-нибудь эдакого. Чтобы Аджею понравилось. Он, Олежа, даже рисовать пытался, но склонности не было. Проведаем? Он пропал куда-то, не звонит, на встречи не ходит. Если выздоровел, сам справился, значит, помог ему Аджей, и можно будет позвонить, сказать спасибо за чудо. Парень он хороший…

Кто именно хороший парень, Гуров уточнять не стал, чтобы случайно не сбить Толика с нужного настроя. Когда тот отлучился закрыть мастерскую, мужчины переглянулись.

— Душный он, как эта его каморка, — сказал Виктор, провожая взглядом сутулую спину Милованова. — На будущее, только так говорить с ним и можно, сперва хвалить, а потом понемногу, без нажима, спрашивать. Как с ребенком. Ну, с больным немного. Зато, если повезет, будет у нас тема для твоего звонка.

— Работает тихо, прибавки годами не просит, в отпуска не ходит. Их таких, неприметных, сотни. Что происходит, когда в одном и том же городе годами рождаются тихони и трудяги, а потом ни с того ни с сего раз, получите и распишитесь, Аджей Полонский? — вздохнув, произнес Гуров, будто продолжая вслух текущую только у него в голове мысль. Обратился к лейтенанту: — Как думаешь, Вить, почему Толик сам не воспользовался случаем и не поговорил с кумиром? Или история с Олегом слабая, и таких в Онейске десятки?

— Может, и десятки, — Сизый понизил голос и кивнул на показавшегося в дверях Милованова. — Но могу на деньги поспорить, он уже у всей свиты Аджея в черном списке. Надоел хуже горькой редьки потому что. История Олега, возможно, не уникальна, зато таких, как наш Толик, у Аджея с гарантией по рублю пучок в товарный день. А с тобой у Толи есть шанс получить хоть немного его внимания.

Каково же было удивление Гурова, когда машина повернула в тот самый двор, где совсем недавно его угощала кофе Капитолина Сергеевна!

— Да ладно, — удивленно произнес он, глядя наверх из окна машины, на тот самый второй этаж, с завешенными старыми покрывалами окнами. — Скажешь, еще и квартира та же, Сизый?

Виктор с непроницаемым выражением лица пожал плечами и, обернувшись, бросил сидящему позади фотографу: «Выходим, приехали».

Втроем они поднялись на второй этаж и замерли в прохладе и полумраке подъезда перед некрашеной железной дверью, с криво написанным простым карандашом номером. Толик, на правах знакомого, постучал. Тишина.

Когда Милованов постучал в четвертый раз, из-за двери послышались тихие звуки, будто в одной из комнат скулила собака. Потом раздались шаркающие шаги и негромкий, уставший голос тихо спросил:

— Кто там?

— Это я, теть Тось, здравствуйте. Толя Милованов, я друг Олежи, вы меня, наверное, не помните. Я… Спросить заехал, как вы. Он трубку не берет, я думал, что уехал. Но вот узнал недавно, что квартиру-то не продали, и вы живете еще. Может, нужно что-то, помочь чем-нибудь?

В тишине подъезда, разбавляемой только тихим воем, заскрежетал засов, звякнула цепочка. Когда дверь открылась, на пороге предстала женщина, как показалось Гурову, лет пятидесяти. Она была одета в вылинявшее до неопределенности расцветки платье, тусклые волосы убраны в хвост. Лицо ее было настолько изможденным, что вопроса, почему она не посмотрела в глазок, почему открыла цепочку, не возникло. Ее совершенно не пугало то, что вместе с Толиком пришли участковый и здоровый незнакомый мужик. Ничего уже не боялась тетя Тося Максимова. Она устала бояться.

— Нечем тебе мне помочь, Толик. Но спасибо, что пришел. Заходите.

Сизый и Гуров, неловко кивнув хозяйке, вошли за фотографом, разулись в крохотной, нищей прихожей. Окна и правда были завешаны. Деревянный пол, покрытый местами вытертой коричневой краской, чисто вымыт, однако от стойкого запаха человеческих нечистот это не спасало.

— Не сумел, теть Тось?

Гуров понял, кто скулит за закрытой дверью, но без спроса открывать ее не решился. Сизый молчал. А Толик продолжал говорить, тихо и очень правильно. С потерявшей надежду матерью наркомана иначе нельзя.

— Вы присаживайтесь. — Хозяйка кивнула мужчинам, указывая на разномастные табуретки, видневшиеся через коридор в кухне. — На диван коты нагадили, не предлагаю, уж простите. Ничего нам не нужно, Толик. Просто спасибо, что пришел.

По стойкому запаху мочи было понятно, что на диван нагадили совсем не коты. В квартире не было телевизора. Гуров знал, что на кухне увидит старенькую, кем-то отданную из милости или привезенную с дачи, микроволновку и холодильник, видавший еще царя Гороха. В семьях наркоманов редко бывает иначе. Тут еще и диспансер закрыли, помочь тем, в чьей изъеденной ядом душе едва теплилась надежда, стало некому. Пока Гуров думал, уместно ли будет открыть форточку и впустить в дом хоть немного свежего воздуха, женщина поймала его взгляд, но истолковала его иначе.

— Это я завешиваю из-за Олега, сына. Больно ему, смотреть на свет не может. Иногда кричит, боится чего-то. По весне я привязывала да запирала его. Теперь вот стекол у нас не хватает, выбрался… Вынес тогда деньги последние. Все подвалы обползала, пока нашла его. Лето закончится, застеклим как-нибудь. Пока тепло, вроде и не нужно.

Говорила она так спокойно, будто перспектива зимовать с окнами, забитыми одеялами и ватными матрасами, касалась вовсе и не ее. Сизый поправил фуражку и тихо, но официально спросил:

— Гражданин Максимов, ваш сын, сейчас находится здесь? Мы можем его увидеть?

— Да, конечно.

Тетя Тося отперла ключом едва держащуюся на петлях деревянную дверь. Не постучала, не предупредила, что сейчас войдут посторонние, будто в закрытой комнате скулил сейчас не живой человек, а лишенное разума животное.

Запах ударил тараном. Гуров прикрыл глаза и отвернулся от дверного проема. Когда никто из троих не сделал ни шага в сторону двери, совсем еще не старая мать Олега тихо заплакала за их спинами.

Гуров вошел.

Конечно, тетя Тося убиралась здесь. Мыла, убирала, водила за руку в туалет, кормила полусумасшедшего, истощенного ломкой сына с ложки и вытирала ему рот салфеткой. В хорошие, тихие дни, когда он позволял за собой ухаживать, она даже наверняка читала ему вслух. Но, судя по всему, хорошие времена остались далеко позади. Сейчас из мебели в комнате сына имелся только матрас на полу, а отходы жизнедеятельности, судя по вони, Олег растирал по стенам. Парень лежал на полу, в стороне от матраса, и выл не переставая, не обращая внимания на незваных гостей. Выцветшие обои были ободраны и покрыты бурыми разводами. Со стены, прямо напротив входа, на них смотрело спокойное лицо. Выцарапанное через обои, похоже, прямо в плите, чем-то твердым, вроде ложки. Едва ли мать давала Олегу нож или вилку.

— Он понимает все, — руки Гурова кто-то коснулся, и он резко обернулся от портрета на стене. Материнским чутьем угадав в нем старшего, тетя Тося оправдывала сына, подняв на Гурова заплаканное лицо. — Он не сумасшедший, мой Олежа. Ему просто очень больно, вот он и дуркует. А я ухаживаю, вы не сомневайтесь. Но ведь в психбольнице, в райцентре его в овощ превратят, я там была, я знаю. Он даже рисовать пытался, видите? Не знаю, кто это, наверное, Бог. Вы только не забирайте у меня Олеженьку. Он же жизнь моя. Я без него не смогу никак…

Не сказав ни слова, Гуров мягко, но решительно высвободил руку и вышел из комнаты. Набрал сохраненный еще раньше, как проснулся, номер горячей линии фестиваля и, пока шли гудки, понял, что говорить здесь не сможет. Ему нужно на воздух. И душит его сейчас гораздо большее, чем просто дурной запах.

Оставшись наедине с собой, в прохладе лестничной клетки, он поздоровался и сухо пересказал оператору историю Олега Максимова. Фанат или ярый поклонник, мечтающий услышать голос кумира, наверняка должен был говорить иначе. Но Гурова душила бессильная, клокочущая внутри ярость, и участвовать в конкурсном отборе он ни малейшего желания не испытывал. Не испытал он радости и тогда, когда на той стороне, через непродолжительную паузу, раздалось тихое: «Аджею передали вашу историю. Он хочет вам ответить. Соединяю». Тут же Гуров услышал:

— Да? Я слушаю вас, говорите. Я Аджей.

«Ты Аджей, — зло подумал Гуров. — Надо же, какое диво. Что ты сделаешь сейчас, художник? Скажешь, как тебе жаль? Всем плевать на Олега и его маму. Сизый делал вид, что не замечает, отводил глаза. Толик, приятель, вспомнил, что можно было бы проведать, через год. Что ты сделаешь, Полонский?»

— Привет, Аджей. Я Лев. Я приехал по своим делам в этот город на днях, здесь впервые о тебе и услышал, но это не важно. Знаешь, здесь есть семья, мать с сыном. Они гибнут. И всем вокруг на это плевать. Но самое интересное в этой истории, Аджей, то, что в его вонючей комнате на всю стену нацарапано на стене твое лицо. Он сам сделал это, когда еще мог соображать, когда боролся за себя с героином. Его мать, тетя Тося, ничего о тебе не знает и думает, что так Олег видит Бога. Так вот. Если ты ничего не сделаешь… Если ты ничего сейчас не сделаешь, Аджей…

— Диктуй адрес, Лев. Я еду.

Глава 8

Старший оперуполномоченный по особо важным делам полковник Лев Иванович Гуров не знал, чего именно ожидать. Что сейчас разверзнутся небеса, и святой Полонский опустится на грешную землю под пение праведников? Что перед ним будут семенить плачущие фанатки и омывать слезами его путь? Что сказанное было лишь шуткой, и он не явится вовсе? Со всей ясностью Гуров представлял себе одно — там, где появляется хотя бы тень художника, тут же возникает пресса. Снова привлекать внимание журналистов ему отчаянно не хотелось. Вернувшись в квартиру, он обнаружил, что Сизый пытается разговорить Олега, а Толик фотографирует портрет на стене. Раздраженно дернул щекой и обернулся в поисках тети Тоси. Женщина сидела в крохотной кухоньке и, чтобы не давить на нее, он опустился рядом с матерью Олега на корточки. Хотелось взять за руку, утешить. Но что-то подсказывало Гурову, что Антонина Максимова, уставшая, полностью морально истощенная женщина, сдерживает сейчас слезы из последних сил, и лишние эмоции, даже положительные, ей ни к чему.

— Теть Тось, — заговорил он тихо, как говорил в последний раз на похоронах Машиного деда. При его службе такой тон был необходим нечасто, но Гуров поразился тому, как легко выговорилось это имя без отчества, будто он знает ее всю жизнь. Он и знает, скорее всего. Матерей, изможденных, но не сдающихся в борьбе за жизнь своих детей, Гуров видел немало. И уважал их. — Я позвонил Аджею, это… Наш общий знакомый, он сейчас сюда приедет. Олег будет рад его видеть. И, скорее всего, с ним будут еще люди. Не хлопочите, они все самостоятельные, сами разберутся, куда пройти и на что сесть. Вы мне напишите, пока ждем, на листочке, что вам нужно в первую очередь, пожалуйста. По ремонту я сам вижу, но, может, лекарства какие-то или продукты особые?

Она посмотрела на него сверху вниз и сразу, по одному только взгляду, стало ясно, что в помощь она не верит. Не удивилась, не обрадовалась. Так смотрят на маленьких детей, которые утешают взрослых, говоря, что во сне попросили Великого Гудвина прийти в их дом и решить все проблемы. Тетя Тося точно знала, что чудес не бывает и молитвы никто не слышит. Однако обижать своим неверием хорошего человека не годилось.

— Как тебя зовут?

Голос казался бесплотным, а Гуров вдруг заметил, что она старше его максимум лет на пятнадцать. Эта женщина вложила в битву с зависимостью единственного сына все и проиграла.

— Лев.

— Спасибо, Левушка, сейчас напишу.

Она вышла в зал, а Лев встал у окна, чуть отодвинув пропыленное покрывало, стал смотреть на улицу в ожидании гостей. Балкона Капитолины Сергеевны из-за деревьев видно не было. Интересно, как она. Имеет ли представление о том, что творится всего в нескольких метрах от нее. Ведь если поразмыслить, «хулиганы и тунеядцы», распивающие пиво у ее подъезда, вполне благонадежные, здоровые парни. Все познается в сравнении.

Гуров поймал себя на том, что пытается спрятаться в размышлениях о временах и нравах от настоящего. От безнадеги и вони, пропитавшей эту квартиру. Он, полковник и оперативник с именем, приехал в Онейск спасти от беспредела беззащитную старую актрису, а оказалось, что в помощи здесь Молотова нуждается меньше всех. Здесь всем плевать на чужую боль. А те, кто должен бы следить за порядком, утонули в бессмысленности и лени. Потому что, если люди сами выбирают яд и дно, что же их, на аркане в светлое будущее тащить?

«Встряхнись, Гуров, — приказал он себе. — Ты здесь для того, чтобы помочь, и ты поможешь. Делом, а не красивыми словами. Сейчас как раз приедет этот гений, и посмотрим, как ему понравятся условия жизни поклонника и воздух, которым каждый день дышит тетя Тося».

Во двор вплыла глубокого, шоколадного цвета «Вольво», и Гуров понял, что Аджей не обманул. Некому в Онейске было разъезжать на такой машине. Следом проехали две черные машинки попроще, Гуров, рефлекторно подготовившись к встрече с прессой, втянул шею в плечи, ссутулился и опустил козырек кепки. «Вольво» остановилась под их окнами, вместо охранника или водителя из дверцы стремительно выскочил высокий блондин, волосы такого цвета выделяли его в любой толпе, и влетел в хлипкие двери подъезда. Гуров усмехнулся и отвернулся от окна, приготовившись к встрече со звездой. К его познаниям об этом человеке сейчас добавилось то, что встречаться с прессой они не хотят оба.

В оставленные нараспашку двери Аджей не вошел, а влетел. За его спиной уже грохотали ботинками сопровождающие, и казалось, что художник старается выжать максимум пользы из каждой секунды, что он проводит вне их пристальных взглядов. Коротко кивнул Толику и участковому, посмотрел в глаза Гурову. Угадав того, с кем говорил по телефону, вздернул бровь. Открыл рот, чтобы что-то сказать, но за его спиной затолпились мужчины и женщины в строгих костюмах, а перед Гуровым возникла мать Олега. Она неуверенно поправила волосы и медленно сунула в карман листочек из блокнота на пружинке со списком, о котором просил Гуров. Ее взгляд обежал вошедших и вернулся к Аджею. Одевался именитый гость просто: кроссовки, серые джинсы с порезанными коленями, белая футболка с острым вырезом. С тем же успехом он мог быть в робе дворника или, как говорила самая знаменитая на свете блондинка Мэрилин Монро, в мешке из-под картошки. На то, во что он одет, все равно никто не смотрел. Аджей Полонский оказался настолько красивым, что неподготовленного к эстетическому удару такой силы человека сбило бы с ног. Гуров редко тратил время на рассуждения о красоте, но глядя на то, как потеряла дар речи Максимова, понял сразу две вещи. Первая — рядом с человеком, обладающим таким лицом и телом, неудачными поделками Творца чувствуют себя в равной степени и женщины, и мужчины. В этой квартире, в этой вони и нищете он выглядел инородно, как если бы герой мультфильма сошел с экрана. Вторая — Полонский не всегда был знаменитым. Взрослым, способным себя защитить он был тоже не всегда. А это лицо было с ним от рождения. С ним он прошел школу жизни детского дома, оно было его проклятьем и единственным капиталом, когда, достигнув совершеннолетия, он покинул ненавистные казенные стены. Сейчас ему нет тридцати, а его имя знает вся Россия. К успеху и деньгам Аджей пробивался через слой грязи, толщину и жирность которой люди с внешностью среднестатистической представляют себе едва ли.

— Здравствуйте…

— Здравствуйте, теть Тось. Я друг Олега. Можно я к нему зайду?

Та лишь указала на дверь. Сказано было таким тоном, что Гуров легко представил себе, как славный белобрысый приятель Олежи, пока друг одевается, легко выпросит у его мамы и попить, и бутерброд, и чтобы Олег после прогулки задержался у него в гостях, потому что Аджею купили игровую приставку. Не могло такого случиться в жизни ни Олега, лишь мечтающего о силе воли, способной пробивать стены серых будней, ни Аджея, не имевшего ни родителей, ни друзей. Но сыграно было великолепно. Художник полуобернулся к замершей свите, коротко бросил «обсчитайте» и, не поморщившись, шагнул в комнату, служившую сыну хозяйки спальней. В самую клоаку, в сторону которой даже Гуров старался не смотреть.

Он двинулся следом, но перед ним протиснулись Сизый и Милованов, так что произвело ли собственное лицо на стене на Аджея впечатление — Гуров не узнал. Войдя, он увидел, что Аджей сидит на полу, обнимая безвольного Олега за плечи. Гладит по голове, заглядывает в лицо. И говорит негромко, но твердо, не то упрашивая, не то заставляя наркомана сфокусировать взгляд на своем лице:

— Это же я, Олег. Помнишь меня? Я пришел. Ты звал меня, и я пришел, прости, что так долго. А теперь мы поедем и будем лечиться. Ты ведь для этого меня звал? Выбирайся на свет, Олежа. Пообещай мне, что будешь лечиться, пожалуйста. Знаешь, здесь твоя мама. Что я скажу тете Тосе, если ты не согласишься со мной поехать, Олеж?..

«Неужели это еще можно вылечить? Неужели до него еще можно достучаться?» Гуров смотрел на то, что осталось от здорового когда-то парня, на плечи, обтянутые тонкой кожей, ребристый бок, и думал о том, что по нему можно изучать строение человеческого тела. А потом вспомнил о мумии, замурованной в стене. Мог бы Полонский иметь отношение к убийству? Или убить сам. Мог или нет? Сам замысел был необычен и эмоционален, палач наверняка вкладывал в свое дело идею, как сказали бы сейчас — месседж, послание. Умеет ли Аджей ненавидеть? Безусловно. Люди с такими жесткими глазами умеют не только ненавидеть, но и расправляться с обидчиками. Но в эту минуту пахнущий всеми нечистотами, на которые способно человеческое тело, Олег Максимов растирает слезы по его белоснежной футболке. Художник гладит его по голове и уговаривает. Берет в руки худое лицо, трясет, отчаянно и одновременно строго. Что, по мнению такого, как Аджей, может быть преступлением настолько несмываемым, чтобы похоронить человека заживо? Олег всхлипывает, неловко поводит плечами. И вдруг взгляд его становится осмысленным. Гуров и остальные в комнате затаили дыхание.

— Аджей?

— Да. Это я, Олег, да! Привет!

— Почему… Как ты здесь? А где мама?

— Мама здесь, рядом. — Полонский вскинул лицо, поймал взгляд Гурова. Лев стремительно вышел из комнаты и вернулся с Антониной. Тетя Тося заплакала. Прижав к груди руки, женщина осела на пол, обняла парней и плакала, тихо и безутешно. Любой силе приходит конец. Гуров понял, что смотреть на это больше не может. Когда он выходил, над плачем матери с сыном звенел голос Полонского:

— Ты только скажи мне, что согласен, Олег. При матери скажи «да». Как мне в глаза ей смотреть, если я ничего не сделаю? Я хорошую клинику найду, я знаю, в какой тебе помогут. И с деньгами нормально будет. Ты пообещай только. Я приезжать к тебе буду, слышишь?

Люди художника расхаживали по квартире, бесцеремонно заглядывая везде, делая замеры и записывая результаты в планшеты. Сомнений в том, что у семьи Максимовых будет сделан ремонт, качественно и быстро, — не возникало никаких. Гуров вышел из квартиры на площадку и не слишком удивился, увидев там Сизого. Тот курил и смотрел в стену, молча протянул Гурову пачку.

— Чудотворец, мать его, — покачал Витя головой. — Крестная фея. Спустился с облаков, подтер Золушке сопли, отмыл, прокапал, вынул из грязи. На такое раз посмотришь и начинаешь задумываться, правильно ли живешь, хотя даже пиво по пятницам ни-ни.

— Язва? — Гуров улыбнулся.

— Хуже, жена молодая. — Сизый тоже усмехнулся, но было видно, что впечатление от увиденного отпустит его не скоро. — Боится больше смерти, что я на работе своей сопьюсь. Ты видел, что во дворе происходит?

— Нет, а что там?

— Столпотворение вавилонское. Церберы Полонского у дверей стоят, не пускают никого. У него ведь каждая минута расписана. Если он на нас столько времени потратил, значит, не явился куда-то по расписанию. Куда пропал? Вот и нашли. Там камер больше, чем людей, как выходить будем — не знаю. Мне Мохов голову отвинтит, если узнает, что я в его дело нос сую.

— А ты Мохову скажи знаешь что…

Что именно сказать Мохову, Гуров договорить не успел, потом что из-за двери показался Аджей. С шипением «Посидите вы там минуты две!» запер дверь, не позволяя выйти следом что-то драматично вещавшей ему девушке-менеджеру. Витя и ему предложил пачку. Аджей с видимым наслаждением закурил и с полминуты просто стоял с закрытыми глазами. Потом открыл их и снова стал очень деловым.

— Как выходить будем, придумали уже?

Полковник и старлей переглянулись и, с похожим выражением лица, сдержали смех. Заговорил Сизый:

— Я думаю, Максимовым лица спрятать. Они, журналисты, все равно раскопают, что к чему, так хоть не сразу на людей такое внимание обрушится. Пока они будут снимать их и тебя, в общей толпе выйдет Лев и будет уже никому не интересен. Мы с Толиком можем выйти, когда станет тихо. Кстати, Аджей, — Витя кивнул в сторону двери. — Это было сильно.

— Хороший план. Я в клинику позвоню частную, под Владимир. И сразу отсюда их повезут в аэропорт, теть Тосе тоже адаптация на пару недель не повредит. А там березки, тишина, покой. Она как вернется, и ремонт уже закончим здесь, и фест, в городе станет спокойнее, — внезапно Аджей скривил красивое лицо, будто что-то в сказанном ему не понравилось. — Не надо про это. Сделал и сделал. Мог и сделал. Вы бы тоже сделали, если бы деньги были. А то мне ваш Толик уже высказал, что я ангел и где мое место. Я от него сюда и сбежал. Предпочитаю сам решать, где мне место.

Из-за двери донеслось молящее:

— Аджей, время!

— Да иду я!

Небожитель несолидно забычковал сигарету об подошву и кивнул.

— Спасибо, мужики. Я живых людей с этой работой раз в год вижу. И то через стекло.

Пока Гуров соображал, за что именно их благодарят, Витя все так же безмятежно произнес:

— А ты Леву с собой на следующее мероприятие возьми. Вот тебе и будет более чем живой человек. Серьезный, книжку пишет. Покажешь ему, чем живет богема и как творцу бывает одиноко в свете софитов.

В глазах художника отразилось непонимание, и на площадке повисло озадаченное молчание. Потом он рассмеялся:

— Пожалуй, я так и сделаю. — Аджей посмотрел на Гурова, и взгляд его снова стал напряженным, цепким. — Пропуск тебе Оксана сделает, чтобы след в след не ходить, так ты получишь больше свободы. Ночь планируется бурная, если устанешь, сможешь уехать домой, а потом вернуться. Согласен, Лева?

— Согласен. Только, пожалуйста, Лев.

— Договорились. Назовешь меня ангелом — я тебе морду набью.

Один из телохранителей Аджея дал Гурову свой пиджак. Он снял кепку, очки пришлись как нельзя к месту. Вещей Антонина собрала всего ничего. Ключ от квартиры оставила человеку, имени которого не знала. Все самое ценное, что было в жизни, она увозила с собой — сына и надежду. Ее и Олега посадили в одну из машин персонала, Гуров, вслед за Аджеем, нырнул в шоколадную «Вольво», назвать такой автомобиль коричневым не поворачивался язык. Машина ехала очень медленно, рассекая толпу, как акула плотный косяк мелкой рыбешки.

С ними, на переднее сиденье, села та самая девушка, которую Аджей не выпустил из квартиры Максимовых, когда выходил курить. Она оказалась Оксаной и, спросив у Гурова фамилию и отчество, выписала ему пропуск. Попросила снять очки и улыбнуться для снимка. Осведомилась, какого цвета ленточку Гуров предпочитает, ведь носить пропуск полагается постоянно и желательно на шее. Разложив прямо на коленях хитрые японские игрушки, при виде которых Крячко бы впал в жеребячий восторг, распечатала фото. Заполнила карточку, соединила все вместе и сделала Гурова обладателем заветного билета, по-видимому, в рай. Полковник испытал странное чувство — за упакованный в прозрачный пластик кусочек картона, что он бесцельно крутил в руках, восемьдесят процентов людей, находящихся сейчас в Онейске, отдали бы все деньги, что у них есть, и, не задумываясь, взяли кредит, если бы не хватило.

Аджей, качая головой, смотрел на часы. Потом, не обращая ни на кого внимания, сменил футболку на точно такую же, но свежую. Спросил у Оксаны:

— Как?

Та критично изучила его в зеркало заднего вида и удовлетворенно сообщила:

— Ангелоподобно. Тебе бы поспать. Но времени нет, поэтому пей энергетик, он под сиденьем, и выходи в эфир. До палаточного городка у тебя четырнадцать звонков по горячей линии.

Пока Аджей, вытянув шею, чтобы не капнуть на одежду, пил энергетик из яркой банки, Гуров прикинул про себя время, которое проводят в ожидании люди на горячей линии связи со своим идолом. И никто не жалуется… Когда Аджей поставил на колени ноутбук, открыл его и поправил волосы, Гуров впервые за все время в машине открыл рот.

— Аджей, почему ты ответил мне сразу? Из таких историй, как рассказал я оператору, наверное, две трети твоего потока состоит. Чем я выделился? Почему ты приехал?

Они пропустили в общении этап, когда было уместно говорить на «вы». Нового знакомого подобная вольность, похоже, не смущала, или у него не было времени, чтобы обращать внимание на подобное.

— Ты голос свой слышал, Лев? Твое сообщение, мягко говоря, выделялось из общей массы того, что я получаю каждый час. А потом ты меня отчитал. И у меня, как говорят психотерапевты, сработала подсознательная тоска по детству. Смешно?

— Нет, если честно.

— Вот и мне не смешно, и ностальгией по детству я не страдаю. Ты мне не нравишься, Гуров Лев Иванович. Я не люблю журналистов. Но я, видишь ли, очень плохо разбираюсь в людях. И опыт подсказывает, что, если ты мне не нравишься, значит, со стопроцентной гарантией, окажешься незаменимо полезным. Не знаю еще, почему и в чем, но — бесишь. Значит, мне нельзя тебя потерять. Хочешь, вздремни, пока едем, ночь и правда будет долгой, а я на том свете высплюсь. Теперь помолчи, пожалуйста, у меня эфир.

Эфир и правда начался. На улице было темно, машина ехала плавно, и движение в ней почти не чувствовалось. Оксана выключила свет и направила на Аджея белый луч специальной лампы, закрепленной на сиденье. Гуров представил, как тысячи людей прильнули к мониторам, пожирая взглядами каждый сантиметр сияющего во мраке, ослепительно красивого лица. Представил за компьютером Верочку, верную секретаршу генерала Орлова, и отвернулся к своему окну.

Не ему судить, насколько достоин Аджей Полонский обожания, изливаемого на него фанатами. Он видел творческого, серьезного, на редкость целеустремленного человека, не брезгующего чужими слабостями. Наверное, потому что слишком хорошо знал о своих. К трясущемуся Олегу Аджей проявил сегодня явно больше симпатии, чем к Толику, почитавшему его едва ли не как святого. Да мало ли таких в его пастве. Гуров вспомнил, как, выезжая со двора, бросил взгляд на завешенные покрывалами окна покинутой квартиры. Толик побитой собачонкой смотрел им вслед. А ведь парень так ему помог. Нужно ему хотя бы магнитик привезти из лагеря. Гуров уселся поудобнее и постарался отключить внимание от доброжелательного, но нарочито восторженного голоса Аджея. Может, у него и правда получится вздремнуть.

Глава 9

Летняя ночь накрыла Онейск покрывалом из пронзительно-синего, искрящегося звездами бархата. Но если город, с его радостями и тревогами, уснул, то палаточный городок, основанный организаторами фестиваля, похоже, не спал вовсе. С того самого дня, как по границам соснового бора были протянуты ленты ограждения, а в центре его раскинул свои крылья шатер первой медицинской помощи, похожий на дворец, покой приезжим и персоналу только снился. Аджей, закончив прямой эфир с фанатами, закрыл ноутбук и, выключив освещение, откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Гуров тревожить его не стал. Нервозное молчание между ними, с одной стороны, смутно беспокоило Гурова, с другой — удивительным образом успокаивало. Он хотел познакомиться с Аджеем Полонским и составить о нем личное мнение — художник предоставил ему такую возможность. Более того, искренне, не стараясь показаться лучше, чем он есть. В то время, как имел все средства пустить пыль в глаза и продолжить игру в «ангела». Гуров уже был уверен в том, что околорелигиозной темы в своем имидже Аджей не желал, и принадлежала она, скорее всего, одному из своры окружавших его менеджеров. Лик парня и способность бросаться на помощь без раздумий получили достойную огранку и засияли с такой силой, что поклонники в своем обожании глохли и слепли, охотно забывая, что за респиратором уличного живописца и под ослепительной, умопомрачительной красотой на рекламных буклетах скрывается живой человек.

Кстати о буклетах.

Гуров припомнил, что в листовке, дарованной ему промоутером в первый день приезда в Онейск, говорилось, что палаточный городок «Обетованный» находится в полутора часах езды на автобусе от центра. Листовка соврала. На указанном расстоянии от города началась только парковка. И размеры ее, на фоне безмятежного звездного неба и черного гребня леса на горизонте, могли привести в трепет кого угодно. В направлении же к самому городку, именовавшемуся вполне в духе фестиваля, виднелось оранжевое зарево, как от пожара.

«Зачем мне в эту преисподнюю, собственно, нужно? — думал Гуров, наблюдая за тем, как вдоль трассы появляются гуляющие компании, и «Вольво» въезжает в пульсирующее от басов облако света и звука. «Обетованный» был похож на озеро бурлящей лавы, разлитое по телу бархатной, полной ароматов хвои сосновой смолы и лунного света ночи. — Я ведь совсем не поклонник настолько буйных видов отдыха. Мне б на дачу к Крячко с Машей. Или максимум на море, в отель для семейных пар с детьми, где аниматоры одеты клоунами и можно погладить дельфина. Аджей молчит только потому, что я не задаю вопросов. А опыт подсказывает, что ответил бы он честно… Если я не окажусь журналистом. И если вопросы задать правильно».

Автомобиль, погасив фары и не включая света в салоне, проехал до той части лагеря, где было относительно тихо. Выбор водителя Гуров от всей души одобрил, ибо понимал, что стоило Полонскому явить свой светлый лик на входе, как толпы и давки было бы не избежать. Аджей проснулся, да и спал ли он, прикрыв идеальную футболку обычной синей кофтой с широким капюшоном и большим карманом на животе? Оксана на переднем сиденье безмятежно спала, привыкнув к подобному образу жизни рядом со звездой. Смеющиеся вереницы гуляк, обходящих лагерь вдоль трассы, сменились на деловитых одиночек. Гуров обратил внимание на идущую в противоположную им сторону девушку с длинными, распущенными волосами, совсем юную. Та же, заметив его взгляд, широко улыбнулась и приветственно задрала топик до самой шеи. Гуров отвернулся и заметил, что Аджей повторил его жест. Машина проехала еще несколько метров и встала. Полонский повернулся к Гурову и шепотом произнес:

— У меня сейчас выступления с вдохновляющими речами на большой сцене, потом на двух малых, каждая через час. В перерывах люди и автографы. Тут суета и освещение неровное, потому без охраны, можно затеряться в толпе. Ты со мной пойдешь или сам побродишь?

— Я сам, спасибо, не хочу мешать тебе работать. Пропуск у меня есть, твой прямой номер Оксана мне дала, как договаривались.

— Хорошо. Ты о чем книжку пишешь, Лев?

Вопрос застал Гурова врасплох. Как ни странно, за все существование его легенды придумать, о чем именно будет его книга, он так и не додумался. На помощь пришли нетленные воспоминания о Стасе и его чувстве юмора.

— О смысле жизни, сущности любви и упадке нравов среди современной молодежи. У меня же бейсболка есть, Аджей. Нужна?

Художник в темных глубинах капюшона улыбнулся. И улыбка эта, неожиданно естественная, почти застенчивая, удивила Гурова. Он вдруг понял, что выходить под вспышки камер и приветственные крики толп кумир и идол совершенно не хочет. Аджей кивнул в знак благодарности, надел предложенный головной убор, натянул сверху капюшон.

— Тогда ты прибыл в нужное время и место, Лев. По кустам густым не ходи, а то рискуешь познакомиться с нравами современной молодежи ближе, чем хотел. Уверен, твоя книга станет бестселлером. Как я?

— Потянешь, ступай.

Он открыл дверь и бесшумно выскользнул в ночь. Гуров легко представил себе, как они со Стасом занимаются шашлыками, Мария и Наталья колдуют над салатами. А Аджей лежит в палисаднике под большой березой, прямо в траве, раскинув руки и ноги, любуется тем, как солнце играет в тонких ветвях и густой листве, как снуют туда-сюда по белой коре старого дерева муравьи. И вокруг на десятки километров нет ни единой живой души, знающей фамилию Полонский.

«Что ж, Гуров, пора вспомнить, что ты еще и на отдыхе, — сказал себе полковник, отгоняя сладкие видения об уюте, тишине и впечатлениях, не новых, а старых, хорошо знакомых, но от того не менее желанных. — Этой ночью ты должен увидеть и узнать нечто такое, что сможешь потом рассказать у мангала и удивить всех. Расследование может подождать до утра. Пусть Мохов сегодня беспокоится и шевелит извилинами под фуражкой. У тебя время приключений!»

Наслаждаться одиночеством довелось недолго. Ему, одиночеству, и взяться было неоткуда в этой горячей, пряной, сверкающей фейерверками, гирляндами и прочей иллюминацией, ночи. Не имея определенной цели, Гуров просто шагал из тени туда, где между стройных сосен конусами палаток виднелся свет.

И свет не подвел. Чем ближе подходил он к эпицентру общего внимания, тем сильнее ритмичные басы танцевальной музыки сотрясали землю под ногами. Скоро мощные динамики утихли, сменившись неразборчивым лепетом ведущего, а потом далекая, невидимая толпа взревела, приветствуя главного виновника торжества. Гуров догадался, что Аджей все же добрался невредимым до главной сцены. Полковник улыбнулся, повернулся спиной к источнику звука и направился в противоположную сторону. Костры разжигать было запрещено, но местами были все еще развернуты полевые кухни. Его добродушно подзывали к большим компаниям, иногда останавливали, чтобы сфотографироваться вместе, совершенно незнакомые люди. Кто-то набрасывался на него с пьяными поцелуями. Кто-то со смехом стирал со щек помаду. Пару раз в его руке неизвестно откуда возникала початая бутылка пива, и однажды он все-таки присел к длинному общему столу под самодельным навесом, соблазнившись дурманящим ароматом плова, исходившим из здоровенного чугунного казана, почти сказочно стоящего на почерневшей от копоти треноге. Он отказался от алкоголя, и это было с уважением одобрено. Ему налили душистого, таежного чаю в одноразовый стаканчик и рассказали, что тот, кто любит искусство и Аджея, им друг и брат. А у Льва само выражение лица так и кричит о том, что он любит искусство и Аджея. И что он, Лев, наверняка играет на гитаре. Гуров исполнил пару песен под аплодисменты незнакомцев и спросил, где здесь можно зарядить телефон. Ему указали на выделявшийся меж сосен столб, снабженный фонарем и увешанный офисными белыми удлинителями.

Подойдя ближе, Гуров, приятно удивившись, обнаружил, что не все зарядные устройства заняты. Значит, он действительно может зарядить телефон, а не просто воспользоваться благовидным предлогом, чтобы ускользнуть.

Пока Гуров, щурясь от непривычного, колко-белого света, искал нужный провод, щуплый парень, только что пристроивший свой мобильный на зарядку, поднялся с корточек и вдруг обратился к нему:

— Лев? Привет, вот это встреча.

— Толик, здравствуй! А ты какими судьбами здесь? Как добрался, автобусы ведь так поздно уже не ходят?

Фотограф неловко переступил с ноги на ногу, будто обдумывая, говорить или нет. Потом все же решился.

— Меня ребята забрали из нашего клуба. Ты вряд ли слышал, «Новый день» называется. Это больше общество моральной поддержки для зависимых людей, но художники у нас тоже есть, и много. Вот они как раз меня с Олегом познакомили и захватили с собой, все равно сюда ехали.

— А ты сам-то рисуешь, Толь? Или расслабиться любишь и увлекаешься иногда? Что тебя в этом клубе привлекает?

— Нет, какое там. Я не пью вовсе. Чтобы рисовать, дар иметь нужно. — Милованов спрятал руки в карманы, явно стесняясь. — Я трупы фотографирую, тут каждому свое. Но «Новый день» — официальное городское сообщество, созданное под эгидой фестиваля. Туда Аджей заезжает каждый раз, когда бывает в городе, и…

«Вот бедолага, — подумал Гуров, глядя на то, как Толик отчаянно краснеет, и ни ночи, ни неестественно лежащим на бесцветном лице свету и теням этого не скрыть. Джинсы, застегнутая на все пуговицы рубашка и застиранная олимпийка на нем точно те же, в которых Гуров видел его днем у Максимовых. Он и правда не зашел домой, сразу же, как Аджей уехал, схватился за телефон и не выпустил его из рук до тех пор, пока не нашел тех, кто подбросит его до «Обетованного», куда везунчика Льва увез сам белокрылый небожитель. А счастливцу и дела нет. Он и лишним словом с Аджеем не перемолвился. — Интересно, если ли у него родственники? Судя по тому, как Толик поддерживал общение с Олегом, друзья у него есть едва ли.

Милованов продолжал говорить о том, как Аджей помогает всем и Олеже помог. Про то, что Аджей с самого детства был таким, и именно таким людям судьба шлет самые страшные испытания и еще, еще… Гуров понял, что благодаря стараниям Сизого нелюдимый Толик проникся к нему симпатией, и сам по себе этот разговор не кончится и в другое русло не повернет.

— Анатолий, а не познакомишь ли ты меня со своими друзьями? Вы ведь с кем-то встретиться сюда приехали, не просто ночью среди сосен погулять?

Эксперт ссутулился, закивал поспешно и мелко. Указал, протянув руку, в сторону, где располагалась их стоянка.

Гурова встретили тепло. Оказалось, что участники клуба «Новый день», несмотря на то что являлись коренными жителями Онейска, не отказали себе в удовольствии снять на территории «Обетованного» участок и разделить с приезжими радости встреч на природе. Настоящий огонь зажечь запрещали правила городка, но кто-то вдумчивый решил не терять атмосферу и установил в центре круга из семи палаток искусственный костер. Бутафорский очаг бросал желтые и оранжевые блики на лица сидящих вокруг людей. Услышав от Толика, что Гурова привез сам Полонский, ему выделили почетное место на раскладном стульчике со спинкой и предложили выпить. Гуров отказался. Потому что уже понял — в обществе поклонников Аджея слабостями вроде пристрастия к табаку или алкоголю хвастаться не принято. Те, кто имеет их — всеми силами и с поддержкой товарищей с ними борется. И никак иначе быть, безусловно, не может.

Однако у многих это вполне получалось. Очень скоро Гуров заметил, что заводилы компании, знатоки самых острых анекдотов и пикантных историй — нетрезвы. В алкоголе дело или в веществах, интереса выяснять не было никакого. Гуров лишь ощутил, что веселье вокруг ненастоящего костра во многом такое же поддельное, как и сам костер. Своим знакомством с Аджеем хвастаться он не хотел, да и не в тему было, однако Милованов скромно отсидеться в сторонке ему не позволил. Не утаил ничего, рассказал и о том, что с таким замечательным человеком, как Лев, его познакомили на работе. Требовалась помощь, и Толик, безусловно, помог. Потому что он помогает всем, и именно за это на службе его все уважают и ценят. Рассказ же о визите к Максимовым в его устах и вовсе превратился в эпическую сагу по спасению души лучшего друга из когтей неминуемой смерти. В битве этой на стороне зла выступали нищета, одиночество и героин, на стороне же добра Анатолий Милованов сражался с Аджеем Полонским едва ли не плечом к плечу. Слушали его внимательно, деликатно угощаясь газированной водой и чаем из большого термоса.

С первых слов Гуров понял, что повествование несколько отличается от событий, которые помнил он сам, но мешать Толику не стал. Хотя бы потому, что тот не врал. Просто рисовал события так, чтобы выставить себя в них в более выгодном свете. Мешать парню зарабатывать авторитет среди приятелей было незачем. Но вскоре стало неприятно от осознания того, что у костра, кроме Толика, понимал каждый — ни уважения, ни симпатии здесь он не получит. Зрелище было тоскливым. В запале фотограф даже выскочил на середину поляны к костру, принялся размахивать руками и пытаться дословно передать свою короткую беседу с Полонским один на один. Гуров отлично помнил, что именно от этого разговора Аджей и сбежал из квартиры на площадку. Более того, за сигарету и непринужденные несколько слов сказал им с Сизым «спасибо». Когда, не обращая ни малейшего внимания на явную скуку в рядах слушателей, страстный монолог перешел в рассказ о том, как Толик вместе с Аджеем рос в детском доме, Гуров ощутил острую потребность проверить, не зарядился ли еще его телефон. Он сделал движение подняться, но молодая женщина, сидевшая рядом, неожиданно наклонилась и зашептала ему в ухо:

— Расслабьтесь, Лев. Когда ребята в палатке закончат чинить колонку, мы дискотеку устроим, и этот цирк одинокого клоуна закончится. Оставайтесь, потанцуем.

Гуров покосился в сторону одной из палаток. Внутри и правда горел свет. По тканевым стенам двигались тени, из открытого клапана входа доносились обрывки эмоционального разговора, щедро сдобренного бранью. Лев ответил так же тихо, чтобы не отвлекать оратора:

— Спасибо, звучит заманчиво. Но почему же цирк? Вы считаете, Толик фантазирует?

Собеседница улыбнулась многообещающе, заглянула новому знакомому в глаза.

— Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что уважением на службе не пахнет вовсе. Так и в остальное верить перестаешь, верно я говорю? Вы поглядите на него. Он же неделями на встречах может рта не открывать, наш Толик. А сейчас поет соловьем, но только потому, что привел вас. Выглядите вы солидно и, как свидетель его слов, скажу за всех, впечатляете.

Сказано было мягко, почти игриво. Гуров решил, что если бы планировал задержаться в этой компании, то подобного рода внимание его непременно бы смутило. Но он не планировал.

— Правда? Приятно слышать. Но засвидетельствовать я могу только события, произошедшие со вчерашнего дня и по сию минуту. Мы с Анатолием познакомились совсем недавно. А что, скажите, он мог выдумать о детстве в доме для сирот?

— Такое не выдумаешь, наш Толик и правда детдомовец, по нему это и заметно. Только сомневаюсь, что с Аджеем они были такими закадычными друзьями, как он описывает. А вы вот явно не детдомовец, Лев. И меня, кстати, зовут Марина. — Марина стрельнула лукавым взглядом в сторону костра и улыбнулась еще шире. — Посмотрите, чего сумел добиться в жизни Полонский и в каком первозданном состоянии пребывает Толик. Описывает же он их дружбу так, будто там еще немного — и брататься будут.

Гуров вежливо посмеялся над шуткой, извинился и сказал, что должен проверить оставленный на зарядке телефон, ведь именно перед рассветом ему чаще всего звонит супруга.

Тихо откланявшись, он вернулся к столбу с зарядными устройствами, без труда обнаружив его по конусу белого света в темноте. Скоро начнет светать, но «Обетованный» засыпать и не думал. Гуров не мог сказать себе, понравилось ли ему здесь. Что-то упрямо подсказывало полковнику, что, если бы видавшая многое Капитолина Сергеевна увидела эти посиделки у искусственного костра, она бы сказала «не верю». Так и Станиславский бы сказал, а Мария, жена Гурова, так и просто, почувствовав фальшь с первых нот ночной симфонии «Обетованного», вызвала бы такси и уехала за любые деньги. Актеры, сделавшие притворство своим ремеслом, тоньше других чувствуют ложь. Художники посвящают жизнь тому, чтобы украсить реальность. Передать ее не такой, какая она есть, а какой она предстает им самим, сквозь призму собственного чуткого, болезненно обостренного восприятия. И воображения порой, чего греха таить. Он, Гуров, оперативник. Он привык укладывать факты в обойму. Просто и четко, ведь если хотя бы каплю добавить в этом деле от себя, дело не распутается. Пистолет не выстрелит. Съехавшиеся сюда люди, поющие и танцующие, спящие и занимающиеся любовью в палатках среди сосен, жили иллюзиями. Каждый из них бежал от чего-то. От скучного настоящего, страшного прошлого или предсказанного будущего. Черпали силу и вдохновение в белой искре творчества Аджея и раздували из нее каждый свой пожар, отношения к которому Полонский не имел ровным счетом никакого. Здесь бросали пить и украдкой подливали в минеральную воду водку. Здесь воспевали дружбу и поддержку слабым, при этом смеясь над беззащитными и списывая со счетов, забывая людей, помощь которым вставала слишком дорого. За что в этом мире, странном, трезвом и пребывающем в грезах одновременно, мире, в котором два плюс два равно столько, сколько видит художник — могут убить, замуровав в стену заживо? От мысли о том, что убийца, способный на подобное, разгуливает сейчас на свободе, Гурову стало зябко, и краски чужого праздника будто померкли. В конце концов, что у него, Гурова, есть? Лишь тень. Призрачная идея о том, что убийство — эмоционально. Тот, кто поместил живого человека в стену и замуровал в ней, был настойчив, упрям, решителен и зол. Ни секунды не сомневался в своем праве так расправиться с чужой жизнью. Не сомневался в том, что человек, ставший через семь лет мумией под живописным полотном Аджея Полонского, заслужил свою участь.

Раздался свист. Потом над головой Гурова с оглушительным грохотом что-то взорвалось, и деревья вокруг на долгое мгновение вспыхнули ярко-алым, перекрывая остальные цвета ночи. Шум толпы, приветствующей начало большого фейерверка, сотряс сосновый бор. Громче прежнего, будто из всех динамиков разом, полилась музыка. Люди повскакивали со своих мест и веселыми ручьями потекли меж деревьев к главной сцене на площади, перед которой желтые, зеленые, фиолетовые, розовые залпы салюта было видно лучше всего.

Гуров посмотрел на свой телефон и удивленно обнаружил, как на нем гаснет входящий вызов. Пятый. Что ж, немудрено, что звонка он не услышал, даже когда почти держал телефон в руках, тут и мыслей собственных не расслышать. Гуров решил не бороться с судьбой. Он взглянул на часы. Прикинул время и решил, что со всеми своими «вдохновляющими речами» Аджей наверняка справился, и теперь у них появился шанс уехать отдыхать. В том, что художник хочет отдыхать, и даже очень, Гуров не сомневался ни минуты. А значит, с первой задачей он справился, и даже беспокоить Полонского звонком не придется, достаточно просто вернуться к машине. Со второй задачей справиться было сложнее, потому что все пять пропущенных вызовов были от одного человека. И не от Маши, чего стоило бы ожидать. А от Вити Сизого. В начале четвертого ночи. Это говорило о том, что старлей не спит. И не спит из-за таких новостей, ради которых не жалко набрать знакомого полковника пять раз. Гуров посмотрел на расцветающее цветными всполохами небо и решил, ускорив шаг, поскорее покинуть оживленную и светлую часть лагеря. Там, где темнее и тише, он сумеет с Виктором поговорить. Если бы новости можно было уместить в сообщение, он бы воспользовался мессенджером. Значит, нельзя.

Попетляв по тропинкам минут двадцать и не без удовольствия отметив, что гром и пламя «Обетованного» остались позади, Гуров набрал Сизого.

— Поздно не спишь, полковник. Ты не угадаешь, что случилось.

Гуров добродушно вздохнул. Редкие оранжевые гирлянды подсвечивали тропинку ровно настолько, чтобы можно было шагать, не боясь свернуть себе шею, толстый ковер прошлогодней хвои пружинил под ногами.

— Я и не буду угадывать, старлей. Я тебя познакомлю с другим полковником. Он веселее меня и любит игры, прямо как ты. Вот я посажу вас друг напротив друга, и угадывайте, пока смерть вас не разлучит. А пока жив, выкладывай.

— Спецы опознали тело. Никакой лаборатории у нас, естественно, нет, но тесты и не пригодились, все оказалось гораздо проще. У него в кармане нашли рецепт на беллатаминал.

— Белла… что?

— Это успокоительное на основе белладонны. Отпускается, как понимаешь, строго по рецепту, да и купишь не везде. Чай, тебе не настойка корня валерианы. И пользуют это зелье чаще всего психи и наркоманы. Мохов, конечно, первым долгом предположил, что покойный был наркоман и псих, кто бы в своем уме так затейливо самозахоронился. Но потом хватило ума проверить там, где рецепт могли выписать. Ни психиатра, ни нарколога в нашей поликлинике и тогда не было. А наркодиспансер был. И даже пропавший без вести сотрудник там имелся — Быков Юрий Михайлович, медбрат. Однажды просто не вышел утром на работу, а позже выяснилось, что и вечером домой не вернулся. Супруга пьющая, в поиске мужа особо заинтересована не была, ну и замяли это дело. И это еще не самое интересное.

— Не томи, Вить. — Гуров замер и прислушался. Показалось, что не вовремя в окружавшей его тишине хрустнула ветка. Но, во-первых, тишина и правда была относительной. А во-вторых, припомнив слова Аджея о простоте нравов на фестивале и призывный взгляд девушки Марины, неясный звук полковник решил списать на природное явление. Мало ли. Вдруг своим разговором он потревожил солидную и состоящую в серьезных отношениях пару спаривающихся ежей. Ему сказали не шарить по кустам, он и не пойдет.

— Что там у тебя, Лев? Ты пропадаешь.

— Нет… Нет, все в порядке, показалось. Так что там самое интересное?

— Самая конфетка в том, что в этом же году, когда Быков пропал, в нашем диспансере прокапывался от очередного запоя преподобный Полонский.

— Та-ак, — протянул гласную Гуров, замедляя шаг. Он почти дошел до места, где они оставили машину с водителем. Вроде даже слышал, как шофер, ожидая, тоже с кем-то говорит по телефону. Или с самим Аджеем, если тот вернулся. — Ты имеешь в виду, что они были знакомы, верно я понимаю?

— Нет, — в свою очередь, протянул Сизый. — Я имею в виду, что они могли быть знакомы с вероятностью девяносто процентов. Также я имею в виду, что утром Мохов ожидает на опознание жену Быкова. Опознавать там не густо, как ты помнишь. Костюм, обувь, зубы… Мохов пытается своими силами раскрутить это дело. Иначе бы просто отправил тело в центр. Но шумиха, сам понимаешь, ни к чему. Тут журналистов…

— Больше, чем людей, Витя, — договорил за него Гуров, припомнив услышанную однажды присказку. — Благодарю за службу и сотрудничество, старший лейтенант Сизый. Завтра подъеду к тебе, кофе попьем.

Виктор отключился. И именно тогда Гуров расслышал, что в темноте разговаривают двое. Не у машины, а в стороне, за деревьями. И это явно не любовный лепет парочки. Гуров прислушался. Сошел с тропы и постарался как можно тише подкрасться в говорящим. На хвое плохо растет трава, кустарник еще хуже. Однако там, куда забрались двое мужчин для приватного разговора, его оказалось достаточно для того, чтобы не подпустить любителей шпионить. Гуров шпионить не собирался. Но интонации говорящих ему не понравились, особенно ночью в лесу. Он опустился на корточки и обратился в слух.

— Я сказал, нет.

— А я услышал «да». Чего тебе стоит, Аджей? По старой памяти, мальчик, с уважаемыми людьми. Все будет более чем прилично, ты удивишься. Это займет-то часа четыре…

— Я. Сказал. Нет. Сам развлекай своих гостей, Сифон, я тебе не гейша. Тем более тебе сейчас, чтобы мои четыре часа купить, квартиру продать придется.

— Да ты сам что угодно продашь, ангелочек, когда узнаешь, что это за люди. И в каком виде они могут тебя увидеть. Вечеринку на барже помнишь?

Ответа не последовало. Гуров насторожился. Если слух его не подводит, именно так начинается шантаж. Раздался тихий, едва различимый шепот Полонского, и от ледяной ненависти, звучавшей в нем, у Гурова на руках волосы встали дыбом.

— Что ты сказал?

— Что слышал. Когда ты стал звездой, я немалые деньги отдал, чтобы найти записи с той тусовки. На видео тебя нет. И не надо. Потому что на фотографиях ты четче некуда, и поверь, ты там узнаваем.

Аджей молчал. Гуров представить себе не мог, что за угроза таилась в снимках, хранящихся у Сифона, но остроязыкий Полонский утратил дар речи. Гуров вытянул шею, попытался разглядеть говорящих через кусты. Художника он узнал по силуэту, которого не скрыли ни сумерки, ни мешковатая толстовка. Сифон же на вид был явно крепче Полонского, остальное терялось в потемках и паутине ветвей, а подняться в полный рост, не обнаружив себя, полковник не мог. Сифон протянул руку, будто хотел взять парня за плечо. Гуров напрягся, приготовившись покинуть свое убежище. Он знал Аджея несколько часов, но и их хватило, чтобы понять — прикасаться к этому парню без его разрешения нельзя. Рука не успела завершить свой путь и замерла в воздухе. Ее остановили сказанные бесцветным, совершенно безжизненным голосом слова:

— Я тебя убью, Сифон. Удавлю голыми руками и в подлеске закопаю.

— …Что ты сказал, щенок?

— Аджей!

Когда двое одновременно повернулись в сторону Гурова, тот уже стоял на ногах. Большего вмешательства не потребовалось: тот, кого Полонский называл Сифоном, развернулся и, не разбирая пути, хрустя сучьями, направился к другой, блекло подсвеченной тропинке. Аджей узнал Гурова. Постоял несколько секунд, будто раздумывая, и быстро пошел к машине.

Наверное, Полонский знал невидимую Львом тропинку, потому что у машины оказался раньше его. Разбудил водителя, тот включил фары и свет. Оперативник открыл рот, чтобы спросить, но художник посмотрел на него так, что язык приморозило к небу. И заговорил сам. Тихо и очень зло:

— Вынюхиваешь, писатель? Вперед садись, Оксана уехала с кем-то другим. Я на ногах третьи сутки, мне поспать нужно.

И, не добавив ни слова, нырнул в заднюю дверь. Лег, свернулся на сиденье плотным клубком, спрятал лицо под капюшоном и согнутым локтем и задремал.

Глава 10

Новые сутки просто наступили, без рассвета, без удовольствия от утреннего ритуала проверки электронной почты под чашечку ароматного кофе, без смайлов в ответ на анекдоты Крячко. Даже история о том, как Стас рассказал Верочке, что Гуров сфотографировался с «вернувшимся домой ангелом», и что она обещала любые деньги за это фото и автограф — не позабавила. Он не станет фотографироваться с Аджеем даже за деньги, а уж просить автограф у художника его не заставят даже под угрозой расстрела. Почему? Сложно сказать. Наверное, потому, что много чести. Это для них Аджей Полонский звездный мальчик, исцеляющий прикосновением и способный одним взглядом уничтожить и воскресить. Фанатские бредни. Для него, полковника УГРО, Аджей — нервная шпана с обесцвеченной шевелюрой. Заработал имя и кое-каких денег, но более всего — проблем на свою светлую голову. И теперь скорее умрет, самостоятельно и гордо, чем попросит помощи. Невольное уважение, вызванное этой характеристикой, натолкнуло на простую мысль: а почему он должен просить помощи у какого-то писателя, а вполне возможно, что и журналиста, с которым знаком считаные часы. Почему Полонский должен ему доверять? Совсем не должен. Да и что Гуров знает о его жизни? Едва ли треть, вот и правильно делает, осмотрительность в знакомствах и разговорах часто спасает людям жизни, а не только бывает полезной по странному велению интуиции. Аджей сказал, будто ему кажется, что Лев может быть ему полезен. Так ведь он даже не подозревает насколько. Под всей этой наносной бравадой шоу-бизнеса и богемного лоска, Аджей свой в доску парень. Они просто поговорят, открыто и честно. Гуров перестанет ломать комедию и притворяться писателем, Аджей расскажет ему, какие проделки привязали его к Сифону и вечеринке на барже. Не может быть проблемы, в которой бы не помог оперативник с многолетним опытом в уголовном розыске. А там и до мумии дело дойдет. Полная этими мыслями, голова Гурова коснулась подушки, с ними же он и проснулся. И даже ехидный смешок Крячко на этот раз не сумел омрачить его боевого настроя, затерявшись в потоке причинно-следственных связей, пробегавших перед его внутренним взором. Тому, что Лев, как всегда, с блеском превратил простой отпуск и помощь старушке в задачу со многими неизвестными — не приходилось и удивляться. Все отдыхают по-разному, так стоит ли тратить время на споры.

На телефоне пискнул сигнал сообщения. Писала Капитолина Сергеевна. Покорнейше благодарила за внимание к ее скромной просьбе. Оказывается, после той истории с Антониной Максимовой и ее сыном Олегом, о которой говорили в местных новостях, полиция взялась наконец за ее двор. Да так крепко, что вчера молодой человек с огненно-рыжими волосами поздоровался с ней на входе в подъезд и даже помог поднять на четвертый этаж тяжелую сумку. Хотя ранее она видела этого юношу исключительно пьяным и мнения о его манерах и воспитании была невысокого. Капитолина Сергеевна не знает, какие средства воздействия на проспиртованный мозг молодого человека пришлось применить дражайшему Льву Ивановичу, но с радостью подтверждает, что они действенны. И приглашает в любой день, запросто и без звонка, на чашечку кофе.

Лев улыбался и размышлял о том, на кого станет похожа его Маша, когда ей будет шестьдесят, на мать или на наставницу юности, и уже собирался набрать номер Сизого, когда тот позвонил сам.

— Доброго утра, товарищ полковник. Как насчет кофе?

— Доброго, товарищ старший лейтенант. Как насчет новостей?

— Сперва кофе. С пирожными. Я спал пару часов всего, с этим опознанием сегодня, потом Быкова в морг приезжала…

— Ты мне жалуешься или хвастаешься, Сизый? Что тебе спать не давало? Я почему-то думал, что это дело Мохова, и тебе к нему на пушечный выстрел приближаться нельзя.

— Любопытство. Ну и проделанная вами, товарищ полковник, воспитательная работа, безусловно, принесла свои плоды. Ты же сам говорил, что безразличие и лень и есть главный враг…

— Отставить клоунаду. Будут тебе пирожные.

— С шоколадом.

— Остановись, Вить!

Они встретились в том же кафе, с видом на детишек, весело играющих за высокой решеткой детского сада. Зрелище вдохновляло. Пирожных не было, были горячие круассаны с белым, молочным и горьким шоколадом. Сизый на компромисс согласился и умял по одному каждого вида, прежде чем начал говорить:

— Как вчера в «Обетованный» скатался, Лев? Было что-нибудь интересное?

Гуров задумался на секунду, что-то в тоне Сизого его смутило. Интересное, безусловно, было, еще какое, но стоило ли старлею об этом знать? То, что, обретя знакомого полковника, он преисполнился служебным рвением, еще не означает, что ему можно доверять.

— Ничего особенного. Тусовка как тусовка. Все делают вид, что трезвенники и семейные, на поверку же пьют как кони и ведут себя так, что холостым впору завидовать. Толика видел, в кругу друзей — жалкое зрелище. Вот, собственно, и все.

— Толик, к сожалению, и в кругу коллег не душа компании. Как он заметался вчера, когда вы уехали, больно было смотреть. Сам Аджей пригласил тебя присоединиться, а ты даже в обморок не упал. — Сизый оттер пальцы и отложил салфетку. — Ладно, теперь о серьезном. Вчера из «Обетованного» не вернулся домой наш местный олигарх, Андрей Викторович Сифонов.

Виктор замолчал, выжидательно глядя на Гурова. Гуров тоже молчал. И старался следить за мимикой, как бы выражение лица не выдало заинтересованности. Сифонов? Бывают ли такие совпадения? Состроив скучающую физиономию, произнес:

— Думаю, познакомился ваш олигарх на этом шабаше с какой-нибудь несвятой девой. И занимаются они сейчас боди-артом в одной из палаток. Не стоила твоя новость трех круассанов.

Сизый откинулся на спинку стула и некоторое время смотрел на Гурова, как на ребенка, ляпнувшего бестактность в присутствии взрослых.

— Меркантильный ты, Лев. Я с тобой общаюсь от чистого сердца, а ты все на еду переводишь. Ты знаешь, кто такой Сифонов?

— Только с твоих слов, местный воротила.

— Не просто местный воротила. А человек, занимающийся в Онейске туризмом и сферой развлечений. И разыскивать его взялись прямо с утра — когда приличные люди уже на службе, и только отпускники спят и видят во сне, как восход золотит макушки соснового бора. Не через десять дней после подачи заявления, а сразу. Потому что он не явился на серьезную, очень серьезную сделку. Из тех, ради которых стоит встать пораньше. Он же к назначенному часу не явился вообще. А в городок поехал, чтобы встретиться с одним человеком. И человек этот уже вовсю вращается среди поклонников и раздает автографы. Ему и алиби не нужно, его перемещения можно отследить по смене локаций на фотографиях в Сети. А Сифона нет. И на звонки он не отвечает. Смекаешь, о ком речь?

Голос Вити повеселел. Потому что на кличке «Сифон» Гуров смежил веки. Медленно поднес руки к лицу и крепко сжал пальцами переносицу.

— От кого информация о том, что Сифон поехал туда ради встречи с Полонским?

— От секретаря. Звезду хотел на мероприятие заманить. По старому знакомству. И раз сделка сорвалась, видимо, не преуспел.

— А о старом знакомстве известно откуда? Когда, что их связывало?

Сизый поднялся на ноги, и Гуров встал следом. Виктор посмотрел на обратившую на них внимание официантку, потом снова на Гурова.

— Темнишь ты, Лев, недоговариваешь. Ну и шут с тобой. Одно я знаю точно, мои новости трех круассанов стоят. И когда ты начнешь рассказывать мне все, что знаешь, полковник, я даже сам начну платить за свой кофе. Пока же, увы-увы.

Гуров расплатился, и мужчины неспешно зашагали в сторону парковки. Поняв, что комментариев не будет, смышленый Витя продолжил:

— Если бы я знал. О давности знакомства ничего сказать не могу, это цитата из речи секретаря. — Сизый остановился по одну сторону машины и оперся на крышу, над водительским сиденьем. Гуров встал напротив. — Но могу заявить со всей ответственностью, что личность Сифон прелюбопытная. Жаль, неприкосновенная.

— Это почему еще? — Гуров со своей стороны облокотился на крышу и сдвинул брови.

— Потому что мы провинция, Лев. Глубинка. Вот у вас, в центре, однорукие бандиты еще стоят где-нибудь?

— Нет, конечно, это незаконно.

— А у нас стоят. И кто-то это Сифону разрешил. Но это не самое пикантное. Ему многое разрешают, он не зарывается, но деньги делает приличные. Может быть, на его шалости прокуратура и мэрия смотрит сквозь пальцы, потому что он их прикармливает. А может быть, потому, что Сифон способен украсить любое мероприятие самыми красивыми девушками для сопровождения. У нас все на головах ходят от счастья — хоть крошечный, а все же повод его прихватить за нежные жабры. Даже если найдется. Таких людей не сажают, у него подвязок больше, чем у магазина нижнего белья.

Гуров в подробностях припомнил разговор, подслушанный вчера в лесу. Задумавшись, даже склонил голову к плечу, хотя Маша следила за тем, чтобы он так не делал, потому что оперативник-важняк не должен быть похож на немецкую овчарку. В голове никак не увязывалось, и слова продолжали бежать по кругу, перескакивая друг через друга и не давая смысла. Сифон. Сопровождение. Полонский. «Как в старые добрые времена…». «Все будет прилично…» Ярко, будто увидел только что, он вспомнил полные злобы глаза Аджея. И его обещание убить, спокойное и холодное.

— Подожди, Вить. Так Сифон, он что…

— Он сутенер, Гуров. Поставщик самых сочных, элитных девок в городе. — Сизый посмотрел из-под ладони на солнце и поторопил: — Жарко, Лев. Ты или доверяй мне, думай вслух, и мы с тобой до чего-нибудь дойдем, или скажи мне, куда тебя подбросить, если надо. Потому что над Полонским сгущаются тучи. И мы либо помогаем парню по доброте душевной, раз к делу нас не подпускают, либо я сижу у себя в участке и провожу воспитательные работы с молодежью. Как ты мне и велел.

Гуров вздохнул. Облизнул губы, решаясь. Поднял взгляд на Виктора.

— Я правда что-то видел, Вить. Вчера, в «Обетованном». Но была ночь, и видно было плохо, и не слышно ни рожна из-за фейерверка. Не могу я тебе всего сказать, извини. Потому что представить не могу, чем обернется, и не хочу втягивать. Но если ты провел уже все воспитательные работы с хулиганами и тунеядцами… Ты не знаешь, случайно, где Сифон живет? Его самого, как я понимаю, дома нет. Может, прислуга… Должна же быть у такого человека хотя бы экономка. Да? Подбросишь меня туда, если не сложно?

Сизый сощурил глаза.

— Прислуга робкая, пропажей хозяина напуганная. У тебя удостоверение УГРО с собой, Лев?

Путь лежал за город, и времени обдумать ситуацию у Гурова было достаточно.

«Витя верно сказал, Аджею не нужно алиби, его постоянно видят два-три человека, и это в лучшем случае. Но вчера он уходил гулять по «Обетованному» без охраны. Выступал со сцены, давал интервью и раздавал автографы. А еще подходил к понравившимся компаниям, приспускал капюшон и улыбался. Подсаживался на дощатые лавки к людям, спрашивал, как дела. Ему были рады, легко представить. Потом снова надевал капюшон и растворялся в сумраке. Это время его передвижения и контакты отследить невозможно. Но и не нужно, все это время Сифон был в порядке. Два с лишним часа никто не дышал Аджею в спину, не напоминал о расписании и времени. Он разговаривал с людьми, которые любят его, и был почти счастлив. А потом нелегкая вынесла на него Сифона. Разговор был такого свойства, что ради него пришлось отойти не только от людей, но и от машины, в самую глушь. И за это время Сифон сумел превратить обаятельного и чуткого к чужой беде парня в человека, способного на все».

Не доезжая до палаточного городка, они свернули влево. Проехали минут пятнадцать и оказались возле жилого комплекса, из тех, чьи хозяева имеют в частной собственности не только коттедж и землю под ним, но и часть сбегавшей к реке, благоустроенной набережной. Онейка была рекой не широкой, но чистой, местами у воды виднелись шезлонги и зонты от солнца. Гуров рассматривал через запыленное стекло сияющие чистотой высокие, отливающие первозданной голубизной окна, разноцветную черепицу крыш, делающую строения похожими на пряничные домики из сказки. И думал о том, что любой ребенок, живущий здесь, оказавшийся на его, Гурова, территории, немедленно бы заплакал, решив, что его похитили бомжи.

«Почему я считаю Аджея жертвой обстоятельств? — продолжил размышлять Гуров. — У всех есть прошлое. И защищая свое от огласки, он вполне мог пойти на многое. Сифон, как злой колдун, заманивал голодных девочек и мальчиков в пряничный домик. Откармливал, но не ел сам. А продавал в качестве десерта «серьезным людям». Доверить кому-то надавить на Сифонова и отнять фотографии Аджей не мог, видимо, вечеринка на барже удалась на славу. Я своими глазами видел, как шантажист ушел на своих ногах, а Полонского на заднем сиденье увезли в город. Но там мы расстались. И сказать, где был парень с холодными глазами до утра, до того момента, как его снова увидели Оксана, водитель или охрана, поручиться нельзя».

— Приехали.

Сизый припарковал машину. Гуров вышел и остановился, задрав голову, чтобы обозреть место прописки пропавшего Сифонова Андрея Викторовича. Менее опытный человек, возможно, заколебался бы, подбирая слова, чтобы описать увиденное. Гуров опыт имел, по генеральским дачам хаживал. И отдавал себе отчет в том, что дом Сифона можно смело сравнивать с дворцом. Для полного сходства не хватало ажурных ворот ручной ковки и белых павлинов, пасущихся на газоне.

Сизый тоже вышел, встал рядом. Откашлялся, спросил, понизив голос:

— То есть мы сейчас вежливо попробуем войти, я верно понимаю? Чего искать будем?

Гуров глубоко вздохнул, оправив рубашку и волосы. Потрогал удостоверение в нагрудном кармане, пожалел, что не при форме. Окинул лейтенанта придирчивым взглядом и остался доволен.

— Когда найдем, узнаем. Ты про него мне такого рассказал, что там по любой обертке от жвачки можно уголовное дело заводить. Особое внимание уделять информационным носителям и фотографиям. Ни пуха нам, ни пера.

Витя выпрямился, задрал подбородок и шагнул следом.

У ворот оказалось достаточным представиться и говорить официальным тоном. По хрустящему, как в голливудских фильмах, гравию подъездной дорожки они подошли к дому, и Гуров нажал на кнопку звонка. Мелодии, разлившейся по явно пустому дому, позавидовали бы колокола храма Христа Спасителя.

Им открыла пожилая леди в элегантной униформе, напомнившая Гурову Молотову Капитолину Сергеевну.

— Доброго дня, господа. Мы ожидали вас позже. Прошу за мной.

Ее «мы ожидали вас позже» здорово не понравилось Гурову, но то, как легко они проникли в дом Сифонова, подсластило пилюлю. Дело стало за малым, найти то, не знаю что, пока не приехали неизвестные те, кого «ожидали позже». Дом, вернее особняк, потрясал воображение. Большинство смертных, живущих на одну зарплату, не бывают в таких ни разу в своей жизни, а если и видят, то только на страницах журналов об элитной недвижимости, случайно выпавших из чужой спортивной тачки. Они все еще поднимались по винтовой лестнице, смирно, как ученики, которых завуч ведет к директору, а Гуров уже клял себя последними словами. Что толкнуло его? Что он хотел обнаружить здесь? Думал, что они войдут в личные апартаменты и обнаружат скандальный компромат лежащим в середине рабочего стола? На волне какого вдохновения он вдруг решил, что у них получится обнаружить хотя бы что-то, кроме проблем? Вдохновение следует оставить актерам, художниками и поэтам, а он — оперативник! И должен действовать исходя из логики, презумпции невиновности и буквы закона! Гуров украдкой посмотрел вниз и понял, что если охрана пнет их под мягкие места на вершине этой безукоризненно сверкающей, из темного дерева, лестницы, то к последней ступеньке они свернут себе шеи. Может, и к лучшему, тогда отвечать за незаконное проникновение и обыск не придется.

— Кабинет Андрея Викторовича здесь. Если понадобится помощь, позовите, я буду неподалеку.

За экономкой закрылась дверь. Гуров выдохнул и потряс головой, чтобы очистить сознание от видений хрустальной люстры и картин в золоченых рамах. Повернулся к Сизому и встретил такой же ошарашенный взгляд.

— А чего ты на меня смотришь? — почему-то шепотом вопросил Виктор. Вид у него был растерянный, но сдавать позиции он явно не собирался. — Кто из нас полковник, Лев? Ты же мне не рассказываешь ничего, я думал, у тебя есть план!

— План? Мог бы предупредить, что здесь не квартира и не дом, а настоящий дворец, Витя! Что мы тут сумеем обнаружить вдвоем? Мы без помощи аборигенов выхода отсюда не найдем! Одичаем, станем охотиться друг на друга и пить воду из унитазов! Золотых… Я не понимаю, он сводничеством занимался или на органы людей продавал?

Полковник и старлей постояли с полминуты молча. Потом неловко рассмеялись, оглядываясь. Кабинет Сифона имел полукруглое окно, что наводило на мысль о том, что они находятся в башне. Огромное кожаное кресло стояло спинкой к роскошному виду на сад. Могучий стол на резных ножках был завален документацией, и, конечно, на нем стоял компьютер, но надежд это вселяло мало, ибо по краям помещения также располагались стеллажи с папками, перемежающиеся с книжными полками. Одинаковые томики сыто поблескивали золотыми буквами названий. Любая из этих папок могла быть нужной. Любая книга — оказаться тайником. Или обманкой, не имеющей даже страниц, что покупают богатые люди по совету дизайнера и из желания выглядеть образованными.

Гуров глубоко вздохнул, как перед прыжком в холодную воду, и сказал:

— Мы ищем фотографии, Виктор. Фотографии Аджея, не обознаешься, если увидишь, перепутать его с кем-то сложно. Я слышал, как некто, кого Полонский называл Сифоном, давил на него, требуя уделить время его гостям, и угрожал обнародовать снимки. Аджей отказал.

— А потом?

«Ох, не дурак ты, Сизый. Не дурак, — подумал Гуров. — Почему же все так непросто…» Посмотрел Виктору прямо в глаза и сказал твердо:

— А потом мы уехали, Витя. Я видел своими глазами, как Сифон ушел. Был жив, здоров и доволен собой. Полонский всю дорогу спал на заднем сиденье. Меня высадили у подъезда, и что он делал дальше — я не знаю. Но как ты справедливо заметил, его алиби — это сам фестиваль. Не удивлюсь, если он поспал и поехал еще на какое-то мероприятие, он постоянно на глазах человек пятидесяти…

— Разберемся, — сухо ответил Витя, и Гуров пожалел, что начал говорить вообще, потому что не удержался и принялся строить гипотезы. И гипотезы эти Полонского оправдывали. — Мы на то и органы, чтобы разбираться. Ты расслабься, Гуров. С чего начнем?

Лев мысленно поблагодарил Сизого Виктора Степановича за сдержанность. Он не только хороший опер с чутьем. Он, скорее всего, и порядочный человек. В глубине души. Встречается это в их службе нечасто и если ценится, то, к сожалению, не в денежном эквиваленте. Потому и каждый сам за себя, потому и доверить кому-то ход своих мыслей в нестандартной ситуации опаснее, чем кажется.

Он обтер вспотевшие почему-то ладони о брюки и ответил спокойнее:

— Времени у нас мало, они кого-то уже ждут, как ты помнишь. Поэтому будем считать, что его нет совсем. Смотрим аккуратно, ты по явным тайникам, я по неявным. Кабинет, спальня. А потом сразу уезжаем.

Виктор кивнул. Потянулся к нагрудному карману, в таком же Гуров носил удостоверение, достал и протянул маленький мешочек с туго свернутыми одноразовыми перчатками.

Работа закипела. Едва ли Сифон, если верить кругу его знакомых и клиентуры, особо дорожил фотографиями какого-то художника. Его имя у многих на устах, он красив, и некоторое верят в него, как в ангела, но кто он, Аджей? Художник, ставший чуть заметнее сотен таких же лишь из-за того, что сумел выйти в дамки на внешности, слезливой легенде сироты-беспризорника, хорошо сочетающейся со стилем граффити, и трате денег на благотворительность. Угрозы от него столько же, сколько от наркомана Олега Максимова, даже меньше. Он не деловар с башлями, не судейский, не политик, не силовик, не бизнесмен. Не сын кого-то подобного. Едва ли Сифон держал компромат на него в сейфе. Может, даже доставал поглядеть, ощутить лишний раз власть над тем, кто когда-то был в его руках. Беззащитный, юный и глупый.

Сперва Гуров прошелся по розеткам и выключателям, все они сидели плотно, работали исправно и на то, что под одной из бело-золотистых панелек притаился тайник, было непохоже. Пришла очередь труб водоснабжения. Санузлов в выделенных для обыска помещениях было два, и труб было предостаточно. Гуров изучил их все, и ни одна не оказалась подделкой, ведущей в никуда. «Если нам повезет, и фотографии на видном месте, их найдет Сизый, — успокаивал себя полковник, поглядывая на часы. — Я ищу носитель. Флешку или диск, во времени, когда Полонский только вышел из детского дома, но еще не уехал в большой мир, они были в ходу».

В соседней комнате что-то упало, непотребно огромное пространство гулко отразило звук. Гуров замер.

— Все в порядке, — раздался голос Виктора. Настолько безмятежный, будто он не сломал что-то при незаконном обыске, а пролил каплю латте на штанину. Интересно, подслушивает ли домоправительница Сифона под дверями? Смотрит на них через систему видеонаблюдения? Сколько у них времени?

Сдвигая крышку с бачка унитаза, Гуров понял, что зря он подозревал Сифонова Андрея Викторовича в дурновкусии, золотым этот шедевр сантехнического искусства не был. Судя по весу крышки, он был мраморным. Но поплавок, контролирующий слив воды, объемным и пластиковым, как он и надеялся. А еще он был поврежденным. И старательно замазанным темно-серым герметиком.

Гуров не верил в чудеса, если они и происходят, то не на его службе. Но что-то внутри сжалось, когда он извлекал плавучий контейнер из его неблаговидного вместилища. Едва ли это то, что они ищут, не бывает такого везения. Но ведь могло же быть так, что Сифон, обнаружив, что былой подопечный стал публичной личностью и мог быть в перспективе полезен, спрятал компромат на него именно здесь? И под рукой, и не догадаются те, кто мог бы за ним прийти?

Не теряя времени, мужчина сжал между ладонями находку, ставший хрупким от долгого пребывания в воде пластик треснул, осколки посыпались на пол.

И в ту же секунду услышал торопливые шаги множества ног, приближающиеся резкие голоса. Успел разглядеть, что флешка ярко-синего цвета, старомодно крупная, всего на два гигабайта, кто пользуется такими сейчас? Когда он сжимал находку в кулаке, вход в туалет загородило четыре крепкие фигуры в форме. Впереди стоял капитан Мохов Илья Гаврилович. За его спиной два сержанта, Гурову незнакомых, и только за ними Сизый. Витя посмотрел на мокрые обломки на полу, потом Гурову в глаза. Коротко покачал головой из стороны в сторону.

На лице Мохова светилось плохо сдерживаемое торжество. Немая сцена затягивалась, и именно он, заставший постороннего полковника на месте должностного преступления, решил присвоить себе лавры нарушителя тишины.

— Гуров Лев Иванович, — произнес он ясно и членораздельно, будто зачитывая приговор. — Попрошу ваши документы, дающие право на обыск.

— Местоположение Сифонова неизвестно неполные сутки. Заявление о его исчезновении еще не написано. Так что я бы тоже хотел увидеть документы, дающие право вам и вашим архарам здесь находиться, капитан.

Глава 11

Гуров буквально видел, как у Мохова от напряжения мыслительных процессов поднимается артериальное давление. Ситуация была патовой. Прав на находку, учитывая, что все, кроме экономки и безразлично-лояльной охраны на въезде в периметр, находились на территории особняка незаконно, у Гурова и Мохова было поровну. Капитан вел это дело и находился в родном городе. Гуров старше званием, но был в Онейске чужаком и понимал, что унижать своего оппонента при подчиненных не следует. Мохов, наверное, думал о том же. Положение привычно спас Сизый. Голос его раздался будто из ниоткуда, однако тут же разрядил ситуацию:

— Чего в туалете-то. Тут просторно, найдется место, где поговорить.

Сказано было отлично. Никого не поддерживая и ничего старшим по званию не навязывая, Виктор вывел замерших из оцепенения и как ни в чем не бывало направился к выходу из спальни. Сержанты замерли в нерешительности, но Мохов кивнул, и парни, потупившись, так же направились к выходу. Илья Гаврилович напряженно вздохнул и, будто возвращая разговор в цивилизованное русло, медленно, с расстановкой, произнес, указывая на дверь:

— Прошу вас, Лев Иванович. Разговаривать и верно лучше не здесь.

Гуров покладисто вышел. Мельком заметил, что матрас на катафалкообразной кровати сдвинут, стало понятно, за каким занятием нежданные визитеры застали Сизого. Мохов отошел к окну, некоторое время смотрел в него, выглядя карликом на фоне высокого проема, щедро задрапированного портьерами. Щелкнула зажигалка, потянуло табачным дымом. Гуров ждал, опершись на прикроватный столик с вычурно изогнутыми ножками. Промелькнула мысль, что Сифон, повелитель развлечений Онейска, не столько жил в этом особняке, сколько снимал здесь кино. Мохов повернулся, и стало понятно, что человек этот не собирался с мыслями, а просто курил. Заговорил раздраженно и желчно, беседы на холодную голову в подобном тоне не ведутся.

— Не знал, что центр интересуется делами Сифона. Еще и настолько, чтобы прислать для расследования на место специального человека. Неужели сам Орлов Петр Николаевич где-то наследить изволил?

Гуров молчал. Провокация была шита белыми нитками, пока Мохов лишь выдал то, что наводил о нем, Гурове, справки. И что готов землю когтями рвать, лишь бы никого не подпустить к секретам Сифона. Немудрено.

— Гуров, вы хоть понимаете, какими деньгами и какими тайнами набит этот особняк? Осознаете, с какими людьми вам придется иметь дело, если хоть капля информации из архивов Сифонова попадет не в те руки?

— Думаю, с веселыми людьми, любящими путешествия, — осторожно подал голос Гуров. Он не любил спорить, особенно с пафосными и агрессивными идиотами, решившими, что способны его испугать. — Сифонов ведь туризмом и организацией отдыха занимался, если я верно помню. Доходный бизнес, судя по всему, дела у него шли хорошо. Какие хоромы… Любят люди русские отдыхать, а еще говорят, страна плохо живет.

Лицо Мохова снова налилось кровью. Гуров легко представил себе, как тот разговаривает с подчиненными, но тут нашла коса на камень. Капитан сделал несколько стремительных шагов, будто хотел подойти вплотную, остановился, вовремя взяв себя в руки.

— Отдайте флешку, Гуров. Вы хоть знаете, что на ней?

Гуров многозначительно молчал. На флешке могли быть тайные счета, компрометирующие материалы. Видеоролик о том, как на чьей-нибудь любовнице лопнуло не по мерке узкое платье — пошлая шутка, утратившая актуальность и забытая в тайнике. Могли быть фотографии Аджея. Или ничего. Гуров ждал. То, что Мохов пока ни единым словом не упомянул художника — вселяло надежду. Похоже, он действительно примчался сюда только для того, чтобы защитить тайны своих покровителей.

— Понятно, ничего ты не знаешь, — капитан не только перешел на «ты», но и скорчил такую гримасу, будто разговаривать ему приходится с недельной давности мертвой тушкой воробья. Гуров молчал. Они оба не знают об информированности и интересах другого, не хотят прогадать. И пока Мохов говорит, есть шанс, что среди его угроз и подначек промелькнет что-то действительно интересное. — Думаешь, только автоматы и рестораны под его рукой? «Онейск», «Италия», «Оригато» и «Баржа» эта, разваливающаяся, могли принести ему такие деньги? Ты дворец этот видел? А я был тут пару раз, имел удовольствие присутствовать на экскурсии. Хозяина ищут, в пене, с собаками. И живого и мертвого найдут. А люди, которым эта флешка может навредить, раскатают тебя в тонкий блин. Ни Москва, ни генерал Орлов не спасут, они далеко.

Мохов продолжал говорить, все больше распаляясь, но после слова «Баржа» Гуров уже слушал. «Баржа». Название отдавалось под сводами черепа, будто желая поведать Гурову о чем-то таком, о чем Мохов не имел представления. Разваливающаяся «Баржа», вряд ли в городке с совсем неглубокой речушкой много заведений с таким названием. Это не судно, не кодовое словечко, которым Сифон обозначил место, известное лишь двоим. Это вполне конкретное заведение. Со стенами, потолком и крышей. И у него есть невымышленный адрес. Если Сифонов прятал компромат на Аджея не там, то искать его бессмысленно, как иголку в стоге сена. Решайся, мужик. У тебя есть чем крыть. Гуров отлип от столика, и капитан утих на полуслове. Заговорил негромко, не давя авторитетом, ведь общаться в будущем, скорее всего, придется.

— Мне, Мохов, безразличны круг ваших знакомых, их возможности и источники их доходов. — Он разжал частично утративший чувствительность кулак и показал капитану синий прямоугольник носителя. — Я отдам вам эту вещь в обмен на возможность без помех с вашей стороны обыскать «Баржу».

Мохов смотрел на флешку так, будто хотел проглотить. Но прозвучавшее условие заставило его оторвать взгляд от вожделенного предмета.

— И что ты думаешь, что найдешь на «Барже»?

— Возможно, что и ничего, — невинно пожал плечами Гуров. — «Баржа» — захудалое, переставшее приносить доход заведение. Гражданин Сифонов не делал на него высоких ставок и не хранил в тайнике за унитазом. Вы получаете флешку, я получаю «Баржу», и мы продолжим политику доброжелательного нейтралитета.

Мохов помолчал, обдумывая риски. Вскинул голову и победно заявил:

— С тобой поедет мой человек.

— Безусловно, — покладисто согласился Гуров. — Старший лейтенант Сизый меня вполне устроит.

— Я сказал, мой человек!

«Да, потому мне и нужен Витя, что он не твой человек, шкура ты продажная. Талантливый парень штаны протирает участковым и неба не видит, потому что он не твой человек! — Гуров глубоко вдохнул и, выдыхая, досчитал до десяти, не позволяя словам сорваться с языка. — И пока у таких, как ты, везде свои люди, у толковых ребят никогда даже шанса не будет».

— А я сказал, Виктор Степанович Сизый. Благодарю, его помощи мне вполне хватит. И попрошу, капитан, обращаться ко мне на «вы». Мы с вами на брудершафт пока не пили.

Тишина в спальне особняка сгустилась до твердости мрамора, из которого был изготовлен тот злополучный унитаз. Мохов протянул руку и взял из пальцев Гурова флешку, признавая поражение. Поднял подбородок и бросил отрывисто:

— Сегодня. Вы осматриваете «Баржу» и делаете вид, что вас в Онейске никогда не было. Сегодня, товарищ полковник.

Гуров кивнул и направился к выходу из комнаты:

— Сегодня я произвожу обыск ресторана «Баржа» с помощью старшего лейтенанта Сизого, договорились. Онейск же я покину тогда, когда закончу наслаждаться отпуском. Живописно тут у вас.

В просторном коридоре, на приличествующем отдалении от дверей, стояли лишь двое, хотя Гуров слышал, что особняк заполнился народом. Витя Сизый благоговейно внимал словам экономки Сифонова, которая о чем-то рассказывала ему, указывая на плети вьющихся роз за окном. Вид лейтенант имел искренне заинтересованный. В одной его руке была чашка с какао, в другой надкушенная булочка. Одними губами Гуров произнес «за мной», и тут же Виктор, рассыпавшись в извинениях, влил в себя остатки сладкого напитка, попрощался и, дожевывая сдобу, бодро зарысил за ним вслед.

— Клара Михайловна поразительная женщина. Скала, Смольный институт. О хозяине из нее если и можно что-то вытянуть, то только под пытками. Зато розы любит всей душой. Как наши дела?

Гуров стянул перчатки, остановился у перил той самой лестницы, по которой они так долго поднимались совсем недавно. По виткам ее, как по звуковой шахте, разносились топот, стук, шелест страниц и хруст ни в чем не повинной мебели.

— Наше с тобой сотрудничество, Вить, выходит на новый, официальный уровень. Знаешь, где находится ресторан «Баржа»?

— Знаю.

— Едем. Нужно торопиться, завтра находиться там мы с тобой уже не сможем. Остальное расскажу по дороге.

«Баржа» же действительно оказалась судном. Длинный, двухэтажный паром, со скамьями вдоль бортов и ажурными столиками за стеклами окон. Речной ветер трепал побледневшие от солнца тенты, анютины глазки на клумбах у покрытого пятнами ржавчины трапа давно увяли. Два пьяных сторожа предприняли попытку дозвониться до хозяина и, не вглядываясь особо в документы, пропустили двоих блюстителей закона внутрь, отдав честь тому из них, кто был в форме.

Гуров, поднявшись на верхнюю палубу, разочарованно оглядывал залитые маревом дрожащего воздуха берега. Тихо, томно от жары, лишь ветерок трогает заполонивший теплое мелководье рогоз, да стрекочут в высокой траве цикады. Что он хотел здесь найти? Что утратил, отдав флешку? Сплошные вопросы без ответов. Сизый, почуяв изменившееся настроение полковника, несколько минут почтительно постоял в стороне, поговорил со сторожами. Не получив инструкций, поднялся к Гурову и тенью встал за спиной.

— К поискам приступаем, товарищ полковник? Или мы порыбачить приехали?

Гуров вздохнул. Неподалеку, по поверхности медленной, похожей на длинное, узкое озеро, Онейки, серебристо плеснула хвостом мелкая рыбешка.

— Да есть ли смысл. «Баржа» и правда просто развалина. Может, в двухтысячных это и было бойкое место, но это было давно. Посмотрим, конечно. Но едва ли Сифон хранил здесь что-то значимое.

— Ты не хандри, Лев, — негромко сказал Витя. — В двухтысячных годах «Баржа» действительно стояла ближе к городу. Попасть на нее простым смертным было не суждено, разве что издали посмотреть, но по слухам, отдыхали здесь люди, способные заплатить за конфиденциальность. Ты подумай, папарацци ведь с аквалангом не подплывет, мы не загнивающий Запад. Мы попроще. Отчалили от берега — и гуляй, малина. Сторожа говорят, что трубку Сифон до сих пор не берет, а заместитель его мечется, как петух с отрубленной головой. Но это сегодня. А обычно начальник раз в неделю или две заглядывает лично. Что он тут делает — они не знают, но заведение закрыто, и пускать никого не велено. Это для нас с тобой исключение. Ибо о том, что Мохов обыскивает его особняк, слух уже пошел, крысы еще не бегут с корабля, но уже суетятся. Этим же ребятам просто все равно, где пить. Как тайник место совсем не плохое. Пойдем, Лев. Время идет. Это ты в отпуске, а у меня рабочий день, и он скоро закончится.

Гуров прислушался к грустному урчанию в животе и вспомнил, что поесть ему сегодня не довелось. В кафе он только смотрел на то, как Сизый уплетал круассаны, потом было некогда, да и негде. Голод оттеснил хандру, ибо гулять смело можно только после сделанного дела. Для того же, чтобы завершить его, было бы неплохо начать.

На просматривающиеся насквозь палубы решили силы не тратить, спустились сразу в сумрачные глубины машинного отделения. Странно было идти по узким переходам, слышать, как изредка плещет о гулкий борт вода, как царапают стареющее железо упрямые стебли рогоза и гибкие веточки вездесущего тальника. Разделившись, они простукивали стены, вслушивались в эхо шагов, надеясь определить на звук, есть ли что-нибудь между полом и обшивкой. Гуров нашел мешки с тряпьем, полусгнившими шторами и частично утратившими кружева передниками официанток. Сизый чем-то гремел в отдалении, но на вопрос ответил, что помощь ему не нужна. Пройдя свою сторону от носа до кормы, Гуров вернулся к выходу и принялся ждать, наблюдая за тем, как падает к закату оранжевый апельсин солнца, как засновали над водой проворные стрижи.

Из недр «Баржи» донеслись невнятные слова, и Гуров их не расслышал.

— Чего, Вить?

— Я говорю… Вряд ли ты в лицо сына нашего мирового судьи знаешь. И спросить-то больше не у кого, жалко. Но вот я смотрю на фотографию — и похож, только в юности.

Он не сразу понял, чего Сизый от него хочет. Но когда слова «смотрю на фотографии» дошли до сознания, усыпляющую тишину «Баржи» как ветром сдуло. Гуров бросился обратно. Пробежал по переходу и наткнулся на нечто вроде старой трансформаторной будки, перегородившее путь.

— Витя! Ты нашел там что-то? Там много, тебе помощь нужна? Тащи сюда скорее.

Из потемок донеслось:

— Немного, две коробки. Ты только помоги мне чудище это на бок положить. Сам я в щель пролез, а с коробками не выйти.

Около часа они провозились, освобождая проход. Но даже мысли сходить в машину за инструментами не возникло — Гурову казалось, что, если он выпустит видневшийся за преградой угол картонной коробки, она растворится без следа. Когда на редкость неуступчивый жестяной шкаф со скрежетом и грохотом все же лег на бок, он принял из рук Виктора ценный груз, а после помог перебраться ему самому. На шум пришли сторожа, но их со всей ответственностью уверили, что все в порядке.

Едва уселись в машину, не закрыв двери и забыв о голоде, принялись разбирать содержимое обретенного такими усилиями клада. Архив был старым, действительно девяностых и двухтысячных годов. В основном в коробках лежали папки с документами и письмами, написанными от руки, фотографии разной степени четкости. Что-то было безвозвратно повреждено влагой, тому, что хранилось в пластиковых пакетах на клипсе-застежке, повезло больше. Сизый увлеченно шелестел пожелтевшими страницами и иногда поворачивался к Гурову, встречая знакомое лицо или имя. Лиц и имен было много. И развлекаться в Онейске действительно умели и любили. Здесь были долговые расписки и копии бухгалтерских отчетов, пометки об экзотических сексуальных пристрастиях и изъятые из дел заявления пострадавших. На дне коробки Гурова лежали два завернутых в полиэтилен и тщательно упакованных скотчем жестких диска и квадратная черная дискета. Может, информация на них выжила вопреки условиям хранения. Может, нет. Гуров забыл обо всем, когда пальцы нащупали чистый, почти новый пластик папки, помещенной в тайник сравнительно недавно. Поспешно он выдернул ее со дна и открыл, впившись глазами в содержимое.

Это были фотографии. Формата А4, снятые пьяной рукой на устаревшую камеру, но напечатанные на отличной глянцевой бумаге, со всей максимальной четкостью. На снимках действительно была «Баржа», ресторан еще новый, приносящий хозяину деньги, а гостям незабываемые удовольствия. Ни одно из лиц не показалось Гурову знакомым, кроме одного. Аджей Полонский не всегда был блондином. Но и в обрамлении русых волос глаза его были прозрачны, а улыбка сумасшедшей. Не глядя, Гуров добыл снимок из середины пачки и отметил, что губной помады на теле парня существенно прибавилось, а вот одежды убыло. Посмотрев два последних снимка, он закрыл коробку. А потом закрыл глаза.

Когда открыл их, оказалось, что Витя рядом забыл сыпать именами и фамилиями и выжидательно смотрит на него.

— Нашел, чего искал?

— Нашел.

— Покажешь?

— Нет.

— Лев, мы, кажется, договаривались доверять…

Гуров помолчал, подбирая слова.

— …А чего на мерзость смотреть. Ты мерзости не видел? Дело не в том, что я тебе не доверяю, Витя. А в том, что… Нельзя допускать, чтобы всякие твари человека, который всего себя отдал ради того, чтобы выбраться из грязи, силой и шантажом заставляли вернуться в грязь. Я тебе обе эти коробки отдам. Что захочешь с ними, то и сделаешь. Я правда приехал в Онейск не для того, чтобы прикрывать чьи-то грехи или контролировать моральный облик вашей верхушки, какую бы околесицу об этом ваш капитан ни нес. Ты знаешь, что власть — дело грязное. Я знаю, что еще и тонкое, неоднозначное. Рубить сплеча в таких вещах и глупо и опасно. Ты, пока смотрел, назвал почти всю вашу мэрию, так?

— Не всю. Но там не только мэрия.

— Возможно, согласен. Я не буду в это вмешиваться. Что посчитаешь нужным, то и сделай. Ты, если правильно разыграешь эту карту, генерал-майора раньше меня получишь, и Мохов станет тебе тапочки приносить. Я не хочу иметь к этим разборкам отношения, Виктор. Но прошу, чтобы ты пообещал мне, что о снимках с Полонским никто не узнает.

— Все так плохо?

— Да, плохо. Ты в такой ситуации никогда не окажешься и, когда детей заведешь, всю жизнь пахать будешь, чтобы они не оказались.

Солнце заливало салон авто растворенным в воздухе огнем. К хору цикад присоединились сверчки. Сизый вздохнул, изогнувшись, переставил обе коробки на заднее сиденье и сказал:

— Странный ты человек, Лев. Но тебе решать, как скажешь.

— Спасибо. Давай сейчас ко мне поедем. Закажем ужин и проверим информацию на дисках, чтобы нигде картинок этих не осталось.

— Хорошо. — Сизый завел машину и повернулся, чтобы сдать назад. — Только поедем за этим делом не к тебе, а ко мне на службу. Я весь день провел не на месте, дела есть. А ты в кабинете моем посидишь, компьютер и там есть. Поработаешь, можешь поесть там же. Это безопасно, кому я нужен. Туда, кроме уборщицы, и не зайдет никто.

Обратно ехали молча. Сизый думал о том, куда спрятать архив Сифонова до тех времен, пока не придет пора его использовать. Гуров старался не думать ни о чем и лишь провожал глазами пробегавший мимо пейзаж. Сперва не было ничего, кроме полей, разлинованных шеренгами тополей ветроломов. Потом потянулся частный сектор. Постепенно одно- и двухэтажные домики сменились складскими помещениями. Станциями технического обслуживания и оптовыми базами. И как только среди магазинов и заправок показался первый рекламный щит, Гуров издалека понял, чье увидит на нем лицо. Аджей. Белокурый, с отбеленными зубами и в белоснежной же футболке стоял, скрестив руки на груди, перед красной стеной. За его спиной на кирпичной кладке неизвестный художник нарисовал крылья. Мазки были размашистыми и уверенными, а крылья, будто растущие из плеч Полонского, казались белыми лишь на первый взгляд. Крупная надпись кричала «Ангел идет домой», та, что помельче, приветствовала жителей и гостей города на всероссийском фестивале граффити.

Въехав в город на электричке, Гуров этого старания администрации оценить не смог.

Наверное, Сизый тоже подумал об Аджее, увидев щит. Потому что впервые за всю дорогу спросил:

— Лев, и ты уверен, что Полонский не причастен к той мумии?

— Я уверен в том, что он имеет к этому делу отношение. Но он не убивал.

— Почему ты так думаешь?

Гуров постучал пальцами по папке с фото, лежащей у него на коленях.

— Я думаю, что он способен убить. Защищая и защищаясь. Но неспособен на утонченное, продуманное зверство. Если бы он был склонен к таким вещам — это проявилось бы раньше. Он бы не терпел столько лет. Да и в искусство ушел едва ли.

Чем дальше, тем портреты Аджея встречались чаще, но Лев уже знал человека, которого поклонники творчества считали ангелом, и теперь это лицо вызывало совсем иные эмоции. Не ангел вернулся домой. Аджей вернулся в Онейск. Город, который своим безразличием к судьбе одинокого молодого парня когда-то заставил его написать на стене картину, где в душной ночи тонула мертвая улица с безучастными окнами, горели красные фонари и в луже лежала узкая черная туфля с красной стелькой.

Но перед тем кто-то, тоже имевший к тихому Онейску свой счет, заживо замуровал в этой стене человека.

Гуров купил четыре гамбургера и большую бутылку колы. Одному было столько не съесть, но о вечно голодном Викторе тоже стоило помнить. Лейтенант устроил его в своем кабинете и исчез по служебным делам, попросив Гурова не налегать на гамбургеры. Полковник подкрепился, включил компьютер. Сразу же, на той самой дискете, обнаружил файл с фотографиями под скромным названием «Баржа». Подумав, решил не удалять, а отдать Аджею — и дискету, и фото. Пусть уничтожит сам и разорвет еще одну цепь, связывающую его с Онейском. Повозившись с установкой, ознакомился с информацией на дисках, и стало еще гаже. Нет, пусть со своими земляками Виктор Степанович разбирается сам.

Сизый застал его за игрой в сапера. Присел напротив. Щедро отхлебнул из бутылки, посетовал на то, что Гурову два гамбургера вредно, а ему, молодому и растущему, было бы полезно. Но к еде не притронулся.

Гуров выключил компьютер, вгляделся в кои-то веки озадаченное неизвестной тревогой лицо лейтенанта.

— Не томи, Витя. Что за новости.

— Новости пикантные. — Сизый хотел откинуться на спинку, но вовремя вспомнил, что спинки в его кабинете у стула для посетителей нет. Ссутулился, оперевшись локтями на колени. Взял гамбургер, покрутил перед глазами. Положил на место и только тогда посмотрел на Гурова. — Нашли тело Сифона. Его задушили, набросив на шею обычный кожаный ремень, орудие убийства прилагается. А потом неумело закопали в канаве на окраине палаточного городка «Обетованный».

Глава 12

Начало нового дня у человека, одержимого идеей, можно описать по-разному. Настроение его может быть боевым и бодрым, целеустремленным и решительным. Утро может застать такого за раздумьями или в работе. О таких часто говорят, что человек вдохновлен, охвачен страстью, с головой погружен в свое дело.

Гуров был с головой погружен в простой факт: все улики укажут на Полонского. Отсутствие или присутствие отпечатков на ремне делу уже никак не помешает, все решат показания свидетелей. А также то, что мотивы у Аджея были, еще какие. Для поиска этих мотивов Мохову даже глубоко погружаться в архивы Сифонова не придется. Учитывая то, с какой скоростью капитан прибыл на зачистку особняка на Онейке, тех, кто в те годы мог так же развлекаться на «Барже» и даже видеть там Аджея, — Мохов вполне может знать лично. И они потопят парня. Как того, кто знает их поименно, называл на «ты», видел в таком виде, в каком они ни презренным ищейкам папарацци, ни уважаемым избирателям не снились.

Поэтому утро не застало полковника вовсе ни бодрым, ни погруженным в тревожные грезы. Он не спал.

Вчера, внезапно растеряв весь энтузиазм, Сизый рассказал Гурову, что прямо с утра капитан Мохов Илья Гаврилович ожидает Аджея Полонского в Главном управлении уголовного розыска города Онейска, куда тот приглашен в качестве свидетеля. Пока только свидетеля. Но и этого будет довольно для того, чтобы журналисты начали рвать вернувшегося домой ангела на части. Аджей ощетинится, как загнанный в западню зверь, и будет молчать. Потому что защитить себя, хотя бы краем, намеком задеть информацию о том, что его связывает с Сифоновым, значит погубить старательно выстроенный имиджмейкерами образ святого на корню. Из примера для подражания и святого сделаться посмешищем, облитым грязью и несмываемым позором. Обвалять свое достижение, свою, может быть, самую главную победу над судьбой в нечистотах, позволить праздным сплетникам копаться в своем прошлом. И превратиться в итоге в очередной лопнувший мыльный пузырь шоу-бизнеса, коммерческую штамповку, чтобы подробности его личной жизни смаковали между пивом и чипсами те, кто в жизни своей никогда ни за что не боролся. Не ошибался, не был разочарован. Не был готов на все ради того, чтобы не просто выжить, но выиграть.

Сизый написал сообщение, в котором скупо и официально сообщил результаты экспертизы, из которой выходило, что временной промежуток между тем, как Гуров выпустил Полонского из виду, и смертью Сифона стремится к проценту погрешности. Указывать на то, что Полонский имел возможность убить Сифона, а товарищ полковник пытается выгородить убийцу по непонятным причинам, Витя не стал, но похоже, на это ушли последние запасы его выдержки. Спасибо и на том, у Виктора Степановича теперь своих хлопот полон рот.

Когда такси Гурова остановилось у управления, он понял, что опоздал дважды. В восемь утра на парковке уже не было места. Да и вокруг во дворах парковочных мест было немного. На допрос художник прибыл, ни от кого не прячась, на своей шоколадной «Вольво». Автомобиль в окружении бело-синих служебных машин и дворняжек розлива отечественного автопрома выглядел, как покрытая золотом и омытая слезами поклонниц карета принца, взятого в плен варварами. Гуров криво усмехнулся, расписываясь на проходной. Полонский наверняка знал, как раздражает всех здесь своей внешностью, своими манерами и лоском звезды. Мог он вести себя скромнее, прибыть в одной из машин сопровождения? Мог. Не захотел. Потому что знал, что стоит своей славы, и каждый стежок в кожаном салоне, каждый винтик под капотом своего умопомрачительного транспортного средства — заработал. Фотографы и репортеры расселись в тени под деревьями, заняли все скамьи вокруг здания управления. В том, что проход Аджея от машины до полированных деревянных дверей с полустертыми буквами был запечатлен на цифровые камеры пошагово, сомневаться не приходилось. А ведь после допроса ему отсюда еще и выходить…

Даже после того, как Гуров несколько часов проторчал у допросной, не имея возможности ни присутствовать, ни влиять на происходящее, он не вспомнил, когда в последний раз чувствовал себя настолько не у дел. Это раздражало и злило. Как и то, что Мохов не отвечал на звонки и сам никаких попыток связаться не делал. Свои же права на информированность Гуров утратил вчера. Обменял их на возможность обыскать «Баржу». Результатом был доволен, но для контроля над ситуацией этого было мало. Незнакомая девушка в гражданском предложила ему кофе, пока он ждет. Гуров успел сделать пару глотков, когда скрипнула дверь, и в гулком коридоре появился Мохов. Увидев Гурова, капитан стиснул челюсти и, решив, что заключенной вчера сделки вполне хватит для того, чтобы назойливого заезжего полковника игнорировать, попытался пройти мимо. Гуров окликнул его, догнав и тактично тронув за рукав. В единственном на весь коридор окне, к которому можно подобраться только с пожарной лестницы, вспыхнула белым вспышка камеры.

— Наташа, опустите жалюзи, — сквозь зубы процедил Мохов, и приветливая девушка, умевшая растворять в одноразовом стаканчике такой вкусный кофе, забыв о Гурове, бросилась выполнять распоряжение. — Полковник, доброго дня. Вы еще здесь? Я полагал, что вы мирно видите сны в самолете на пути в Москву. Мне некогда.

— Доброго, капитан, здравствуйте. Как видите, нет, рад бы в рай, грехи не пускают.

— Чьи грехи? — В глазах Мохова мелькнул хорошо знакомый Гурову гнев.

«Ах, как не нравится тебе, капитан, ничего толком не знать. Как противно тебе то, что те, кто кормит тебя с руки, не посвящают тебя в свои дела, держа в качестве уборщика, который должен затирать за ними следы и не соваться глубже, чем позволено. — Гуров понимал, что Мохов гипертонию на такой нервной должности заработает вместо вожделенных звездочек на погоны, но ни малейшего сочувствия не испытывал. Брать взятки или не брать, посещать званые вечера в особняках «серьезных людей» или не посещать, служить по совести или продаваться за тридцать сребряников, каждый решает сам. И спит потом, соответственно, спокойно или нет, тоже сам. — Бросил неприятный, дотошный человек случайное словцо, а ты уже и вспотел, думая, что это может означать и чем тебе лично грозить. Не бережешь ты себя совсем, Мохов».

— Фигура речи, — пояснил Гуров, сжалившись. Илья Гаврилович в начале жаркого летнего дня был одет по всей форме, видимо, на случай общения с представителями средств массовой информации, а кондиционер в допросной имелся вряд ли. Не задумано проектировщиками, чтобы в подобных помещениях людям было комфортно. — Могу я с вами побеседовать?

Мохов набрал в грудь воздуха, чтобы отказать, резко и категорично, но покосился на застенчиво стоявшую в конце коридора у закрытого окна Наташу. Коротко кивнул в сторону ближайшей открытой двери.

За ней обнаружился зал для совещаний, старомодный и душный. В нем имелись длинный стол, строй добротных мягких стульев и неплохая коллекция комнатных растений. Они, да еще портрет президента на стене во главе стола, оживляли интерьер. Гуров, решив не лишать растения последних крох кислорода, подошел к окну, потянув за ручку, открыл одно. Свежий воздух ворвался в помещение, тронув тяжелые, зеленые листья. И тут же раздались выкрики, призывы выглянуть в окно. А лучше выйти на улицу и ответить «всего на пару вопросов».

Мохов с нескрываемым удовольствием глубоко вдохнул. Расстегнул пару пуговиц на рубашке, уселся на один из стульев, утомленно указав Гурову на место напротив. Тот сел. Помолчали. Гуров отметил, что в сравнении с первой встречей Мохов держится гораздо увереннее.

— Внимаю, товарищ полковник. О чем вы хотели сообщить мне? Попрошу покороче, я еще не закончил, и в допросной меня ждут.

Гуров решил не ходить вокруг да около.

— Полонский не убивал Сифонова. Я был с ним, когда он уезжал из «Обетованного», был свидетелем его разговора с Сифоновым. Могу на месте показать, где стояла машина, где стояли Полонский с Сифоновым, в каком направлении тот пошел после. Живой и здоровый.

Мохов, будто изображая заинтересованность из вежливости, поднял брови. В окно залетела толстая, с зеленым отблеском брюшка, муха и принялась кружить над капитаном.

— И о чем же был их разговор, любопытно узнать?

— Я почти не слышал слов из-за фейерверка. То, что фейерверк имел место, вы можете с легкостью проверить. — Гуров положил руки на прохладную поверхность стола и приказал себе собраться. Разговаривать с Моховым в пренебрежительном тоне было ни в коем случае нельзя, если от этой беседы он рассчитывает иметь хоть какой-то результат. — Было шумно, но света сквозь листву проникало достаточно, чтобы рассмотреть лица. Я не мог перепутать. Беседовали эмоционально, скрывать не стану. Но потом Полонский заметил мое присутствие, разговор прервался, и он пошел к машине. А Сифонов пошел в сторону подсвеченной гирляндой тропинки. Там от него целая просека осталась. А мы сели в машину и уехали. Аджей уснул, шофер не хотел его будить, и мы не спешили, добирались часа два, на часы я не смотрел.

Муха продолжала жужжать. Не обращая на нее внимания, Мохов откинулся на спинку стула, и впервые в его глазах Лев заметил явную заинтересованность.

— Это догадки, — припечатал Илья Гаврилович, однако, видимо, от отдыха и наличия свежего воздуха, раздражение его поутихло. — Мы оба понимаем, что движение по ночной трассе может происходить не только медленнее обычной скорости, но и быстрее. Ничто не мешало вашему Полонскому высадить вас, отпустить водителя, вернуться в «Обетованный» и убить.

— За сто метров от места, где стояла его машина?

— Сто пятьдесят. Но это значения не имеет.

— То есть как не имеет? По-вашему, Сифонов стоял там и ждал, пока Полонский избавится от лишних свидетелей и вернется, чтобы убить его? Или сам Полонский настолько глуп, чтобы совершать преступление и прятать тело в двух шагах от места, где их видели?

Мохов помолчал, постучал пальцами по полированной поверхности. Гурову пришла в голову мысль, что не так его собеседник и торопится возвращаться в допросную. Капитан встретился с Гуровым взглядом, заговорил тихо и едко:

— Почему вы его защищаете, Гуров? В чем ваш интерес?

Лев свел брови и не удержался. Посмотрел на портрет президента, висящий на стене и расчерченный от жалюзи темными и светлыми полосами.

— Потому что он невиновен, разве этого не достаточно? Улики указывают на то, что он причастен к преступлению, то есть как и все гипотетически встреченные Сифоновым в «Обетованном» знакомые. Он был там один? Без охраны, секретаря, любовницы? Так же, как и к убийству Быкова Юрия Михайловича семилетней давности, Полонский может быть причастен, но он не убийца. Вам не хуже меня это известно. Откровенность за откровенность, Мохов. Почему вы топите его в этом деле?

Капитан смотрел на него отчужденно и брезгливо. Гуров почти слышал, как в голове Мохова крутятся старые кассеты-«сорокапятки», с раз и навсегда записанными словами: «А ты покрутись тут с мое, полковник. Посмотри на богачей этих, поживи на мою зарплату. В то время как холеные выскочки, торгующие смазливым лицом, берут деньги за одно свое «привет». На мгновение ему показалось, что до ответа Мохов так и не снизойдет. Но тот все же заговорил:

— Откровенно? Извольте. Потому что лучше в этом деле утонет он, чем я. Есть люди уважаемые, делающие для города много больше, чем этот пижон с его фестивалем самолюбования, которым не нравится мысль, что Полонский может открыть свой рот и начать рассказывать про вещи и события, о которых давно пора забыть.

— Так он и пытается забыть!

— Этого мы знать не можем, Лев Иванович. Кто знает, что у них в головах, у бывших наркоманов и алкоголиков, внезапно получивших деньги и власть над умами? Зачем Полонский возвращается в город, где ему не рады, из раза в раз?

— Потому что это город его детства. Здесь он стал собой, ему больше некуда возвращаться.

— Давайте без лирики, Гуров. Я сыт этой «ангельской» патетикой по горло. Тем временем у меня, не у вас, на шее два трупа. Один из которых — мумия. А второй своими архивами может если не отправить на нары, то снести с кресел всю нашу верхушку.

— Так серьезным людям как раз должно быть выгодно, чтобы Сифонов молчал.

— Серьезным людям было выгодно знать, что их пороки… Простите, вредные привычки и их последствия прикрыты надежным, лояльным, много лет знакомым человеком. Теперь же непонятно, откуда ждать сюрпризов. А кто их любит, сюрпризы? Так что, Гуров, прошу вас, вежливо, езжайте домой.

Гуров не ответил. Потому что один раз уже отвечал на совет покинуть город, и с тех пор мнение его не изменилось. Мохов поднялся на ноги и неспешно подошел к окну. Встал так, чтобы жалюзи скрывали его от фотографов. Продолжил, глядя на улицу:

— Лев Иванович, если бы вас вызвали свидетелем по делу об убийстве, которого вы не совершали, вы бы явились с адвокатом? Не думаю. Тем временем Полонский пришел с двумя.

— Может себе позволить, это не делает его убийцей.

— Это делает его серьезно подозреваемым, хотя дело даже не в этом, его дела и так плохи. Дело в том, что при самом худшем раскладе этот «ангелок» просто потеряет фанатов в матушке России, упорхнет в Европу, осядет где-нибудь в Праге. Будет есть свиную рульку с темным пивом, жить на деньги очередного покровителя и разрисовывать картинками стены в его замке. Вот и все последствия.

«Если бы Мохов видел лицо Аджея тогда, когда тот разговаривал с Сифоном в лесу, — промелькнуло в голове у Гурова, — он бы сразу понял, что до самой могилы у этого парня не будет покровителя. Он за стакан воды в засуху не позволит больше заплатить кому-то. По себе судишь, капитан. Не все такие, как ты».

— Он же издевается там надо мной. — Мохов повысил голос и зло сузил глаза. Гуров понял, что, не приди Аджей с двумя юристами, капитан бы не выпустил его из этих стен. — Помалкивает, чуть не дремлет на стуле. Зато эти его два проплаченных бульдога лязгают зубами так, что непонятно становится, кто из нас подозреваемый.

— Полонский — свидетель.

— Это вопрос времени. — Мохов, как и в ту памятную встречу в особняке Сифонова, достал сигарету и нервно закурил. — Все подозреваемые поначалу свидетели, вам ли этого не понимать, товарищ полковник.

— Нет, товарищ капитан, мне непонятно. — Гуров поднялся из-за стола, чувствуя, что закипает. Мохов говорит с ним так, будто звание он, Гуров, получил за то, что подлизывался и поддакивал нужным людям, и теперь лишь по скромности делает вид, что забыл об этом. — Я в ваших словах одного не слышу, капитан. Стремления искать настоящего убийцу. Вы как будто забыли, зачем мы с вами работаем и чему служим.

Мохов посмотрел на него как-то странно. Но ничего не ответил, лишь щелчком направил окурок в окно, на клумбу. Застегнул пуговицы на рубашке и запер окно.

— Если вам больше нечего мне сообщить, товарищ полковник, то я вынужден вернуться к работе. А вас попрошу освежить в памяти нашу договоренность об обыске ресторана «Баржа». Я свою часть условий выполнил, ожидаю того же от вас. К делу Полонского ни вы, ни ваш адъютант Сизый никакого отношения не имеете. Убийца он или нет, мы разберемся. Ваше же вмешательство может не только запутать следствие, но и серьезно навредить.

Гуров уже было направился к выходу, но замер между дверями и Моховым. Обернулся:

— Что значит навредить, Илья Гаврилович? Вы мне угрожаете? Вы усложните положение невиновного человека потому, что я своими поисками мешаю вам сохранять спокойствие «серьезных людей», я верно вас понял?

Капитан, не глядя более на Гурова, обошел его, как неодушевленный предмет на пути, и вышел.

Осадок от разговора с Моховым остался гадкий. Гуров решил не тратить время на ожидание под дверями допросной и пойти проветриться. Как говорил дальновидный Луций Сенека, там, где ты ничего не можешь сделать, там ты ничего не должен хотеть. И нужно было признать, что сделать Гуров ничего не может. Поговорить с Аджеем после того, как его часами обрабатывал Мохов, возможным не представлялось. Может быть, позже, когда художник наверстает упущенное по программе мероприятий фестиваля время, успокоит фанатов и успокоится сам. Почему-то Гуров верил, что Аджей не станет скрывать от него правды и весть о том, что он, Лев, не писатель, воспримет легко. Он вернет ему фотографии. Если это не жест доброй воли, то что? Адвокаты защитят художника перед Моховым и теми, кто хочет его подставить. Что может сделать прямо сейчас полковник Гуров? Появившаяся было мысль, спуститься в фотомастерскую и проведать Толика в знак протеста перед вопиющим равнодушием Онейска, зачахла на корню. Не так он к Милованову хорошо относится, чтобы навещать его, зачем давать одинокому чудаку надежду? Желание заехать в участок к Виктору или на кофе к милейшей Капитолине Сергеевне в равной степени отсутствовало. Никто из них не клоун, чтобы скрашивать его душевную смуту после неудачи в делах, к таким людям нужно заходить, когда тебе есть что предъявить. И это едва ли может быть торт.

Он одолжил на проходной газетку и вышел на улицу, закрывая ею себе лицо от вспышек. Вопросы сыпались градом, Гуров молчал, помня о том, что все сказанное им будет если не использовано против него лично или Аджея, то переврано и вывернуто наизнанку. Допрос все еще велся, шоколадная «Вольво» продолжала непреклонно, надменно стоять на стоянке, и из-за ограждения его пытались сфотографировать подростки.

Гуров направился в кафе «Ольга», где встретили его как старого друга, что было приятно. Порция алого борща со сметаной и гренками, салат и стакан кофе с традиционно новым, неизвестным пирожным успокоили, подняли настроение. Может, дело было в кофе, по причуде природы умиротворившим, а не придавшим бодрости, может, в еде, только Гуров внезапно вспомнил, что не спал всю ночь. И воспоминания начинают сплетаться перед его внутренним взором в причудливую, но не вполне объективную вязь. Он расплатился, вежливо попрощался с усердным и старательным персоналом и поехал в свою квартирку на улице Ульянова. Принял душ и, стараясь ни о чем не думать, лег спать.

Гурову снился лес. Сосновый бор, глубокой ночью озаренный лишь всполохами салютов в звездной вышине. Повсюду были люди, смеющиеся, веселые. Ни с кем не заговаривая, он шел в глубину леса, в самую глушь. И кто-то не то шел в открытую, не то крался за ним по узким тропинкам. Толстый ковер хвои скрадывал звуки шагов, и расслышать, понять, слышит ли Лев эхо собственной поступи или кто-то преследует его, было невозможно. Утомившись от неизвестности, он резко обернулся, и на него налетел не успевший притормозить Аджей. Немедленно сделав Гурова виноватым, пошел рядом. Они разговорились, и следит ли за ними кто-то из темноты, понять было уже нельзя. Остановились у внушительного вида одинокого дерева и стали его трясти. Причин Гуров не знал, но почему-то во сне это казалось очень важным. По очереди и одновременно, они толкали плечами неохватный, шершавый ствол, и на головы им сыпались мелкие сухие веточки, прошлогодние шишки, хрупкие иглы хвои. Аджей, шипя, стряхивал мусор с белой футболки и вдруг замер, обнаружив, что тот же сор, падая на Гурова, превращается в белые перья. Полонский с минуту посмотрел на напарника, растерянно, будто превращая шишки и хвою в перья, тот его предал. Потом развел недоуменно руки и спросил:

— Лев, ты как? Здоров?

А потом они оба вздрогнули от звука, донесшегося из-за хилых кустов. То ли хрустнул сучок, то ли мяукнула заблудившаяся кошка…

Оказалось, что звонил телефон. Долго, настойчиво. Так непреклонно позитивно, как может требовать внимания лишь вызов Крячко. Гуров зевнул, сообразил, что за окном темно, и который теперь час, он не имеет ни малейшего представления. Но Стас не спит, значит, время вполне рабочее. Лев потряс головой и принял звонок.

— Алло.

— Гуров, доброго времени суток! Ты в порядке в этом диком городке? А то звоню, звоню, реакции на мои потуги чуть. Не могли же труды праведные уморить тебя насмерть. Поделись с другом, расскажи, что у вас там происходит?

— Да ничего особенного не происходит, Стас. Соскучился ты, что ли? Я видел прогноз, погоду на следующей неделе обещают замечательную, будут тебе шашлыки…

Как обстоят дела, он все-таки рассказал. Стас бы не спрашивал, если бы ему не было искренне интересно, не тот человек. К тому же его свежий взгляд на ситуацию часто оказывался полезен.

— Эх, друг мой. Много сил трачу сейчас, чтобы не говорить, что я был прав, но я был прав. Ты все же умудрился вырвать трудовой подвиг из крепкой черепной коробки отпуска. По твоему томному настроению делаю вывод, что, утомленный прогулками в лесу и хождениями по ресторанам, ты новостями культуры интересоваться так и не начал. Скажи спасибо, что у тебя есть я, способный собирать информацию в тезисы. Открывай пока поисковик и слушай. — Гуров подчинился. Еще толком не вернув себе способность соображать и зевая, раскрыл в темноте ноутбук, задал программе для поиска нужные слова. — Представления не имею, чем ты насолил капитану Мохову, но около шести часов допрос Полонского завершился. Личная охрана пробила ему дорогу сквозь толпу журналистов, и он уехал. Но к прессе вышел Мохов. И теперь они знают все. Под словом «все», Лев, я имею в виду, что капитан, светлая голова, прямо указал этим людям на связь Полонского и с первым трупом, и со вторым. Насчет первого прошелся по тому, что осталось от онейского наркодиспансера, но со вторым все гораздо интереснее. Мохов сказал, будто достойный доверия источник сообщил, что есть свидетель, прямо указывающий на то, что Полонский был последним, кто разговаривал с Сифоновым при жизни. Ты не поверишь, Лев. Мне позвонила Верочка. Оставить кумира в покое не требовала, но была очень недовольна. Похоже, она считает, что в охоте на ведьм виновен ты лично.

Гуров, округлив глаза, смотрел на то, как с экрана компьютера Мохов, с максимально самодовольным видом, стоя перед десятками камер и являясь официальным представителем власти, выдавал свои домыслы за истину в последней инстанции. Лев пытался понять, какую цель преследовало это выступление, и не мог. Ничего, кроме мести и личной неприязни, не могло подтолкнуть капитана к этому шагу. Он ничего не получал из-за открытия этой информации. Ничего не выигрывал. На месте, где журналистка с прической, похожей на прическу Марии, начала уточнять у Мохова, чем именно занимался в Онейске убитый Сифонов Андрей Викторович, Гуров выключил звук, а потом и закрыл крышку ноутбука.

— Понятно. А что за охота на ведьм, Стас?

— Все просто, сейчас и поймешь, и проснешься, Гуров. Местная шпана бьет настенные росписи. Нашли наконец скучающие бездари, как выпустить пар и скопившееся недовольство туристами. Полиция не успевает реагировать, уже десятки случаев. Но там и картин немало, если я правильно понял…

Стас продолжал говорить. Гуров подошел к окну. А в запутавшихся в ветвях деревьев огоньках редких соседских окон ему виделись инквизиторские костры.

Глава 13

Сутки тянулись, как в дурном сне. Прямой номер Аджея был временно недоступен, либо абонент находился вне зоны действия сети. Доверить же новость о фотографиях с «Баржи» месседжеру Гуров не захотел. Тема деликатная, о таких новостях следует сообщать лично. И не тогда, когда фестиваль, праздник искусства, дружбы и поддержки, задуманный когда-то и организованный Полонским лично, трещит по швам. Возможно, плохой рекламы и не бывает, но Гуров знал, что подобной славы Аджей точно не искал.

Он позвонил Виктору и узнал, что в городе почти тихо. Концерты и мастер-классы проходят по расписанию, стены и асфальт планомерно покрываются рисунками, карусели крутятся, а детские лица расписываются волонтерами радугами и тигриными полосками. На его участке, далеком от центра, и вовсе тишь, так что за уют и благопристойность во дворике Капитолины Сергеевны можно не опасаться. Опасаться можно будет начинать, когда с наступлением сумерек маргинальная прослойка городского сообщества, вооружившись фомками, ломами, баллончиками с черной краской, выйдет на тропу войны. И всем им очень повезет, если творцы и любители уличного искусства — тоже ребята идейные, с горячей кровью — не возьмут в руки бейсбольные биты и не встанут на защиту свободы творчества. А также во светлое имя Аджея Полонского. Потому что ангел не может быть убийцей. А трупы на улице появиться уже сегодня ночью вполне могут.

Гуров нарезал бутербродов, без аппетита сжевал с остывшим чаем. Кто бы мог подумать, что вдохновение — такая важная часть жизни человека. Совсем недавно ему казалось, что под его ногами горит земля, что он может не есть и не спать вовсе, и при необходимости способен забить демона тульским пряником. В целях самообороны, конечно. Сегодня внезапно вспомнил, что ему лично, полковнику Гурову, вся эта суета с фестивалем не нужна. Прав был Мохов, не его это дело. Нужно ехать домой. Жарить мясо, не забывать поливать шашлыки, чтобы не подгорели. Сходить на новый спектакль Маши и подарить ей самый большой букет из всех, что театралы принесут к сцене. Смеяться над анекдотами Крячко, выполнять план по раскрываемости. Все будет хорошо.

Для этого всего-то и нужно, что опустить руки. Просто смириться с тем, что где-то, за сотни километров от него, люди, которых он не знает, поливают грязью Аджея Полонского. А он не станет защищаться. Потому что считает, что даже выбравшись из канавы на сухую, прогретую солнцем и расцвеченную васильками полянку, он грязь эту заслужил. Потому что родился в ней и наелся досыта, пока, рыча и отплевываясь, полз к свету. Прошлое есть у каждого. И порой оно таково, что проще позволить ему поглотить себя, чем открыться перед кем-то.

В невеселых думах Гуров собрал вещи, благо было их немного. Осталось навестить Капитолину Сергеевну, сдать квартиру хозяйке и добраться до аэропорта. Мысль эта почему-то привела Гурова в крайнее раздражение. После чего он, вытянувшись на диване, занялся тем, за что бы его точно похвалил Крячко, а именно, стал гуглить новости культуры.

Фестиваль продолжал радовать и ратовать за победу духа над низменными страстями по-прежнему. Разве что теперь новостная лента пестрила гневными сообщениями, фотографиями свежих синяков и изуродованных стен. Под гнев местных жителей попадали все изображения на стенах и заборах, расправы избегала лишь реклама. Более же всего страдали изображения, написанные кистью по штукатурке. Кто-то из вандалов все же выяснил, что такое фреска. Старые стены, оживленные росписью, по одному лишь подозрению в том, что над ними трудился Полонский, теряли не только слой извести со штукатурки, но и изрядную часть кирпичей. Среди всеобщего негодования можно было выделить одну, самую высокую, яростную ноту. Люди ждали слова. Обращения к ним Полонского. Объяснений, извинений, оправданий? Сложно понять. Ангел обратился с речью к своей пастве только к вечеру. Улыбки и прежнего огня в глазах у него как не бывало. Гуров смотрел на то, как в геометрической прогрессии увеличивается количество просмотров, и понимал, что Аджей просит зря. Стоя перед камерой в своей обычной белой футболке, он просил людей поберечь себя и быть осмотрительными. Не лезть на рожон и не провоцировать хулиганов, ибо никакой рисунок на стене не стоит жизни и здоровья.

В то время как оскорбленные в лучших чувствах поклонники ждали того, что он произнесет три заветных слова: «Я не убивал». Полонский поблагодарил всех за внимание и, как всегда, заканчивая трансляцию, сказал, что верит в каждого.

Гуров скривился, подумав: разве так успокаивают толпу? Однако это его более не касается. За окном догорал закат, к Капитолине Сергеевне с визитом он поедет завтра. Значит, из сегодняшних планов остается только крепко выспаться и на этом счесть свою миссию в Онейске завершенной. Он уже решил выключить ноутбук, когда лента запестрела одной и той же трансляцией. С разных ракурсов и разных камер, под сострадающие или злорадные комментарии, вандалы в кадре крушили стену. Судя по изображению, картина на ней действительно принадлежала кисти Полонского. Краски за давностью лет потеряли яркость, но простые, уверенные мазки выдавали автора. На стене было лето. Огромное голубое небо в белых барашках облаков, росчерки стремительных стрижей. Детская площадка, почти такая же, как в детском саду напротив кафе, где Лев и Витя пили кофе. И детишки на ней резвились почти такие же. Лишь написанные в черно-серой гамме. Худенькие и оборванные. Камера сделала наезд, картинка на мгновение утратила четкость, потом изображение увеличилось. И стало понятно, что дети еще и в наручниках. Кто-то прикован к качелям, кто-то к невысокой, пологой горке. У одного сквозь браслеты оказалась продета ручка от ведерка, в котором лежал совок. Большего было не разглядеть, шпана, в закрывающих лица масках, работала споро. Взлетали ломы, валились на асфальт покрытые краской кирпичи. Поднималась облаком сухая пыль. Гуров дошел до холодильника и вернулся с бутылкой минеральной воды, понимая, что ничего интересного сегодня уже не увидит. Но внезапно в кадре началась непонятная суета. Замелькали чьи-то плечи, толпа явно пыталась нахлынуть ближе, выяснить, что смутило варваров. И вот тогда, очень знакомо, как ночью, под сводами арки, недавно увитой девичьим виноградом, закричала женщина. Потом камера выпала из рук оператора, и трансляция прекратилась.

Когда, забыв о воде, Гуров отыскал возможность увидеть продолжение, крики «там баба», «мумия» и «позвоните в полицию!» остались единственным, что можно было разобрать в давке. Однако все, что можно было выяснить из этого источника информации, он уже выяснил.

Рывком закрыл крышку монитора и бросился на поиски телефона. Сизый снял трубку сразу, сказал, что подъезжать Гуров может прямо в управление. Казалось, что такси ищет его адрес целую вечность. Гуров успел переодеться и тысячу раз дать себе зарок в следующей иногородней поездке брать машину напрокат.

Управление гудело как растревоженный улей. И судя по тому, как прибавилось журналистов с прошлого раза, за сорок минут, потраченных Гуровым на то, чтобы добраться до центра, либо произошло что-то еще, либо Мохов уже вызвал главную звезду торжества лично.

Ко входу в здание пришлось пробиваться сквозь толпу, однако Гуров облегченно вздохнул, когда приметил у проходной Виктора. Вид участковый имел нейтрально скучающий, что по опыту их недавнего знакомства говорило о том, что у Сизого есть новости. Сразу, как Гуров поставил роспись в журнале, старлей кивнул в сторону лестницы. А дойдя до нее, потянул из рук Льва пакет, что тот привез с собой.

— Ничего съедобного я не привез, вымогатель!

— А зачем тогда человека обнадеживать? Вот и приезжал бы сразу с пустыми руками. Ты меня в гроб вгонишь, Лев.

— Новости выкладывай. Я тебе доставку закажу, и ты поешь, если только курьера с твоими хот-догами не порвут на входе.

Они остановились на площадке, между вторым и третьим этажом. Здесь можно было сделать вид, что двое сослуживцев мирно беседуют, глядя в окно, под сенью раскидистой монстеры, гасившей эхо слов.

— С горчицей. И побольше горчицы, не как украли. Знаю я эту доставку, — невозмутимо ответствовал Витя, тут же меняя тему разговора. — У Полонского все плохо, Лев. Оба трупа обнаружены под его работами, это подтвердил менеджер.

— Что значит оба? Труп был один, женщина, разве нет?

— Нет. Ваши кони тихо ходят, Гуров. Шпана сузила круг поисков и сфокусировалась не на граффити. А именно на старых картинах, нарисованных кистью. Их в городе не так и много.

— Написанных.

— Что?

— Картины пишут, а не рисуют. Не важно. Дальше!

— Искусствовед, глядите-ка. — Витя заметно оживился, когда Гуров извлек из кармана мобильный, вошел в приложение и принялся набирать заказ. — Знаток раннего Полонского.

— Витя, — очень серьезно сказал Гуров, — ты говоришь с человеком, от которого напрямую зависит, помрешь ты с голоду или нет.

— Понял. — Виктор кивнул и тоже посерьезнел. Мимо, запыхавшись и перепрыгивая через ступеньку, пробежала чья-то секретарша. — Тела два. Я разговаривал с менеджером, первое полотно называется «Детство», и под ним обнаружили женщину. Вторая, «Слово», сохранилась хуже. Там тоже что-то жуткое, вроде человека в водовороте печатных страниц. И как будто режут они его… Это на уроках по истории изобразительного искусства разбирать нужно. Я не силен, захочешь, потом сам посмотришь. Так вот, женщина была полной и сохранилась лучше. Говорят, смердит, как несчастье, до сих пор. Под «Словом» нашли мужчину. Оба захоронения гораздо моложе, чем то, что ты нашел под «Фонарями». И уже известно, что оба были замурованы так же, как первый, заживо. Лаборатория не нужна, чтобы это определить.

— Понятно. Что Мохов?

— Мохов счастлив, как младенец, дорвавшийся до… соски. Полонского уже вызвали, они оба как раз в морге сейчас. Один смотрит на тела, другой смотрит на него, оценивает реакцию, психологическая метода. Настоящий цирк. Лев, а если ты пропадешь сейчас куда-нибудь, мне курьер пакет-то отдаст?

Гуров отвлекся на суету у парадного крыльца. Внизу ошеломительная «Вольво» художника с двумя автомобилями сопровождения, минуя парковку — не до формальностей, — рассекают толпу, словно акулы стаю мелкой рыбешки. Из дверей черных машин показались охранники. Гуров понял, что сейчас они поведут Аджея ко входу, стараясь не подпустить к нему журналистов. Снова повернулся к Сизому.

— Витя, я тебе клянусь, что не уйду никуда, пока не приедет курьер. А ты помоги мне еще разок. Это ведь единственная лестница, ведущая наверх, так? Полонский со своими церберами сейчас сюда пойдет, дай мне несколько минут поговорить с ним без охраны. Он, скорее всего, будет против. Но он пока не знает, как это важно.

Внизу, в холле, раздался многоголосый гул и выкрики: «Минутку!», «Всего пара вопросов!», «Я люблю тебя, Аджей!» Потом грянули, закрываясь, тяжелые двери, и все смолкло. Послышался скорый стук шагов. Виктор посмотрел Гурову в глаза, кивнул и не спеша стал спускаться вниз.

«Что за человек, — мелькнуло в голове, — ничего, кроме голода, не может напугать старшего лейтенанта Сизого».

Он не слышал, о чем говорил Виктор Степанович, да и не вслушивался. Этот человек вполне доказал свое умение подбирать ключи к очень разным людям, и Гуров лишний раз убедился в том, что архив Сифонова доверил человеку уравновешенному и осторожному.

А потом все будто стихло. И по ступеням зашуршали одинокие шаги, сквозь пролет перил мелькнула белая футболка.

Как только Аджей поравнялся с Гуровым, по одному выражению лица художника он понял, что разговор простым не будет. Полонский улыбался так, как улыбался только что на камеры. И улыбка эта, делавшая красивое лицо похожим на гипсовый посмертный слепок, не выдавала ровным счетом ничего. Гуров сделал шаг навстречу, протянул руку для приветствия.

— Здравствуй, Аджей.

Его руки Полонский будто не заметил. Смотрел в глаза и улыбался.

— Удостоверение покажи.

«Все правильно, — пронеслось в голове, — ни для кого сейчас Аджей не расстался бы с охраной. У Виктора выхода не было, и он раскрыл карты. Это все равно ничего бы не изменило. Он никому уже не верит».

Гуров вынул из кармана, протянул удостоверение. Полонский раскрыл его, не поднял головы, как это делают обычно, сверяя лицо с фото. Вернул корочки.

— Полковник УГРО. Сильно. Хвалю.

— Ты должен мне все рассказать, Аджей. Я действительно могу тебе помочь. Здесь никто не верит в то, что ты не убивал этих людей. Но хуже то, что им удобно в это не верить. Расскажи мне, кто эти люди.

В глазах Полонского что-то промелькнуло, они сузились. Улыбка слиняла с лица. Оно приобрело странное выражение, которого Гуров не сумел разгадать:

— Рассказать? Тебе? Товарищ полковник, а пошли бы вы знаете куда со своей помощью? Я думал, ты журналист, Лев. Я был абсолютно в этом уверен. Но что-то заставило меня тебе поверить. Не все из ваших — сволочи. Ведь может же быть такое, подумал я, нормальный мужик, книгу пишет. Просто с профессией не повезло ему. А ты, оказывается, мент. Тебя посадить меня прислали? Из Москвы? Ого! — Аджей говорил негромко, но голос его дрожал. И, заглянув в его глаза, со зрачками, растекшимися почти на всю прозрачную радужку, Гуров понял. Полонский действительно узнал людей, принявших страшную смерть от рук неизвестного маньяка. Но смертельно напуган он не этим. — Какая честь. Я даже не помню, кто из них был московский. Или кто мог взлететь так высоко из нашей дыры.

«Кто из них», — сказал Аджей. Клиенты. Он имел в виду клиентов, которых находил ему Сифон.

— В руки себя возьми, Аджей. Я был на «Барже», ты свободен. Вот, забери, — Гуров протянул ему пакет с фотографиями и старой дискетой, добытыми из тайника старого плавучего ресторана. — Только не свети, охране своей передай, что ли… И выслушай меня, пожалуйста, я хочу помочь.

Но было поздно. Слово «Баржа», как заклинание, уже превратило лицо Полонского обратно, в бесстрастную маску, под которой клокочет едва сдерживаемый ужас. Он протянул было руку, но как только Гуров разжал пальцы, пакет упал к их ногам.

— Охрана! — произнес художник громко, глядя на пакет. С первого этажа тут же затопали по лестнице тяжелые шаги его сопровождения. Когда Аджей поднял голову, Гуров увидел в нем подростка. Красивого и упрямого, только что вышедшего из детского дома. Одного в целом мире. — Этот разговор окончен, мент. А хозяевам своим передай, что, если только меня не посадят, я уеду из России. Пусть спят спокойно. И кости тебе бросают пожирнее, хорошо служишь.

Охранники обступили его, на лестничной клетке стало тесно.

«А ты хам, оказывается, Полонский», — не без улыбки в глубине души подумал Гуров. А вслух сказал, спокойно и негромко, но так, что парни их охраны, уже оставившие на бумажном пакете пару отпечатков своих ботинок, обернулись:

— А ну-ка, подними.

Теперь на него смотрели все, даже Сизый со второго этажа. Все, кроме Аджея. Художник мельком взглянул на одного из своих и стал подниматься по лестнице, навстречу новому допросу. Крепкий парень в черном костюме наклонился, подобрал пакет с фотографиями и потрусил следом.

Гуров смотрел им вслед. В чувство его привел ненавязчивый комплимент подошедшего Сизого:

— Приятно было слушать, Лев. Коротко и по делу, ты прямо Макаренко. А теперь давай спустимся и еду мою у курьера получим?

Отбившись от журналистов и вознаградив Виктора за труды провиантом, Гуров присел на скамье под деревьями, чтобы перевести дух и решить, что делать дальше. Место оказалось свободным лишь потому, что недавний приезд знаменитости поставил всех на уши. Возле управления творилась настоящая суматоха, журналисты готовы были брать интервью у мыши, если бы им показалось, что она может сказать о происходящем пару слов.

Однако даже им не показался ни привлекательным, ни полезным Милованов Анатолий.

— Здравствуй, Лев.

Гуров устало поднял голову на подошедшего. Говорить не хотелось, тем более с Толей. Его заискивающая улыбка и взгляд, полный вечного ожидания, готовности быть благодарным даже за крупицу внимания к своей блеклой персоне, могли отбить желание общаться у кого угодно. Гуров подавил чувство обреченности и приветливо улыбнулся.

— Здравствуй, Толик. Ты что делаешь здесь?

— А я услышал, как Аджей приехал. Рабочий день уже закончился, хочу подождать, когда его допрашивать закончат, пообщаться. У нас ведь есть, чего вспомнить общего, даже много. Как в детском доме вместе росли, как играли…

От близости к кумиру Толик светился таким непробиваемым счастьем, что разочаровать его повернулся бы язык лишь у человека абсолютно бессердечного.

«Да охрана тебя на пушечный выстрел к нему не подпустит, — думал Гуров, глядя на то, как последние лучи заката окрашивают алым глуповато-восторженное лицо. — Какими разными они вышли из стен одного и того же приюта. И дело не во внешности. Аджей заставил тысячи людей прислушиваться к себе, желать встречи, да что там, Верочка бы салфетку купила, если бы к ней прилагалось доказательство, что онейский ангел вытирал ею губы. Толик остался жить в той же квартире, что дало сироте государство. Нет у него ни возлюбленной, ни рыбок в аквариуме».

Толик продолжал говорить. Гуров с досадой посмотрел ему за спину. Нет, не виднелось никого, кто мог бы спасти полковника Гурова от этого бедствия. Фанаты не интересовали журналистов, этого добра в городе было хоть отбавляй. У каждого имелась трогательная история о том, как Аджей раз и навсегда изменил их жизнь. И ни один из них понятия не имел, что из себя представляет Полонский на самом деле. Гуров снова посмотрел на Толика и окончательно смирился с тем, что, если ты не можешь победить бардак, ты должен его возглавить.

— Толь, как часто собирается клуб? Мог бы ты проводить меня туда? Интересно очень, что там за люди, как у вас все устроено.

— Тебе это для книги нужно, да, Лев? — Толик просиял от возможности продемонстрировать полезность, но радость его тут же померкла. — А как же Аджей? Он дела закончит и расстроится, что я не дождался.

— У него дел сейчас столько, что он, как ночь наступит, не заметит, Толь. Поехали? С ребятами увидимся. Мне они тогда, в «Обетованном», понравились, хорошие у тебя друзья.

Почему бы и не прокатиться до настоящего клуба фанатов? Делать нечего все равно. Компромат он передал, совесть его теперь чиста. Убийцу пусть ищет Мохов. Аджею помощь его не нужна, адвокаты не дадут его в обиду, особенно теперь, когда раскрытия самой старой и грязной тайны можно не бояться. А в том, что Полонскому придется уехать из России, большой беды нет. Что это значит в сравнении с тюремным сроком? За границей тоже есть стены, на которых он сможет писать свои картины.

Сидя в троллейбусе, гулком и почти пустом, Гуров забронировал себе место на самолет на послезавтра. Как раз успеет увидеться с наставницей Маши, благодаря которой и прибыл в Онейск. Созвониться с Витей. В последний раз угостит старшего лейтенанта, узнает о его планах на архив Сифонова, может, подскажет что-то. И домой.

Клуб «Новый день» оказался помещением из двух объединенных квартир. Те же бумажные обои, что и везде, так же покрытые пылью дешевые пластиковые плафоны, какими снабжают лампы застройщики. Гуров ясно представил себе, как к Аджею Полонскому, знаменитому земляку, обратились за помощью в создании официального клуба в родном городе, и он купил эту жилплощадь. Оформил изменение планировки, пробил дверной проем в стене. Уехал, и более за все эти годы здесь не менялось ничего. Стоял стол для пинг-понга, пылились шахматы. И дело было даже не в нищете организаторов или социальных служб. А в старательно выученном раз и навсегда бессилии. Отсутствии желания что-то менять и самим за что-то бороться. Из рассказов Толика Гуров узнал, что благотворитель навещал их пару раз в год, с тех пор, как основал фестиваль. Когда возвращался в город и когда собирался его покинуть. Тогда они усаживали его на самый новый стул за раздвинутым крылатым столом, пили чай и рассказывали ему о своих победах. Читали написанные в его честь стихи. Аджей улыбался и говорил со всеми «по-доброму». Лев здоровался с собравшимися, пожимал руки, улыбался словам Толи, говоря, что не такие они с Аджеем и друзья. Гуров смотрел на собравшихся вокруг стола людей и понимал, что Аджей, находясь здесь, думал только о том, когда неумолимая Оксана постучится в тонкую фанерную дверь и, извиняясь, пропоет «Время, время!». Он обнимет всех и задержит дыхание до тех пор, пока не окажется на улице. А на улице выдохнет и в который раз пообещает себе никогда сюда не возвращаться.

— Лев, какие люди. Привет!

Гуров мыл в маленькой раковине пузатую чашку с золотым ободком по краю, чтобы налить в нее чай. Наличием чая в чашке он намеревался ограничить время своего пребывания здесь. Он выпьет чай. Извинится перед всеми и выйдет в летние сумерки. Погуляет по аллеям и площадям взбудораженного страшными находками городка, поглазеет на фейерверки и толпы у открытых сцен, все же фестиваль продолжался. И поедет к себе. Женщину, окликнувшую его, он вспомнил не сразу, и она поняла это по выражению его лица. Улыбнулась широко и подсказала:

— «Обетованный», на днях, помнишь? Меня Мариной зовут, а тебя тогда тоже привел Толик.

— Марина, конечно же. — Гуров придал своему голосу больше радости от встречи, чем чувствовал. Марина не обиделась на то, что ее не вспомнили, происходило это, скорее всего, нередко. — Как твои дела? А я вот осмотреться зашел, уютно тут у вас.

— Дела мои цветут и пахнут. — Она взяла чашку из его рук, не спрашивая, налила в нее чаю. Марина была пьяна и скрывать этого не собиралась. Клуб был взрослым. — Зря ты тогда уехал, очень даже зря. Мужички наши колонку починили, включили музыку, весело было. Ты приходил бы без Толика, Лев? А то ведь тоска смертная, невозможно нытье это слушать.

— Какое нытье? — Гуров принял чашку из ее рук и поставил ее на стол. Выглянул из кухни в основную комнату, откуда доносились голоса и тихий звон посуды. Толик ораторствовал, и Гуров знал, что скоро это не закончится. — Мне кажется, что люди слушают с удовольствием. Разве здесь не клуб поклонников творчества Полонского?

— Покрепче ничего не желаешь, Левушка? А то ты со своим чаем такой серьезный, как не родной совсем. Расслабились бы, потанцевали… — Лицо Марины поскучнело, когда стало ясно, что Гурова интересуют чай и ответы на вопросы, а не крепкие напитки и чары ее привлекательности. Она тоже выглянула в комнату и сморщилась, совсем так же, как тогда, у электрического костра. — Нытье все это потому что. Толик и выступает-то таким гоголем только дважды в год, когда Полонский приезжает. Милованов здесь его последний амбассадор, и если бы не он, был бы у нас нормальный клуб по интересам. Выпили, песни попели, стихи красивые почитали.

Гуров всей душой поддержал нежелание Аджея встречаться с этими людьми. Заботиться о них, тратить время, которого подчас не хватало даже на сон. Он дал надежду сотням людей по всей стране, занимался благотворительностью, дал городу детства возможность заработать на туристах, в конце концов. Тогда как пределом мечтаний среднестатистического жителя Онейска по-прежнему оставалось выпить, потанцевать и посплетничать о тех, кто непохож на них. Желая противопоставить что-то пьяной улыбке Марины, Гуров возразил:

— Иначе и быть не могло, ведь Толик с Аджеем были друзьями в детстве. Не каждый таким другом может похвастаться.

— Другом? — Марина расхохоталась в голос. Спохватилась, попыталась унять смех, но вышло не сразу. Из общей комнаты весело спросили, о чем у них идет речь, ибо сразу видно, что тема их веселее, чем то, о чем вещает Толик. Марина понизила голос и придвинулась к Гурову ближе. — Да какие они друзья? Толик бегал бы за его машиной, если бы охранники не отгоняли. Вокруг Аджея сотни таких, он его и не помнил бы, если бы не стены.

— Какие стены? — Гуров ощутил настойчивое желание отстраниться, но стерпел, заинтересовавшись информацией. Насколько реальность фотографа отличается от того, каким он кажется, как обстоят дела на самом деле?

— Те самые, на которых наш ангел малюет свои послания народу. Нужную стену, подходящую для художеств этих, еще отыскать нужно, в порядок привести. Толик на свои деньги их даже реставрирует иногда, чудак. Вот и последнюю, у нашего монастыря, он для Аджея нашел. Смотреть больно, как человек из кожи вон лезет, лишь бы оказаться причастным к чужой славе. К чужой жизни. Я когда его в первый раз увидела, оценила, люблю высоких. Но с девушками как теленок. Одно слово, детдомовец.

— Аджей тоже детдомовец, это их и сдружило.

— Тоже, да не тоже, Лев. — Марина кокетливо посмотрела на него из-под наращенных ресниц, и Гуров понял, что разговор этот нужно заканчивать, ни чай, ни информация такой цены не стоят. — Толенька вешает всем на уши, что в детдоме они были едва ли не братьями. Так у них разница в возрасте лет пять. Ты только представь себе, когда Анатолию было, допустим, семнадцать, Аджею тогда сколько?

— Выходит, что двенадцать…

— Так и я тебе о чем. Где они пересекаться могли? По каким интересам? Это сейчас Аджей выковал из себя ангела с порочной улыбкой. А тогда щеглом он был тощим, русым, с бледными глазами и зубками кривыми. Это в нашем с тобой возрасте, Лев, пять лет — не разница, а тогда? Дружбу эту, и разговоры по душам, и верность братскую — все это наш Толик себе выдумал, чтобы жить было не так беспросветно скучно. Сам придумал, сам поверил и рассказывает сейчас каждому, кто захочет слушать. Так как насчет водочки, и поуговаривать могу.

Гуров сказал, что ему нужно помыть руки, и когда Марина вышла в общую комнату, тихо выскользнул за дверь. Прощаться не хотелось. Честно говоря, и здороваться не хотелось, хоть и пришлось. Но послезавтра все это закончится. Он приедет домой, к Маше. А об удушающей беспросветности Онейска постарается забыть.

То ли стены с картинами Полонского закончились, то ли хулиганов напугали мрачные находки, обнаружившиеся под ними, но этой ночью город был спокоен. Гуляющие были по большей части трезвы и упоенно жизнерадостны, слышалась музыка, туристы и горожане, забыв о недавних распрях, танцевали и пели у свободных микрофонов. Гуров, наслаждаясь атмосферой праздника и чувством выполненного долга, не стал вызывать машину и шел домой пешком.

А дойдя до своих дверей на первом этаже, уже за полночь, замер, увидев под синей дверцей электросчетчиков скорчившуюся прямо на полу фигуру, в джинсах и не по размеру большой толстовке. Аджей, гордый, не позвонил. Но каким-то образом нашел его адрес, приехал, и невесть сколько часов сидел под дверями. Поднявшись навстречу, ничего не сказал. Молча поднял с пола и протянул пакет с логотипом местного супермаркета. Гурову показалось, что для коньяка и мясных деликатесов, которыми от неимения фантазии его обычно потчуют, пакет слишком объемный. Заглянул. Внутри оказались пачка черного чая в пакетиках, две литровые бутылки йогурта, несколько коробок с печеньем и кексами, шоколадные батончики россыпью.

Гуров улыбнулся, глядя на то, как Полонский прячет руки в огромный карман на животе. Открыл дверь и распахнул ее, приглашая:

— Заходи. Будем разговаривать.

Глава 14

Сон сняло, как рукой. О том, что ноги, не привыкшие к таким марафонам, предательски ныли, а на душу опустился долгожданный и заслуженный покой, Гуров забыл мгновенно и начисто.

Он спиной ощутил, как Полонский входит на его территорию. Разулся, не спрашивая, хотя едва ли разувался, входя к себе или к кому-то из паствы, вроде Олежи Максимова. Выставляя добычу на столик между углом дивана и креслом, наблюдал краем глаза за гостем. Сегодня что-то произойдет. Такие люди не забегают от скуки на чай.

— Как ты узнал, где я живу?

— Ты тут не живешь, ты не местный. Это съемная квартира. Но ничего, прилично.

Аджей осматривался, как дикий зверь, выпущенный лесниками из мешка в человеческом жилище. Цепко, замечая, считывая, впитывая каждую мелочь. Гуров даже ощутил неловкость за то, как сильно это место отличается от его настоящего дома. За то, что сейчас Аджей, еще до конца не уверенный в том, стоит ли ему доверять, ищет подсказки там, где их нет и быть не может. За стеной сосед-старик натужно закашлялся, и художник вздрогнул. В другом мире, кажущемся сейчас нереальным и далеким, где живут Маша и чета Крячко, где люди получают зарплату, а не гонорары, и где близких называют друзьями, а не менеджерами, так реагируют разве что на выстрелы. Аджей зябко поежился, но потом все же решительно снял толстовку. Под ней обнаружилась футболка зеленого цвета с наполовину вытертым принтом на груди в виде носорога. По тому, насколько она вытянутая и вылинявшая, Гуров понял, что носит хозяин ее не перед каждым, а скорее всего, просто в ней спит. Он знал Аджея неполную неделю, но уже понимал, что это вполне в стиле парня: когда решение было принято, он просто натянул на себя первое, что подвернулось под руку, отмахнулся от охранников и вышел в ночь.

— Тебя сдал тот участковый, Виктор. Мои парни, когда я сказал, что тебя нужно найти, раздобыли мне твой настоящий адрес, домашний. И телефон супруги, домашний и рабочий. Она красивая. Ты не говорил, что женат.

Гуров оторопел. С непосредственностью любопытного ребенка Полонский навел о нем справки и говорил сейчас об этом так, будто подобное в порядке вещей. «Дыши, мужик, дыши, — сказал себе полковник, — раз Маша не позвонила, значит, никто ее не побеспокоил. Аджей просто заглянул в замочную скважину, прежде чем довериться. Понял, что его провели, и нашел настоящую скважину, а не ту, что ты предложил ему при знакомстве. Ты знаешь о нем такое, о чем не рассказывают лучшим друзьям. Осознанно или нет, но он уравнял ваш счет. Ты влез в его жизнь без спроса, он влез в твою».

— Ты не спрашивал.

— Да. Я много о чем не спрашивал, а надо было.

Гуров никогда не обращал внимания на то, как громко тикают, буквально грохочут, в этой квартире настенные часы. Можно было подумать, что Светлана Валентиновна не захотела жить здесь сама, а сдавала комнату, только из-за них. Лев прокашлялся и спросил, стараясь говорить мягче. Взвинченная до предела напряженность Полонского уже начинала его беспокоить. Если ветер случайно стукнет форточкой об решетки на окнах, парень, пожалуй, взорвется.

— Может, присядешь? Нужно попробовать расслабиться.

— Я не могу.

— Хорошо. — Гуров согласился, как если бы действительно говорил с ребенком или подростком. Нездоровым и перепуганным до смерти. Поднялся на ноги, стараясь не делать лишних движений, направился в кухню. — Чай будешь? Или все же йогурт?

— Чай. Спасибо.

Сердобольная квартирная хозяйка снабдила постояльца не только посудой, но и необходимым минимумом, вроде соли и сахара. В маленьком холодильнике не горела лампочка, зато в уютной стеклянной вазочке имелся мед. Гуров решил не интересоваться, какой именно чай предпочитает знаменитость. Приготовил и выставил на столик в зале две большие кружки с черным, мед и ложку. Полонский попытался ходить от окна до выхода из комнаты с чаем. Но вскоре задумка Гурова принесла свои плоды. Художник сел. Пока чай остывал, просто держал посуду и смотрел то в стену, то в пол. Потом принялся пить, заедая чай медом. Гурова удивило то, что, принеся в чужой дом полный пакет сластей, Полонский к ним не притронулся. Он выпил свой чай, съел весь мед и сидел теперь, выскребая ложкой сладкие остатки. Внезапно Лев все понял. И когда это произошло, название фестиваля показалось ему смешным и поверхностным. «Ангел идет домой». Но у него никогда не было дома. Более того, он, детдомовец, понятия не имеет, ни каково это, иметь свой дом, ни как строить отношения или семью. Прикончив и чай Гурова, Аджей задышал ровнее, плечи его опустились. Гуров ждал. То, о чем парнишка хочет рассказать, не сумеет сорваться с языка, если он не будет полностью готов.

— Извини, что я назвал тебя ментом.

— Извинение принято. Ты не первый, мне не двадцать лет, поэтому не бери особенно в голову. И извини, что солгал. Я хотел понять для себя, мог бы ты сделать это или нет.

Невинно прозвучавшие слова повисли посреди маленькой, тускло освещенной комнаты. За окном стоял тот темный час, когда самые отъявленные гуляки уже побеждены сном, и листья на деревьях неподвижны, как неживые. Но даже в такие минуты сложно себе представить, чем человек может настроить против себя другого человека настолько, чтобы оказаться замурованным заживо. Молчание не успело стать вязким, как грязь, когда Аджей произнес, решившись:

— Я их знаю, Лев. Всех троих. И, скажем прямо, если бы я был психом, причины убить их у меня бы были. Мохов водил меня смотреть на трупы. Стоял рядом и не сводил с меня глаз. Казалось, что, если вдохну слишком резко, он меня закует прямо в морге. А от нее, от женщины, была такая вонь… У Мохова была какая-то мазь, белая, он нанес ее себе на ноздри, и вроде запах беспокоил его меньше. Мне не предложил, разумеется. Потом был допрос. Потом он потащил меня в морг снова. И так по кругу. Я… Понятия не имел, что мумии бывают не сразу полностью сухие. В детстве же кажется, что они сразу сухие, без потрохов и в бинтах, на деле все немного иначе.

Гуров пошуршал пакетом, достал оттуда шоколадку, наугад. Надорвал упаковку, привстал из кресла и вложил лакомство Аджею в руки.

— Не погружайся туда снова, Аджей. Это уже прошло и не повторится, обещаю. Завтра я пойду с тобой. И мы, с твоими юристами, не позволим больше Мохову над тобой издеваться. Расскажи мне об этой женщине, пожалуйста. Как ее зовут, кем она была?

Полонский кивнул благодарно, откусил шоколадку. Поерзал, устраиваясь удобнее, откинулся на спинку дивана. Посмотрел Гурову в глаза, будто впервые. Будто не было снисходительного благотворителя в пропахшей отчаянием квартирке Максимовых или блистательно самоуверенного стримера, красавца, любимца русского и европейского интернета. Полонский начал рассказывать, а Гуров, подумав, достал из пакета бутылку йогурта.

Коростылева Альбина Никитична была полной уже тогда, когда маленький Аджей увидел ее в первый раз. Воспитанник детского дома имени Шульженко понял, что с новой воспитательницей мира не будет, в тот момент, когда она заявила, что звать его именем, указанным в документах, — много чести, и самовольно перекрестила в Андрея. Но имя было меньшим из бед.

Детей помещают в детские дома, не имея цели сделать их счастливыми. И работать туда идут люди редкой специфики, потому что не каждый сумеет изо дня в день смотреть на чужое одиночество, вслушиваться в постоянный, въевшийся в беленые стены, безмолвный крик о помощи. И задерживаются в детских домах или люди с очень большим сердцем, или не имеющие его вовсе. Альбина Никитична стала старшим воспитателем, а после и директором заведения, за неполных четыре года. Была она женщиной тучной, некрасивой и, по всей видимости, никого никогда не любила. Судя по тому, что муж ее «сбежал с молоденькой и хорошенькой», о чем, не таясь, говорили при детях няни и уборщицы, мир разуверить Альбину Никитичну в том, что он прогнил насквозь, не спешил. Может, поэтому, а может, нет, но женщина испытывала жгучую неприязнь к тем, кто требовал сочувствия, начиная от детей и заканчивая мышатами и птенцами, которых воспитанники находили во время прогулок. Но более всего ненавидела эта глубоко несчастная женщина красоту. Ничего из ряда вон выходящего о ежедневном быте сирот Аджей не рассказал. Плохо кормили, лишали сна особенно активных, чтобы не было сил на проказы. Били тонкой, гибкой деревянной линейкой по ногам, спине и шее. Но все это бледнело в его воспоминаниях на фоне попыток директрисы втолковать маленькому, упрямому Аджею, что он никто и ничто. Всем на свете обязан государству и ей лично, и ни спесь, ни смазливая мордашка ему не помогут. Уж она-то видит таких, как он, насквозь. И ничего, кроме панели либо вульгарного паразитизма, его в жизни не ждет. Разговоры эти успокаивали Альбину Никитичну, проливались целебным бальзамом на какие-то глубокие, неизвестные парнишке-сироте, душевные раны. Оттого повторялись с завидной регулярностью и длились часами. Аджей терпел и лишь наблюдал за тем, как менее смышленых, талантливых и точно не таких красивых, как он, мальчиков и девочек разбирают по семьям, увозят в больших машинах с разноцветными шарами, привязанными за длинные белые нити к блестящим ручкам. Он понял, что потенциальные усыновители просто не знают о нем и не узнают никогда. Так Аджей перестал надеяться.

Вторым трупом оказался Микоян Гагик. При жизни Гагик был лишь немногим старше Аджея и мечтал сделать карьеру на поприще журналистики. В ту пору Аджей уже вырвался из-под власти Сифонова, покинул родину и занялся построением карьеры. Накопленных денег, естественно, не хватало, и известность была нужна Полонскому быстро, ибо ничто, кроме известности в кругах художников без академического образования, не могло взвинтить цены на его работы до желаемого уровня.

— Кажется, я понимаю… Это ты о том периоде тусовок до утра и героинового шика? — Гуров улыбался. Он давно покончил со своим йогуртом и, расслабившись теперь в кресле, вслушивался в слова неожиданной исповеди. Аджей сидел, скрестив ноги по-турецки, и с величайшим вниманием рассматривал, кажется, свои носки. Услышав вопрос, усмехнулся и чуть сильнее ссутулился, но продолжил:

— Я был молод, Лев, и мне были нужны деньги. Становиться ангелом и сеять добро на публику можно только после того, как та самая публика заинтересовалась тобой и твоей жизнью. В мире полно хороших людей. Вот только на этих тихих доброхотов всем плевать. А люди должны были запомнить мое имя любой ценой. Мне нужны были просмотры, как это сейчас называют. Многие действительно талантливые живописцы всю жизнь преподают изобразительное искусство в школах и спиваются, потому что не умеют заявить о себе. А я еще и совсем не гений, и помочь мне могла только хорошая стратегия, — Аджей с решительной улыбкой поднял голову, дерзко задрав подбородок. И Гуров живо представил себе, как взорвало это лицо светскую хронику. Чем занимается обладатель такой внешности, редко интересует тех, кто хочет украсить свое мероприятие колоритным персонажем. А парень еще и не дурак, фотогеничен и вроде занимается искусством, то ли натурщик, то ли скульптор… Для такого образа жизни необходимы железная печень и стальные нервы. Но Полонскому было чуть за двадцать, и все это у него имелось. У него появился первый в жизни агент, и именно он посоветовал добавить образу дразнящий привкус скандала. Так в гардеробе Аджея появились узкие кожаные брюки и куртки-косухи, покрытые шипами и стразами. Будущий ангел тратил все заработанные деньги на дантиста и идеальными, белоснежными зубами прогрызал свой путь через тернии к звездам.

— Я подружился с парочкой, она была визажистом, он грезил лаврами великого модельера. Жизнь после развела нас, а потом и их, получилось ли у них что-то или нет, я до сих пор не знаю. Но именно они сделали меня блондином, и одевался я тогда, как… — Полонский сделал паузу. И когда Гуров понял, что тот стесняется обличить свой образ точным и правдивым словом, рассмеялся. Весело и от души. Аджей тоже смеялся, закрыв лицо руками. — Чего ты хохочешь? Я так жил, и схема работала, Лев! После почти двух лет у Сифона получать деньги лишь за то, что ты оделся, как клоун, и позволил себя припудрить… Да это было для меня праздником. И вскружило голову, если прямо говорить. Порядочные люди вроде тебя и слов таких не знают, на кого я был тогда похож. А еще ты вряд ли в курсе, что в ночных клубах, в туалетах, в кабинках есть пошлейшие стеклянные полочки. Что по замыслу дизайнеров должно на них помещаться, никто не знает, может, пластиковая карта или стакан. Но на самом деле ничего не помещается на них, кроме таблеток или пары полосок белого порошка. Я исколесил всю Европу и постсоветское пространство, был во всех популярных местах, в которых стоило быть. А запомнил только вспышки камер и эти полочки. Я бы не прошел ни одного допинг-контроля, Лев, и это сказывалось на моем поведении. Именно на этом этапе карьеры у звезд и появляются первые хейтеры. У тебя есть что-нибудь в холодильнике?

— А? — переход темы был таким неожиданным, что Гуров не сразу понял, что именно Аджей имеет в виду. — Ты принес полный пакет сладкого и теперь хочешь меня объесть? Пельмени сгодятся?

— Пельмени так пельмени.

Аджей просиял и, когда хозяин отправился на кухню готовить поздний ужин или же очень ранний завтрак, поднялся и пошел следом, продолжая говорить.

Чем больше Гуров слушал, тем больше радовался тому, что судьба пронесла чашу шоу-бизнеса и богемы мимо него. Молодой и наглый, Аджей Полонский выбивал себе контракты и место под солнцем.

Гагик Микоян делал то же самое и, видимо, решил, что преследование яркой и не сильно впечатляющей с морально-этической стороны новоявленной звезды ему поможет. Копался в нижнем белье, следил за каждым шагом. С кем Аджей здоровался за руку и с кем завтракал, от кого принимал экстравагантные подарки и чьим обществом нарочито пренебрегал — все досконально изучалось, перевиралось, обливалось грязью и подавалось читателям и зрителям на блюде с голубой каймой.

— Тебе с бульоном?

— Да, спасибо. Но видишь ли, в чем загвоздка, Лев. — Они возвращались в комнату, держа в руках по тарелке с исходившими ароматным парком пельменями. У Гурова с горчицей и майонезом, у Полонского с бульоном и зеленью. — В свите бездельников вроде меня таких журналистов десятки. Некоторым из них даже платят и специально сливают пикантные подробности. Я и в морге-то узнал Микояна только по тому, что внешности он был примечательной, запало в память. Высокий, смуглый. Нос как плавник у акулы. Но ничего особенного, того, что могло бы вызвать ярость и желание отомстить, он обо мне не писал. Когда пришло время становиться ангелом, все мое прошлое, даже сомнительные его стороны, пошло в дело. Запои, ломки, срывы, реабилитация, все. Я скрыл от людей только историю с Сифоном.

Аджей притих, увлекшись пельменями. Гуров смотрел на него и понимал, что парень не знает, как поблагодарить. Груз, который Гуров снял с его плеч, не измерялся словами. Сифонов же был мертв, и собрать новый компромат на Аджея больше некому. Кем бы ни был таинственный убийца, смерть эта оказалась художнику на руку, хоть ничего подобного тот не желал. И Гуров решил, что акцентировать особое внимание на месяцах, что Аджей работал на Сифонова, не станет. Ему нравилось слушать художника, хотя бы потому, что, рассказывая о себе неприглядную правду, тот не ищет жалости. Это заслуживало уважения, как и то, во что Аджей Полонский в итоге перековал свое прошлое. Лев собрал последним пельменем остатки горчицы, отправил его в рот. А прожевав, сказал:

— Я тебе потом обязательно расскажу, как мы с Сизым искали эти фотографии. Обязательно. Он снимков не видел, и файлов у него не осталось. Просто в курсе, что я искал что-то для тебя, и все. Витя хороший парень. Ты продолжай, пожалуйста.

— Спасибо, — слово было сказано неожиданно просто, без лишней патетики. Полонский тоже доел и, наконец, смог снова взглянуть Гурову в лицо. — Я открыл конверт перед кабинетом Мохова. И встал как вкопанный, мне Вадик в спину влетел. Юристы уже ждали внутри, без них совсем бы пропал. На вопросы отвечать нужно, а у меня руки тряслись, я двух слов связать не мог…

Гуров сходил на кухню за чаем. А вернувшись, увидел, что Аджей раскрыл коробки с печеньем и кексами и снова способен говорить.

— И остался только Быков, — Аджей негромко, сыто вздохнул. Он стоял у окна и смотрел на то, как тьма снаружи редеет в молочно-синие сумерки. — Но с Быковым все и вовсе просто. Труп было уже не опознать, но имя и фамилию я запомнил еще с тех пор, как мы свели знакомство. Он был медбратом в местном наркодиспансере. Я тогда как раз здесь лечился. И обнаружил, что мужик этот ворует вещи пациентов. Наркоманам и алкоголикам кто поверит, даже если они заявят, что, мол, что-то и пропало, верно? Но я к такому сервису не привык и решил с ним потягаться. Он получил в итоге выговор. А я — язву желудка и один анафилактический шок, еле откачали. В моих лекарствах обнаружили вещества, на которые у меня была аллергия. Дело, естественно, замяли, несмотря на то, что у меня с Быковым была настоящая война. Но что может пациент против чести белого халата? Может, они его премии лишили, я не знаю. В какой-то момент он перестал появляться на посту в свою смену. Я осведомился, где он, и главный врач мне сказал, что его отстранили от работы до тех пор, пока моя терапия не завершится. Мол, интересы пациентов в первую очередь. И… Все. Конец истории. С его уходом путаницы с моими таблетками и капельницами закончились, и через некоторое время я о нем просто забыл.

Помолчали. Сумерки за окном становились серо-розовыми. Аджей вернулся к дивану. Сел, снова поджал ноги, взял себя длинными пальцами за щиколотки.

— Они все просто ушли из моей жизни, Лев. Никому из них я не желал смерти, даже Сифонову. Он был большой сволочью, но ведь я сам тогда к нему пришел. И, если подумать, то были люди, ранившие меня гораздо глубже. Ты мне веришь?

— Верю, — просто ответил Гуров. Чай закончился, и его клонило в сон. — Но по всему выходит, что убийца как бы мстит за тебя. Возможно, даже считает, что защищает тебя. Только вот методы у него странные.

— И выбор жертв, — кивнул Аджей, подобравшись. Его сон будто и не брал, и Гуров заподозрил, что парень рассказал не все, что хотел, и лишь подбирается к самому важному. — Поверхностно мыслит он, что ли. Или использует ту информацию обо мне, что я рассказывал о себе сам, что можно было прочесть в СМИ. Да, там грязь, но вещей и личностей, для меня на самом деле значимых, не знает никто. Я должен был говорить людям правду для того, чтобы они поверили в меня. Иначе мой пример как человека, справившегося с зависимостью, не вдохновил бы никого, не выглядел бы достоверно.

— История Коростылевой довольно типична. О Быкове ты мог рассказать в любом интервью. — Гуров стал рассуждать вслух и с удовольствием заметил, насколько Аджей в ходе его мысли заинтересован.

— Именно. Так же, как и Микоян оказался примечателен лишь тем, что сам приехал в Онейск, охотясь за очередной сплетней. Именно это меня и беспокоит, Лев.

Гуров повернулся к Полонскому и чуть наклонился вперед, приглашая того продолжать. Свет они погасили и говорили теперь негромко в рассеивающемся полумраке.

«Такие разговоры до утра не происходят часто, — подумал он. — Такие ночи нередко меняют жизни».

Полонский собрался с духом и действительно сказал то, чего не говорил до этой минуты никому.

— Я девушку встретил. Хорошую. В интернете познакомились, встретились, и завертелось все… Она даже не знала, кто такой Аджей Полонский, сказала, что имя редкое, и все. Она по образованию инженер. Из семьи, где было пятеро детей. Представляешь? Скромная, домашняя. Я таких, как она, никогда не видел. Съехаться хочу с ней и в перспективе жениться, знаешь, как она готовит…

— Так это же здорово, — пробормотал Лев, думая совсем о другом. Внезапно мысль его заработала с удвоенной силой, и сонливость снова вымело из сознания.

— Ничего здорового в этом нет, Лев, ты мозгами-то раскинь. Ничего хорошего. — Глаза у Аджея снова были огромными, как плошки. Как в самом начале, еще до пельменей, йогурта и чая. Сейчас он действительно выкладывал Гурову причину, из-за которой пришел к его порогу. — Я хочу уйти из тусовки. Волосы отрастить своего цвета, жить нормально. Как ты. Как все. Иметь свою семью. А не решать бесконечные проблемы в чужих. Но ты на место убийцы себя поставь. И выйдет так, что ангел больше никогда не вернется домой. Перестав вдохновлять всех, писать картины, снимать стримы, я перестану быть ангелом. Из-за нее. Настя в опасности. Люди, которых он убивал до этого, вредили мне, но Настя, в его воспаленном мозгу, убьет саму идею ангела. Я больше никогда не вернусь в Онейск. Картину последнюю закончу, и ни ногой сюда. Сифона больше нет, мне ничто больше не грозит и ничто не держит здесь. Я, пока ты фотографии мне не отдал, сам не понимал, насколько я ненавижу этот город.

— Ты делал заявление о том, что уходишь?

— Нет. Я лишь упоминал о том, что этот фестиваль может быть последним, без подробностей. Но рано или поздно он узнает. Он убивал их тогда, когда мог и хотел, независимо от лунного цикла или чего-то подобного, так? Между убийствами Быкова и Коростылевой прошли годы. И за это время его навязчивая идея не потеряла актуальности. Что помешает ему найти нас?

Глава 15

Аджей Полонский, художник, богемный идол и кумир миллионов, тихонько похрапывал во сне и, когда переворачивался на бок, подкладывал ладонь под щеку. Гуров тоже вздремнул, развалившись в кресле, раз уж диван оказался занят. Остался у него парень восхитительно естественно. То есть, когда Гуров уносил посуду и размышлял, не оставить ли Аджея безопасности ради у себя, пока он проверяет некоторые догадки, виновник суматохи сидел вертикально в довольно возбужденном состоянии, с тысячью и одним вопросом в ясных глазах. Когда Лев вернулся — Аджей спал, безмятежно, как дитя, уткнувшись носом в спинку дивана. Гуров посидел в кресле, посмотрел на то, как старый тихий дворик заливает рассвет. Подумал, что надо бы поговорить с Аджеем о том, что ему рано жениться. Инженер Настя, скорее всего, очень хорошая девушка. В людях Полонский, по его же словам, не разбирается, но чутье у него работает превосходно. Желание создать семью, когда имеешь все возможности менять спутниц, как перчатки, безусловно, похвально. Однако брак для мужчины — это прежде всего ответственность. Аджею же не жениться надо, а в санаторий на месяцок, принесло бы больше пользы, считал Гуров. На кислородные коктейли, витамины и йогу. Или что там еще успокаивает нервы и примиряет человека с самим собой. Возможно, у них с Настей и любовь, но едва ли девушка осознает, на что подписывается. Использовать же чужое сердце в качестве убежища от собственных проблем слабовато, как идея. Разговор намечался непростой, и вообще доносить до светлой головы Полонского подобные мысли должен друг, старший брат, а лучше всего отец. Но судьба, отдав парня в детский дом, распорядилась иначе.

Гуров не заметил, как заснул. А проснувшись около полудня, с облегчением обнаружил, что у него есть версия. К сожалению, единственная, но к счастью, лаконичная и без лишних логических петель. Смирившись с тем, что спина его общению с креслом уже сказала свое категорическое «нет», он поднялся, укрыл пледом сжавшегося в комок гостя и отправился приводить себя в порядок. Впервые за все время, проведенное в Онейске, ему было по-настоящему спокойно. Поразмыслив, Гуров пришел к выводу, что причиной этого стало то, что ключ к ответам на все вопросы дела мумий спит в зале под его пледом. Да, сам Аджей понятия не имеет, какая именно информация может пригодиться, но понять это и употребить ответы результативно — уже задача Гурова. Как и решить, какие именно задавать вопросы.

Пребывая в благостном расположении духа, он позвонил Маше. Дела у супруги шли хорошо. Новый спектакль оглушительным успехом не пользовался, в целом Мария, и не она одна, считала, что именно ее присутствие в актерском составе постановку и спасло. Гурову нравилось, когда супруга пускалась в пространные рассуждения об искусстве и скромности, о судьбе артиста и о его месте в мире. Понимал из этих монологов он главное — она довольна собой. При этом почивать на лаврах не стремится и считает, что есть куда расти.

Гуров улыбался в трубку и кивал, разбивая на раскаленную сковороду четвертое яйцо, когда появился Аджей. Сонный и недовольный, он кивнул хозяину квартиры, не отвлекая от разговора, и остановился рядом. Некоторое время, сведя темные брови к переносице, наблюдал за тем, как Гуров пытается выудить из яичницы с луком и ветчиной упавший туда осколок скорлупы. Не выдержав, спросил:

— Это мне?

Гуров не планировал общего завтрака, но что было ответить, когда гость уже поднялся на ноги?

— Тебе.

— Ну и не возись тогда, скорлупа тоже полезна. — Полонский щедро посыпал минуту назад яичницу Гурова перцем и накрыл крышкой. Не выспавшийся и смущенный своим вчерашним приступом откровенности, Аджей явно не знал, как себя вести. И похож был не на знаменитость, а на ежа, лишившегося своих иголок и не вполне умеющего жить без них. Гуров проводил его глазами в ванную и принялся собирать вторую порцию. И когда супруга завершила свою мысль, попросил:

— Приготовь дальнюю комнату, пожалуйста, Маш. Я, скорее всего, не один приеду.

Через приличествующую паузу в трубке раздалось озадаченное:

— Хорошо, приготовлю. Едва ли за время поездки ты успел так подружиться с Капитолиной Сергеевной, что теперь не можешь с ней расстаться. Приставать с расспросами не стану… Это сюрприз, верно?

— Еще какой, — согласился Гуров, перемешивая в сковороде яйца с остальными ингредиентами. Выглядела его порция, конечно, менее привлекательно, но голод побеждал. — Я дело завершаю здесь, кое-какие детали осталось уточнить — и все, свободен. Да, Маша, да… Я у тебя и в отпуске работаю, но тут нельзя иначе было. И вот, главный свидетель очень нуждается в отдыхе. Смене обстановки, крепком сне и шашлыках. Кстати, о спектакле и твоих завистниках. Как ты считаешь, если тебя после выступления встретит с огромным букетом и увезет в неизвестном направлении на шикарной машине не муж, а симпатичный молодой человек — твои злопыхатели от зависти и сплетен позеленеют?

Аджей уже вернулся из ванной и стоял теперь рядом, забыв о завтраке. Он смотрел на Гурова недоверчиво, почти испуганно, и будто не мог решить, улыбаться ему или нет.

Мария же была женщиной опытной, с Гуровым жила не первый день, потому не тратила времени на недоумение, сразу фокусируясь на главном.

— Считаю, да, позеленеют. И говорить об этом будут еще долго, но тут, конечно, многое от размера букета зависит. А что, юноша действительно молодой и симпатичный?

— На свою голову, да.

Гуров перекладывал завтрак на тарелку и старался не улыбаться, глядя на то, как в глазах Полонского загорается неподдельный, детский восторг. Подумав о чем-то своем, он снова вскинул голову на Гурова и прошептал, совсем тихо:

— У меня костюм есть, белый. Фотографы говорят, я в нем на человека непохож, — потом подумал еще и добавил неожиданное, посерьезнев: — А еще я картошку умею чистить.

— Ты приготовь комнату, Маш, — все-таки улыбнулся Гуров. Надежда Аджея пожить в семье могла растопить ледники Антарктики. И не имело значения, что ему почти тридцать лет, а не девять, и что зовут не навсегда, а погостить. Гуров знал, что не может по-приятельски потрепать художника по плечу, успокоить, жизнь не научила Полонского принимать подобное. Но Маша не станет спрашивать. Как и робеть перед знаменитостью. Она посмотрит в настороженные глаза, оценит ситуацию верно и обнимет его на пороге. Тот сперва замрет, не зная, что делать, а потом обнимет в ответ. И маленький Аджей, до сих пор живущий в душе этого успешного, красивого мужчины, станет немного меньше бояться людей. — У нас тут могут дела еще возникнуть, но я билет на завтра взял. Не думаю, что планы серьезно изменятся. Я сегодня зайду к Молотовой, и все, можно считать мои дела в Онейске законченными.

Когда разговор завершился и они сели завтракать, Гуров спросил:

— Ты сумеешь исчезнуть из планов фестиваля?

— Оксана справится. Все ключевые моменты проработаны, и я здесь уже не нужен. Мохов дает интервью каждому, кто попросит, и оправдываться перед кем-то за грязь, что он льет мне на голову, я не собираюсь. Никогда этого не делал. Бессмыслица, потому что люди всегда верят лишь в то, во что хотят. Пресса топчет меня в светской хронике, хейтеры брызжут слюной в интернете. Каждый занят своим делом, просмотры растут, теперь я не просто ангел, а таинственная личность, за которой по пятам идет сама смерть. — Доев, Аджей принялся наливать чай. — Я, Лев, понятия не имею, как атмосферу фестиваля спасти, и, честно говоря, не вижу смысла этого делать. Город Онейск однозначно дал понять, что мое присутствие здесь нежелательно. Это неприятно, но и только. На хлеб с маслом я себе и без них заработаю. Ты правда знаешь, кто убил тех людей?

— Не знаю. Но уверен на девяносто девять и девять десятых процента, а это, по моему опыту, немало. У меня к тебе будет просьба, Аджей. И это очень серьезно. Нет, это не про Машу и театр, гораздо важнее. Посиди сегодня, пожалуйста, здесь, у меня.

Полонский выложил на стол мобильный, на котором виднелось десять пропущенных вызовов от Оксаны.

— Как ты скажешь, Лев. Но мне нужно будет позвонить Оксане, а то она вертолеты поднимет в воздух в поисках моего расчлененного тела. И допрос у меня сегодня, с ним как быть?

— Оксане напиши. Скажи, что ты в программе по защите свидетелей, и все. Комментариев прессе пусть не дают или придумают что-нибудь вроде недомогания. Ни допроса, ни нового визита в морг у тебя не будет. Если я прав, то Мохов и без нас найдет сегодня, чем себя занять. Напиши Оксане и отключи телефон. До моего возвращения не выходи из дома, к дверям не подходи вовсе. Нет тебя, ты исчез. Сиди в интернете, опустошай холодильник, спи. Твоя задача на сегодня — до моего возвращения делать вид, что тебя не существует, и быть в безопасности.

— А Настя?

— В данный момент под угрозой ты, не Настя. Потому что снять крылья и повесить нимб на гвоздь хочешь ты, а не она. Повтори, как понял задачи, боец.

Гуров обувался в прихожей, и странное удовлетворение владело им. Теперь он точно понимал, для чего снял квартиру с железной дверью и решетками на окнах. Не его они должны были защитить. Аджей не паниковал и не задал ни одного лишнего вопроса. Для человека, за которым пристально следит психопат-фанатик, держался он на редкость хладнокровно.

— Написать Оксане, отключить телефон. Есть, спать, смотреть мультики. К дверям не подходить.

— Молодец, — не удержался от похвалы Гуров, и глаза художника если не потеплели, то немного ожили. Он был собран и готов к схватке. Потому что больше не был один. — Я тебя закрою, и приступай к исполнению. С Настей все будет в порядке, и с тобой тоже. До вечера.

По дороге в участок Вити Сизого Гуров смотрел на город. И понимал, что Аджей прав. Если Аджей Полонский исчезнет с лица земли сегодня, жизнь не остановится. Поклонники поплачут, возможно, кое-кто, ослепленный своей любовью к кумиру, решит последовать за ним, за грань, творческие личности падки на широкие жесты и эффектность. Пострадают, конечно, те, кому помогал он лично, своими деньгами, примером, добрым словом. Но мир велик. И на открывшуюся вакансию ангела, несущего надежду, индустрия развлечений тут же, по проторенному пути, извергнет в мир еще с десяток подобных Аджею. Белокурых, с юными, подкачанными телами и берущими за живое историями о неизменно трагичной судьбе. Таких, как Лена, трезвых и ясно мыслящих, среди его паствы немного. И они не пострадают, просто продолжив жить, общаться с интересными людьми и говорить себе, глядя в зеркало по утрам: «Я смогу». Прочие найдут себе новые примеры для подражания, разделившись по предпочтениям в цвете глаз, к примеру. Кого-то зацепят опасные, зеленые глаза у нового ангела, кто-то увидит себя в васильково-синих. Будут ли вообще те, для кого уход Аджея из индустрии станет настоящей потерей? Скольким из них было важно Его существование? О чем думает перед сном сам Аджей?

«Вот и узнаем, — думал Гуров, выходя из такси. — Операция «развенчание ангела» начинается прямо сейчас».

В кафетерии неподалеку он заказал с собой большой стакан кофе и гамбургер такого размера, что всерьез захотел увидеть, как этот монстр общепита в Виктора поместится. На проходной в участке услышал, что старший лейтенант Сизый на месте, и не без удовольствия раскрыл пакет для досмотра. Участковый был на своем месте и, поймав взглядом бумажный пакет, приветливо улыбнулся посетителю.

— Привет, Лев. Присаживайся, делись добычей и новостями.

Сидя на утлом табурете участкового, Гуров выложил начистоту все, что имел, как факты, так и мысли. Рассказывал неспешно, приберегая самое интересное на момент, когда Витя дожует.

— Виктор, я каждый раз смотрю на то, как ты ешь, и боюсь, что тебя разорвет. Язву желудка придется лечить.

— Придется, — спокойно согласился Сизый. — Вот родит мне двойню любимая жена, так сразу здоровьем и займусь. А пока зарплата мне нужнее здоровья, товарищ полковник. Так что выкладывайте-ка то, о чем вы так старательно молчите.

«Вот почему ты так держишься за это место, Витя. Хотя тускло тебе здесь и бесперспективно. Но ты умный парень. Осторожный и не жадный. Ты архивом Сифонова распорядиться сумеешь». Гуров глубоко вздохнул, готовясь к противостоянию, и произнес:

— Мне нужно, Витя, проникнуть в квартиру Толи Милованова. Оказаться там тогда, когда хозяина не будет дома. А лучше всего, чтобы ты пошел со мной. Как свидетель, официальное лицо и…

— …и тот, кто задним числом сделает этот обыск законным. Понятно, чего же тут непонятного. — Ни единый мускул не дрогнул на лице Виктора Степановича Сизого, хотя последствия незаконного проникновения в квартиру не постороннего человека, а коллеги, представлял он себе очень четко. — А мы, Лев Иванович, точно не заигрываемся в частных детективов?

— Точно, Витя. С гарантией в девяносто девять процентов.

— И о презумпции невиновности не забываем, Лев? А то ведь очень похоже на то же самое, что Мохов делал с Полонским. Мы просто назначаем виновного, потому что сроки поджимают, и для отчетности нам требуются результаты. Ты-то уедешь, Гуров, а мне здесь еще служить. Ты понимаешь, что со мной будет, если мы ничего у него не найдем?

— Если ничего не найдем, то ничего и не будет, мы аккуратно все поставим на место и уйдем…

— А если?..

— А если мы этого не сделаем, Витя, вполне возможно, что убийства будут продолжаться, и когда он наберется смелости, или тараканы в его безумной голове достроят теорию до необходимости убийства и самого Полонского, будет поздно. Людей мы не воскресим. Когда я был в «Обетованном», кто-то шел за мной по той тропинке, к машине. Я тогда думал совсем о другом и не придал значения. А сейчас точно помню. Никому, кроме Милованова, не пришло бы в голову за мной увязаться в ту ночь и следить, еще и так качественно. Он и за город тогда рванул за нами только потому, что точно знал, что Аджей направляется туда. А посетив их клуб «Новый день», я узнал, что Милованов за свой счет реставрирует стены для Полонского, готовит ему рабочие поверхности под картины, так сказать. Он знает не только всю жизнь «звезды» пошагово. Он знает в этом городе каждый кирпич. И я бы тоже его оправдывал, если бы не узнал, что историю трогательной дружбы с Полонским Толик выдумал. Он — живет им. Кроме чувства причастности к тому, кого он почитает небожителем, у него ни в мыслях, ни в жизни вне работы ничего и нет.

— Это ты так думаешь.

— Хорошо, это я так думаю. Я думаю, что он примерил на себя мантию мстителя и убивал тех, кого считал наиболее виновным в бедах, настигших Полонского. Убивал страшно, символично, как диктовали ему его извращенные представления о справедливости. Если бы он знал о связи Сифонова с Полонским раньше, он бы замуровал его так же, как и всех остальных. Но времени на это не было, да и Сифонов не из тех, кого можно подкараулить на улице вечером. Другого шанса добраться до мучителя его кумира ему могло и не представиться, и он пошел ва-банк, отступил от своего обычного стиля.

— Это все слова, полковник.

— Так помоги мне убедиться в том, что я неправ. — Гуров почти приложил кулаком об шаткий стол. Но, спохватившись в последний момент, раскрыл ладонь и, погасив силу удара, осторожно положил ее на столешницу с покрытой белыми трещинами полировкой. — Если бы я хотел свалить с больной головы на здоровую, зачем бы я стал звать тебя с собой, Витя? Ремень, помнишь? Орудие убийства Сифонова, оно до сих пор лежит у вас. С мумий взять уже нечего, но, если это он, мы найдем доказательства у него дома. И никаких иных вариантов схватить его за руку у нас не будет. Потому что с жертвами его, Милованова, не связывает совершенно ничего. И выгоды в этих смертях он не имеет никакой. Он считает, что жертв выбирает ему Аджей, его прошлое. Необходимость мстить за него. Потому Полонский заинтересованным в смерти всех четверых и выглядит.

Витя смотрел на руку Гурова, лежащую на его столе. О чем думал в этот момент старлей, понять было совершенно невозможно. Но в эту минуту Гуров понял, что за скромным и даже жалким прозвищем «сизый», взятого от голубиной его фамилии, скрывается «серый». Молодой, голодный, серый волк. Сильный и умный, настоящий страж леса, способный стать угрозой для прочих хищников, забывших о совести. В ближайшее время Вите очень будут нужны деньги. И станет ли Сизый оборотнем в погонах или сохранит простой и ясный взгляд на то, что такое хорошо, а что плохо, зависит, в том числе, и от него, Гурова.

— Я тебя туда с собой зову, чтобы ты не дал мне причинить вреда невиновному, Вить. Но ведь ни ты, ни я сейчас не знаем, кто из нас прав.

Виктор Степанович коротко выдохнул и поднялся, принимая решение. Взглянул на календарь, что-то прикинул в уме.

— Едем, Гуров. Сам ты не угомонишься, а одного я отпустить тебя не могу. Подожди на улице, пожалуйста. Я сейчас адрес Милованова уточню, никто из наших у этого чудика не был. Заодно и на проходную позвоню в управление. Там знакомый сегодня сидит, попрошу, чтобы набрал меня, когда Толик соберется домой. Чтобы не как в прошлый раз…

Прошлый раз был в особняке Сифонова, и Гуров от всей души не желал второй раз оказаться в подобной ситуации. Когда они сели в машину и Витя начал строить маршрут в навигаторе до адреса, по которому проживал Толик Милованов, в голове Гурова возникло недоверчиво-восхищенное лицо Стаса Крячко. Будет о чем рассказать другу, таких финтов полковник Гуров еще не вытворял. Но, как оказалось, вдохновение — штука беспощадная. Идея приходит в голову, и вот уже все обстоятельства стелятся под твой замысел, как лента асфальта под колеса. И кажется, что за спиной раскрываются сильные крылья, и остановить тебя не в силах ни стены, ни двери.

С дверями, кстати, проблем не возникло вовсе. Отжимать магнитные замки на подъездных дверях Лев научился еще в юности. А глазки соседей по этажу Виктор замазал дактилоскопической краской, как фокусник, материализовав из рабочего портфеля набор для снятия отпечатков. Перчатки и набор отмычек возникли оттуда же. Гуров вслушивался в прохладную тишину подъезда, стараясь понять, следит за ними сейчас кто-нибудь из сердобольных соседей или нет. Однако в предобеденное время в подъезде было тихо. Виктор вскрывал несложный замок чужой квартиры с такой легкостью, будто всю жизнь лишь этим и занимался. Дверь была старенькой и невзрачной. Можно было легко предположить, что квартира, доставшаяся от государства Милованову Анатолию, выпускнику Онейского детского дома имени Шульженко, не знала толкового ремонта ни до, ни после появления нового жильца.

Замок поддался, дверца скрипнула. Виктор, с непроницаемым спокойствием на лице, приподнял дешевую ручку вверх перпендикулярно полу, а потом бесшумно и мягко распахнул ее. В нос ударил запах старой пыли и лекарств, как если бы в доме находился старый больной человек.

— Ученые уже доказали, что проветривание помещения не вредит здоровью, — прошептал Гуров, запирая за ними дверь. Он обратил внимание на то, что пол в квартирке Толика был дощатым, и покрытые облупившейся коричневой краской доски имели немалое расстояние одна от другой. — Так себе квартиры дает государство сиротам, скажу я тебе, Витя. Как думаешь, он заметит, если мы хотя бы на кухне проветрим, пока будем осматриваться? Дышать же нечем…

Витя не отвечал. Он стоял, загораживая спиной вход в кухню. Когда Гуров подошел к нему и заглянул через плечо, желание проходить дальше у него исчезло, как и у временного напарника. Зато появилась уверенность в том, что пришли они не зря.

В крохотной кухоньке едва ли можно было, не задевая друг друга локтями, расположиться втроем. Хотя маловероятно, что именно это являлось причиной того, что тихий, чудаковатый Милованов не принимал гостей. Над ржавой раковиной, являвшей зрителям изгиб некрашеных труб, висела сушилка для посуды, которой как раз хватало для одного. Далее следовал кухонный столик, обтянутый клетчатой клеенкой, потом старенькая двухконфорочная газовая плита. Окно, не знавшее ни тюля, ни штор, было обклеено газетными полосами так, будто рамы утеплили в девяностые и с тех пор не тревожили. Видимо, опасаясь, что на этих-то бумажных лентах створки и держатся. Далее следовали маленький, злобно рычавший холодильник и обеденный стол на тонких ножках. Стульев вокруг не наблюдалось. Хотя посреди кухни стоял дорогой, новый штатив с камерой «Никон», направленный объективом на стол. На столе же, на пластмассовом подносе в мелких выпуклых розочках, был распят мертвый голубь.

— Витенька. Витя, — тихо окликнул Гуров, осторожно сдвигая Сизого за плечи и протискиваясь вперед. — Пропусти-ка меня. Дальше тоже вместе пойдем. Не хочешь смотреть, подожди меня в коридоре. Все хорошо, Витя?

— Да, нормально. Душно только.

Виктор, выйдя из оцепенения, пришел в себя. Гуров заметил, что дышит лейтенант часто и поверхностно, как и он сам, стараясь не впускать дух странного обитателя этой квартиры в свои легкие. Повозился, извлек из кармана мобильный. Раздался звук, имитирующий щелчок фотоаппарата. «Хорошая реакция, — внутренне одобрил Гуров, — добрым следователем будет Сизый, спокойным. Без лишних эмоций, всегда знающим, как настроить себя на рабочий лад».

Сам осторожно обошел камеру и склонился над птицей.

Голубь был выпотрошен, и пустое нутро его, как и голова на вывернутой под неестественным градусом шее, были засыпаны белым порошком, на первый взгляд похожим на смесь соли и извести. Хвост был оставлен без внимания. Крылья же разведены в стороны, и перья старательно разложены так, чтобы каждое выглядело максимально живо. Идеально. Если бы птица была бабочкой, в работе наверняка участвовали бы иглы. На одном крыле перья имелись все. На втором же остались лишь маховые. Место, где пленочка плоти обтягивала тонкие косточки, тоже было основательно и аккуратно сдобрено белым порошком.

— Какого черта он здесь делал? — шепотом спросил Виктор.

Гуров поднял голову на стену. Над столом висели часы с крупным циферблатом, с которого им улыбалась мультяшная божья коровка. Ниже была прикручена лампа для микросъемки. А вокруг висели фото. На которых…

— Судя по фотографиям, наш юный ботаник изучал строение птичьего крыла. Аккуратно, пинцетом, ибо особых повреждений кожи я не вижу, снимал перья и пух слой за слоем и фотографировал.

— Почему он не нашел строение крыла в любой детской книжке про птиц или не посмотрел видеоурок в интернете — глупый вопрос, да?

— Да, Витя. Глупый. Пойдем-ка дальше, времени у нас не так и много.

Глава 16

Требуется много амбиций, интереса, трудолюбия и потрясающего упорства, чтобы в наше время заниматься традиционными методами ручной фотопечати и обработкой. В эпоху, когда все решает ее величество «цифра», занятие ручной фотопечатью либо роскошь, либо блажь. Процесс этот кропотлив до капризности, все переменные — температура воды, длительность экспозиции и прочее — нужно принимать в расчет. И расчет должен быть точным, малейшее изменение элементов может сделать результат непредсказуемым. К тому же удовольствие не из дешевых — реактивы, бумага, пленка…

В любой другой день такая преданность искусству черно-белой фотографии вызвала бы у Гурова глубочайшее уважение. Не сегодня.

Дверь в зал была обита снаружи цветистым, растрескавшимся дерматином, с уплотнителем и широким припуском по краям. Казалось, что в душном своем жилище Милованов сделал все, чтобы затруднить циркуляцию воздуха. Дверца тихонько шаркнула обивкой об пол, открыв им проход в кромешную ночь. Окон видно не было, очевидно, они оказались заклеенными наглухо. Виктор зашарил по стене в поисках выключателя, когда в голове Гурова заворочалось, требуя внимания, смутное, нечеткое воспоминание из детства. Они с отцом проявляли фотографии мощного, надежного «Зенита». Запирались ото всех в ванной, завешивая световое окошко на кухню. Постоянно шумела проточная вода, а скупой свет был странно коричневого цвета, делая их с отцом похожими на героев старого фильма. Где картинка зернит и изображение не черно-белое, а… Как же называется этот цвет? Сепия? Точно, сепия. Улыбки родных и друзей проступали в квадратных кюветах, замирая по велению неведомого маленькому Льву волшебства, на белых бумажных прямоугольниках. И свет включать было категорически нельзя, потому что тогда магия не случится и…

— Витя, стой!

— Почему?

Щелкнул выключатель. Гуров зажмурился, ожидая удара ярких лучей по глазам и успевая внутренне сжаться от мысли: «Плакали вещдоки, нету их у нас». Но глаз ничто не потревожило.

Комнату залило ровное красное сияние. Именно такая лампа была вкручена в патрон, висящий на голом проводе над головами. Можно было подумать, что Толик иным светом вне службы и не пользовался. Потому что в общем понимании гостиной, даже бедной, с советским телевизором в виде громоздкого куба с выпуклым экраном и вытертыми красными ковровыми дорожками на полу, у Милованова не было. Самую большую площадь в квартире полностью занимала домашняя фотолаборатория. Вдоль стен стояли бутылки с реактивами, в центре царственно возвышался стол, на котором было установлено несколько увеличителей. Добротных, винтажных. На небольшом стеллаже стояли более похожие на призы, нежели на инструменты для работы и хобби, старые пленочные фотоаппараты, вспышки и тяжелые объективы к ним. Даже ванна со сливом и кранами, горячим и холодным, стояла здесь же. Гуров прикинул, сколько труда требует подобный перенос и насколько нужно не верить в перспективу появления на горизонте личной жизни, и покачал головой. Милованов никого не ожидал в своей судьбе. Все, что нужно этому человеку для счастья, у него уже имелось. Пинцеты, воронки, кюветы, все было аккуратнейшим образом подписано. И понятно почему — тонкое искусство Толика пятен, разводов и помарок не терпело, шанс второй раз поймать нужный кадр мог не представиться еще долгие годы. Фотоохотники, снимающие бабочек или редких птиц, не сумели бы сравниться с Анатолием Миловановым в терпении и снисходительности по отношению к своим моделям. Птицу или бабочку можно найти другую и попытать счастье еще раз.

— Гуров, твою же… Родину, ты только посмотри… — протянул Виктор, обходя стол кругом и держа руки на отлете, чтобы случайно не прикоснуться. Смотреть было на что. Так же, как на кухне, на стенах висели фотографии. Они же красовались развешанными на нитях, протянутых через открытое пространство комнаты, образуя паутину на уровне глаз. — Это же все нынешнего года фотографии, с этого фестиваля. Смотри, вот здесь аэропорт. Он встречал его в аэропорту, с ума сойти.

Гуров надеялся остаться в своем уме. В конце концов, что он такое пока видит? На что смотрит? Домашняя фотолаборатория. Толик предпочитает классическое черно-белое фото, как и многие его собратья по цеху. Что в этом криминального? Но врать себе — последнее дело, и полковник признался, что от коллекции снимков, еще и в таком специфическом освещении, в дрожь бросило даже его. Толик действительно встречал Аджея в аэропорту. Оказывается, выводили звезду из самолета в окружении охранников, старательно заслонив широкими спинами от любопытных глаз. Но у Толика была хорошая, очень хорошая камера. А Полонский был фотогеничен настолько, что мог бы зарабатывать деньги, которые были ему так нужны, как фотомодель, и почему он выбрал живопись — осталось для Гурова загадкой. Даже заспанный его профиль, на мгновение мелькнувший из-за крепких плеч телохранителей, выглядел так, будто его ваяли из мрамора лучшие мастера эпохи Ренессанса. Объемный капюшон и мягкие складки здоровенной толстовки лишь дополняли картину. Милованов правда был талантливым фотографом и красоту видел болезненно чутко. Во всей его коллекции или той ее части, что он оставил на виду, не было ни единого шаблонного ракурса. При этом за каждую из этих фотографий глянцевые журналы заплатили бы немалую сумму, потому что для прессы так не позируют. Тонкую мимику красивого, нервного лица, игру света и тени на нем следовало именно ловить. Тогда как сам Аджей на месте не сидит спокойно ни минуты и в моменты, когда на него не направлены взгляды поклонников, чаще всего или недоволен, или озабочен. Или спит. На фотографиях же Милованова был ангел. И можно было поверить, что эти глаза никогда не бывают ни холодными, ни злыми. Сквозь них всегда светит серебристый луч солнца или лампы, они всегда смотрят тебе в самую душу. Полонский пьет воду из пластиковой бутылки, высоко запрокинув голову. Улыбается верной Оксане, извиняясь за что-то, улыбается искренне, пуская в ход все свое обаяние до капли, наверное, и правда виноват. Говорит с кем-то по телефону: держит трубку обеими руками, мобильник теряется за длинными пальцами. Лицо у него растерянно-радостное, и в глазах ожидание счастья.

«Настя, — безошибочно понял Гуров. — Так Аджей может говорить только с Настей. Не укрылось от тебя, нелюдь, что кумир переменился. Что в душе его появился свет, который он не захочет с тобой делить».

Сизый, завершив круг вокруг стола, подошел к Гурову и откашлялся:

— Кхм, кхм. Эффектно, ничего не скажешь. Работа чистая. Кадры красивые. Но ничего, кроме… Э, одиночества…

— Одиночества и мертвой птицы, — вставил Гуров.

— Одиночества и мертвой птицы, — согласился Витя, но продолжил, — мы не видели. За это не сажают, полковник. Видали мы и более странные увлечения. Если все это доказательства того, что Толик маньяк, то добрую половину фанатов Полонского можно сажать вместе с ним. Инструментов для ремонта или хотя бы перчаток в песке мы не видели.

— Так мы и не обыскивали квартиру, а для поверхностного осмотра увидели немало, согласись. Пойдем дальше.

Виктор обреченно вздохнул и взглянул на часы.

— Десять минут, Лев. Мы находимся здесь десять минут и уходим. Время пошло.

Дверь, ведущая в спальню, претерпела те же усовершенствования, что и вход в зал. Было темно, в дневном свете и виде из окна Милованов явно не нуждался. Зато стало понятно, почему так просто он согласился иметь в качестве рабочего места темную подсобку на цокольном этаже. Под потолком вспыхнула такая же голая лампочка на проводе, какая встретила их в первой комнате, лишь светила она тускло-желтым. Спальня одинокого чудака выглядела девственно и жалко. Узкая, аккуратно застеленная постель с подушкой, стоящей уголком, ни единой складки. Окна в несколько слоев заклеены обычными газетами. В шкафу вещи, на тумбочке стакан с водой. Эта комната могла бы принадлежать старику, навеки напуганному или возненавидевшему мир за стенами своего жилища. Лишь на столе, похожем на все столы, что покупали в девяностые годы в каждый дом — школьный, с выдвижными ящиками — обнаружилось нечто интересное. Столешница оказалась застелена бумагой, на ней же стояли банки и бутылки с водоэмульсионной краской. Нашлась также пластиковая бутыль с широким горлышком. Виктор наклонился и прочел вслух:

— Белила цинковые. Все газеты в краске, как и все кисти. Интересно, чего он тут рисовал и почему мы плодов этого труда не видим. Еще одного портрета Полонского, белым по белому, я не переживу.

Портрета, как и чего угодно, выкрашенного в белый цвет, в спальне не нашлось.

Зато в ванной комнате вместо, собственно, ванны обнаружился настоящий склад.

— Давай, Витя, — мягко обратился Гуров к своему спутнику. — Скажи мне, для какого хобби ему понадобилось столько цемента, песка, мастерков и шпателей. Даже кирка и стремянка в наличии. Ладно, допустим, он ограбил строительный магазин. Зачем?

— Зря ехидничаешь, ты сам говорил, он реставратор, — безмятежно парировал Сизый. — По каким причинам человек так жаждет одобрения былого знакомого, не нам с тобой судить. Ищет он для него стены, порадовать хочет. Это для психолога вопросы, а не для следователя. К тому же у него ванна, вода и слив вынесены видел куда? С таким ремонтом без материалов и инструмента не обойтись. Людей он недолюбливает, так что, думаю, все делал сам.

Сизый демонстративно поглядел на часы. Гуров поднял руки в мирном жесте и согласно, но настойчиво произнес:

— Кладовка осталась. Я видел дверцу, когда мы входили. Я могу сам посмотреть, ты тут еще поснимай, если не хочешь любопытствовать.

В кладовке, кроме тараканов, коробок со старьем и зимних вещей, свисающих с деревянной шпалеры, смотреть было не на что. Они собрались уходить, когда Гуров, переступая, чтобы не раздавить особо шустрого рыжего соседа Анатолия, заметил под досками пола, на бетонной плите, перо. Они даже не входили, боясь повредить что-нибудь в ветхом равновесии чужого жилья. Может, внутри, чтобы не проломить пол, и стоять-то нужно на строго определенных досках. Гуров попросил лейтенанта отойти, сам присел на пороге. Достал мобильный, посветил в пространство между досок фонариком. Маленькое белое перышко выглядело на редкость плотным, будто отлитым из гипса.

— Или ты окрашенное… — не заметив, что произнес это вслух, выдохнул Гуров.

— Чего там?

— Там ничего, — отвечая Вите, полковник поднялся на ноги, критично осмотрел свисавшую с утлых вешалок одежду. — Но откуда-то это ничего там взялось. Хочу посмотреть.

Протянул руки и решительно раздвинул завесу из старых шуб и битых молью пальто в стороны.

Гуров отступил в коридор.

Сизый медленно опустил руку с мобильным, забыв сфотографировать увиденное.

На выбеленной стене висело фото Полонского. Красивое лицо в натуральную величину располагалось как раз на уровне глаз, Гуров точно помнил, что ни задирать голову, чтобы говорить с Аджеем, ни опускать, ему не приходилось. Помнил об этом и Милованов. Под фотографией располагалась также приклеенная намертво футболка, белая, с V-образным вырезом и красноватыми засохшими пятнышками на груди. Прочее же пространство на стене было так же белым, но объемным, будто штукатурка под известкой пошла рябью, как водная гладь под сильным ветром.

— А это… Что?

— Это крылья, — беспощадно припечатал Витя. Он вспомнил о камере, сделал пару снимков, увеличил и смотрел теперь в экран телефона. — Десятки крыльев. Если я верно понимаю, разных птиц. Предпочтительно голуби, но также есть вороны и вон те, маленькие, наверное воробьи. Крылышки были высушены химическим способом, потому что вони нет, выкрашены в белый цвет. И приклеены к стене с помощью, например, клеевого пистолета. Пошли отсюда, пожалуйста, Лев. Меня сейчас стошнит.

На улице они долго шагали тенистыми дворами. Хотелось молчать и дышать. Полной грудью, глубоко, чтобы выветрить из легких спертый запах чужого безумия. Погожий летний денек померк, утратив свои краски. Было до изумления странно знать, что в городе, где родители выпускают на улицу детей без присмотра и где с каждого рекламного щита светлый ангел, улыбаясь, напоминает о том, что нужно быть добрее, возможно такое. Гуров спросил, не хочет ли Виктор перекусить, и тот отказался. Тогда и стало понятно, что потрясение от увиденного действительно глубоко.

— А что там на груди у него было?

— Кетчуп, скорее всего, — ответил Гуров, тревожно поглядывая на помощника. — Я сегодня видел, как этот звездный мальчик ест. Оттого футболку, скорее всего, и выбросили, у Полонского они что-то вроде униформы. Все хорошо, Вить?

Сизый вздохнул, поежившись. Огляделся по сторонам.

— Терпимо. — Он достал сигареты, помял одну в руках и выбросил, не прикурив. Зашагали дальше. — На нашей службе всякого насмотришься, конечно. Но принять то, что твой коллега — псих, на это время нужно. Я бы сказал, Лев… Если бы я не видел этих птиц, я бы сказал, что мирный, одинокий чудик, свихнувшийся на знаменитости, не равно убийце. Он же мухи не обидит, Толик. Однако купить у бомжей голубей, посворачивать им шеи и сотворить это все решимости у него хватило.

— То есть ты веришь в то, что Милованов убийца?

— На что тебе моя вера, полковник?

Гуров усмехнулся, поддел носком летней туфли звонкую железную крышечку от сладкой газировки.

— Да хотя бы потому, что я намерен оставить это дело тебе, Сизый. Завтра я улетаю домой. Вот тебе, кстати, прощальный подарок.

Вынул из кармана и протянул Виктору стеклянный граненый стакан, завернутый в силиконовую перчатку.

— Из раковины прихватил, едва ли он станет его искать, там таких много. Вот тебе и отпечатки. Сверишь с теми, что на ремне, и не придется тебе искать компромиссы с совестью.

Витя постоял, глядя на стакан, зажатый в руке. Покачав с досадой головой, сунул его в портфель.

— Жалко мне его, Лев. И жалко, и не верится, что он мог наворотить таких дел. Людей нужно было выслеживать, подкарауливать, обездвиживать. Доставить на место, подготовить нишу в стене. Поместить в нее нелегкое тело и замуровать после. У просто озлобленного человека, действующего по импульсу, уже сотню раз бы пропало желание завершать начатое, и зло, сотворенное обидчиками, перестало казаться таким страшным. — Сизый вздохнул и все же закурил. — И ведь вредили они не ему самому. А человеку, который даже имени твоего не помнит.

Гуров шагал рядом, радуясь тому, что лейтенант начал говорить. После того что они увидели, он бы не хотел сразу отпускать его домой к беременной двойней жене.

— Такими людьми, как Толик, владеет идея. Они не как мы с тобой, понимаешь? Это у нас есть дом, планы на будущее, мечты, — мимо прошагала группка девочек-подростков с разрисованными, как звериные мордочки, лицами. Они громко смеялись и шагали быстро и звонко, почти бежали. То-то попадет им за то, что пришли с прогулки так поздно. На футболке одной из них Гуров разглядел знакомую улыбку и подумал: «Ангел идет домой. И вам пора, непоседы». Отогнал от себя непрошеные, тревожные мысли, продолжил: — У него же нет ничего, кроме идеи. Видел обстановку у него в квартире? А камеры ведь, тот же «Никон» с кухни, на который он дохлых зверушек снимает, стоят не дешево. Это его осознанный выбор, Вить. Ему не нужен уют. Душевная близость, взаимность… Что там еще нужно детям, а потом и взрослым. Ему нужно, чтобы ангел был достоин его поклонения.

— Как он стоял у окна, когда та шикарная «Вольво» увозила тебя от Максимовых. Я думал, что он всерьез заплачет, Лев. Даже скорее от счастья, чем от того, что Полонский взял тебя с собой, а на него не взглянул лишний раз, едва поздоровался. — Сизый поднял брови, припоминая. — Я думал тогда, это у него от зависти. Теперь понимаю, он просто увидел чудо, которого ждал. Стоял там, как Муму, которую Герасим вышвырнул из лодки, и радовался. Только струйки для полного сходства не хватало. Он сегодня утром с таким же видом по управлению за Моховым бегал.

— Зачем еще?

— Когда Полонский не явился утром на допрос, там такое началось. Мохов рвал и метал. Юристы же его подъехали вовремя, состряпали что-то про отсрочку, про самочувствие… Товарищ капитан кричал и потел, не знал, как ущемленное свое достоинство успокоить. А тут Милованов под ногами крутится с расспросами своими фанатскими. Смертник, что сказать. Ни о карьере, ни о здоровье не думает. — Витя усмехнулся. — Не дождался своего кумира у порога, сунулся с вопросами. Мохов орал, стены тряслись. Что плевать таким, как Полонский, на всех, кроме себя, что уйдет он и ни о ком не вспомнит, и люди для него так, грязь под ногтями. И прочее, и прочее. Мне потом уже некогда слушать стало, я в участок поехал.

— Видишь, как выходит, — кивнул Гуров. — Себя Милованов не жалеет. А за Полонского оказался способен убить. Если к мумиям он непричастен, то сверка отпечатков покажет точно, убил он Сифонова или нет. Я и на суд приехать могу. Там и увидимся.

Солнце клонилось к закату. Тени стали длиннее, а свет оранжевым и окрашивал теперь прощальным огнем и асфальт, и деревья, и людей. Летние сумерки долги, а прощаться не хотелось, как оставлять хорошего парня Витю один на один с такой прорвой новой информации о старых знакомых. И Гуров, решив, что Аджей спрятан надежнее некуда, а Милованов до конца фестиваля из города точно никуда не денется, предложил:

— Виктор Степанович, позвольте официально поблагодарить вас за содействие следствию. А также пригласить на натуральный кофе, с тортом и пирожными, в обществе приятной пожилой дамы. И попрощаемся, как следует, и топор войны между тобой и Молотовой зароем. Что скажешь?

Виктор Степанович, человек вдумчивый, солидно покачал головой, взвешивая за и против. И согласился, при условии, что торт будет шоколадным. Милейшую Капитолину Сергеевну о скором визите они уведомили звонком и, попросив не беспокоиться, вернулись к машине.

Сами выбрали торт и пирожные, и даже кофе принесли с собой, так что примирение участкового Сизого и гражданки Молотовой проходило в атмосфере по-домашнему уютной. Гуров время от времени поглядывал на телефон, но называл себя параноиком и возвращался к обществу. Полонский к мирной жизни, в которой не нужно пробивать стены лбом, существо, конечно, мало приспособленное. Но ведь не ребенок он, в самом деле. Что может случиться со взрослым мужиком, запертым в квартире с железной дверью и решетками на окнах? Он, Гуров, сделал все что мог — да он о Маше, если здраво рассудить, позаботился хуже. Рано утром они вызовут такси и поедут в аэропорт. И пока Виктор утрясает дело и оформляет его официально, пока оно дойдет до суда, Аджей отдохнет, успокоится и перестанет видеть во всех вокруг врагов. Зачем Гурову это нужно? Да затем же, для чего он поехал в Онейск по звонку пожилой наставницы супруги, встревоженной хулиганскими выходками молодняка под своими окнами. Просто человеком нужно быть. Тогда и жизнь будет лучше, и слова о вере в справедливость смех вызывать перестанут.

Они расстались уже в сумерках, сиреневых, бархатных. Гуров был приятно удивлен и удовлетворен вечером, поведение Вити его не разочаровало. Участковый был доброжелателен и вежлив, не слишком налегал на сладкое и даже попросил у Капитолины Сергеевны прощения за былую категоричность и грубость. Пожилая театральная дива растроганно это прощение ему подарила, назвала добрым юношей и сердечно поблагодарила за работу и участие в жизни двора. Во время прощания в глазах Молотовой блеснула искренняя, до неправдоподобности уместная слеза, она передавала Марии пламенный привет и душевно благодарила.

Когда такси остановилось у подъезда на улице Ульянова, и Гуров расплачивался, крохотный коготок беспокойства царапнул его по сердцу. Окна его квартирки на первом этаже выглядели безжизненными и пустыми. Нет, Полонский не истерик и на того, кто бегал бы от окна к дверям в ожидании новостей, точно непохож. Может, нервное напряжение взяло свое, и он просто уснул. Легко это у него выходит, Гуров подобное только у младенцев видел: только что кипучей энергией мог город осветить, а отвернешься на мгновение — спит, и не добудишься.

Он привычно взбежал по потертым ступеням и, вставляя ключ в замочную скважину, замер, прислушиваясь, не раздадутся ли шаги за дверью.

— Аджей?

Квартирка на улице Ульянова, с такой надежной железной дверью и решетками на окнах, была пуста. Гуров, не разуваясь, стремительно вошел внутрь, огляделся. Даже в ванной и кухне посмотрел, все еще надеясь на то, что это глупая мальчишечья выходка, и сейчас Полонский с дурашливой улыбкой покажется откуда-нибудь из-за шторы. Темная комната была безжизненной и гулкой, как барабан. Гуров остановился перед диваном, крепко зажмурился, сдавил пальцами переносицу. В голове крутились мысли, ловя друг друга за хвост — усилием воли он подавил их, заставив себя сосредоточиться на главном.

«Художник. Взбалмошный, испуганный, влюбленный парень, ходил не в силах успокоиться по единственной комнате, не выпуская из рук мертвого телефона, мерил шагами безопасную клетку. Что-то случилось. Наяву или в его светлой голове. Что-то такое, что заставило его забыть о собственной безопасности. Он сорвался на улицу. И не позвонил. Почему он не позвонил? — Гуров думал всего секунду перед тем, как горько усмехнуться. Он знал ответ. — Потому что постеснялся. Гуров Лев Иванович — не друг и не родственник Аджею. Полонский — детдомовец, не сумевший из-за чужой мелочной подлости стать приемышем. Он просто не умеет просить о помощи, не верит в нее. Нырнул обратно в свою огромную толстовку, спрятал лицо под капюшоном и ушел. Но перед этим он тебя ждал. Думай, Гуров. Где именно он тебя ждал».

Лев вбежал на кухню, включил свет. Осмотрел все поверхности. Открыл холодильник.

Там, именно там, будто насмехаясь над самой идеей оставить незнакомому мужику, обманщику, полковнику УГРО, записку, лежал листок бумаги в синюю клетку. Почерк мелкий и дерганый. Про таких людей психологи говорят, что их мозг работает быстрее рук.

«Прости, Лев. Я не могу сидеть здесь в безопасности и знать, что он может найти Настю. У меня, кроме нее, в целом мире никого нет. Сейчас половина второго дня, я заскочу к себе за вещами, потом на вокзал и поеду к ней. Поезд отходит в четыре часа. Я позвоню тебе, как будем отъезжать. Спасибо за ужин. И за завтрак. Аджей».

С минуту Гуров, осознавая произошедшее, просто смотрел в сгустившуюся до осязаемости темноту за окном. Потом рывком достал мобильный, набрал номер из списка недавних, поднес трубку к уху.

Безразличный механический голос самодовольно изрек:

— Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети. Пожалуйста, перезвоните позднее.

Глава 17

Менеджер Оксана имела нервную систему автоответчика и работала с Аджеем не первый день. Наверное, поэтому позднему звонку не удивилась, голос имела бодрый и адекватный, отвечала четко, чужими проблемами не интересовалась ни минуты. Да, Полонский писал ей около полудня, сказал, что в закрытии фестиваля участия принимать не будет. Сказал, что едет к другу, имени не сообщил. Отменил все встречи, дал добро на использование записанных заранее обращений. График в их деле всегда сложный, а когда работаешь с таким человеком, как Аджей, план «Б» жизненно необходим. План этот разработан, Полонским утвержден заранее, его она и задействует, завершив мероприятие самостоятельно. Да, о том, что Гуров оперативный уполномоченный, ей известно. Да, сейчас она продиктует ему адрес квартиры Аджея, без проблем.

Уже сидя в машине, он позвонил Сизому. И тот не стал сетовать ни на неурочное время, ни на то, что приятель-полковник злоупотребляет его хорошим отношением. Услыхав новости, сразу сказал, что будет ждать по продиктованному Львом адресу. «Приятно иметь дело с умным человеком, — думал Гуров, глядя на то, как вспыхивает шутихами и колючими пучками лазеров за окном такси последняя ночь фестиваля. — Не задал старший лейтенант Сизый ни единого вопроса. Понял сам, что время разговоров кончилось, и нужно спешить».

— А ты чего не празднуешь?

Гуров вздрогнул, когда в его размышления ворвался чужой, незнакомый голос. Оказывается, это водитель смотрел на него в зеркало заднего вида. Может, заскучал, а может, вид пассажира показался ему озабоченным.

— Так я не художник, чего мне праздновать, — решил поддержать разговор Гуров, скорее для того, чтобы успокоиться самому, чем для того, чтобы развеять скуку таксиста.

— А куда тогда так поздно? К подруге?

Взгляд мужика в зеркальце замаслился от предвкушения если не пикантных подробностей, то хотя бы занятной истории, пока едут. «К другу!» — чуть не ляпнул Гуров, но понял, что и прозвучит это двусмысленно, и от разговора, в котором он участвовать совсем не хотел, правда его не спасет. И солгал, устало улыбнувшись:

— На работу вызвали. Хотели с женой прогуляться сходить, а вот мне, вместо прогулки. Сейчас коллегу захвачу, и поедем чинить то, что сломали идиоты.

Водитель, перестроившись в потоке машин, ответом остался доволен и далее, судя по всему, ни во внимании, ни в поощрении собеседника не нуждался. В веренице туристов, шумных, путающих адреса и бывших ему такими же чуждыми, как инопланетяне, в словах Гурова он расслышал тот же позывной, что посылал в пространство сам — день гнилой, хорошо хоть пятница. Слушая вполуха, Гуров смотрел в окно. Завтра художники снимут перчатки и респираторы, упакуют вещи и краски. Потанцуют под песни прощальных концертов и, чего доброго, решат, что обращение Аджея с огромного видеоэкрана смотреть гораздо эффектнее, чем вживую. Везде-то человеку не поспеть, а видео можно смотреть одновременно на всех площадках, и в интернете, и даже в «Обетованном» тем, кто не смог или не захотел выбраться в город. Подумают так, кивнут и разъедутся по городам и весям, каждый к себе домой. Завтра праздник завершится, и Онейск вздохнет спокойно. А пока ночь захлебывалась музыкой и смехом, горела последними приветами и объятиями на долгую память. И до всего этого яркого, мерцающего буйства, подаренного бесплатно, за то лишь, что мать Аджея решила подкинуть младенца именно в здешний детоприемник, городу Онейск не было никакого дела. Город хотел работать, растить детей и пить пиво по пятницам и иногда немного во вторник.

— …а я и говорю ей, не пойду я ни на какое родительское собрание, делать мне нечего! Сама иди, если тебе нужно. Я работаю по четырнадцать часов в сутки, а она вот, вместо того чтобы учиться, на фотографии этого блондинчика деньги спускает. Знала бы, малявка, как деньги-то эти достаются. Вот, говорю, усажу с собой рядом и покатаю одну смену, живо поймет тогда.

Гуров кивал. И думал о том, что было бы интересно знать, дышит ли сейчас «блондинчик». О том, что сегодня, между половиной второго и четырьмя часами дня, что-то произошло. Аджей собирался ехать с ним, выбирать самый большой букет, знакомиться с Марией, слушать байки Крячко и учиться жарить шашлыки. Но тревога о Насте, девушке-инженере, далекой от мира искусства, взяла верх. Он вышел из квартиры на Ульянова, направился к себе. И не сел в поезд. Неизвестность душила, опутав горло не хуже ремня, заставляя проталкивать воздух в легкие. В то, что Полонский просто отключил телефон, Гуров не верил. Не отключит телефон тот, кто в двадцать первом веке способен написать записку от руки и оставить ее в холодильнике. И трубку Полонский сжимал в руке крепко, как билет в другую жизнь. Пока кто-то или что-то эту трубку из его руки не выбило.

Витя уже стоял у подъезда, рядом со своей неприметной «Ладой», и выглядел в штатском гораздо моложе своих лет. Когда Гуров, расплатившись с таксистом, выскочил из автомобиля и, не теряя времени, направился прямо к двери под ярким белым фонарем, Виктор последовал за ним, задав единственный вопрос. Гуров в который раз с момента знакомства с Сизым почувствовал благодарность провидению за то, что оно послало ему неболтливого и понятливого напарника.

— Мы точно не верим, что у него могли измениться планы?

— Нет.

— Принято.

Бежевое нутро подъезда, снабженное сенсорным освещением и цветами на широких подоконниках, было полно любви. До третьего этажа стены, а местами и потолок, были исписаны признаниями, заклеены фотографиями, визитными карточками или просто клочками бумаги с номерами телефонов. После третьего же эта вакханалия нежности заканчивалась. Фанатки, очевидно, решили, что выше своей квартиры кумиру подниматься незачем, орлы наверх не смотрят. Гуров остановился на площадке между вторым и третьим, глядя на щель приоткрытой двери. Тишина в подъезде стояла звенящая. Он понимал, что надеяться на то, что Полонский внутри и по случайности не издает никаких звуков и оставил открытой дверь, глупо. Но все же стоял и прислушивался к гулкому безмолвию.

— Это чего это вы тут? Чего надо-то? Вот полицию вызову, доходитесь!

Старушечий голос раздался со второго, и Виктор молча указал на глазок двери, из-за которой им грозили. Достал из кармана удостоверение, раскрыл его и не спеша двинулся по ступенькам вниз.

— Мы из полиции, бабушка. Вы не волнуйтесь.

Но бабушка была совсем не прочь поволноваться. Сизый не успел преодолеть расстояние, отделявшее его от двери, как та уже распахнулась, и на пороге возникла сухонькая старушка с острыми глазами и таким же острым носом.

— А чего это полиция? Так и знала я, что тот, второй, натворил бед каких-то. Тут же девицы сидят обычно, когда этот шут, сосед наш, приезжает…

Гуров глубоко вздохнул и заставил себя успокоиться. То, что каждая минута на счету, еще, в общем-то, и не доказано. Он уже почти извлек свое удостоверение, когда понял, что под «тем, вторым», натворившим бед, старушка имела в виду вовсе не его. Сощурился и максимально вежливо спросил:

— Какой второй, сударыня? Вы что-то видели?

О, имея в соседях Полонского, она наверняка видела много интересного, причем ежедневно. На «сударыню» свидетельница отреагировала живо, и желание помочь следствию продемонстрировала тут же, однако вскоре ее пришлось прервать, сфокусировав на нужном им вопросе. О том, как подъезд регулярно «то портять, то закрашивають» и «сил никаких больше нет» — торжественно пообещали послушать в следующий раз и во всем разобраться.

— Обычно же девицы сидят тут, слезы льют. Я-то все вижу, чтобы никакая дурочка руки на себя не наложила у меня под дверями, глаз да глаз нужен… А тут, смотрю, сегодня, прямо с утра, парень сидит. Стоял сперва, а потом сел. Устал, наверное, ждать, несколько часов пойди-ка постой. Охота пуще неволи, дожидался, значит. Ну и я не могу же весь день у глазка сидеть, уже и стул рядом поставила, а все одно отбежала, Робертика покормить, — Робертик, точнее полновесный Роберт, обычная коротколапая дворняжка, откормленная до состояния годовалого порося, терся об ноги хозяйки. Та пошатывалась, но крепко держалась за косяки, продолжая рассказ. Гуров слушал, поглядывая наверх и сгорая от нетерпения. — Слышу, прошел наверх сосед наш, полячишко или чех, не знаю, но дверь открылась. А дома-то новые, стенки тоненькие, все-все слыхать… И пусто на площадке. Прошел тот, первый, вместе с ним, значить. Поговорили они, потом упало что-то. Робертик, сыночек мой, лаял, не разобрать мне было, но от двери я уже ни шагу! И вот смотрю, спускаются, да в обнимку! Я дверку-то и распахнула, что стряслось, спрашиваю? А этот, вежливый такой, говорит: «Плохо ему стало, бабушка. На воздух выведу, «Скорую» вызовите, пожалуйста». Ну я и побежала вызывать, хотя сама-то чую отлично, несет от него химией, не продохнуть. Да все наркоманы они. Кого ни возьми, хоть богатые, хоть бедные. Вызвала я «Скорую», телефон у меня стационарный, не доверяю я этим трубкам-то. А их и след простыл. Неблагодарный молодняк сейчас пошел, никакого уважения…

— Благодарим за бдительность, вы образцовый гражданин, бабушка. На таких, как вы, страна до сих пор и держится.

Ни тени улыбки не промелькнуло в глазах Сизого. И когда они запирали за собой дверь в пустой квартире Полонского, польщенная старушка продолжала говорить.

Квартира была так же, как и у Толика, однокомнатной, государство не баловало сирот. Аджею, в отличие от Милованова, жилье досталось в новом доме, но, покинув Онейск, жил он здесь лишь по несколько дней в году. Обои были светлыми-светлыми, на пороге ютился уютный, не успевающий запачкаться, коврик. На кухонном столе, видневшемся от двери, стояла брошенная посуда — разноцветная, из яркого, в цветах, стекла. Одна тарелка разбилась и веселыми обломками радуги лежала на светло-сером полу. Имелись кровать и шкаф, один стол и один стул. Два раскрытых чемодана, зеленый и фиолетовый, в одном аккуратно уложенные белые футболки в прозрачных индивидуальных упаковках. В другом — ворох вещей на смену. И над всем этим плыл сладкий запах, похожий на ацетон или химический коктейль больничных палат.

— Хлороформ, — подытожил Гуров.

— Хлороформ, — согласился Сизый, пройдя дальше. — А вот и кровь.

Они стояли над разбитой тарелкой, глядя на кровавые разводы на линолеуме, пока Гуров не произнес:

— Все. Все, что можно здесь увидеть, мы увидели. Пойдем на улицу, не то задохнемся.

На улице, в машине, окруженные праздничной, живой темнотой, наполненной всплесками смеха и обрывками разговоров, несколько минут они сидели неподвижно и молча. Совсем как тогда, обнаружив архив Сифонова. И толком не оформившееся тогда, в лучах огненного заката, чувство сейчас билось о свод черепа, будто пытаясь проломить его и вырваться на волю. «Не уберегли. Не уберегли мальчишку». Гуров начал говорить, как только ощутил, что дышать стало легче.

— А теперь, Виктор, у нас будет мозговой штурм. Что мы имеем? Между половиной второго и четырьмя часами дня Полонский приехал домой за вещами.

— Где его ждал Милованов, — кивнул Сизый, принимая способ сверить выводы и сэкономить время. Его кисти со сплетенными пальцами лежали на руле, он ритмично соединял и размыкал большие, будто отсчитывая секунды. — Утром он не дождался своего ангела на допрос и пристал к Мохову. Мохов наорал много лишнего, но главное Милованов услышал. Полонский уходит из бизнеса, шоу заканчивается. Тогда он уходит со службы и садится у него на лестнице, приготовив хлороформ, где его и заметила хозяйка Роберта. Как Милованов проник в квартиру?

— Полонский не запер за собой дверь. Прикрыл, и все. — Гуров покачал головой. Все оказалось так просто. — Есть такие люди, дело у них всегда быстрее мысли. Он решил, что безопасность Насти важнее, чем его, и рванул с места, как гоночный болид, не задумавшись ни на секунду. И вещи мог позволить себе купить новые, уже на месте. Вернулся, скорее всего, за документами и за деньгами. Милованов зажал ему рот. Они упали, разбили тарелку. Потом Милованов вывел, практически вытащил его на улицу.

— Учитывая вонь наверху, хлороформа плеснул он щедро и отключить хотел надолго. Прошло уже… При самом лучшем раскладе больше шести часов. — Виктор прикинул что-то в уме и посмотрел на Гурова: — Если Полонский до сих пор жив, он уже в сознании. Думай, полковник. Куда и зачем Милованов мог его повести.

— И на чем. Из управления в тот раз мы с ним ехали на трамвае, у Толика была машина?

Виктор вскинул на него глаза и недобро усмехнулся.

— А он еще и застенчивый, наш маньяк. Есть у него машина. Древний «Москвич», ведро с гайками. Цвета поганого, будто белое яйцо стухло, потрескалось, а потом снова стухло. Он, наверное, принял тебя за солидного человека, Лев, и не захотел при тебе свою недобитую ласточку афишировать. Таких не останавливают за превышение скорости, потому что не в состоянии они скорость превысить…

— Хорошо, машина у него была. И время было. Будем рассматривать самый худший вариант. — Гуров бросил взгляд на телефон Вити, торчащий из кармана. Тот поднес его к уху, набрав номер полного сюрпризов коллеги-фотографа. Вызов остался непринятым. — Милованову нужно было вывести Аджея из строя так надолго, чтобы сделать с ним то же, что и с остальными. Он его замурует. Чтобы удержать, навсегда оставить в Онейске. Где? Где он захочет это сделать, Витя?

Сизый повернул ключ зажигания, закрутил головой, выезжая из двора.

— Понятия не имею, Лев. Я не искусствовед. — Когда они выехали на дорогу и влились в общий поток машин, продолжил: — Не думал, что скажу это, но нам нужна программка фестиваля.

Они нашли ее довольно быстро, точнее сказать, подобрали. Прямо на дороге, на светофоре, Гуров просто открыл дверь и поднял с асфальта ставший ненужным кому-то хитро свернутый вчетверо лист глянцевой бумаги. Они летели вперед, и Гуров понимал, что сейчас нужно думать, хорошо думать. Что, вполне возможно, каждый метр дороги отдаляет их от могилы Аджея, в которой тот прямо сейчас погибает — потому что он, Гуров, был беспечен. Поверил празднику, отпуску, незнакомым пирожным, неспешному течению жизни в чужом, но таком знакомом провинциальном городке.

Витя молчал, чтобы не мешать. Чтение листовки не помогало. Улыбка пропавшего художника сияла с покрытого дорожной пылью листка, будто не было в мире человека, которого Аджей Полонский не принял бы в свое сердце и не простил. Вполне возможно, прямо сейчас он пришел в себя от хлороформа, связанный, с заклеенным скотчем ртом. Ритм дыхания изменился, его затошнило, и в судорогах он захлебнулся собственными рвотными массами. Обманул, сбежал от поймавшего и пленившего его фанатика. Ангела не удержать. Ангел идет домой…

Глаза Гурова на мгновение стали большими и круглыми, как блюдца в парадном сервизе Капитолины Сергеевны Молотовой.

— Что, Лев? Ты что-то вспомнил?

— Да, я вспомнил… — Он снова посмотрел на листовку, и на этот раз чувство вины не было таким пронзительным. — Нет их в городе, Витя. Знаешь, где монастырь старый находится у вас? Туда гони.

Виктор озадаченно прикинул в уме, сузив глаза, начал искать взглядом, где бы ему развернуться.

— Так точно, товарищ полковник, летим на всех парах. А пока летим, ты расскажешь мне, почему именно там?

— Потому что в городе сейчас пытаться спрятать Полонского бесполезно. Да, мы взяли буклет, но посмотри на город. Он до самого утра будет похож на пионерский лагерь в последнюю королевскую ночь, когда вожатые добрые и дискотека до рассвета. Милованов хоронил своих жертв под картинками Полонского. Но самые известные из них уничтожены во время беспорядков, а возле тех, что попроще, сейчас настоящие паломничества, так? К ним не подступиться. Но почти никто не знал о том, что Аджей пишет последнее полотно. Прощается с городом. Я узнал об этом, когда мы разговаривали ночью. А в «Новом дне», в клубе, куда меня водил Толик, мне рассказали, что он реставрирует стены для работ Полонского, и одна из них именно там. До нее едва ли добрались вандалы или туристы. Это их последняя совместная работа, так сказать, — Аджея и Толика. И я тебе голову даю на отсечение, Виктор, что они там.

Волнение его улеглось. Он видел цель и более в себе и своих выводах не сомневался. Сизый смотрел вперед, крутил баранку и шипел сквозь зубы, когда что-то в переменчивой мозаике на дорожном полотне не укладывалось в его планы.

За окнами на крыльях фейерверков и огненных шоу летела последняя ночь ангела. Город не знал об этом. Люди пили и пели, танцевали и обнимались. Было что-то языческое, идолопоклонническое в том, как расписаны были изображением одного и того же улыбающегося лица стены и автобусы, куртки и окна. На выезде из города, когда они проезжали место, где прежде красовалось «Слово» кисти Полонского, дань его отношению со сплетниками и прессой, Гуров повернулся на сиденье, сомневаясь, не показалось ли. Не показалось — зияющая дыра, из которой вынули труп, уродливый шрам на теле картины, был украшен цветами. На асфальте у пролома также лежали цветы, мелькнули огоньками зажженные свечи. Что это было? Дань смертной муке, которую принял здесь неудачливый журналист Гагик Микоян? Или скорбь по погубленному гопниками слою краски на старательно выровненной Анатолием Миловановым штукатурке? Аджею поклонялись как сверхчеловеку, и одновременно с этим Сифонов был готов подать его своим гостям, как рыбу к пиву. Любой скажет, что цвет ангела — белый, и нимб его горит бледным золотом, и никто не хочет знать о том, что он живой человек. Что засыпает, едва обретя точку опоры, и что на домашней футболке его носорог.

Не доезжая до «Обетованного», который гремел басами колонок и полыхал огнями, на фоне темного горизонта похожий на лесной пожар, они свернули на грунтовку. Стало кромешно темно, освещение на дороге, ведущей к старым развалинам, администрацией Онейска не планировалось. Ничего там не могло понадобиться затемно никому, кроме настоящего самоубийцы. Даже отъявленные головорезы из легендарных девяностых не привезли бы сюда свою жертву ночью в багажнике. Но однажды, в солнечном свете, Толик из клуба «Новый день» показал это место Аджею Полонскому. Художник восхищенно крутил головой, оглядывая мощные стены и башни с обрушившимися лестницами, колодцы и ямы кладовых погребов, уходившие глубоко под землю. Если бы Толик был обычным убийцей — Аджея бы не нашли никогда. Но его вела идея. А виновник его безумия в тот день был счастлив, как дитя, и страха не ведал. Рядом стояли погруженная в планшет Оксана и верные телохранители. И ничего, кроме подходящей стены под финальную его работу, под последний штрих в ярком, нервном, головокружительном полотне его стремительно начавшейся и клонившейся к закату карьеры, он не видел. Никто не знал об этих его задумках — расцветить летящими мазками последнюю стену и уйти. Никто не знал о девушке Насте. Аджей смеялся и думал: «А славная будет шалость», и ничего не боялся. Он бросился и в эту авантюру так же, как во все предыдущие. Всем телом, как бессмертный. Вечный подросток, которому исчезнувшие родители не рассказали, что бывают на свете угрозы и опасности, с которыми не справиться в одиночку.

Столбы фар то погружались в невидимые во тьме ямы, то взмывали вверх. Гуров обреченно прощался с фактором внезапности: в такой темноте их будет видно издалека. Единственный шанс не сталкиваться с Миловановым напрямик и не рисковать жизнью заложника виделся ему в том, что Толик рядом со своей жертвой не сидит, а уехал домой, доверив хлороформу и времени делать свое дело. О том, как именно маньяки упаковывают своих жертв, замуровывая в стену, он не имел ни малейшего представления. Думать о том, дышит еще художник или нет, было контрпродуктивно, и Гуров сосредоточился на настоящем.

Въезд в ворота монастыря можно было смело назвать эпическим. В другое время Гуров бы остановился поснимать. А Крячко наверняка бы попробовал забраться на уцелевшую створку высоких ворот и был бы упорен, несмотря на риск свернуть себе шею. Сейчас, в темноте и колеблемых ветром тенях подлеска, полуразрушенные стены навевали воспоминания об историях о призраках и заточенных на чердаках свихнувшихся родственниках. Гранд по сохранению наследия онейский монастырь не взял, администрация от реставрации исторического памятника открестилась. В начале двухтысячных какие-то дельцы хотели из убежища люда божьего сделать казино, лихо состряпали проект и даже взялись за ремонт и строительство. Но, как водится, то ли подвело финансирование, то ли посреди процесса ребята поняли, что в порядок приводить придется не только монастырский комплекс, но и дорогу к нему, и признали проект нерентабельным. Так и висел он на балансе города мертвым грузом. Возможно, именно поэтому Аджей, превращавший все, к чему прикасался, в предмет культа, увидев громоздкие каменные строения в окружении крепостной стены, загорелся дать монастырю второй шанс.

Была у Полонского мечта сделать из этого места культурную достопримечательность или нет, но прямо сейчас в свете фар Гуров видел лишь изрытую тяжелой техникой землю, горы мусора и полуразрушенные строения с темными провалами окон.

— Выходим, — тихо произнес Сизый, открывая дверь. — Машину придется здесь оставить, если уезжать придется быстро, не выберемся оттуда, я рисковать не стану.

Осторожно ступая и подсвечивая под ноги телефонами, они вошли на территорию монастыря. В голову пришла мысль, имеет ли смысл разделяться ради поисков. Ведь если кто-то из них сломает ногу в этой темноте… Гуров не успел додумать, что было бы, когда заметил на уровне второго этажа, на остром осколке стекла в окне, оранжевый отсвет. В ту же секунду Витя указал на него рукой, а после кивнул в сторону, где между кучами и ямами можно было обойти постройки вдоль стены.

Гуров увидел начало картины на боку высокой, плавно обегающей монастырь стены задолго до того, как заметил костер, горящий за поворотом. Насколько он помнил, ни на одной из своих картин Аджей не писал крыльев, которыми наградила его молва. Он-то точно знал, что на ангела непохож. Но, может, светлая грусть от скорого, неожиданного расставания с публикой, со вспышками камер и прямыми эфирами, сыграли с воображением художника шутку? И он решил своей фантазии не противиться. Распростертое по стене крыло было огромным и каким угодно, только не белым. Каждое перо его было выписано отдельно, и каждое несло на себе отпечаток воспоминания — серые окна детдома и ряды одинаковых алюминиевых мисок с кашей, зеленая листва, облитая бликами весеннего солнца. Первые синяки и вспыхнувшее нежным румянцем лицо девочки со смущенной улыбкой и опущенными ресницами, лет двенадцати. Красные фонари на пустынных городских улицах и вспухшие синие вены на бледных руках. Одинокая рюмка водки и десятки лиц у трапа самолета — восторженные, плачущие, счастливые. И много, много чего еще. Если там, дальше, есть второе крыло, то никакой камере с самой крутой панорамой этого не охватить. Это полотно создавалось без мыслей о том, как его будут умещать в снимки.

Гуров и Сизый шли не таясь, лишь Витя держался чуть поодаль, в тени. Подкрадываться не имело смысла. Так они и увидели костер, на том месте, где по замыслу между двумя крыльями должен был стоять человек. На месте силуэта, который уже никому не суждено увидеть, теперь красовалось влажное пятно свежей, любовно выглаженной штукатурки, шире и на голову выше Гурова. На высоте груди из шва между кирпичей торчала крупная рукоять ножа с уходящим вглубь стены лезвием, несколько свободных сантиметров золотились в свете костра.

Толик, сидевший у костра на корточках, поднялся на ноги и мягко, как на плечо друга, положил ладонь на костяную рукоять.

— Здравствуйте, — голос Толика был спокоен и бесплотен, точно такой же, каким он разговаривал всегда, на работе и в клубе. — Вы рано. Но это ничего, мы уже почти попрощались.

Глава 18

За спиной Гурова раздался негромкий электронный писк. Это Виктор вызывал подкрепление и «Скорую». Он шептал в трубку, осторожно хрустя гравием и отходя в тень. Расклад сил был предельно ясен и им, и Милованову. Аджей еще жив, если только Толик не беседовал по привычке с собственным воображением. Неизвестно, как проникает к заложнику воздух, и неизвестна длина лезвия, вошедшая в его тело, но он еще дышит. Фотограф не придает никакого значения собственному будущему, но всерьез намерен пленника убить. А значит, все будет зависеть от того, насколько они смогут протянуть время.

— Здравствуй, Толик. — Гуров слышал собственный голос будто со стороны. Доброжелательный и неожиданно сиплый, наверное, от дыма. Он припомнил, как в самом начале их знакомства Витя говорил, что «только так говорить с ним и можно, сперва хвалить, а потом понемногу, без нажима, спрашивать. Как с ребенком». Вот только не бывает среди детей маньяков и убийц. — Рад, что вы поговорили по душам, ты так этого ждал. О чем шел разговор?

«Что я несу? — пульс стучал в висках так, будто безумный колокол, подвешенный у темени, трясся в неподвижной голове, лупил острыми краями по тонким косточкам. — Нужно протянуть время. Нужно… Отвлечь, занять этого урода разговором, а тем временем Витя обойдет развалины и нападет на него со спины. Наши будут добираться около часа. Не меньше. Да и появление команды с мигалками нестабильного психа растревожит. Может быть, Аджей отделается головной болью. А может, он кровью истекает сейчас. Нужно действовать». Гуров встряхнул кисть опущенной руки, как будто хотел оживить от немоты. И когда поглядевший на нее Милованов снова поднял взгляд, незаметно покрутил указательным пальцем, надеясь, что Виктор его поймет. Сделал пару шагов в сторону, заслоняя напарника и переключая внимание Толика на себя. Разговаривать так разговаривать, хвалить значит хвалить.

— Это впечатляет, Анатолий. Как у тебя фантазии хватило только увидеть в этой стене заготовку под… Такое. — Он оглянулся, будто окидывая взглядом живописное полотно. — Ты, наверное, и помогал Аджею здесь, а?

— Не помогал!

Это было неожиданно и так громко, что Гуров вздрогнул. Милованов взвизгнул, тонко, по-девчачьи, два слова осколками эха рассыпались по руинам.

— Почему же? Разве это не ваша общая работа?

— Я тоже так думал! — всегдашнее спокойствие покинуло Милованова. Он говорил, все больше распаляясь и сжимая крепче рукоять ножа. Откашлялся, видимо. Взяв себя в руки, продолжил: — Я, как только увидел эту стену, понял, что она для него. Для ангела. Больше никто не сотворит чудо, не вдохнет в старые стены жизнь!..

Гуров вопросительно поднял брови и даже сочувственно покивал, приглашая продолжать. Давно у Толика не было шанса побыть настолько значимым. Получить собеседника и слушателя, настолько увлеченного его словами, будто от этого зависит его жизнь. Это натолкнуло Льва на мысль, что такие важные для человека минуты стоит записывать. Очень медленно, не глядя, потому что делать это приходилось часто, нажал на две иконки на сенсоре мобильного и повернул его камерой к костру.

— Я думал, мы будем вместе здесь! Как в детстве! Я не художник, но я мог помогать: держать лестницу, подавать краски… Но он мне не позволил! Не то что фотографировать, даже просто приезжать запретил. Он же тут неделями жил, в палатке. Совсем один! Что ему стоило меня пустить?

«Ничего не стоило, конечно. — Гуров вздохнул. — Если бы ты, Толик, хоть немного знал Аджея, настоящего, а не ангела из твоих фантазий, ты бы знал, какое для него сокровище — каждый миг, когда на него никто не смотрит. Не любуется им, не критикует. Не оценивает. Не изводит бесконечными «а помнишь?» Да он, живя тут, наедине с самым большим в жизни холстом и красками, едва ли музыку включал, чтобы та не мешала ему быть наедине со своими мыслями. По-настоящему прощаться».

— Но ты все равно ему очень помог, Толь…

Гуров уже почти раскачался для того, чтобы сделать шажок к костру — совсем маленький, скользящий, — когда увидел то, от чего у него похолодело внутри. Говоря с ним, Милованов, осознавая, что делает, или нет, незаметно качал рукоять ножа, торчащего из стены. Если оружие достигло цели, то сейчас он расширяет рану пленника.

Ни звука не раздалось в ответ.

— Я всегда ему помогал. — Милованов смотрел на Гурова так же, как в первый день, но что-то неуловимо изменилось в блеклом лице и невыразительном голосе. Невидимое никем за всю его жизнь, в глазах Толика сияло торжество победы. Осознание того, что все было не зря. — Я был его тенью. Я всегда был рядом и пришел бы на помощь. Стоило только позвать! Вы думаете, я обижаюсь на него, Лев? Это совсем не так. Он — ангел, они живут по своим законам. Но вы все не понимаете одного. Ангел должен вернуться домой…

— Толя… Толик, прекрати это, пожалуйста…

— АНГЕЛ! ДОЛЖЕН! ВЕРНУТЬСЯ ДОМОЙ!

Сам того не замечая, Милованов кричал. Странно съеживаясь на каждом слове, будто откровенный разговор с кем-то, кроме его фотографий, вызывал у него реальную физическую боль.

— А дом его на небесах! Ведь здесь что он видел, Лев? Что хорошего дали ему все эти люди? Альбина Никитична не любила его никогда. Другим карамельки совала, а ангела шпыняла только. Писака — тот поливал его грязью, пачкал имя! Быков хотел отравить его! Об этом кто-нибудь знает? Ангел неделю под капельницей пролежал, не вставая, ведь это была такая боль!..

Гуров подумал, что Аджею и сейчас больно, но сказал другое:

— А Сифонов? За что ты убил Сифонова?

— Сифонова?.. Я не знаю, кто это такой. Да это и не важно было, пусть он хоть президент мира — он угрожал ангелу. Он ему угрожал. А я видел все тогда. Я прошел за тобой и все увидел и услышал. А потом, когда вы уехали, я задавил эту дрянь! Он больше никогда не причинит ангелу вреда!

Слово «ангел» встречалось в его речи все чаще, окончательно вытеснив из сознания Милованова тот факт, что у его жертвы есть человеческое имя. Он произносил его, смакуя, вкладывая всю страсть новообращенного. Будто долгие годы он запрещал себе это, но сегодня безумие, прочно пустившее корни в кладовке его темной квартирки, вырвалось на свободу.

— Но ты ведь сейчас тоже приносишь ему вред, Толя.

— Нет! Я не могу принести ему вред, вы все не понимаете! — На лице Милованова было счастье. Настоящее, чистое, незамутненное. Гуров стоял, напрягая каждый мускул тела, чтобы, когда появится удобный момент, броситься вперед. Весь обратился в слух и ждал, когда справа от костра, в темноте, появится Виктор. Он не знал, как далек и как сложен путь вокруг монастыря, но все внутри его кричало, что за это время можно было пешком добежать до управления и вернуться обратно с нарядом. — Я не могу принести ему вред. И не хотел никогда. Я его хранитель! Я защищать его буду, как в детстве, всегда! И домой его провожу, раз время пришло!

Время действительно пришло. Из темноты раздался неясный звук. А потом Гуров краем глаза увидел, как из своего укрытия на Толика бросился Витя. Хорошо бросился, как на учениях. Жаль, что учения личного состава не проводят на заброшенных стройках. Будто в замедленной съемке, пока поворачивал голову, Гуров увидел, как Виктор Сизый неловко припадает на левую ногу, растягивается в воздухе и падает на живот, вышибая из себя дух. Гуров не успел набрать в легкие воздуха, чтобы крикнуть, когда Толик Милованов сжатым до побелевших костяшек кулаком ударил по рукояти ножа. Последние сантиметры лезвия погрузились в стену. За мгновения, понадобившиеся Гурову для того, чтобы преодолеть несколько метров, отделявшие его от костра, фотограф с удивительным проворством выхватил нож и успел полоснуть себя по горлу. Наверное, кровь былых воспитанников детского дома имени Шульженко перемешалась на длинном, невероятно длинном лезвии. Наверное, по замыслу сумасшедшего одиночки, возомнившего себя вершителем судеб, это тоже носило какой-то скрытый от остальных смысл. Гуров не думал об этом, потому что в минуту, когда сталь проникла между кирпичей, из глубины кладки раздался звук.

Это не было криком. Но для того чтобы расставить приоритеты, Гурову вполне хватило и его. Перешагнув распластанного на земле, открывавшего и закрывавшего покрытый кровавой пеной рот Милованова, среди разбросанных инструментов он отыскал лом. Что-то сжималось внутри от каждого удара по поддающейся стене, но времени не было. Один кирпич. Хотя бы один вынуть, выбить из этого творения воспаленного мозга, и он вытащит его оттуда. И Аджей сможет вдохнуть.

Виктор, распинав ногами банки с краской, присел рядом с Миловановым, зажимая рукой его рану. Они оба были в крови. Зацепившись за торчавшую из земли арматурину, Сизый порвал джинсы и поранил ногу. Он не жаловался, не суетился. И был абсолютно спокоен. Лишь один раз, когда в костер повалились вырванные из стены, покрытые не схватившимся раствором кирпичи, и раздался сдавленный вдох, произнес, одобрительно покачав головой:

— Это ж каким упрямым нужно быть.

Толик отступил от своих правил, видимо, счел ангела Полонского достойным исключения. У Аджея оказались связаны руки и ноги. Он был в грязи с головы до ног, потому что палач, устроив неподвижное тело в нише и постепенно повышая стену, уплотнял пространство, засыпая его битым кирпичом, которого на развалинах монастыря имелось в избытке. На лице парня оказалась повязка, но тот сумел ослабить ее, и зеленая футболка с носорогом была не только в грязи и крови, но еще и в остатках завтрака, яичницы с той самой скорлупой, которая тоже полезна. Гуров заметил в свете костра, что глаза у него огромные и совершенно сухие. Он мычал и бился всем телом, не осознавая того, что мешает спасителю, и в конце концов Гуров, обняв за локти, просто выдернул его из стены.

— Успокойся… Успокойся, Аджей, все уже…

— Сними… Сними это, развяжи меня!

Полонский принялся командовать и требовать, едва оказавшись без повязки. Гуров не хотел использовать орудие самоубийства, поэтому несколько секунд провозился с путами, освобождая спасенного. Даже ради того, чтобы осмотреть рану, Аджей не желал успокаиваться. Гуров присел рядом с ним и обратил внимание, как часто, поверхностно он дышит, не сводя глаз с того, как с запястий, на которых остались темные борозды, сходят петли бельевой веревки. И только оставшись полностью свободным, Аджей замер. Задышал ломано и гулко. А потом заплакал.

Когда прибыли «Скорая» и полиция, Гуров зажимал рану Аджея его же футболкой и сидел на земле. Воскресший из мертвых, наплакавшись, как не плакал, наверное, ни разу в жизни, потерял сознание или спал, уронив голову на его плечо.

Когда настало время оформлять пострадавшего в больнице, тот был не в состоянии отвечать на вопросы, и в графе «контактное лицо» Гуров указал себя. Нож прошел Аджею Полонскому сквозь ребра, однако легкого не задел. А если бы и задел, от намерения вылететь из Онейска в срок художник бы не отказался. Гуров уже вышел из палаты, когда тот рывком пришел в себя, и пришлось дать честное слово, что завтра, выезжая из города, Гуров его заберет. Остаток ночи прошел в бюрократических делах, вопросах героически охромевшего Виктора Степановича Сизого и под испепеляющим взглядом Ильи Гавриловича Мохова. Резонансное дело онейского убийцы, сулящее славу и грозящее встряхнуть все криминальные хроники страны, уплыло из рук капитана к участковому старшему лейтенанту, и винить ему за это, кроме себя, было некого.

Утром, на неприметном такси, каких по городу, провожающему участников фестиваля, сновали десятки, Гуров подъехал к заднему крыльцу Центральной больницы города Онейск. Провожал знаменитость в дальнюю дорогу, судя по всему, весь пост. Верная Оксана привезла ему сменные вещи, но Полонский стоял в своей зеленой футболке. Она была еще влажной от стирки и со следами не очень умелой штопки, но носорог на груди держал упрямую голову все так же высоко. Доктора умоляли его долечиться, обезболивающих и успокоительных в Аджее было столько, что моргал он медленнее обычного и слегка покачивался. Но поддержать себя за локоть он не позволил никому. Он хотел — в гости, в театр, на шашлыки, живым или мертвым, любой ценой. Охрана погрузила в багажник такси дорогой ярко-зеленый чемодан. Гуров помог Полонскому улечься на заднем сиденье, проверил, есть ли у попутчика вода. Посмотреть на то, как медсестры махали ему на прощание, знаменитость из положения лежа не поднялась.

Гуров решил, что Полонский не верит в то, что тот берет его с собой, потому что до самого выезда из города парень напряженно сопел, не позволяя лекарствам взять верх. И лишь когда баннер «Ангел идет домой!» скрылся из виду, спросил чуть слышно, но с хитрой ноткой в голосе:

— Лев.

— Что?

— Ты жену ко мне ревновать не будешь?

Гуров сдержал смех, отвернувшись к окну. Что на подобное можно ответить? Когда Полонский познакомится с Машей и на практике докажет, что умеет чистить картошку, необходимость отвечать на подобные вопросы исчезнет сама собой.

— Планета вокруг тебя, красивого, не крутится, Аджей. Спи, пожалуйста.

Аджей не мог себе позволить такой роскоши, как смех и долгие диалоги, и действительно уснул. Врачи, снабдив Гурова первичным набором ампул, шприцев и инструкций, сказали, что, возможно, некоторое время Аджей будет вздрагивать во сне, заново переживая часы, проведенные в плену, но пока, под действием успокоительных или же по причине на редкость крепкой нервной системы, сон его был младенчески крепок.

На рассвете их обогнала машина со старыми знакомыми. Виталик, Антон и Марат, прощаясь, махали ему руками, Катя с Леной, улыбаясь, слали воздушные поцелуи. Не замеченный никем Аджей всхрапнул им вслед. Кошка Ляля долго и неодобрительно смотрела на них в окно удаляющегося автомобиля серьезными янтарными глазами. Гуров подумал о том, что сказал бы Крячко, узнай он, как его друг своими руками отпустил возможность такой прекрасной шутки. Но Стас, скорее всего, просто поднял бы глаза в потолок и не сказал ничего. Всего-то и стоило намекнуть приятелям, кто у него в машине. Что бы тут началось! Объятия, поцелуи, слезы. Непременная фотосессия и заверения в том, что на следующем фестивале они обязательно увидятся.

Аджей спал на заднем сиденье. Следующего фестиваля не предвиделось. Стоило поразмыслить о том, как и когда дать знать железной Верочке, что он привез из онейского отпуска вместо магнитика. Когда Полонский окрепнет, они обязательно поговорят, и он обязательно поймет, что от него, возможно, зависит карьера полковника Гурова. Он улыбнулся своему отражению в зеркале, но понимал, что шила в мешке не утаишь, тем более если это шило размером с целого человека. Придется все же Аджею пойти на кое-какие уступки. А отношения Гурова с Верочкой, не омраченные незаслуженными обидами, станут только лучше. В конце концов, шашлыки еще никого не подводили, одно лишнее знакомство еще ничего не испортило, а летнего неба за городом хватит на всех.

Гуров думал о том, как приедет домой и… И все станет хорошо. О том, что каждому нужен, жизненно необходим дом, в котором его любят и ждут просто за то, что ты есть. Перед его внутренним взором проплывало то, как он надеялся провести остатки отпуска. Он обязательно посетит театр и посмотрит спектакль Маши. Может быть, они даже сходят на свидание, настоящее, с выходным костюмом и приятными сюрпризами. Несколько дней они обязательно проведут на Стасовой даче, знакомя Аджея с Крячко и его Наташей. И все это будет на цвет и на ощупь до боли настоящим. Не плодом воображения, не иллюзией, без «но» и «если».

Внезапно он вспомнил о том, что видел, когда ломал стену старого монастыря. Тогда это не показалось ему значимым, а теперь увиденное встало перед глазами, являя себя во всей красе. На мокром пятне раствора виднелись царапины, как если бы кто-то захотел сделать в просвете между двумя огромными крыльями набросок в виде человеческой фигуры. А ведь для чего-то Милованов, готовясь убить человека, привез с собой не только инструменты, но и краски. Неужели решил переиначить замысел художника, силой вписать себя в историю, в которой ему не было места?

Когда Аджей заворочался на заднем сиденье и потянулся к бутылке с водой, Гуров не удержался и спросил:

— Кто был на той стене, Аджей?

— На какой именно стене?

Гуров покосился на водителя, на мгновение задумался над тем, как задать вопрос таким образом, чтобы было понятно, и при этом не насторожить случайного свидетеля их разговора.

— На той, где здоровенные такие крылья с историями из прошлого. Там теперь никого нет, но кто там был?

— Никого и не было, — зевнув, ответил Полонский и принялся закручивать крышечку. — Это была фотозона. Знаешь, такие, чтобы любой мог подойти, встать в нужном месте, сфотографироваться и унести часть моей истории с собой на память. Ангел ты, хранитель, демон, как угодно назови. На Земле живут только люди, и прошлое, радует оно или нет, есть у всех. Но каждый должен знать, что у него за спиной есть крылья.

Content

Николай Леонов, Алексей Макеев
Конкурс убийц

Конкурс убийц

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Эпилог

Призраки прошлого

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18